Елена Вернер

Черный клевер

© Вернер Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен;

это был век мудрости, это был век глупости;

это была эпоха веры, это была эпоха безверия;

это были годы света, это были годы мрака;

это была весна надежд, это была зима отчаяния;

у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди;

все мы стремительно мчались в рай, все мы стремительно мчались в ад, –

словом, то время было так похоже на наше, что наиболее крикливые его представители требовали, чтобы к нему применялась и в дурном и хорошем лишь превосходная степень сравнения.

Ч. Диккенс «Повесть о двух городах»

«Опять не туда смотришь. Пляши от себя.

Ты решаешь. Ты делаешь. И отвечаешь тоже ты.

Поэтому: стесняешься – не делай. Делаешь – не стесняйся.

Сделал – ты прав.

Мнение окружающих – повод рассмотреть будущие действия. Не прошедшие.

Другим будет больно. Без вариантов».

Н. И. Дубас

Часть первая

Лора

06.03

Ночь почти оставила город, нехотя, как собака обглоданную кость. Лора допивала кофе, стоя у распахнутого окна, через которое в комнату на последнем этаже дома по влажным крышам вползало блеклое и зябкое сентябрьское утро. Впрочем, утро – всего лишь условность для Города, который никогда не спит. Лора знала это лучше многих, потому что одинаково хорошо изучила его, в любой час его бодрствования, в любой из двадцати четырех часов каждые сутки. Бессонница была общей для них, для Города и Лоры Астаниной, давно перестав казаться тягостным недугом и превратившись в привычку.

Женщина бездумно и равнодушно глядела поверх кровель домов туда, где застройка рассекалась надвое Садовым кольцом. Слева небо стремительно светлело, истончалось, обещая скорый рассвет, и тьма пятилась на запад, отступая неохотно и мягко. Воздух провис от усталого оцепенения, заторможенности, всегда присущей раннему часу, несмотря на обычные человеческие заверения в том, что утро – пора бодрости и отдохнувшего разума. Нет, предрассветные минуты безнадежно утомлены, донельзя вымотаны долгим ночным бдением, и даже пение птиц, которые вот-вот проснутся, не сразу изгонит эту обморочную негу.

Лора на секунду прикрыла глаза, ощущая, как неприятно стянуло кожу после умывания. Кремом она, конечно, не пользовалась, не говоря уж о косметике, да и в зеркало почти не глядела – только если речь не шла о зеркалах заднего вида… Так что она просто поставила кружку с кофейной гущей на рассохшийся, давно не крашенный подоконник и потерла ладонями лоб и щеки. Сухой шелест пергамента. С закрытыми глазами все слышно как будто отчетливее. Из окна пахнет осенью, остро, оставляя холодинку у самого нёба. От пепельницы на подоконнике тянет остывшими окурками, запах отвратительный и привычный. Надо бы бросить курить, но ради кого? Точно не ради самой себя. Во дворе, далеко внизу, дворник метет палую листву. Шурх… шурх… Отчего-то вдруг подумалось, что за многие годы истории в Городе изменилось почти все, но не дворники, у них все те же немаркие одутловатые одежды и метлы из красно-коричневых прутков, примотанных к черенку.

Вдалеке тревожно завыла сирена. Лора отличала сирены разных служб, она с детства знала, что пожарные звучат не так, как милиция. Сейчас – «Скорая», несущаяся, безо всяких сомнений, к Склифу, что совсем неподалеку, даже угол здания видно. Если вслушиваться в доносящиеся из-за окна звуки достаточно долго, то окажется, что вопль сирены здесь – обычное дело, штрих к портрету района, словно крики чаек где-нибудь в приморском городке… А теперь рев двигателя мотоцикла, промчавшегося по проспекту в сторону Сухаревской площади. Этот звук сразу пробудил ворох ненужных мыслей и воспоминаний (лихой вираж, голубые глаза, разбитое колено в рванье брюк), они всколыхнулись, заворочались – и были безжалостно изгнаны.

Лора сполоснула кружку и оставила вверх дном на испещренной известковыми отметинами сушилке. В сливе раковины забулькало. Словно в ответ, где-то по соседству спустили воду в туалете, и она с шумом хлынула вниз по трубам. Сквозь гулкую ветхость перекрытий стало слышно старческое покашливание. Старики встают первыми, им не спится, к утру кости начинает ломать и выкручивать артрит, – но вскоре проснется и весь дом. Спящий дом в неспящем Городе.

Пора.

Ничуть не заботясь тем, чтобы ступать потише, Лора прошла в прихожую. Все комнаты бывшей коммуналки были заперты, и в коридоре дремал комковатый пыльный сумрак. Из-за той двери, что справа, доносился тихий храп Теодоры Михайловны, старушки, у которой Лора снимала комнату, дальнюю по коридору. За третьей дверью отсыпалась после дежурства еще одна жиличка, Катюша, молоденькая медсестра из Склифа. За исключением, пожалуй, нескольких бесед, когда Катюша излила душу, ни с той, ни с другой Астанина почти не общалась. Отчасти потому, что графики их жизни не совпадали, а больше из-за того, что человеческой болтовни Лоре хватало и на работе. Дома она хотела быть предоставлена сама себе. Точнее, спать и ни о чем не думать. Хотя от бессонницы получалось лишь ворочаться.

Старый щербатый паркет с повизгиванием и треском отозвался на ее шаги. В большом коридоре было пусто и уже пахло ремонтом. Старые обои в бирюзовый ромбик неровными свитками торчали из большого мусорного пакета, прислоненного к стене у кухни. Ободранная стена странно увеличивала пространство и поднимала вверх и без того высоченный лепной потолок. Под вешалкой громоздилась башня из составленных одна на другую банок со шпатлевкой и краской. Лора отметила про себя, что даже не увидела их накануне, когда ввалилась домой за полночь, уставшая и голодная. Видимо, Катя всерьез решила взяться за благоустройство их жилища. На днях она заикнулась о том, чтобы купить в складчину кое-какие стройматериалы, но Лора тогда лишь с сомнением оглядела с высоты своего роста хрупкую фигурку соседки и хмыкнула. Катюша настаивать не стала, пожала плечами и ускользнула с общей кухни, но идею свою не оставила и вот теперь потратилась сама, да еще и, наверное, собственноручно приволокла тяжеленные банки в квартиру – вряд ли кого-то нанимала и просила. Упорства этой крохотной девчонке не занимать… Что ж, придется пойти навстречу и выделить-таки на ремонт несколько дней – ночами жертвовать не стоит, ночью зарабатывается больше, раздумывала Лора, отсчитывая несколько купюр и кладя их на старую (впору назвать уже старинной) деревянную консоль с резными ножками в виде орлиных когтистых лап. Катюша наверняка увидит их, когда будет брать свои ключи. Вот они, поблескивают брелком в виде чаши, обвитой змеей. Ну конечно, какой еще может быть брелок у медсестры – смех, да и только…

Лора зашнуровала кеды, с сожалением глядя на ботинки с тяжелой подошвой, которые так любила. Нет, в ботинках она не выдержит, ноги вспотеют и устанут, как это уже было вчера. Зачем мучить себя преднамеренно? Вести машину все-таки лучше в кедах. Она одернула широкие штанины джинсов, надела вытертую на локтях и сгибах кожанку и проверила сумку. Мобильный, кошелек, перцовый баллончик. Необходимый минимум.

На лестничной площадке было тихо. Вот уже шесть лет Лора тщательно прислушивалась к малейшему шороху за спиной. Последние два – пока запирала дверь квартиры. Она догадывалась, что произошедшее с ней вряд ли когда-то повторится хотя бы отчасти, но ничего не могла с собой поделать. В конце концов, это только говорят, что молния никогда не ударяет дважды в одно дерево. На деле же история знает американского лесничего Салливана, которого молния била семь раз, или майора Саммерфорда, в которого молния попала трижды, а в четвертый раз разрушила его надгробный камень. А ведь человек куда злокозненней природного явления… Так что Лора предпочитала держать ухо востро и не испытывать теорию вероятности на себе. К тому же она так и не заставила себя ни разу за прошедшие годы воспользоваться лифтом, хоть и жила теперь на последнем этаже. Кате, которая как-то раз спросила, почему та не едет вместе с ней, Астанина пояснила, что пользуется возможностью размять ноги после сидячей работы. Прозвучало правдоподобно. Сейчас лифт стоял где-то ниже, и его сетка, опоясанная лестничными маршами, выглядела клеткой дремлющего василиска.

Стоит на мгновение прикрыть глаза, и кошмар повторяется. Заикающиеся автоматические двери, закрыться которым мешают плечи, крик, ватный поцелуй тишины, сердечная дробь, которая нарастает и вот-вот оборвется. Теплое и липкое, мокрая ржавчина на руках. Тошнота. Ужас, от которого ощетинивается тело. Оглушительное облегчение. Оно было перед тем, как осознала… Случившееся. Никогда больше Лора не чувствовала облегчения, а в тот, последний, раз оно было – преступно. Убийца.

Она убила человека, и не было еще ни дня, когда бы она об этом не вспомнила.

Лора вышла во двор, и в лицо дохнуло осенней прелью. Ночью прошел дождь, асфальт уже высыхал, весь в темных язвах луж и раскисшей листвы. Лора села в машину, завела двигатель и чутко прислушалась, пытаясь разобрать в его гудении что-нибудь несвойственное, неполадку, малейшее несовершенство. Может быть, младенческое лепетание масляного фильтра или шелест с присвистом от растянувшегося ремня генератора… Старое «Рено» и Лора, они были союзниками, соратниками, коллегами, и женщине жизненно важно было знать, если с автомобилем что-то не так. Но все звучало, как всегда, идеально. Лора вполне могла есть с грязной тарелки и не убирать в комнате месяцами, но ее машина всегда была вычищена, вымыта от лобового стекла до пепельницы в задней двери. Иногда по воскресеньям она натирала внешнюю поверхность автомобильных шин черным кремом для обуви, а раз в четыре недели непременно обрабатывала весь кузов японской полиролью, любовно оглаживая фланелью блестящие скаты. Один человек, помнится, назвал ее маньячкой. Сам такой.

Только теперь, положив руки на руль, Лора заметила, как дрожат пальцы. Можно было свалить все на кофеин, но кофе она выпила всего чашку и даже толком не избавилась от дремоты. Тут другое. И даже на недосып не списать. Вязкое чувство с неприятным металлическим привкусом. Лоре захотелось ошибиться в своих предчувствиях. Потому что уже давно в ее жизни ничто не менялось к лучшему. Только наоборот. Вспомнилась вдруг бабушка, которая наказывала ей никогда не произносить вслух фразу «Что день грядущий мне готовит?»…

– Я однажды утром сказала так, еще в студенчестве, – делилась бабушка, не помня уже, что рассказывает эту историю не в первый и даже не в десятый раз, – а потом пошла на экзамен и завалила его. С тех пор это для меня плохая примета. И для тебя, стало быть, тоже, ведь ты моя внучка.

Меньше всего женщине, сидящей за рулем недорогой иномарки, подходило это домашнее, трогательное слово «внучка» – да и бабушка давно ушла в лучший мир. В зеркале заднего вида Лора мельком встретилась взглядом со своим отражением, хмурым, светлоглазым, со взъерошенными на затылке стрижеными волосами, забывшими расческу, и заломом у рта, который с каждым днем пролегал все глубже, все заметнее. Это от того, что она часто неосознанно покусывает щеку, нервы ни к черту. Сегодня ей исполнилось тридцать три.

Машина вынырнула из отверстой пасти двора, ощерившейся полуголыми пламенеющими кленами, и скользнула на проспект Мира. Среди дробной разрозненности мыслей Лора нащупала ту, что возвращалась с навязчивым постоянством: дорожный мир похож на подводный. Навстречу пронеслась «Мицубиси», голубовато-бирюзовая, призрачная в утреннем слабом свете, с хищной акульей мордой и раскосыми светящимися глазами. С неповоротливостью сома вдоль обочины плыла поливальная машина, распустив мокрые сомовьи усы, словно щупая ими перед собой и в стороны. За ней телепалась крохотная старенькая «Ока» – ни дать ни взять килька.

Лора связалась с диспетчером.

– Семьдесят девятая на связи.

– Доброе утро, семьдесят девятая, – радостно отозвались в динамике. Лора узнала эту девушку, самая приветливая из всех. На сердце, как на дождливом горизонте, немного прояснило.

– Первый Саратовский проезд, дом семь. Ближайшее метро «Текстильщики». Расчетное время прибытия?

Лора прикинула. Дороги еще совсем пустые.

– Пятнадцать-двадцать минут.

– Хорошо, семьдесят девятая. Дерзайте. Счастливого пути! – пожелала диспетчер и отключилась.

В голове Лоры уже выстраивался маршрут. Она принципиально не пользовалась навигатором, но справлялась неплохо. Только начиная работать таксисткой, она сразу дала себе обещание выучить Город и – освободиться, выйти на волю по-настоящему. Затеряться в потоке машин. Быть скользящей, невесомой, непривязанной. Только то, что находится в голове, знала она, и принадлежит человеку по-настоящему. Только то, что знает его тело. Это нехитрое, но очень важное знание о мире она получила, когда потеряла все остальное. Такой опыт полностью все меняет. Пока сложение и вычитание не выучены, ими невозможно пользоваться, это просто абстракция, и калькуляторы тут не помогут.

Теперь, два года спустя, Город был врезан в извилины ее мозга так же крепко, как в землю, на которой стоял, в семь холмов, излучину реки и канал. Он по-прежнему не принадлежал ей, но его изображение, оттиск – да. Теперь она сама стала себе навигатором.

Город, словно дитя Франкенштейна, создан из разных кусков, сшитых грубо и наскоро, огромными серыми стежками эстакад и тоннелей. Мрачное индустриальное великолепие юго-востока: сущий Детройт. Обвившаяся пуповина развязок МКАДа и Третьего транспортного, огромные трубы ТЭЦ, из которых ночами поднимается изумрудно-зеленый светящийся инфернальный дым, труба Капотни, толчками выбрасывающая в темное небо пламя нефтяного факела и затягивающая черноту оранжевым заревом. Южный порт, подтыкающий низкие тучи металлическими костями подъемных кранов, с вереницей груженых контейнеров и десятилетним слоем пыли, и летом, и зимой сквозь снег покрывающим ларек с шаурмой и стопку камазовых покрышек у вывески шиномонтажа. Неспокойные вороватые окраины и заводские слободки, куда такси вызывают редко и только по ночам: такси стоит недешево, но метро закрывается в час, а ходить там с наступлением темноты – еще дороже. Там люди боятся садиться в незнакомые машины, но все-таки садятся на свой страх и риск, а Лора в свою очередь рискует, соглашаясь их везти. Такой вот общественный договор. Хотя, конечно, если учитывать ее прошлое, она изначально меньше них достойна доверия. В сущности, как много убийц может встретиться лицом к лицу в Городе? Лора горько усмехнулась – больше, чем кажется. Это ведь не рубец, не клеймо на лбу, первому встречному не видно…

Тихий интеллигентный север, с дворами, утопающими в зелени, вертлявой Яузой, Лихоборкой и спальными районами, замотанными в дребезжащие трамвайные пути. Огромный размах проспектов советских времен, с широким полотном дороги, колоннами и гербами, выбитыми на фасадах, стадионы и парки. На севере особенно чувствуется ничтожность человека перед лицом Империи. Свысока смотрят Рабочий и Колхозница, ввысь взлетает монумент покорителям Космоса, вертится колесо сансары-Обозрения, даже каменные кони ипподрома несутся высоко поверх машин и голов пешеходов. Дворцы стали выше на десятки этажей, теперь их обитатели – небожители из высоток и Триумф-паласа, и с простонародьем они не встречаются, разве что с извозчицей Лорой.

Центр застроен, забит, заполнен, тесный и красивый, с затопившими его, переливающимися через край заботами и волнениями, часто государственной важности. Это приют министерств, ведомств, присутствий, бюро, коллегий и департаментов, чиновничий мирок под знаком «Стоянка запрещена», со шлагбаумами, дипломатическими номерами и пропусками с российским триколором. Сюда Лорины пассажиры опаздывают на заседания, летучки и совещания, сюда везут документы в папках, тоскливую озабоченность в глазах, ранний геморрой и сердечные приступы.

В Сити, на острие этого многоверхого клыка Города, она доставляет белых воротничков всех видов. Впрочем, видов всего два: менеджеры среднего звена и высшего. Их различает страх: те, что пониже, боятся начальства и «не успеть», те, что повыше, боятся потерять свои деньги, оттого злее, хамоватее и разочарованнее. И если среднее звено нет-нет да и перебросится с Астаниной парой слов, посетует на босса-тирана, непонимание жены или даже стрельнет сигаретку («вообще-то бросил, в офисе недавно запретили под угрозой увольнения»), то топ-менеджеры заняты лишь собственными делами, которые решают по телефону и Интернету, сколько бы времени ни заняла дорога. Их мир – звонки и эсэмэски, уведомления о транзакциях, кризисы, баррели, видеоконференции и шелест кнопок ноутбуков. Сити искрится холодными огнями, его видно со всех сторон, как заколдованный дворец, как огромный безнадежно-голубой бриллиант, за который с легкостью можно продать душу.

Здесь, на западе Города, все выглядит более дорогим и менее доступным: здания, магазины, салоны, автомобили, женщины, мужчины. Рублевки с барвихами, чья блестящая жизнь наполнена отчаяньем немыслимой роскоши. Пятиметровые заборы вокруг особняков скрывают своих хозяев, но Лоре все же доводится подышать с ними одним воздухом, тем, что циркулирует по салону ее машины, сухим, постепенно наполняющимся запахом дорогих духов. Иногда она завозит кого-то из них забрать из химчистки кипу одинаково белоснежных рубашек, штук сорок-пятьдесят, стало быть, на два рабочих месяца, при условии, конечно, если не менять их после тяжело прошедших переговоров с партнерами. Иногда едет через полгорода, чтобы взять эффектную красавицу из дома и довезти до салона красоты, что на соседней улице. В такси никто не собирается выглядеть хорошо, так что она насмотрелась и на шрамы за ушами и подмышками, следы подтяжек, которые не собираются пока прикрывать голливудскими локонами и норковым мехом палантина, и на алые, ободранные химическим пилингом физиономии.

Иногда Лоре кажется, что через запад и юг в город течет власть. Каким-то необъяснимым образом направление ее движения совпадает с перемещением воздушных масс по розе ветров и с течением главной реки. Правительственная трасса от загородных дач и резиденций, по которой с воем проносятся кортежи черных блестящих джипов, похожих на морских касаток, такие же обтекаемые, быстрые и суровые, чтобы нырнуть в расставленные сети Боровицких ворот Кремля. Парадный въезд через юго-запад, мимо чистых и ярко окрашенных домов и новехоньких деловых и медицинских центров. Здесь ей бывает неуютно, будто оттого, что свет становится сильнее и выхватывает каждого на этих улицах явственнее.

Ночью Город меняет свое лицо. Как в игре, когда «горожане ложатся спать, мафия открывает глаза», сами люди становятся другими, меняя одну маску на другую – без масок никто не ходит. Всюду алкоголь, всюду сняты запреты. Бешеные гонки по улицам. Двери клубов, из которых выплескиваются на улицу лужицы неоправданно-радостных одурманенных людей с расширенными зрачками. Не далее как вчера, последним рейсом перед сном, Лора везла из одного клуба в другой свою постоянную пассажирку Алису. Как она утром добралась до дома и добралась ли? После скоропалительного брака и развода с мужем-бизнесменом, у которого Алиса умудрилась откусить изрядный кусок благосостояния, эта рыжеволосая нимфа пустилась в безудержное веселье, будто жила на планете последние деньки и стремилась испытать все по максимуму. С нею, с ее восторженными или усталыми, снисходительными рассказами в жизнь Лоры иногда входили клубные музыкальные сеты, а Город оборачивался средоточием ночных заведений, вечеринок и пентхаусов, яхт-клубов в Строгине, премьер, дегустаций дорогих коньяков и виски и бутиков в Столешниковом, Камергерском и на Тверской.

Если все эти миры как-то и пересекались, то лишь здесь, в салоне Лориного такси.

Если бы внутри нее все не так заледенело, она могла бы признаться, что ей это даже нравится. Нравится быть проводником. Когда долго вглядываешься и прислушиваешься к Городу, он и все его обитатели открывают свои тайны, как ларчики, медальоны и табакерки. Проговариваются. Так, Город однажды проговорился, что на Таганке есть дворик, проскочив которым, можно миновать огромную ежевечернюю пробку (навигатор этого пути не знает, Лора специально проверяла у знакомого таксиста возле вокзала, пока ждали клиентов). Улицы проговариваются о своем местонахождении, потому что некоторые расположены по сторонам света и общему ощущению, почти по ассоциации: на севере холодные названия Енисейской, Ангарской, Берингова проезда и проезда Дежнева, на юге жаркие Таганрогская и Краснодарская, Ставропольская, Кубанская. Одни твердят о своих обитателях, по чьим знаменитым именам названы, другие вздыхают о легендарном минувшем, когда еще делились по промыслу: Мясницкая, Пушкарский, Печатников, Звонарский.

И люди проговариваются. В таксистке они видят бесплатную психологическую помощь, непременно хоть раз в день у кого-то из пассажиров срабатывает синдром попутчика, незнакомца из поезда, которому можно выложить всю жизнь без прикрас и купюр: шанс увидеться повторно ничтожен. Советов Лора почти никогда не дает, считая себя последним из тех, кто способен что-то посоветовать, но слушает всегда внимательно. Тем более что из обширного житейского опыта знает: люди никогда не следуют чужим советам, предпочитая топтаться по собственным граблям.

На Сретенке, остановившись на светофоре, Лора опустила стекло, и утренний, еще не успевший наполниться выхлопами воздух проник в салон. Язык на все лады начал пробовать название улицы. Сретенье… Встретенье… Встретить. Встреча…

«Сретенка – место, где встречаются, – шепнул Город лукаво. – Кому как не тебе знать…»

«Как хорошо…» – делая вдох такой глубокий, что закололо в боку, успела подумать Лора, и воспоминания тут же настигли ее, без спроса, без предупреждения, ослепительным всполохом майского дня четырехмесячной давности.

Тогда только что прошумел веселый дождь, листва на бульваре распускалась так стремительно, что это было почти видно глазу, будто мотыльки раскрывают мятно-зеленые крылья. От внезапного ливня по всему городу дорожное движение встало, и Лора оказалась заперта на Сретенке, без пассажиров, что было очень кстати. Пробки она не любила, но кто их любит? По крайней мере, рядом не было незнакомца, болтающего о ерунде. Машины перемещались рывками, блестя мокрыми багажниками и капотами, дворниками стряхивая с себя водяную пыль, как псы, вылезшие из пруда. То и дело раздавался визгливый лай клаксона, обычная дорожная ругань нетерпеливых.

Наконец впереди слева образовалась лакуна, и Астанина, не задумываясь щелкнув рычажком поворотника и коротко взглянув в боковое зеркало, стала перестраиваться в другой ряд. Она бы ненамного продвинулась, но в пробке даже иллюзия движения приносит облегчение. Маневр получился довольно резкий, неожиданный – и еще более неожиданным оказался близкий рев мотоциклетного двигателя и скрежет. Внутри автомобиля звук столкновения ни с чем не спутать, он оглушающе громок. Как будто алюминиевую банку из-под пепси смяли. Сердце Лоры мгновенно прилипло к спине и холодно намокло.

Все было очень отчетливо и почти мгновенно, но до жути заторможенно. Открытая дверь, капли дождя на заднем крыле и возле бензобака (серый перламутр), бампер, почему-то очень длинный, бесконечная плоскость бампера, и страшно отвести от него глаза. Но пришлось. Синий мотоцикл лежал между Лориным «Рено» и грязным «Ниссаном», притихший зверь посреди мира, который было замер, но уже возобновлял свое верчение по всем осям. Выскакивал водитель «Ниссана», приближались прохожие…

На асфальте лежал человек. Уже не лежал даже, а привставал на локте. Лора не заметила его лица, только рану на ноге, зияющее красное в рваной рамке джинсов. Она остановилась, зачарованная этой зловещей краснотой, и в ушах пропал звук.

Кровь. Целой жизни мало, чтобы забыть ту, другую кровь. Но у всех людей она одинакова. Одинаковая кровь, точно такая же красная, жидкая, бесцельно текущая, одинаковая… – эта мысль захлебнулась в голове, не в силах выбиться из замкнутого круга. Опять Лора стала причиной крови.

Она стояла, оцепеневшая, бесчувственная. Другие помогали парню сесть. Водитель «Ниссана» орал что-то, и брызги слюней, кажется, летели в Лорину сторону. Не важно, она все равно не чувствовала. Не слышала. Только видела и не могла отвести глаз, не могла не смотреть.

– Сажать таких надо! – вот первое, что пробилось сквозь густую пелену ее тишины. Она медленно, как под наркозом, повернула голову в сторону слов, но не поняла, кто это произнес. И не захотела уточнять. Ее взгляд вернулся к пострадавшему мотоциклисту.

На нем была черная кожаная куртка, не та, которую прославили рокеры, а скорее, пижонская, из тончайшей кожи мягкой выделки. Сейчас слева она была покрыта белесой дорожной пылью, но не порвана. Из такой бы перчатки шить. Узкие ряды стежков, декоративных, ровнехоньких. Если протереть кожу влажной тряпочкой, то и следов не останется от падения… Другое дело – джинсы. Не зашить, не отстирать. Впрочем, рванье нынче в моде. Кажется. Или уже нет? Красная-красная рвань…

– Аптечка есть?

– А?

Лора взглянула на говорящего. Сам мотоциклист. Она и не заметила, что подошла вплотную и почти нависла над ним, заколдованная его кровью.

– Аптечка? Есть у тебя аптечка?

Долго и бесцельно искала на заднем сиденье, бродила руками по полосатым черно-белым чехлам, – в итоге нашла в багажнике. Вернулась и протянула парню пластиковую коробку с красным крестом на крышке. Парень запрокинул голову, чтобы посмотреть на Лору. Солнце пробилось сквозь тучи, кровь стала алее, а глаза парня оказались почти фиолетовыми. В эту секунду Лоре могло привидеться что угодно, но привиделась усмешка. Не говоря ни слова, мотоциклист взял аптечку, раскрыл – пальцы его сильно дрожали – и быстро перебрал содержимое. Опустившись на бордюр и по-прежнему не улавливая половины звуков вокруг, Лора следила, как розово пузырилась перекись. Потом мотоциклист туго бинтовал рану прямо поверх джинсов, давил ладонями содержимое охлаждающего пакета, оборачивал его бинтом и, морщась и прикусывая губу, накладывал на рану. Лора все глядела не отрываясь.

– Надо шить, – то ли себе, то ли ей сообщил он.

Не спрашивая, он схватился за ее локоть и, сильно налегая, поднялся на здоровую ногу. Лора осовелым взглядом обвела немногочисленных зевак. Кто-то снимал видео на телефон. Водитель «Ниссана», кажется, успокоился. Плюнул на мостовую:

– Эй, парень! Свидетель нужен?

– Разберемся, – процедил сквозь зубы мотоциклист. Его лицо стремительно побледнело, и Лора почувствовала, как сжались пальцы вокруг ее локтя. – Подбросишь?

– Куда? – не поняла она.

– Ну ты даешь, мать, – попытался усмехнуться парень, но его сильно качнуло, и наметившаяся было улыбка сползла с губ.

Откуда ни возьмись, вдруг появился второй мотоциклист, огромный бородач свирепого вида. Ветер от быстрой езды растрепал длинные вьющиеся волосы: шлема на нем не было.

– Севка! – кинулся громила к пострадавшему мотоциклисту.

– Порядок, Серега, порядок. Я в норме.

Черными глазами Серега вперился в Лору. Она почувствовала, что сейчас ее перешибут одним ударом ручищи. Не дожидаясь этого, мотоциклист крепче сжал ее локоть:

– В травмопункт. Поехали.

– Я не знаю… где он, – выдавила из себя Лора первую осознанную фразу.

– Дура, тут Склиф за углом! – вскинулся на нее огромный Серега. Он был темен и лохмат, как волкодав.

– Серега, ключи от «Ямахи»… – мотоциклист долго шарил по карманам, потом озадаченно обернулся на все еще лежащий у обочины мотоцикл. – Там.

– Не вопрос, – хмуро кивнул Серега.

Лора почти не запомнила путь к больнице. Она не могла сосредоточиться на дороге, мысли блуждали в потемках, нос щекотал острый ржавый запах свежей крови, наполнивший салон. Было не понятно, чувствует ли она его в самом деле или это воображение и память играют с ней злую шутку, заставляя вспоминать «любимый» ночной кошмар.

В приемном покое, посреди кафеля, линолеума, бледной больничной краски и коричневых дерматиновых лавок, овеваемые запахом хлорки, сидели новоиспеченные калеки всех мастей, с опухшими носами, сломанными руками, подбитыми глазами, затекающими водянистой пухлостью. Мимо быстро и деловито провозили каталки с теми, кому ждать уже нельзя. С мотоциклистом Лора не разговаривала. Во рту было сухо и липко, а в душе тоскливо, и хотелось спрятаться. Жаром выжигало все разумные мысли, оставались только смутные животные потребности, например забиться в конуру где-нибудь подальше отсюда. Очень хотелось спать.

У парня начали клацать зубы.

Лора не хотела на него смотреть. Ей и без того хватает плохих образов, что всплывают каждую ночь, стоит смежить веки. Но вслед за кровью и сам мотоциклист стал зачаровывать, притягивая ее взгляд. Лора повернулась к нему даже от окна с мясистым цветком в кадке, куда отошла сразу, как усадила парня на скамью. Почему фикусы так жадно и радостно растут в больницах? Их питает вид человеческой боли? А это растение… такое, с большими листьями и ладошками белых соцветий… как же оно называется? Бабушка звала его «женское счастье»… Как отдергивают руку от горячей плиты, Лора отдергивала взгляд от сбитого парня, но тут же возвращалась обратно, замечая каждый раз новые штрихи. Было в облике мотоциклиста что-то несоответствующее, будто куски двух разных мозаик в одной коробке. Джинсы и кожанка – от первого пазла. Белая рубашка с острым от крахмала воротничком и серый, ладно скроенный жилет – от второго. Едва выглядывающий из-под манжеты рукава краешек татуировки, занимающей, должно быть, целую руку, а при этом стрижка явно салонная, модная, волосок к волоску лежит мягкая, чистая и густая шевелюра. Да и сами волосы – черные, тогда как глаза не то голубые, не то фиолетовые, того редчайшего фиалкового оттенка, что почти никогда не достается брюнетам.

Лора почувствовала, как кто-то тянет ее за рукав. Рядом стояла цыганская девочка, чумазая, лет двенадцати, но очень худенькая. Цветастый подол ее явно не по росту юбки обмахрился и волочился по полу, несмотря на то что юбка была поддернута под самые ребра.

– Дай денег, – просто и безыскусно обратилась она. Лора нахмурилась и мотнула головой. Девочка насупилась и принялась ковырять пальцем в цветочном горшке. Почва в кадке была покрыта серым кристаллическим налетом от частых поливов жесткой водой.

– А почему у тебя на руках кровь? – поинтересовалась девочка как бы между делом. Лора вздрогнула и рывком развернула вверх ладони. Чистая розоватая кожа, испещренная линиями непрожитых событий.

– Мальчик скучает без мамы. Дай денег, скажу больше… – продолжала девочка. Чувствуя, как внутри все замерзает, Лора в смятении оглядела приемный покой. Из дверей кабинета, ковыляя на костылях, вышла цыганка с загипсованной ногой и окликнула девочку. Та перестала вычищать черноту из-под ногтя, в мгновение ока оказалась рядом с матерью и повела ее к выходу. Лоре хотелось их окликнуть, но вместо этого приблизилась к мотоциклисту. Он сидел, прислонившись затылком к стене, его зубы продолжали стучать, а на щеках проступали желваки, когда он стискивал челюсти.

– Эй… ты как? – пробормотала Лора. Он ответил, не открывая глаз:

– Анальгинчику бы. Раздобудешь?

– Да, – с неприличным воодушевлением Лора рванула по коридору.

Бесконечная череда линолеумных стыков, бетонных порогов… Потом влажные пятна на крыльце, красно-белые машины, люди в халатах – и свежесть дождя. Он ведь совсем еще недавно умывал улицы… До всего этого.

Лора завела двигатель и опустила ногу на педаль газа. Только в Замоскворечье до нее вдруг дошло, что, уходя из приемного покоя, она отправлялась искать анальгин в аптечный киоск. И не вернулась.

Было стыдно, совесть не хотела заключать никаких сделок, но Лора упрямо моталась по городу во все концы, нарочно избегая Садового кольца возле Института скорой помощи. И думала, думала, думала… Откуда девочка-цыганка знала?.. А она знала ли? Как она вообще могла знать? Про кровь, про мальчика… Надо было догнать и спросить. Нет, надо было дать денег, тогда девчонка бы вообще об этом не заикнулась. Или, наоборот, рассказала бы больше, все, что увидела в Лоре. Почему она не дала цыганке денег?

Лора часто помогала тем, кто нуждается. Или думала, что помогает. При этом она руководствовалась каким-то своим, не очень объяснимым чутьем. Этому нищему дать полтинник, а мимо того пройти, словно не замечая. Сейчас Лора впервые всерьез задумалась, почему поступает подобным образом. Она не любила попрошаек. Если видела, что человек просит денег – именно просит, пристает, а не стоит, понурившись, – ни за что не раскрывала кошелька. Инвалидов, что в пробках заглядывают и стучат в окна стоящих автомобилей, она всегда игнорировала, особенно когда поняла, что из месяца в месяц инвалиды все те же, одни знакомые лица, и это их работа, как ее работа – возить пассажиров. Как игнорировала и женщину с большим животом, два года подряд стоящую у Китай-города и просящую милостыни «на ребеночка». Живот ее за это время не вырастал и не уменьшался. Лору вид подобных людей оскорблял, хотя она и пыталась себя ругать, мол, негуманно, не от хорошей же жизни они так… Зато обязательно совала купюры в пластиковые стаканчики из-под сметаны, что подрагивали в скрюченных лапках старушек. В этот момент кровь ударяла в голову, накатывал гнев на всех тех, кто позволил пожилым людям побираться… Но на кого именно? На их ли детей, бросивших собственных родителей в старости?.. На государство? Пустые, бессмысленные вопросы. Не ей заниматься такими размышлениями, уж точно не ей.

Она припомнила, как однажды видела нищенку, что сидела на церковной паперти с рассвета до заката, согнувшись в три погибели, крестясь и иногда припадая лбом к каменным плитам. Лица ее было не разглядеть из-за намотанного слоями тряпья. Поздним вечером, когда людей в переулке почти не было, нищенка поднялась, разминая суставы, отставила в сторону картонку с обращением и банку с мелочью, и принялась снимать покровы. Первым делом стянула рукавицы, и руки у нее оказались вовсе не морщинистые. Когда с плеч соскользнула последняя серая шаль, в переулке стояла уже не старуха-нищенка, а обычная женщина, Лорина ровесница.

– Чего пялишься? – буркнула она притихшей у машины Лоре. Та пожала плечами. Женщина быстро скомкала обноски, сунула в большую авоську и бодро зашагала к остановке, задержавшись только у ларька, чтобы купить банку пива. На Лору она не обернулась, ей было все равно.

Астанина помнила и то, как дома завела целую коллекцию гераней. Приносила она их крохотными саженцами в обрезанных пакетах из-под ряженки, и муж все удивлялся такому рвению: Лора не любила цветов. А ей просто было неловко сказать, что она покупает герани у бабушек, торгующих возле метро всем, что под руку попадется: старыми книгами, шерстяными носками, комнатными растениями. Герань ведь можно размножать отростками до бесконечности, а для бабушек это единственный доход. Получают ли они пенсии, Лора не задумывалась.

Время от времени она давала денег уличным музыкантам – даже если плохо играли. Иногда, правда, исполнение заслуживало консерватории, но такое случалось редко и чаще всего со скрипачами, в переходах под центральными улицами. Лихих исполнителей не то в мексиканских, не то в индейских костюмах, гастролирующих по улицам города одной и той же труппой, от Нагорной до ВДНХ, она обходила стороной, но всегда – со скупой улыбкой. На широкую она просто не решалась. Однажды, к вечеру припарковавшись на окраине, после того, как высадила очередного пассажира, видела мужичка в засаленном бушлате. Он сидел на оградке газона и играл на инструменте, которого Лора поначалу не признала. Потом присмотрелась – пила. Обычная пила с зубьями, металлическая, гнутая, как парус. Мужичок извлекал из нее нечто, не называемое музыкой при всем желании, звук протяжный, заунывный, всю душу выматывающий своей тоской. Он дрожал между гудением и свистом, ни на что не похожий, странный и неприятный, и от него волосы вставали дыбом, как от поминовения мертвых…

Зря она не дала цыганке денег, ох зря. Лора уже не была уверена, правда ли девчонка существовала или это совесть ее явилась мучить и терзать, а потребность дать денег – просто желание откупиться, умилостивить злую жрицу, заставить ее замолчать. Выторговать себе хоть день покоя. Но нет, поздно. Обтрепанный цветастый подол метет тротуар где-то: далеко ли, близко ли, может, всего в квартале отсюда, но – не здесь и не сейчас. Поздно.

Всю ту ночь, что последовала за встречей на Сретенке, Лора не выпускала из рук баранку. Произошедшее не было похоже на нее, слишком уж сильное впечатление произвела на нее немудреная ситуация с аварией и больницей. Ведь научилась же она не терять присутствия духа в самых разных ситуациях, а бывали-то они и совсем безнадежными. Можешь отложить истерику на потом – отложи, говорила она себе. А вот кровь, как выяснилось, ее парализует. Лора стремилась выбросить сбитого мотоциклиста из головы, и за три дня, что промелькнули следом, почти не вспоминала о нем. За его жизнь она не волновалась, и хотя мерзко было признавать, что она смалодушничала, бросив его без обезболивающего, но все же хотя бы до больницы довезла. Не помрет.

На четвертый день тягостное впечатление полностью ушло из ее сердца. Выходя из подъезда, она даже позволила себе перепрыгнуть через две ступеньки, совсем как ребенок. В руке у нее позвякивали ключи, день обещал быть солнечным, а майский праздник сулил большую выручку. И если хорошего настроения у нее и не бывало никогда, то теперь было – нормальное. Именно в это мгновение двор огласили истошные вопли сигнализации. Кричал ее «Рено», и ему тихоньким попискиванием вторил брелок.

Рядом с машиной, привалившись к ней плечом, стоял мужчина, которого Лора сперва даже не узнала. От него веяло уверенностью, а половину лица скрывали очки-авиаторы с зеркальными стеклами.

– Отойдите от моей машины!

Мужчина медлительно снял очки, и только тут Лора наткнулась на фиолетовый взгляд и сообразила.

– Это вы!

– А это, без сомнения, вы, – насмешливо отозвался давешний мотоциклист. – Мы так и не успели познакомиться. Я Сева. Корнеев.

Протянутая рука с узким запястьем и аккуратными ногтями осталось не пожатой.

– Что вам надо? – в лоб спросила Лора.

– Какая вы напористая. А в прошлый раз были притихшая, – продолжал с улыбкой говорить он. – Имя свое не скажете?

– Нет.

– Плевать, я и так знаю. Элеонора. Коротко как? Нора? Эля?

– Вообще-то Лора, но это не важно. Как вы меня нашли? И главное, зачем?

– У меня обширные знакомства. А если продолжать знакомиться с людьми, как вот мы сейчас с вами, то круг этот все расширяется и расширяется, – он обвел на глянцевой крыше кривоватый овал, продолжая увеличивать его по спирали, потом потер подушечку указательного пальца, стирая пыль. – Разве не здорово?

– Пришли высказать все, что вы обо мне думаете, за то, что я оставила вас без анальгина? – усмехнулась Лора. – Не слишком ли много возни ради такой мелочи?

– Вам стыдно, – понимающе кивнул парень. – И зря. Вы привезли меня в больницу, а не смылись под шумок. А я не из тех, кто распускает нюни по таким пустякам. Хотя, надо сказать, анальгин бы мне тогда пригодился, болело жуть.

Лора, не отвечая, открыла машину и села на водительское место, но дверь не захлопнула. Парень обошел кругом, едва заметно прихрамывая, и облокотился на стойку. Он почти навис над ней и молчал, и только улыбался одними глазами, изучая Лорино лицо. Ее это буквально взбесило. Но в самой глубине за гневом притаился страх: а что, если парень знает не только ее имя, но и всю историю. Или часть истории, одну только фактологическую, документальную часть, что еще хуже, ведь факты безжалостны, как жесткий свет прожектора, от которого все становится плоским, без полутеней и глубины. Лора стиснула зубы, заставляя себя успокоиться.

– Если вы думаете, что я хотела сбежать… от ответственности… – Лора вышла на второй круг. – То вы ошибаетесь! Я здесь, и готова ответить. Можете вызывать меня в суд или можем уладить…

– Хотели сбежать, и сбежали. Только не от ответственности, – простодушно перебил он. И вдруг взглянул внимательно, так прямо, что сократил расстояние между ними, не приближаясь при этом ни на миллиметр. – Вы от страха сбежать пытались.

– Я не боюсь! – вздернула она подбородок. – Хотите, хоть сейчас поедем к дэпээсникам. У вас нет страховки? Можете даже заявление на меня накатать.

– Да при чем тут это. – Он досадливо поморщился. – Вы испугались не меня! Не больницы. И даже не крови, хотя у вас с ней странные отношения. Женщины обычно к крови привычны, в силу физиологии, но тут другое. Вы испугались каких-то воспоминаний. Авария навеяла что-то, что вы предпочли бы забыть. Но все-таки помните. Вас это доканывает. Вам страшно, вот вы и бежите.

– Всего хорошего. – Лора как ошпаренная захлопнула дверь и завела двигатель. Парень легонько хлопнул ладонью по крыше, словно собственноручно отправляя Лору в рейс.

Чего она только не передумала. Мысли носились, как опилки по ветру, и у подобранной на обочине пассажирки ей пришлось дважды переспросить адрес, потому что название переулка и номер дома никак не желали держаться в голове, занятой совершенно иным. Дама разнервничалась:

– Вы что, недавно водите?

– Как сказать.

В первые же минуты поездки дама продемонстрировала руки, унизанные перстнями, сумочку из кожи какой-то рептилии и снобистские воззрения на весь окружающий мир. Она рассуждала о том, как невоспитанны люди, какое среди них попадается «быдло и хамло», и тут же припомнила недавнюю схватку с официантом в ресторане: тот не принес специальный стульчик для ее сумки.

– Представляете, – фыркнула она, – заявил, что не имеет представления о таких стульчиках! А между тем по этикету дама не может ставить сумочку на свой стул или колени. Вы знали об этом?

– Нет, – отозвалась Лора, сворачивая под мигающую стрелку на проспект Сахарова.

Дама пожевала губы.

– В любом случае уж спорить со мной ему явно не следовало. Обслуга должна знать свое место!

Лора предпочла промолчать и вместо ответа щелкнула магнитолой. Салон наполнили звуки «Лакримозы» Прайснера[1], не с начала, а где-то уже на второй минуте, когда голос и мелодия взрываются космическим воплем скорби. И Лора не смогла отказать себе в удовольствии взглянуть украдкой на вытянувшееся лицо пассажирки. Оперное пение любят единицы, Лора из их числа, а вот дама – нет. Но признаться в этом теперь, после всего сказанного, ей не позволит снобистская гордость. «Значит, так и поедем, под роскошное сопрано…» Хоть Лора получит наслаждение: когда еще удастся послушать музыку, не одной – а с кем-то.

– Какая вы странная. Обычно таксисты слушают шансон, – после того как окончилась музыка, выдавила из себя дама.

Несколько минут ее слышно не было, как вдруг ее голос раздался снова:

– Вам не кажется, что за нами следят?

Ну вот, к тому же параноик и любительница детективов, иронически заметила про себя Лора, но ее излишне самостоятельные глаза пугливо мазнули по зеркалу. Машины позади них менялись исправно, кто-то сворачивал, кто-то…

– Вон тот мотоцикл. Едет за нами с того места, как я села! – Женщина беспокойно ерзала, обернувшись и схватившись рукой за спинку кресла.

– Это… мой знакомый, не волнуйтесь. Договорилась, что покажу ему… один магазин, – на ходу принялась сочинять Лора. Конечно, она узнала мотоциклиста и синюю «Ямаху». Черт бы его побрал!

– Предупреждать надо, – проворчала пассажирка. Шестую симфонию Малера, ля-минор, слушали в молчании.

Сначала Лора сердилась. Высадив женщину, она припарковалась и хотела было пойти пообщаться с парнем хорошенько, но тут возник еще один пассажир. Брать клиентов «с борта», а не по вызову было куда выгоднее: ехали они чаще недалеко, а неучтенная оплата шла целиком в карман Лоре.

Мотоциклист – Сева, кажется? – не отставал, но по крайней мере новый пассажир не замечал преследования, погруженный в собственные заботы. Раздражение Лоры отчего-то вдруг сменилось любопытством: и ведь вздумалось ему за ней кататься. Что за глупость? И насколько его хватит?

Постепенно она втянулась, и ей даже начало… нравиться? По крайней мере, при перестроениях она выискивала в зеркалах не только тех, кто может пойти на обгон, а стекло опустила явно не только для того, чтобы насладиться в полной мере выхлопными газами – чуткое ухо выискивало рокот мотоциклетного двигателя. То удаляясь, то приближаясь, он даже стал напоминать ей шум прибоя, его новой, неведомой разновидности: прибой городской обыкновенный, еще одна деталь подводного мира дорог. А на перекрестке Лора поймала себя на том, что притормаживает на мигающий зеленый, вместо того чтобы проскочить. Ей не хотелось признаваться, что она сделала это нарочно, словно ехала не одна, а в автоколонне.

Он оказался очень терпеливым, этот Сева, даже слишком, так что наконец на смену Лориной веселости пришло недоумение. Остановившись перекусить на Кожуховской (здесь, помнится, она покупала зимнюю резину для малыша-«Рено»), Лора направилась к синей «Ямахе», тут же покорно подрулившей к обочине. Парень снял шлем и растопыренной пятерней прошелся по смоляным волосам.

– Тебе больше заняться нечем? – развела руками Лора. Вместо ответа он протянул ей большого красного петушка на палочке:

– Он вкусный. Самые вкусные в городе петушки продаются в Парке Победы, возле танков. Это чтоб ты знала. Я купил, пока ты ждала своего пассажира, того пузанчика.

Астанина взяла леденец. Демонстративно выбросить его в урну, как она хотела еще секунду назад, у нее не поднялась рука: солнце играло в стеклянно-красной сахарной толще так празднично и задорно, как в детстве. Она покрутила палочку, и петушок флюгером завертелся вокруг своей оси.

– Зачем ты меня преследуешь?

Парень потер лоб двумя пальцами и помедлил, прежде чем ответить:

– Я хочу тебе помочь. И могу.

– Помочь? Очень смешно, – сардонически фыркнула Лора. – Тебе денег надо? За поцарапанный байк?

– Да не надо мне никаких денег! – рассердился парень. – Говорю же, хочу помочь. Сколько можно долбить одно по одному!

– И в чем же мне надо помогать?

– Если бы я знал… – Он вздохнул. Сейчас он выглядел таким растерянным, и Лора его даже пожалела. Всего на мгновение. Он показался ей до неловкости молодым, юным, порывистым и каким-то тонким. Легким. Узкая фигура, затянутая в черную кожу куртки, мускулистые ноги в песочного цвета вельветовых брюках, особенно плотно сидящих в том месте чуть выше колена, где под тканью угадывалась медицинская повязка, а руки с длинными пальцами, совсем небольшие и сноровистые, такие, наверное, бывают у отличных воров-карманников. Рядом с ним Лора показалась себе слишком массивной и нелепой и едва сдержалась, чтобы не поежиться. Парень вздохнул еще раз и предложил:

– Может быть, погуляем по городу? Смотри, какой день. Праздник же! Посидим в кафе… Наедимся пирожных. Взбитые сливки с клубникой. Корзиночки с мармеладной начинкой и масляным кремом, а? Любишь пирожные?

– Нет.

– Врушка. Все любят пирожные. Ну да ладно, будем пить пиво и есть кольца кальмаров.

– Я не хожу по свиданиям. Так ты мне уж точно не поможешь! Ни в чем, – отрезала Лора почти свирепо.

Сева задумчиво взглянул в чистое небо и произнес:

– Откуда тебе знать.

Она знала. Отношения с мужчинами для нее под запретом. Собственно, после мужа у нее никого не было, и Лора давно решила, что так должно оставаться и впредь.

– Ты заявляешься невесть откуда и намекаешь, что лучше меня разбираешься в моей жизни? – сощурилась она недобро. – А при этом не понимаешь ровным счетом ничегошеньки.

– Ты удивишься, как много… – начал Сева, но Лора перебила его:

– Что, начитался каких-то документов, мое досье? У тебя есть знакомые в паспортном столе? Или в полиции?

– Из точных данных я знаю только твое имя, год рождения, номер водительского удостоверения и машины. На этом все. Но, – продолжил он, и брови его многозначительно приподнялись, – я могу сказать много про тебя, просто так, навскидку. То, что я в тебе вижу. Хочешь?

Лора не была уверена, что хочет. Но промолчала.

– Ты недолюбливаешь стражей порядка. Ты слишком часто упоминаешь их для человека, который о них вообще не думает. Но при этом ты довольно осторожна, стремишься не попасть в их поле зрения. Значит, ты либо наркокурьер, либо проблемы с законом были в прошлом. Что занятно, – хмыкнул Сева. – Тени и пятна делают биографию выразительнее. Далее! Очень неприятные воспоминания связаны у тебя с кровью, это я уже говорил. Мужчин ты опасаешься, вероятно, в прошлом тебя сильно обидели. Но не испытываешь к ним пиетета, они для тебя обычны, тебе понятен ход их мыслей, так что кажется, что ты росла с братьями или братом. И вообще жизненный опыт у тебя обширный, хотя и безрадостный. Ты почти не можешь видеть детей, от того покусанного доберманом мальчонки в Склифе, которого притащила старшая сестра, ты шарахнулась в другой конец коридора, к окну с пальмой или с фикусом, я не разбираюсь в ботанике, да там и отсиживалась. Но это не потому, что ты ненавидишь детей, а потому, что по кому-то из них тоскуешь настолько нестерпимо, что любого маленького человечка тебе видеть больно. Возможно, бывший муж отсудил у тебя ребенка.

– Достаточно, – прервала его Лора. Ладони ее взмокли, а сердце тяжко и горячо билось в ребра, мешая легким разворачиваться от вдоха. – Давай-ка лучше я расскажу про тебя!

Ей хотелось его уязвить, и побольнее. Сева производил впечатление баловня, человека, который привык к благосклонности окружающего мира, потому что умел сам возбудить эту благосклонность к себе. Так бывает с любимыми детьми, с одаренными и обаятельными личностями, которые не сталкивались с большой утратой, нищетой или болезнью, то есть со всем тем, что есть в мире несправедливого и жестокого. Приветливый, вежливый с незнакомцами, он очень быстро сокращал дистанцию во время общения, но фамильярностью это не казалось, потому что порывистость его не вызывала отторжения, поскольку была абсолютно искренна. По крайней мере, так казалось.

Но Астанина была слишком испугана и сердита, чтобы по достоинству оценить эти качества. Она принялась рубить, не выбирая выражений, с наслаждением предвкушая, как вытянется приятное лицо Севы, когда она закончит:

– Ты любимчик родителей. Весьма состоятельных. Или первенец, или единственный ребенок в семье, с детства не знал ни в чем отказа. Золотой щенок. Пижон, ты любишь хорошие вещи и не задумываешься, сколько они стоят, потому что не знаешь цену деньгам – сперва тебе все давали родители, потом они дали тебе образование, и ты стал зашибать монету сам, не зная ни о МРОТах, ни о потребительских корзинах, ни о размере пенсий и пособий. Что это для тебя? Пустой звук! Таким глупостям нет места в твоей лощеной жизни. Профессия? Явно непыльная, ты не работаешь в офисе и не знаешь, что такое просиживать штаны, с девяти до шести таращась в перегородку. И вообще складывается впечатление, что ты бездельник. Может, журналист или какой-нибудь свободный художник, фотограф, это нынче модно, все подались в фотографы. Ты то, что называют модным словом «фрилансер», угадала? Ты любишь мотоциклы, чтобы казаться круче, а на сурового байкера не похож. Даже твои татуировки – это скорее понты, чем осознанный выбор. Мне продолжать?

Она ждала, что Сева… Обидится? Или станет насмешничать, обороняясь. Но Сева стоял к ней вполоборота, и его тонкие губы чуть вздрогнули от улыбки, а глаза стали мягкими, кроткими и полными неясного света, когда он взглянул Лоре в лицо.

– Лора-Лора… Нам определенно стоит пообщаться еще. Ты интересна, я чертовски интересен, помнишь, как в том фильме с Мироновым… «Обыкновенное чудо», что ли?

Словно подслушав его речь, между ними проскакал отчаянно смелый воробей, бойко чирикая на ходу. Бабочки, которая «бяк-бяк крылышками», правда, не наблюдалось.

– Так что, вечером? Часов в восемь? – ошибочно принимая ее молчание за согласие, уточнил Сева и, не получив ответа, коротко кивнул и водрузил на голову шлем. Мгновение – и он был уже далеко, оставив Лору огорченно и чуть покаянно хмуриться.

И хотя к восьми часам она вернулась домой и приняла душ, никакая сила в мире не смогла заставить ее выйти из подъезда. Из-за пыльной, давно не стиранной шторы в мелкую желтую клеточку Лора выглядывала вниз, где Сева дожидался ее, присев на заборчик. Она видела, как он кинул кусок сосиски дворовой собачонке, как о чем-то болтал с бабками, вышедшими погреться на закатном весеннем солнышке, и поразилась, что бабки общаются с ним не угрюмо, а приветливо, и одна из них даже кокетливо поправила на голове платочек, а вторая запрокинула голову и разразилась смехом. Он вел себя совершенно естественно, расслабленно, без суеты, будто давным-давно поселился в одном из ближних домов и является достойным и благонадежным жильцом и добрым соседом. Не озирался по сторонам и по бесчисленным окнам, не глядел на часы. Когда в подъезд направилась соседка с коляской, Сева легко заскочил на высокое крыльцо и помог втащить коляску, а Лора вся обмерла: наверняка знает номер квартиры, сейчас поднимется и начнет трезвонить. Но нет, Сева вернулся к своему заборчику. Уехал он только в начале десятого. Выждав с пятнадцать минут, Лора отправилась на новый вызов.

06.37

Сворачивая на набережную возле сталинской высотки, готическим шпилем проткнувшей звонкое сентябрьское небо, Лора поняла, что часть ее, самый краешек сознания, все еще держится за недавно всплывший образ. Во время пробуждения она о чем-то подумала, что-то вспомнила, и это было подобно надписи на мок-ром песке, которую новые впечатления изглаживают, как набегающие волны прибоя: с каждым часом все больше, но неровный абрис еще заметен.

Может быть, Лора Астанина вспоминала о вчерашнем вечере? Куда вот она ездила перед возвращением домой? Отвозила Алису. Рыжеволосая красотка Алиса болтала, помнится, без умолку… О чем же? Да о том, что няня-филиппинка избаловала ее дочку, о новом, только-только вспыхнувшем романе с диджеем, с которым познакомилась за границей и к которому торопилась сейчас, во второй раз за семь минут проходясь шанелевской пудровой пуховкой по безупречному носику. От мрачной громады Дома на набережной они свернули в квартал «Красного Октября», где за старинными стенами из клейменого бордового кирпича скрывались бары, галереи и арт-кафе, а Алиса все тараторила, взахлеб, стараясь успеть поведать Лоре, словно давней подруге, все подробности свежей любви. Кажется, других подруг у Алисы не наблюдалось: она не терпела конкуренции.

Лора внимательно прислушалась к себе. Нет, не то. Не Алиса, в этот ранний час спящая в своей или чужой постели, так бередит ее душу.

– Первый Саратовский, дом семь, – проговорила она вслух, стремясь вернуться к настоящему, и даже представила район, в который сейчас направлялась, чтобы забрать нового пассажира.

Им оказалась девушка лет двадцати. Она уже дожидалась у подъезда, переминаясь с ноги на ногу неловко и потерянно. Заметив машину, она замерла и следила глазами, пока Лора парковалась у бордюра, но с места не двинулась. Наконец через силу сделала первый шаг и побрела неуверенно. Заглянула в приоткрытое окно:

– Вы такси?

Везти ее было недалеко, в Лефортово. И поскольку поутру клиенты, как и все люди в целом, менее склонны к отвлеченным беседам, Лора сделала радио погромче, потому что знала – только это уютное бормотание может рассеять ее хандру.

Девушка оказалась на удивление тиха. Она отвернулась к окошку и почти не шевелилась. Улучив момент, Лора оглядела ее непримечательный облик и глянцевый белый пакет с медицински-бирюзовым логотипом женской консультации, лежавший у нее на коленях. Сквозь него слабо просвечивали бланки с лабораторными заключениями и черное пятно снимка ультразвукового исследования.

Радиоведущий радостно пообещал ясную и теплую погоду на следующую неделю, желая всем первоклашкам – которые навряд ли слушали его сейчас – хорошего настроения и высоких оценок. Странно, ведь сегодня суббота: наверное, ведущий решил, что такое пожелание никогда не бывает лишним…

– Извините, а можно выключить? – спросила девушка. Ее голос прозвучал глухо.

Лора с готовностью повернула колесико регулятора громкости, пытаясь украдкой убедиться в своих подозрениях. Девушка снова отвернулась, но все же выдала себя вороватым жестом, поднеся руку к глазам и быстро огладив их поочередно.

Сказать по справедливости, в такси плачут реже, чем в ЗАГСе и морге, но гораздо чаще, чем, к примеру, в автобусе, магазине или парикмахерской – особенно если парикмахерская приличная. Вот только молодые девушки обычно перемежают рыдания проклятиями, звонками подругам и чередой уничижительных сообщений тому, с кем произошла ссора. Эта плакала, беззвучно глотая слезы. Слезы со вкусом безнадежности.

Остаток пути они преодолели в кромешной тишине. Услышав сумму, девушка долго не могла совладать с купюрами и отделениями кошелька и вдруг проронила без предисловий:

– У вас есть дети?

– Наличие детей у меня нисколько не поможет вам решить свою проблему, – покачала головой Лора. Ей все стало ясно. Пассажирка впервые взглянула на нее, удивленно, даже обиженно, и вышла из машины, не прощаясь. Она услышала в словах Лоры то, что хотела услышать: осуждение, которого там не содержалось. Обычно люди склонны судить поспешно, но Лора давно научилась одергивать себя: мало ли что в жизни этого человека лежит на чашах весов… У каждого свои весы и свои гири.

Через окно Астанина наблюдала за ней. Девушка размеренно шла к крыльцу медцентра, и каждый следующий шаг ее был медленнее предыдущего. За несколько метров до дверей она почти остановилась, заглянула в пакет, а потом двинулась вправо – ее словно клонило, утягивало, мимо живой акациевой изгороди и дальше, на набережную Яузы. Там она и замерла над коваными парапетами, уставившись на воду. С усталым вздохом Лора вышла из машины и двинулась к ней.

Когда ладони Лоры легли на прохладную пыльную черноту чугуна с завитками, девушка угрюмо воззрилась на нее из-под отросшей челки. Она была некрасива, впрочем, в этот час и в подобных обстоятельствах едва ли хоть кто-то может показаться привлекательным. Слезы уже подсохли, остались только краснота глаз и припухлость век.

– Как вас зовут?

– Можно на «ты». Я Варя, – безразлично отозвалась девушка.

В этом ответе Лоре почудилась заученность, безличность, как у какого-нибудь менеджера по продажам или телефонного консультанта. Она и сама не понимала, зачем спросила имя девушки. Зачем подошла – та ведь не собиралась топиться, просто бесстрастно глядела на воду, собираясь с мыслями и силами. У Астаниной не было особого желания выяснять обстоятельства Вариной жизни и причины, вынуждавшие ее сегодня утром находиться тут. Гораздо важнее, какого лешего сама Лора стоит рядом. Она постаралась выдохнуть эту мысль прочь вместе с тяжелым дымом от закуренной сигареты.

Утки беспокойно крякали, перебирая перепончатыми лапами стылую воду, ворошили клювами раскисшую картонку, мимо проплыли, кружась, два кораблика из фиолетовой оберточной бумаги, плотной, гофрированной – странный выбор для бумажной поделки. На одном из корабликов был прицеплен розовый бантик из ленточки.

Варя по-прежнему молчала.

Окурок по широкой дуге перелетел через парапет и погас в воде, должно быть, с шипением, но в городском, пусть даже утреннем и субботнем шуме этого не было слышно, и помчался вдаль, подхваченный рекой вслед за фиолетовыми корабликами. Лора скосила глаза, заметила, как крепко Варя вцепилась в ограду, и после легкого замешательства накрыла ее руку своей ладонью. Кожа девушки оказалась почти ледяной, словно у утопленницы, которой та и не собиралась становиться.

– В любой передряге нам всегда не хватает только одного человека, – проговорила Лора себе под нос. – Который пришел бы в самый темный час и сказал: «Если ты приняла решение, я поддержу тебя в любом случае. Это твое решение, и оно далось нелегко. Никто не имеет права подвергать его сомнению, ты знаешь лучше. Эту жизнь живешь ты, и никто не проживет ее за тебя, пока ты отсиживаешься в сторонке. Ты живи, а я просто буду рядом, поддерживая тебя».

Варя попыталась улыбнуться, но ничего путного из этого не вышло.

– Я хочу побыть одна.

Кивнув, Лора побрела к машине. Однако, прежде чем уехать, она зашла в медцентр и попросила администратора передать записанной на ближайшее время пациентке Варе номер ее телефона – если она появится на их пороге.

Судить других – самое опасное из человеческих увлечений. Чем больше Астанина жила на свете, тем чаще убеждалась в этом. Отправляясь по следующему адресу, она все еще везла с собой догадки и размышления о Варе, оставленной на набережной, багаж невесомый, но заполняющий собой всю машину целиком. Не нужно быть понятливым ежом, чтобы сообразить, что Варя решала в эти мгновения судьбу нерожденного ребенка. Но что влияло на это решение? Может быть, она боялась, что не сможет стать хорошей матерью, что не прокормит или не воспитает собственное дитя. Может быть, это было всего лишь неудобное последствие вспыхнувшей и угасшей страсти, или пьяного угара, или жестокого унижения. Может быть, медики поставили какой-то диагноз, нарисовали картину неутешительного будущего для младенца, полного болезней и страданий, – как отлично умеют делать все врачи, будто их этому специально учат в мединституте. А может, экзистенциальная тоска, упаднический настрой, так присущий молодым людям, только-только выскользнувшим из мягких лап детства, убеждает ее, что приводить в страшный и суровый мир еще одно человеческое существо, обрекая его на такую же тоску, – это преступление?..

Лоре почему-то показалось, что пройдут месяцы, возможно, годы, а частичка Вари так и останется – замершей над Яузой, впечатавшейся в Город, влившейся в ковку чугунного парапета. И каждый раз, проезжая мимо, краем глаза Лора будет замечать ее, колеблющуюся, все еще решающую и не решившуюся.

…Дева над вечной струею

вечно печальна сидит[2].

Перед самой Лорой такого выбора не стояло.

Она родилась в рабочем городишке на дальнем краю Подмосковья, единственный ребенок бывшего военного Алексея Алексеевича Астанина, ветерана афганской войны, которого все знакомые звали не иначе как Лексеич, и его жены Зои, всю жизнь проработавшей продавщицей в гастрономе. Родители жили несчастливо, постоянно переругиваясь и покрикивая друг на друга, хотя до рукоприкладства не доходило. Отец Лоры был человек хмурый и немногословный, и большая часть того, что он говорил, адресовалась его супруге в ответ на бесконечные придирки, а тут уж он выражений не выбирал. Иногда, примерно раз в два месяца, Лексеич уходил в жестокий запой, и несколько дней сидел на общей кухне, опершись мозолистыми руками о колени в спортивных трико, и мутными глазами уткнувшись в пустеющую бутылку. Дом был фабричный, двухэтажный кирпичный барак старой постройки с двухкомнатными отсеками квартир, темной кишкой коридора с тусклой лампочкой, болтающейся на белесом проводе и паутинах, и единственной на этаже кухней, и когда мать приходила ругать отца или отнимать бутылку, это слышали все соседи.

Лора пропадала на улице целыми днями, чтобы не видеть дрязг и разборок, и водила дружбу с мальчишками. Она наравне с ними участвовала в уличных боях «двор на двор», ходила удить рыбу в пруду за Домом пионеров, шастала по заброшенным корпусам завода и в гараже копалась в рухляди, еще недавно бывшей «Запорожцем», «Москвичом» или «Днепром». В бойкой компании пацанов она была единственной девчонкой, и это как налагало определенные обязанности, так и давало привилегии. Впрочем, привилегиями она не пользовалась, а вот в автомобилях разбираться научилась замечательно и к окончанию школы могла исправить любую поломку – как в чуде отечественного автопрома, так и в иномарке. Пожалуй, единственное, чего искренне не понимали ее приятели, так это увлечения классической музыкой. Кажется, ее Лора полюбила в те достопамятные всей стране дни, когда «Лебединое озеро» из балета Чайковского превратилось в символ ломающейся эпохи. С той поры, идя мимо музыкальной школы, девочка замирала даже от неказистых звуков разыгрываемых гамм, в надежде услышать что-то стоящее, а позже стала забегать к одной из учительниц, чтобы переписать очередную кассету с оперой. Кассеты она покупала в лотке на рынке, там было много зубодробительной попсы, на которую классику приходилось писать вторым слоем.

Словом, этим своим увлечением она сильно выбивалась из общей массы расслабленных подростков, проводивших вечера на площади перед памятником Кирову под однообразные песни из бумбокса. Приятели шутили, что так она отрабатывает карму своего заморского имени. Слово «карма» в те времена тоже было популярно.

Бог знает, где Зоя Астанина отыскала имя для дочери, но Лора считала, что Элеонорой ее назвали в порыве романтическом и довольно бестолковом, и спасибо, если не в честь героини какого-нибудь слезливого романа. В таком случае, родись она на несколько лет позже, вполне могла бы оказаться Изаурой. Лишь много лет спустя она узнала, что имя это произошло не то от греческого «элеос» – «сострадание», не то от провансальско-германского «алие» – «иной». Себя она скорее чувствовала чужой, чем милосердной, но с Алиенорой Аквитанской[3] общего у нее было маловато. Да и навряд ли ее мать знала про Алиенору. Что до чуждости – Лоре всегда приятнее было с приятелями в гараже, чем с собственными родителями. Общий язык с ними так и не нашелся, и обе стороны не особенно старались в этих поисках. Как-то раз в шестом классе, во время ожесточенной хоккейной схватки на льду замерзшего пруда, Лоре прилетело со всего размаха клюшкой по носу. Что-то внутри хрустнуло и сместилось в сторону, и, пока кровь заливала ее лицо вперемешку со слезами, Ванька Пономарев тащил подругу в сторону дома.

– Куда? Больница в другую сторону… – прошамкала Лора, едва соображая от боли.

– Мамка твоя дома…

– И что? Она же не врач.

Ей и в голову не могло прийти, что в такой ситуации нужно хотеть увидеть маму. Что обычно дети так делают: ждут родительской ласки или ободрения. Ни на мать, ни на отца особых надежд она не возлагала и привыкла справляться сама.

В трезвые дни Лексеич был с дочерью дружелюбен, хотя и обходился без нежностей. Бывали редкие, реже солнца в декабре, мгновения, когда его глаза теплели, обращаясь к Лоре. Складно говорить он не умел, но и взгляда этого, особенного, мягкого, ей хватало с лихвой. Но чаще отец пропадал на многочисленных работах и подработках – то водителем овощебазы, то охранником в сберкассе, то слесарем. А то и вовсе выбирался на шабашки в столицу и однажды даже привез оттуда красивую розовую заколку, всю в блестках, стразах и крохотных стрекозках. Жаль только, что Лора за день до этого обрезала «лохмы», чтобы сподручнее было копаться в гараже в раскуроченных моторах.

Мать трудилась в гастрономе посменно, и именно благодаря ей в кладовке-«темнушке» иногда появлялись то мешок гречки, то стопка банок сгущенки, то жестянки сублимированного кофе и гранулированного чайного концентрата, а то и палка пахучей колбасы, вздернутая к потолку за бечевку.

Во время учебы в местном пединституте на отделении дошкольного образования Лора постоянно подрабатывала в автомастерской у того же Ваньки Пономарева, ее вечного приятеля и подельника во всех юношеских безумствах. Он даже стал ее первым мужчиной – из обоюдного любопытства, а не по великой любви. Впрочем, любовь была великая, и называлась она дружбой, и после проведенных на пономаревской даче выходных, полностью утолив жажду познания, они легко вернулись на предыдущий этап отношений, нравившийся им куда больше. Позже они только посмеивались над тем полузабытым, но очень забавным и честным опытом, который принес знание, но взамен не отнял ничего. Только спустя много лет Лора оценила, как ей тогда повезло: дружба не терпит влажных от страсти простыней. Придавленная ими, дружба выскальзывает еще до рассвета и обиженно уходит навсегда. В их случае она осталась.

Лора никогда не думала о себе как о красавице. Этому сильно способствовало приятельское окружение: не с кем было особо сравнивать, и Лора привыкла чувствовать себя самодостаточной. Конечно, никогда ее волосы не были такими пушистыми, плечики такими худенькими, а движения такими плавными, как у Светки Воронцовой, местной примы, но Светка нечасто попадалась Лоре на глаза. А высокий рост и широковатая кость не были проблемой в компании еще более рослых парней. На аппетит она тоже не жаловалась, но свежий воздух и постоянные физические нагрузки сделали свое дело – Лора росла довольно стройной и ловкой. В девятом классе у нее как-то необъяснимо быстро появилась грудь, причинив массу неудобств, когда девушка просто не понимала, как ей справляться с этим неожиданным богатством, куда его приложить. Поначалу она даже туго бинтовала грудную клетку, чтобы изменения в фигуре были не так заметны, ведь она прекрасно знала, как жадно ее друзья обсуждали одноклассниц после уроков физкультуры. Любимой забавой было подскочить неожиданно к одной из них, подцепить резинку бюстгальтера под футболкой, натянуть и отпустить, больно щелкнув бедолагу по спине. Но вскоре Лора наплевала на эти пустяки, а друзья – странно – не отпустили ни одной шуточки в ее адрес. Позже, в те памятные выходные на пономаревской даче, после того как Ванька вдоволь насмотрелся с восторгом на эти мягкие полушария под нежнейшим покровом кожи, Лора с удивлением поняла, что даже гордится своим телом. Оно было с ней в ладу, и ей это нравилось.

Однажды по весне, промозглым ветреным мартом, умер Лексеич, от разрыва сердца. Он пошатнулся во дворе, оперся о трухлявый верстак, ударил себя ладонью в грудь и рухнул на раскисшую землю уже мертвым. Спустя несколько месяцев мать собрала пожитки и отправилась в Одессу, где в хибарке у моря жила ее старшая сестра, тетя Маруся, ухаживающая за престарелым дедом. Квартира досталась Лоре, но к тому моменту дом уже достиг аварийного состояния, равно как и Лорино самоощущение. Ей было непереносимо видеть эту клеенку на столе, трюмо с растрескавшейся полировкой, паутину на швабре в общем коридоре – а больше всего кухню, плитки, кастрюли, щербатую раковину, куда ночью на водопой ходили тараканы, и табурет с круглой дыркой, на котором так долго просидел покойный Лорин папа. Дырку вырезал тоже он, давным-давно, чтобы под Новый год втискивать в нее колючий, затекший смолой ствол елки. Специальной подставки у них никогда не было, каждый год мать вздыхала нерешительно «Надо бы купить, а, Лексей?» – и никто не покупал.

Лора решила, что больше так продолжаться не может, и едва мать позвонила из Одессы, сообщая, что вполне обустроилась, как Лоры в квартире и след простыл. Она отправилась в Москву – куда же еще ехать Подмосковью…

Полгода промыкалась по съемным комнатам – зарплаты детсадовской воспитательницы отчаянно не хватало, а в автомастерских женщин особо не жаловали, даже с такой квалификацией. После очередного отказа Астанина непременно хмыкала про себя: ну да, равноправие в нашем обществе, как же… Все, чем промышляла Лора, – частный ремонт, то тут, то там помогая знакомым, коих было совсем немного, перебирать карбюраторы и покупать нужные запчасти. За одной из них, а именно за новым тросиком для подсоса, она и отправилась в недавно открывшийся автомагазин на соседней улице.

Пахло в магазинчике замечательно, по-родному, резиной от свеженьких покрышек, маслами, полиролью. Так пахнет автомобиль, который только-только сошел с конвейера. Однако из персонала никого не было, прилавок и пункт выдачи позади него пустовали. Лора прошлась мимо стеклянных витрин, оценила опытным глазом ассортимент и осталась почти удовлетворена.

Еще один покупатель озадаченно замер возле стеклянного стеллажа с упаковками стеклоподъемников. Выпятив пухлые губы и наморщив лоб, он переводил взгляд с одной коробки на другую, с одного ценника на соседний. Лоре вдруг захотелось облегчить его задачу.

– Я бы взяла вот эти, итальянские… – Она кивнула в сторону ближайшей упаковки. Мужчина перевел на нее непонимающий взгляд, и лицо, довольно яркое, хотя и с мелкими чертами, приобрело вопросительное выражение. Лора пояснила:

– Стеклоподъемники. Вы же на них смотрите. Вот эти самые лучшие… по крайней мере из того, что здесь представлено.

Мужчина заулыбался, и Лора уловила не то хитринку, не то недоверчивость. Видимо, это потому, что ему вздумала советовать барышня, усмехнулась про себя Лора – и ее словно пришпорили:

– Производятся в Италии. Можно устанавливать в любую машину, в любую дверь, и переднюю, и заднюю. У них в движке встроен термопредохранитель, он защищает от перегрузки.

– А цена? Они ж на тысячу дороже всех остальных! – словно возмутился мужчина, хотя хитроватое выражение с лица не стерлось.

– Они того стоят. Лучшее довольно часто – самое дорогое, потому что качество требует затрат, – пожала плечами Лора. – Впрочем, можно и попроще. Вот эти отечественные. В отличие от многих других наших у этих нет изгибающихся элементов, значит, будут работать дольше. Позвольте….

Она проскользнула мимо мужчины к дальней части витрины и ткнула пальцем в очередную коробку.

– Смотрите, а вон в тех, видите, тоже электропривод, но тросовый механизм заменен на рычажный. Это значит, что его не «заест» от перекоса стекла. У вас какая машина?

– «Логан». «Рено».

Лора радостно встрепенулась:

– А, ну так это проще всего! Для них специально разработаны вон те. Кнопки управления с подсветкой можно установить в любом месте в салоне, очень удобно. Надежные, простые в установке. По-моему, прекрасный выбор.

– А сами бы вы что взяли? – поинтересовался мужчина, глядя на Лору совершенно другими глазами. Она хмыкнула, успевая еще раз оценить его облик. Массивная, но не толстая фигура, скорее основательный мужчина, чем грузный. Уверенный в себе, обаятельный, но довольно спокойный. И неплохо зарабатывающий: хорошие джинсы, качественный трикотаж джемпера, начищенные ботинки из матовой кожи.

– Я-то бы взяла последние, но… Думаю, вы можете себе позволить лучшие. Машинка ваша будет рада, и вы тоже.

Мужчина польщенно улыбнулся ей в ответ, покивал, все еще обдумывая что-то. Протянул руку:

– Я Глеб.

– Лора, очень приятно, – она без промедлений пожала горячую жесткую ладонь.

– Лора, у вас есть работа?

Она опешила:

– Э… Вы об этом всех девушек спрашиваете, с которыми знакомитесь?

– Только тех, что покоряют меня своими деловыми качествами.

Лора не совсем поняла его и неопределенно хмыкнула. Тогда Глеб поднырнул под крышку прилавка и попал к кассе:

– Вам что-нибудь посоветовать, Лора? Хотя, кажется, вы в этом деле разбираетесь лучше некоторых продавцов.

Лора смущенно засмеялась, сообразив:

– Так вы здесь работаете! Ну вот, а я со своими советами, позорище какое…

– Вовсе не позорище. Вы почти убедили меня купить стеклоподъемники для «Рено», при условии, что у меня вообще старушка-«Королла». «Рено» я продал, чтобы открыть, – он с видимой гордостью обвел руками широкий круг, – все это. И про вашу работу я спрашиваю, потому что очень надеюсь, что именно благодаря вам наш магазинчик не загнется. Что скажете?

Лора сказала Глебу «да». Сперва на предложение поработать на него, потом – на предложение сходить поужинать, остаться до утра, поехать в Египет… В Люблинском ЗАГСе, отстояв положенное время в компании таких же ошалелых людей, ввязывающихся в самую большую авантюру своей жизни, она тоже ответила «да».

Все происходило очень быстро, и не было времени остановиться и подумать. Да и о чем? Они с Глебом прекрасно понимали друг друга, днями взахлеб обсуждая тачки, вечерами смотря «Top Gear», неделями пропадая в магазине, делая закупки, нанимая кассира и второго консультанта, обзванивая клиентов, пополняя ассортимент запчастей и сопутствующих товаров, обмениваясь ласковыми поцелуйчиками, пока микроволновка в подсобке разогревала один обед на двоих. И впервые грядущая жизнь не показалась Лоре пугающей, в ней образовался просвет, широкий, как полоса ясного сине-холодного неба на горизонте пасмурного дня. Те месяцы были как под эфиром, когда из-за неудач они не расстраивались всерьез, а радости воспринимали, преувеличив многократно. И даже беременность, собственно, и подстегнувшая без того стремительный брак, Лору не встревожила. Как-никак, она получила высшее педагогическое образование, и дети ее не пугали – ни чужие, ни тем более свои.

И когда родился Алеша, она ринулась в бой со всем пылом, на который была способна. Лора не страдала от депрессии, не переживала из-за лишнего веса, ее мир завертелся вокруг маленького существа, отчаянно в ней нуждающегося.

Возможно, за всю ее жизнь никто не любил ее сильнее, чем этот крошечный кареглазый сверточек, нежно улыбающийся беззубым ртом. Бесконечные пеленки, кормления, сцеживания и недосыпы не могли пошатнуть ее уверенности в том, что она замечательная мать, а будет еще лучше, несмотря на то что Алеша оказался очень неспокойным малышом. Уложить спать его было целой проблемой, он кряхтел и куксился и постоянно норовил заплакать, а Глеб, как выяснилось, совершенно не переносил детский плач – равно как и не умел говорить шепотом, чем частенько будил сына по утрам. Выход нашелся случайно, в темном ноябре, когда в нервическом порыве Лора властно прижала хнычущего ребенка к груди, вынесла из дома и вместе с ним отправилась в ночное путешествие по Москве. Рокот двигателя и оранжевые мазки фонарных огней по лицу очень скоро убаюкали Алешу лучше любой колыбельной. Видимо, страсть к машинам и поездкам была у матери и сына общей.

Ночами Лора мечтала, чтобы сын поскорее подрос. Тогда можно будет показать ему, как велик и прекрасен мир, сколько в нем волшебного и удивительного. Радуга на мокром боку мыльного пузыря. Холодный нос котенка. Соломинка в талом ручье. Шалаш из веток в укромном уголке парка. Разломанная ледоходом река, вся в торосах и трещинах. Черные козявки букв, складывающиеся в слова, у каждого из которых – свой смысл и окрас. Разделенный с соседским мальчуганом пополам пакетик конфет, букетик бархатцев для девочки в песочнице. И музыка, конечно, музыка, ее ревущее великолепие…

Она никогда не забудет первого дня рождения сына. Ребенок уже давно посапывал в кроватке, Глеб досматривал фильм, приглушив звук до минимума, а сама Лора домывала посуду после ужина с друзьями и матерью Глеба, Ириной Анатольевной. И вдруг, засмотревшись, как обильная пена утекает в слив с чавканьем, она почувствовала, как что-то нехорошее волной поднимается в ее душе. Этому чувству не нашлось названия, оно было горькое на вкус и липкое на ощупь. И оно заполонило ее всю. Правда, только на мгновение.

Потом струя из хромированного крана хлестко ткнулась в подставленную ладонь половника, и Лору окатило водой, попав даже на лицо. Она очнулась, чертыхнулась и вытерлась полотенцем, оставив в раковине несколько приборов, злосчастный половник и блюдце с блестящей каемкой. В пустой кухне ей было так холодно, будто забыли закрыть форточку.

Лора зашла в темную комнату. Алеша тихонько почмокивал и ворочался в кроватке, Глеб спал, отвернувшись к стене и закрыв голову второй подушкой, по стене бежали тени молчаливой рекламы. Лора щелкнула пультом, легла на матрас, с усилием вытянула из-под мужа краешек одеяла и укрылась им в тщетном желании согреться. Ее руки, ноги и сердце были холодны как лед.

07.59

Астанина вырулила на проспект, охваченный рыжей осенней лихорадкой. В ее мыслях оставшаяся у парапета Варя таяла, истончалась, становясь одной из городских легенд, настолько же неоспоримых, насколько и неподтвержденных. Ноздрей касался запах близкого мясокомбината – тухлое мясо, тлен… Этот аромат всегда приносит к светофору игривым порывом ветра. Скопление человеческих жилищ, нагромождение жизней – вот что такое этот Город. И пусть вонь нечистот из сточных канав давно сменилась выхлопными газами автомобилей, никого не обмануть: город всегда город, с бойнями, лишь маскирующимися под пищевые заводы, и борделями, прикидывающимися массажными салонами и саунами. Низшие человеческие побуждения, тайные желания плоти.

На улице, что примыкает слева, окончилась некогда первая прогулка Лоры и Севы. О да, она все же состоялась. Свидание? Нет, Лора избегала этого слова. Свидание подразумевает романтические помыслы, а это… так, глупости. После всего случившегося она недостойна ничего романтического. И даже ничего человеческого. Наказание должно быть наказанием до самого конца, так она решила. Ее грех неискупим.

Сева все же выловил ее – неделю спустя, в тот момент, когда Астанина и думать о нем забыла. Всего лишь фигура в тени старого тополя и приветливый голос:

– Привет, трусиха.

Вкрадчивая легкость и в движениях, и во взгляде, теплый аромат парфюма, синий шейный платок, повязанный с изящной небрежностью, которая и добавляет образу шика. Кто, ну кто из мужчин носит шейные платки? Все-таки есть в Севе что-то от стереотипного парижского художника: нет ни берета, ни длинного шарфа, ни палитры под мышкой, – а ощущение есть. Этим вечером он явился без мотоцикла. Скорее от удивления, чем по сильному желанию, Лора согласилась выйти через двадцать минут. Школьница, которую под окнами ждет одноклассник… Обойдемся без портфелей и списывания… Из вежливости она предложила Севе подняться и подождать ее в коридоре.

– Нет, думаю, не стоит, – уверенно, но спокойно отказался Сева. – Тебе будет неудобно, присутствие чужих на твоей территории сильно тебя нервирует. А в итоге испортишь себе настроение и окрысишься на меня. – И его зубы влажно блеснули в густеющей темноте.

От возмущения Лора даже не огрызнулась, но неожиданно хихикнула, когда за ней закрылась дверь подъезда.

Дома, торопливо поливая макушку водой из душа и отфыркиваясь, неосознанно ковыряя пальцем язву серой штукатурки на стене, суша волосы, копаясь в ворохе неновой одежды, она все задавала себе вопрос: что я делаю? Ища ответ, Астанина параллельно искала наряд и презирала себя за это. И когда вдохнула сахарный воздух майского вечера, чуть не застонала. Это всего на пару часов, ненадолго. Пусть хоть что-то в этом мире заставит ее забыться, и возможно, грядущую ночь она проспит мирно, не терзаемая кошмарами своей нечистой совести. Она не заслужила, но… Господи, пожалуйста, всего лишь передышка! Пусть хоть час продлится этот оцепенелый сон, когда можно ничего не решать, ничем не терзаться, а лишь идти за едва знакомым человеком, желающим накормить ее пирожными. Или кальмарами, без разницы.

Больше всего Лора боялась, что Сева повезет ее в какой-нибудь ресторан. Дорогущий, с белыми скатертями и хрусталем, серебряными ведерками с шампанским. Для таких мест не годились ее простенькая блузка и черные джинсы, да и туфли на каблуке она никогда не носила, в этот вечер тоже предпочтя им обычные сабо на танкетке: для них уже достаточно потеплело. Ну и что, что ногти ненакрашены, кому нужны эти изыски… Платить она, конечно, будет за себя сама, не хватало еще есть за его счет.

– Расслабься, – отвлек ее от опасений Севин голос, и Лора впервые заметила, какие ромовые нотки в нем бродят. – Ты словно на заклание идешь.

– Самый невыносимый умник из всех, – буркнула она. – Куда поедем?

– Не поедем, пойдем, пешочком. Давно ходила ногами, а не катала свою попу на машине?

Он продолжал подтрунивать над ней. Неизвестно, с чего Сева решил, что может так с ней говорить. Впору было бы оскорбиться, но он внезапно напомнил Лоре Ваньку Пономарева. Тот тоже вечно ее подкалывал – и Лоре это нравилось.

По проспекту Мира они добрели до площади, обмениваясь отвлеченными фразами о погоде. Отсюда рукой подать было до Склифа, и Лора все же сдалась:

– Как твоя нога?

– Ты ведь догадываешься, что вопрос запоздал на неделю? Все в порядке, видишь, даже не хромаю. – Сева старательно попрыгал на одной ножке и не поморщился, хотя Лора и предполагала, что это вовсе не так безболезненно. Но не произнесла вслух. А Сева вдруг замер. Тонкий аист в городских джунглях. Его взгляд, в сумерках ставший темно-синим, накрыл раскинувшуюся перед ними Сухаревскую площадь.

– Знаешь, что здесь когда-то было? Прямо посередине, – он пальцем ткнул в искрящуюся металлической чешуей автомобильную стайку. – Сухарева башня. Слыхала о такой?

Лоре пришлось признать, что нет. Сева сощурился:

– Не москвичка, так и знал. Пойдем, покажу.

В подземном переходе под площадью было людно. Пахло слоеными пирожками и сыростью подземелий, торговцы разложили на картонных коробках и низеньких прилавках свой разносортный товар: шерстяные носки, брелки и сувениры, газеты, детские игрушки, пучки с петрушкой и укропом, смотанные суровой ниткой и щедро обрызганные из пульверизатора, дешевые китайские платки и шарфы, тюльпаны в пластиковых ведрах. Сева уверенно шел сквозь толпу, огибая препятствия, так что Лора едва за ним поспевала. Он чувствовал себя совершенно раскованно, хотя Лора сомневалась, что он так уж часто бывает в переходах. Это же золотой мальчик, разве нет?

Сева замедлил шаг и обернулся к ней. Глаза его вспыхивали и гасли, будто крохотные зарницы путались в ресницах. Потом он молча перевел взгляд на стену перехода, и Лора невольно последовала его примеру.

Кирпичная кладка, выбивающаяся из общей картины. Своды, полузаложенные, полузакрашенные. Чужеродные, древние.

– Что это?

– Это она. Башня, – пояснил Сева. – Слишком прекрасная, чтобы просто сгинуть. Когда-то торчала посреди низенькой захудалой Москвы… Она как гвоздь, ее не выдернуть. Снести – снесли, а кажется, будто просто вместе со шляпкой в землю вколотили.

Лору толкнул в плечо прохожий, она посторонилась и тронула шершавую стену ладонью.

– Видишь, как переход изгибается, – продолжал Сева. – Подвалы башни такие глубокие и крепкие, что метростроевцы, когда возводили тут все, решили, что проще обойти, чем разбирать. А еще говорят, – он постучал пальцем один из кирпичей, – там замурованы сокровища.

«Какой же ты ребенок», – чуть не выпалила Астанина, но в душе заворочалось чувство, заставившее ее промолчать. Она еще раз погладила стену.

– Молодой человек, купите девушке цветочков, – обратился к Севе торговец.

– А давайте!

– Вот еще, глупости! – Лора заторопилась, рванула с места, рассердившись. В лицо бросила жаркая краска.

Сева нагнал ее лишь на ступеньках. Протянул пять белых тюльпанов:

– Это тебе.

– Незачем.

– Ну возьми, что, убудет от тебя?

– Не возьму! – заартачилась она.

– Как хочешь, – хмыкнул Сева и тут же шагнул к проходившей мимо женщине в платке и юбке до пят. Секунда – и женщина, по привычке еще недоверчиво хмурясь, уже уносила букет с собой. Лора ощутила укол легкого и запоздалого сожаления. Сева, кажется, понял это по ее лицу, ухмыльнулся, но от комментариев воздержался.

Этим вечером Лора осознала, что никогда еще не встречала такого порывистого человека. Все, что взбредало Севе в голову, он осуществлял молниеносно, без сомнений и страха. Танцевал с ребятней около уличного оркестра, покупал хот-дог и бутылку воды для копающегося в урне бомжа. Он не боялся показаться смешным, нелепым, слабым, сумасбродным. Рядом с Севой Лоре было не по себе, как будто он тянет ее из раковины, точно улитку – за усики и скользкое бесформенное тельце. Но вместе с раздражением, смущением и противодействием в ней рождалось что-то еще.

– Если ты боишься за фигуру, то могу тебя заверить: лучше один раз слопать целый торт, чем каждый вечер – по куску, – заявил Сева, выходя из крохотной кондитерской возле Китай-города и протягивая Лоре клубнично-шоколадный треугольник торта с потеками карамели. Сироп капал с картонной подложки.

– Ну да, съесть целый торт и посадить печень. Программа-максимум, – проворчала Лора по привычке и угощение не взяла.

– Ой, да перестань ты! – Сева щелкнул ее по носу, это было так неслыханно и быстро, что Лора даже отшатнуться не успела. – Бубнишь, как столетняя бабка. И то – почему я обижаю столетних бабок сравнением с тобой?

– Я старше тебя, – брякнула Лора.

Сева подавился смехом:

– Ну прости. Тебе тросточку принести или лучше сразу «утку» с клизмой?

– Ах ты… – задохнулась Лора.

Сева проворно отскочил в сторону. И прежде чем осознать происходящее, Лора уже неслась за ним по бульвару. Помрачение, вздор, баловство! Она не знала, что будет делать, если догонит, но, справедливости ради, Сева не собирался быть пойманным, он прытко мчался вперед, вихляя и перемахивая через лужи. Ни дать ни взять большой кузнечик. А она кто? Самка богомола?

От этого сравнения Лора чуть не споткнулась. Вспомнился Глеб. Ее будто стреножили невидимым лассо, и захотелось упасть прямо здесь, ободрать колени и ладони до наждачного жжения, только чтобы унять поднимающуюся внутри тошнотворную муть.

Сева даже не запыхался. Один внимательный взгляд, и улыбка его погасла. Осторожно поставив уцелевший в погоне кусок торта на скамейку, он легонько тронул Лору за локоть:

– Кажется, надо выпить.

Через час они вывалились из подвального ирландского паба в темном переулке.

Позади остались нескончаемые споры, кому платить.

– Послушай, я же и обидеться могу! – возмущался Сева. – Проклятая эмансипация.

– Никакая не эмансипация. Кое-где люди предпочитают отдавать долги или не быть должными вовсе. Потому что рано или поздно цену все же взыщут, ясно?

– Только не я.

– Ага, конечно, ты все делаешь по доброте душевной.

– Именно. Без подвохов! Выбирай, что будешь пить, кончай тормозить, ну!

Теперь внутри Лоры плескался вишневый «Тиммерманс» в музыкальном оформлении хорнпайпа[4], и хотелось идти куда глаза глядят. На город упала ночь, вся в предвкушении близкого лета. В темноте проехала уборочная машина, не поливая, а выметая асфальт большой валиковой щеткой. За ней поднялась такая пыль дымными клубами, что показалось – туман.

Хмель прошел только на мосту. Лора и Сева стояли прямо на середине, глядя, как качаются, плывут и не могут уплыть огни. Быстро приближался речной теплоходик, не из обычных обшарпанных, а настоящий принц москворецкого судоходства, с белыми бортами и крытой стеклом палубой. Плавучий кусочек роскошной жизни – в этом Городе такие попадаются на каждом углу, как жемчужины, рассыпанные на проселочной дороге. Стало слышно мелодию, играющую на борту, смех, восклицания.

– Хорошо, что я сейчас не один, – вдруг пробормотал Сева. – Помню, тридцатого декабря прошлого года я шел через мост. И остановился прямо здесь, на этом самом месте. Был жуткий мороз, минус девятнадцать с колючим ветром, и река давно замерзла. И вижу – плывет этот пароходик. Искрится огнями, как сейчас. Но река скована льдом, и он носом взламывает его, утюжит… А когда подошел поближе, стало видно, какая там сокрыта сила. Лед трещал, вздыбливался весь, скрипел и расходился в две стороны, могуче, даже страшно. Льдины ударялись о гранит… Все будто кипело… Ледяное варево. А за пароходиком, сразу за его кормой, все сомкнулось обратно, схлынуло. Даже схлопнулось, как книга, с такой грозной мощью, что я… я не мог поверить, что явился свидетелем этого. Я чувствовал себя ребенком, которому подарили новогодний подарок на день раньше. Это было чудесно. Но в такой мороз я был на мосту один – странно даже, я думал, в Москве невозможно остаться в одиночестве, захочешь – так не получится. А тут я стоял на ветру, подбирая сопли, и не с кем было поделиться своим восторгом. Наверное, когда рождается ребенок, у родителей наконец-то появляется человечек, которому можно показать это все. Неброское волшебство нашего мира. У тебя ведь есть дети?

– Н-нет, – прошептала Лора испуганно.

– Снова врешь, – вздохнул Сева. – Мне ты можешь даже не пытаться врать, я это вижу сразу.

– Так уж и сразу, – она была расстроена своим ответом. Но, строго говоря, это правда. Да, она родила сына. Но сколько лет прошло с тех пор, как она видела его? Шесть… Четыре плюс два. Какая же она мать после этого… Господи, уже шесть, как много. И какое это мучение… По весне, стоит только липам забросать машину своими сахарно-липкими охристыми скорлупками, она тут же вспоминает, что у Алеши аллергия на цветение. И ей становится трудно дышать…

Сева повернулся к Астаниной и взглянул прямо в глаза:

– Да, сразу. Хочешь, проверь. Говори мне факты о себе, а я буду отвечать, правда это или ложь. Давай проверим!

Лора скривилась. Затея не казалась ей стоящей: вряд ли этот красавчик-попрыгунчик может быть хорошим психологом, а не изображать его ради впечатления. Но решила, что лучше не тратить время на бессмысленный спор.

– Ну хорошо… – она закатила глаза, стараясь припомнить или придумать что-нибудь. – В школе я была отличницей.

– Вранье.

– Э… Я не люблю цветы.

– Правда.

– Ладно… Я… Мне не нравится гулять с тобой по городу.

– Врешь, нравится!

– Моя мать живет у моря.

– Правда.

– Мой папа… живет в другом месте.

Сева сощурился.

– Хм. Полуправда. Он не с твоей мамой, но… Я понял, да. Его уже нет с нами.

Лора перестала издевательски улыбаться:

– Как ты это делаешь?

– Давай дальше, мне интересно! – Сева махнул рукой, подгоняя.

Но тут уж Астанина воспротивилась:

– Так не пойдет. Получается игра в одни ворота!

Сева с готовностью кивнул:

– Справедливо. Тогда пара слов обо мне: отличником я не был, был троечником. Цветы я люблю. Моя мама живет в Черемушках, а отец бросил нас, когда мне исполнилось четыре. Хотя знаю, что в прошлом году он умер. И мне тоже нравится гулять с тобой по городу…

«Если долго глядеть ему в глаза, начинает укачивать, – с досадой поняла Лора. – И если говорить, тоже».

– И все-таки, – не сдалась она. – Как ты понимаешь, когда я говорю правду, а когда – нет?

Сева сунул руки в карманы и побрел вперед:

– Умение распознавать блеф… Не знаю, мне кажется, это врожденное. Видимо, считываю мимику лучше других. Сложно объяснить словами, это неуловимо. Ты ошиблась, когда назвала меня золотым щенком. Щенок – возможно, но уж ничего золотого у меня в помине не было. Мама, сколько ее помню, работала научным сотрудником в Республиканской детской библиотеке, отца не было. В двадцать лет я стал играть в покер и на бирже. В двадцать три купил себе квартиру, кровно заработанную. В двадцать четыре проигрался почти в пух. И решил, что надо бы с этим завязать. С тех пор я юрист. Не фотограф, как ты изволила домыслить в прошлую нашу встречу. Не тусую в клубах и не нюхаю кокаин. Еще у меня есть диплом психолога-переговорщика, так что если надумаешь бросаться с крыши – звони. Я подтолкну.

Так они и шли, все дальше и дальше. Астанина давно не чувствовала ног, слишком сильно они устали. Но и прощаться с Севой не торопилась.

Несколько остановок на полуночном троллейбусе, и вот они присели на лавочку в каком-то опустелом дворе. С шипением открыли газировку и пили бьющую в нос жидкость, припадая к горлышку по очереди. Давненько Лора не сидела ни с кем на улице, вот так, по-простому. Такое родное, забытое состояние, казалось, что она снова юная, измотанная долгими шатаниями с приятелями, что сидит на рваной покрышке у костра на задах фабрики, на пустыре, заросшем крапивой и репейником, и вот-вот кто-то начнет бренчать на гитаре.

Разговор пересох, как слишком бурный паводковый ручей к середине лета. Лора боялась, что готова рассказать о себе больше, чем позволительно, и потому решила и вовсе помалкивать. Не то диплом переговорщика, не то обаяние делали Севу слишком привлекательным для синдрома попутчика, для той самой роли, что обычно безропотно принимала на себя Лора, не в силах сама никому выплакать свою беду.

Она на мгновение прикрыла глаза. И тут же вздрогнула от вопля. Слов было не понять, но звук отличался от радостного, или пьяного, или агрессивного. Это был крик боли и мольба о помощи, его ни с чем не спутать. Лора подскочила – Сева уже был на ногах.

– Там! – указал он на угол дома и помчался без раздумий. Устремляясь следом, она успела отметить про себя, как тихо его подошвы касаются асфальта. Топот кошачьих лап.

Из-за раскидистой черемухи, уже набирающей цвет, собранный пока в кисти зеленоватого горошка, Лора уже увидела все. Распахнутые двери «Приоры», водительскую и обе задних, два резко двигающихся человеческих очертания, неясную тень еще одного, лежащего на земле. Двое пинали третьего ногами, отчаянно матерясь. Тот уже не кричал, лишь поскуливал, взвизгивал каждый раз, когда носки ботинок с размаха встречались с его ребрами, солнечным сплетением, поясницей. Он свернулся, сжался в комок, обхватив руками голову.

– Ах ты гнида. Будешь знать… России тебе захотелось? Бабла заработать? А вот так! Вот тебе бабла! Вали обратно к своим чуркам, – приговаривал крепкий детина, осыпая его пинками. Второй, в шапке или берете – на таком расстоянии не разглядеть, – метелил молча. Он-то и услышал шаги Лоры и Севы первым, отскочил, завертел головой настороженно.

– Эй! – тут же прикрикнул Сева на бегу.

Сознание Лоры регистрировало все происходящее, как сейсмограф. Она заметила, что Сева даже не думает замедлить движение и скоро ястребом налетит на парней. Что детина всем телом уже поворачивается к ним, готовясь давать отпор. Что до столкновения еще метров тридцать, а двор темен, и ближайший фонарь слабенько светит лишь у детской площадки. Последний мгновенный взгляд, чтобы убедиться, что Сева не спасовал, – нет, он уже готов к схватке, как и она. Шансы? Невелики, если избитый не встанет и не поможет им, Севе и Лоре не одолеть двух бугаев. И тогда в ее голове почти зримо загорелась красная лампочка озарения. На шее-то, на черном кожаном шнурке, под блузкой, висит ведь не крестик, и не подвеска (верить в Бога и украшать себя она давно зареклась)…

Дремоту ночи разорвала яростная трель милицейского свистка. Истерично, безжалостно, с угрозой. Парни как по волшебству отскочили в сторону от избитого ими человека.

– Менты, валим! – приказал детина, и они бросились в ближайшую арку, ведущую на оживленную улицу. Меньше пяти секунд понадобилось им, чтобы исчезнуть, и ровно столько же, чтобы Сева и Лора подбежали к ничком лежащему мужчине.

– Эй, брат, ты как? – Сева присел на корточки, осторожно, но настойчиво оттягивая от головы руки избитого. Тот еще вздрагивал, хватал ртом воздух, силясь что-то сказать. Почувствовав, что угроза миновала, он попытался встать, упал навзничь и попытался снова, гротескно напоминая новорожденного осленка, только очень уж истерзанного.

– Тихо-тихо, не торопись. – Сева взял его за плечи и усадил, поддерживая под спину. Покосился на Лору ошалело: – Милицейский свисток, серьезно? Его ж уже лет пятьдесят не используют.

– А эффект еще есть. Остаточный, – отозвалась Лора. – Видимо, на подкорке закрепился…

Избитый мужчина оказался таксистом-частником, родом из Средней Азии, а парни – его пассажирами. Всхлипывая и сплевывая кровь, которой наполнялся рот, он поведал, что взял их на Шаболовке и привез сюда, а платить они не стали, и вместо этого принялись оскорблять, за шиворот выволокли из машины и повалили на землю. Таксист рассказывал еще что-то, но Лора не могла разобрать, из-за пары выбитых зубов его дикция пострадала, а знание русского языка и без того, видно, не славилось совершенством. Наконец он поднялся на ноги, покачиваясь, как пьяный.

– Я сейчас полицию вызову! Хулиганы! – вдруг угрожающе прокаркали откуда-то с верхних этажей. Сева задрал голову, и лицо его стало неожиданно свирепым.

– Давно пора! – проорал он.

Окно с грохотом захлопнулось.

– Где ваша бдительность, когда она действительно нужна, добрые вы люди… – в сердцах выпалил Сева уже тише, но с не меньшим пылом.

Поверхностный осмотр таксиста не показал серьезных повреждений. Более того, когда прошел первый шок, мужчина начал рассыпаться в благодарностях, и сливовые глаза его увлажнились.

– Ничего, брат, не надо, – отмахивался Сева.

Лора собиралась везти мужчину к врачу, но тот испугался, замахал руками, и тогда она сообразила, что страховки у него, конечно, нет, а возможно, и регистрации.

– Тогда хоть в аптеку?

– Аптека – можно, – согласился таксист робко.

Лора уговорила его сесть назад и предоставить ей возможность рулить. Сева устроился на соседнем с ней сиденье.

Теперь, когда острота момента уже отступала, Лору настигало удивление. Похоже, она и правда готова была драться с этими парнями. Прекрасно понимая, что не сможет их одолеть. Такая была отчаянность в ее решимости, что это даже пугало. А если бы случилось что-то серьезное?.. Хотя… Какая разница, сама она давно уже лишь пародия на человека, никто о ней не печется. Вполне предсказуемый мог быть итог. В подворотне. И поделом ей…

Странно, однако, что Сева тоже был готов идти до конца. При всей своей благонадежности и положительности он представился на мгновение ловкачом с Хитровки[5], лихим, резким и опасным, как бритва, готовым без промедления ввязаться в потасовку. Не хватало лишь картуза, жилета на алой подкладке и скрипучих сапог. Какой внутренний зов так влек его к драке, что он даже не попытался избежать ее? Так не похоже на осторожничающих горожан… Не будь у Лоры свистка, сейчас они бы зализывали раны втроем. И это еще в лучшем случае.

Из размышлений ее вывело пиликанье незнакомого телефона. Таксист с кряхтением перегнулся вперед, взял с панели простенький дешевый мобильный и ответил на звонок. Говорил он на своем гортанном языке, и голос его был мягок, негромок и спокоен – так рассказывают родным о дне, прожитом без происшествий. Потом в разговоре возникла пауза, словно мужчина дожидался чего-то или кого-то. И вот он забормотал еще ласковее, еще тише. Усмехнулся, дважды повторил один и тот же вопрос, деланно удивился. Лора увидела почти наяву, что где-то там, в сотнях километров от московских улиц и того темного двора, где на асфальте остались кровь и пара зубов, в тепле южной ночи на ковре сидит ребенок, девочка или мальчик, с темной головенкой и такими же глазами-черносливами, неумело прижимает к уху телефон и слушает отцовский голос.

И вдруг таксист запел. Неторопливо, даже заунывно. Мелодия была незамысловатая, с несколько раз повторяющимся припевом, плавная и убаюкивающая. От нее веяло дыханием степей, лунным светом, жарким ночным ветром, сладкими снами ребенка. Лора нашла в зеркале заднего вида лицо избитого таксиста. Он старательно выводил звуки напева, крепко зажмурившись, и едва заметно улыбался. На щеке у него уже наливался мешковатый кровоподтек.

Астанина подумала о своем сыне.

Когда телефонный разговор закончился, никто в салоне не проронил ни слова. На светофоре, пока Лора держала рычаг коробки передач, на ее руку сверху легла ладонь Севы.

От того, что они больше не увидятся, у Лоры запершило в горле.

Часть вторая

Дневник Велигжанина (начало)

15 (2) марта 1932

Она царит над всем городом. Стройная, розовая, жестким каменным своим нарядом с фижмами опирающаяся на земную твердь государыня. И как царица не принадлежит своей свите, так и Башня не принадлежит нашей столице. Она – другая. Больше, выше, крепче. Словно исполин, рожденный в доисторические времена. Да она такая и есть, рожденная до всех нас, до всего этого. Она и сейчас – как на полотне Саврасова, огромная мощь, устремленная ввысь – посреди пустынных и заснеженных земель. Чужеродная, неуместная. Прекрасная и грозная. Только полнейший безумец, человек, потерявший всякое представление о пространстве, времени и своем месте в этом хронотопе, мог рискнуть и возвести эту громадину в чистом поле. А впрочем, это и есть наше, исконно русское. Вспомнить ту же изящную церковку Покрова-на-Нерли, что во Владимире. Венец творения посреди заливного луга, словно бы и не нужный никому. В весеннюю распутицу – не подступиться, вода лижет плиты у входа. В этом вся Россия: всегда горазда создать нечто настолько удивительное, насколько и неприкаянное. К чему?..

А Сухарева башня… Конечно, тогда, в годы создания, она была не просто башней, но – воротами, встречающими каждого, кто приближался к городу с севера. Не в чистом поле, ясное дело, вокруг нее раскинулись слободы, но в какое они шли сравнение с ней. С ней! И без того высокая, да еще на возвышенности земляного вала. Я бы отдал многое, лишь бы оказаться в тех временах и хоть глазком взглянуть на нее, ту, грозную и ликующую, скорее Брунгильду, чем Цирцею.

Иногда мне кажется, что Башня – первое мое детское воспоминание. Когда я размышляю о себе маленьком, только-только научившемся видеть и ощущать мир, я думаю не о шелковых рукавах матушкиного платья, не о жаре потрескивающего камина и не о крепких пальцах Матрены Семеновны, моей доброй няньки… Я думаю о ней, о Башне. Как увидел ее впервые – ехали тогда говеть в Лавру – и как она меня потрясла. Самая первая любовь моя, которая осталась горячей любовью на всю жизнь. Люди вокруг меня сменились, страна сменилась, что и не узнать. А Башня – вот она, стоит как ни в чем не бывало, и так ей смешны все наши перемены, что я почти вижу ее лукавый прищур. Колдунья среди трамвайных перезвонов…

Я помню ее, когда ее верхушку еще венчал двуглавый орел. Я помню ее сизой, грозовой тюремщицей, облепленной снегом – и легкой, задорной любовницей, в пеньюарно-шелковых рассветных лучах июня.

Проходил мимо сегодня, остановился, как это часто водится за мной, и таращил глаза, пока меня извозчик не окликнул. Какая-то баба, по всему видать, что вчера из деревни – платок до глаз намотан, юбка вся в брызгах, с темным намокшим подолом, из корзины синюшные куриные лапы торчат, – рядом со мной стояла и тоже любовалась. По-своему. Ладонь к глазам приставила, чтоб солнце не слепило, и все причитала:

– Батюшки, вот ведь громадина-то какая… Это ж надо…

Потянулась было ко лбу, перекреститься, но зыркнула на меня опасливо и опустила руку. Тогда я решил ее не смущать и пошел прочь. И все думал – почему она хотела креститься? Что такого внушила ей Башня? Что зашевелилось в этой боязливой и суеверной крестьянской душе…

Может быть, она припомнила когда-нибудь слышанные байки о чародее и алхимике Якове Брюсе и его дьявольской Башне, взлетающей в исчерканное вороньими стаями небо? О, эти городские легенды, от которых кровь стынет в жилах! Я и сам, бывало, затаивал дыхание, когда Матрена Семеновна рассказывала мне об этом. Мороз ткал белые саваны по окнам, я прикладывал ладонь к колючим стеклам и ждал, пока они оттают под моей кожей, а нянька вполголоса начинала, сдавшись наконец моим мольбам (слушать эти истории мне никогда не наскучивало):

– Давным-давно…

– Когда давно? Когда тятя был маленький?

– Не перебивай, Миша, нехорошо. И – нет, не когда ваш батюшка был маленьким, а намного раньше. Когда даже ваш дедушка и прадедушка еще не родились. Так вот, жил тогда в Москве один колдун, Яков Брюс. Обитал он на самой верхушке башни, и было у него там много всяких чудес. Книги с заклинаниями волшебными, пузырьки с живой и мертвой водой, даже дракон жил. Однажды царь Петр приехал к нему и говорит: «Ну, показывай, дорогой мой друг, что у тебя тут интересного? Чем удивишь?» И позвал Брюс свою прислужницу. Заходит в комнату девица красоты небывалой, и смотрит скромно, и на стол яства ставит. Глаза черные, коса в мою руку толщиной, и прямо до пят, а уж лицо – один раз взглянешь, так до смерти и будет перед тобой стоять. А царь Петр смотрит на нее во все глаза, налюбоваться не может. И стал он Брюса уговаривать, чтобы тот прислужницу свою к нему в Петербург, во дворец отпустил. Подарил, так сказать. А Брюс говорит: «Ваше величество, нет у меня никакой прислужницы…». «Да как же нет? – удивляется Петр Алексеевич. – Вот она, ходит, да не ходит, а словно бы порхает…» Тогда Брюс пальцами щелкнул, прошептал что-то, и девица пропала, растворилась в воздухе, и только несколько птичек взлетели с того места, где только что она была…

– А куда она делась? – спрашивал я, не в силах усидеть на месте, и теребил руку няни.

– В том-то и дело, что некуда ей было деться. Говорят, это была сама душа Сухаревой башни. В народе ее прозвали с тех пор Сухаревой барышней.

– А зачем царю нужна была девушка? У него же царица?

Помню до сих пор, с каким мастерством и деликатностью Матрена отвлекла меня от вопроса о царице и прислужнице, начав рассказывать о железной птице, которую Брюс смастерил в подземельях и на которой летал в гости к царю в Петербург и по другим своим надобностям. Я заметил тогда, что кормилица не ответила на мой вопрос, но я был довольно покладистым ребенком, и решил не донимать ее.

Это потом уже я узнал, что Брюс вовсе не был колдуном, таким сделали его недалекая молва и городские сплетни темных людей. А был он ученым, русским шотландцем Яковом Виллемовичем, родившимся в Немецкой слободе в Лефортове, астрономом и физиком, переписывался с Лейбницем и учился, говорят, у самого Ньютона. И Сухаревой барышней звали не дух, обитающий в каменных переходах, а саму Башню, раз за разом обручая ее с кремлевской колокольней Ивана Великого – видно, из непременной русской страсти всех сосватать и переженить… Что ж, я могу это понять, она и сейчас – грозная доминанта этой части города, и если бы оба строения были одушевленными, боюсь, Ивану Великому ни за что было не сладить с такой своенравной невестой.

Теперь я все чаще размышляю о том, какие причины заставили меня выбрать архитектуру своим призванием. Я смотрю на молодое поколение, моих слушателей курса истории и теории архитектуры, сперва во ВХУТЕМАСе[6], теперь в архитектурном, и вспоминаю себя, юнца, бредившего зданиями. Мои теперешние студенты мыслят категориями, лозунгами, им подавай что-нибудь утилитарное, практичное. И хотя попадаются исключения, даже эти светлые головы принижают достоинства классики и возвышают недавние творения конструктивистов. Да, ребята из ОСА[7] взбудоражили молодые умы, этот безудержный полет фантазии, эти спирали, цельные металлические конструкции, максимально облегченные и довольно техногенные, кажутся порой верхом человеческо-инженерной мысли. Художественность нынче не в фаворе. А я… Человек, что называется, старой школы. В юности все, что когда-либо соорудил род людской, казалось мне чудом. Не только пирамиды или соборы с дворцами, но даже обычные жилые дома. Не землянки ведь, не гнезда птичьи из веточек и плевков, а настоящие каменные колоссы, выверенные, рассчитанные, не только предназначенные для житья-бытья, но и для души, духа, красоты. На это не способно ни одно живое существо, кроме человека. Конечно, я не говорю об избах, но даже деревянные терема стоили неимоверных усилий, замыслов и трудов.

Не знаю, откуда пошло это увлечение мое. Может, даже от рассказов Матрены про Башню – или от самого вида ее, так меня поразившего. Или, может, в голове что-то перещелкнуло, когда я увидел на Якиманке сказочный дом-шкатулку: новехонький, только тогда выстроенный особняк Игумнова, о котором ходили всякие россказни. Это сейчас в нем Институт мозга, и я не могу пройти мимо без мысли о том, что там, в дальней комнате под замком, в какой-нибудь стеклянной банке с формалином плавает выдающийся мозг нашего вождя – и много еще каких других мозгов, теперь уже совершенно бесполезных, только если ученым не удастся разгадать их экстраординарность с помощью микроскопов. А тогда это был мифический дом-ларец, в котором пол устелен золотыми червонцами, а в стене замурована неверная красавица, изменившая хозяину с другим и дорого за это поплатившаяся. Москвичи моих эстетических восторгов отчего-то не разделяли, говорят, большое было недовольство от его внешнего вида, и зодчий Поздеев якобы даже от этого не то повесился, не то отравился – не вынеся осуждения.

Эта история потрясла меня, и я проплакал два дня от обиды и жалости к бедному архитектору. Впрочем, потрясало меня в то время многое, я рос впечатлительным и болезненным ребенком, и каждый выход из дома становился для меня приключением. Все, что я видел за порогом, западало мне в мысли надолго, и во времена долгих простуд и горячек не было иного развлечения, как, обложившись книгами и альбомами, откинувшись на высокие подушки в жарко натопленной комнате, рисовать по памяти любимые дома и места. После смерти моей дорогой матушки я стал разбирать сундуки с разным добром и наткнулся на один, до половины наполненный этими чертежами, рисунками и набросками, сделанными еще нетвердой рукой, – оказывается, она все это хранила. Да, книги и здания, они остались со мной на всю жизнь и определили того, кто я есть сейчас.

В бытность гимназистом и тем более студентом я провел столько дней на Сухаревской толкучке, что и не сосчитать. И опять она, Башня, следила за мной зорким оком часового циферблата, пока я продирался, распихивая толпу локтями, от одной палатки букиниста к другой. Она словно проверяла, не сбился ли я с пути, следую ли по той дороге, на которую она вывела меня. А сколько сокровищ таили тогда развалы вокруг нее! Посреди рыночного шума и гама я – да и каждый, кто туда забредал, – чувствовал себя искателем клада, который только и ждет, чтобы прыгнуть мне в руки. Я, конечно, не говорю о подделках, их там было навалом, но у меня хватало ума, чтобы не поддаваться на уговоры и не приобретать «нового Репина», колье с бутылочным стеклом вместо изумрудов и «скифское серебро и злато» из старой латуни, меди, мельхиора и бог знает чего еще. Или просто не хватало свободных денег, чтобы прикупить что-то эдакое, сверх моих скромных нужд.

Словом, меня тогда интересовали только книги. Я перебирал их затертые корешки, выискивая какую-нибудь диковинку, или брал из протянутых рук торговца учебник, найденный по моему, недельной давности, заказу. История, философия, искусствоведческие записки… Именно там был куплен мой любимый иллюстрированный альбом с видами Венеции с отличными фототипиями. С ним я почти не расставался и листал каждый вечер. Увесистый том «Построения частей зданий» раскрыл мне премудрости способов проверочного расчета и определения размеров конструкций, к тому же он содержал 24 хромолитографированных таблицы с чертежами. Томик Вольтера в кожаном переплете достался даром, и то только потому, что я поймал за руку щипача, проворно обчищающего карманы какого-то господина в котелке, и тот в благодарность велел мне выбирать любую книгу с прилавка. И пока я шел восвояси, меня прошибал пот при каждом резком вскрике: мне чудилось, что обиженный неудачей вор вот-вот хватит ладонью по моему худому плечу, осклабится, сверкнув фиксой, – и выместит всю гамму чувств на мне. А на самом деле его, верно, уже и след простыл…

Что-то сегодня потянуло меня на ностальгию. Вот и моя Идалия Григорьевна ворчит, велит гасить лампу и идти спать. За все эти годы супружества – подумать только, в будущем месяце будет 19! надо бы не забыть… – она так и не смирилась, что ночами мне хочется сидеть и размышлять, в тишине и чтобы никто не тревожил. Она ворочается и ждет меня в постели, покашливает, намекая, что не спит, а потом встает, и я слышу не то стуканье, не то шарканье ее комнатных туфель по паркету. Я сижу за шторкой, а она все ближе и ближе…

– Еще минутку, – сказал ей, а тетрадку прикрыл чертежами, будто работаю. Жена не любит, когда я веду дневник, ее это нервирует. Сейчас она вздохнула, тяжко, но отчитывать не стала. Наверное, боится за мое сердце, под вечер опять давило и стискивало. Кажется, будет снегопад. Доктора велят побольше отдыхать.

Да, еще минуточку. Была какая-то мысль. Ах, да. Ностальгия. Все это оттого, что теперь так стремительно меняется мой город. Сегодня опять собирались, заседали всем комитетом, спорили до сиплых глоток. Тема все та же: «Новая Москва», «Большая Москва» – как ни назови. Что где расширять, что где сносить и застраивать. На душе неспокойно. Прожектов много, толковых мыслей много, согласия только нет и быть не может, у каждого свой взгляд. Народу много, в том числе мыслящего, хотя и не все попадают в эту категорию, однако Москва одна. И неплохо бы это осознавать.

17 (4) марта 1932

Сегодня мне снилось, что я будто бы птица, но при этом – я. Летаю над Москвой и то присяду на колокольню Страстного монастыря, то посижу на Башне. Город с высоты птичьего полета виден во все стороны – такая красота… А потом меня вдруг утягивает вверх. Такое тревожное, засасывающее чувство. И вот я уже настолько высоко, что все теряется и распадается на куски, и я не могу разобрать привычных очертаний и ориентиров, путаюсь в сторонах света. И мне хочется вернуться на землю, но так страшно. И отчего-то даже немножко… лень, что ли… Словно никто меня там уже не знает и не ждет.

18 (5) марта 1932

Город завалило снегом, щедрым, мартовским. Деревья и кусты, еще вчера разносортные, все сегодня – хлопковые, в больших кусках налипшей ваты.

Идалия Григорьевна поехала навестить родителей в Ленинграде, а меня работа не отпускает. Впрочем, не могу сказать, что меня это удручает, скорее, даже наоборот.

Пишу уже за полночь. Голова идет кругом, меня бросает то в жар, то в холод, и я все не могу понять, отчего. То ли выпитого на дне рождения у Ратникова было много, то ли есть этому и другое объяснение.

Ратников – председатель нашего комитета, и других замечательных постов и званий у него предостаточно, но даже этот факт не подготовил меня к тому, какой размах приобретет празднование его юбилея.

К семи часам я прибыл в его особняк в Замоскворечье. Конечно, он с семьей занимает там только флигелек, но все же жилищные условия у него – не в пример лучше всех, где мне доводилось бывать, по крайней мере, после революции и после уплотнения. Я был к такому не готов и тут же оробел. Смешно – мне сорок три года, почти старик, а я все еще чувствую себя не в своей тарелке, когда оказываюсь среди незнакомой публики. Все эти банкеты и званые ужины не для меня. Нет во мне не только светского лоска, но даже мало-мальской общительности, обязательно тут требуемой. А в наступившие времена, когда все больше в закоулочках возникает разных недобрых слухов и про Кремль, и про серые строения на Лубянке, как-то и вовсе знакомиться не хочется. Но поздравить человека с юбилеем все же надо. Не потому, что начальник, а потому, что я к Алексею Семеновичу очень тепло отношусь.

И вот я подал пальто домработнице в передней и встал, переминаясь с ноги на ногу. Старый отцовский фрак – откуда бы еще у меня таким изыскам взяться, как не по наследству? – чуть мал в плечах, и на рукаве прореху Идалия Григорьевна накануне лишь заштопала, правда, совсем невидно, надо отдать ей должное. А вот запах нафталина никуда не делся, и мне все казалось, что несет от меня за версту… Из гостиной доносились голоса, не то чтобы много – но мне уже достаточно, чтобы совсем упасть духом. И тут выпорхнула из дверей Марта, лукавая ратниковская женушка. У меня к этой женщине отношение очень смешанное. Есть в ней что-то сложное для понимания, второе дно, и хорошо, если дно, а не прорва, – и тем непонятнее, что она скрывает это под убийственной вуалеткой радушного гостеприимства и громкого обаяния. Невысокая ростом, вся мягонькая, с плавными движениями холеных маленьких рук, она радостно выбежала ко мне и расцеловала, а потом повела к гостям, торопливо шепча:

– Тут все знакомые, у нас, Михаил Александрович, сегодня по-простому! Одни архитекторы да скульпторы с супругами, вы, должно быть, знаете их по работе, ваш круг-то невелик. Тот же товарищ Жолтовский[8], к примеру. Он там, у камина, косточки греет. Еще пара художников. И моя подруга Нина Вяземская, бедняжка совсем заскучала. Ах да, еще Сытин.

Услышав знакомую фамилию, я приободрился. Сытин Павел Васильевич – мой давний товарищ и коллега, мы восемь лет назад часто общались с ним, когда я принимал участие в реставрации Башни. Она – наша общая страсть, Сытин потом и монографию опубликовал, серьезное исследование. А сейчас он и вовсе как бы ее хозяин, потому что директорствует в Коммунальном музее, который там расположился. Счастливец! Всегда обходительный, плотный, с круглым лицом, с первого взгляда он может показаться простоватым, но уже на второй минуте разговора невозможно не заметить гибкий ум и чувство юмора, обитающие за сим непримечательным фасадом.

Словом, все оказалось не очень страшно. Я поприветствовал знакомых, рукопожатия, хлопки по спине, тут же затеялась беседа о том, что у Татлина[9] готовится персональная выставка, в который раз обсудили грандиозный размах его мысли, к сожалению, в наших реалиях совершенно утопической. Кто-то называл его чуть ли не современным да Винчи, кто-то едко критиковал и закатывал глаза, но лично я считаю, что без таких вот мечтателей, глядящих в будущее и не озирающихся по сторонам, не прикрывающихся словами «это невозможно, не получится» – без таких людей человечеству путь вперед заказан. Они подобны легендарным атлантам и, если угодно, своими руками крутят земной шар.

Я сначала слушал, потом стал украдкой разглядывать убранство гостиной. Никогда не упускаю возможности узнать что-нибудь новенькое об интерьерах и экстерьерах, и все равно – как мало я еще видел!.. Никогда мне не унять этот жар, эту жажду знаний. Помню, даже в Италии в 13-м году, когда новобрачная моя Идалия Григорьевна едва передвигала ноги от усталости, измотанная долгой прогулкой, я несся вперед за впечатлениями, точно собачонка за экипажем. Увидеть новую площадь, узнать конструкцию нового театра, планировку бульвара, оценить смелость и дальновидность мастеров прошлого – как это может наскучить!

И вот я принялся изучать жилище Ратниковых. Флигель пристроили к традиционному замоскворецко-купеческому особняку явно позже, в самый пик увлечения модерном. Здесь стиль принял исконно московские черты, с московской же неуемной любовью к излишествам: резные двери из темного дуба, лепнина на потолке, два кованых напольных светильника-фонаря в виде лилий по обеим сторонам от входа в гостиную, огромное арочное окно в мелкий и тонкий гнутый переплет, со множеством небольших стекол с матовыми вставками. Я засмотрелся на улицу, где снова начался медленный снегопад, и едва слышал, о чем говорят вокруг меня.

Потом пригласили к столу, кое-как расселись. Я снова на минуту растерялся, отдалившись от общества, к которому только что успел привыкнуть. Марта, зная за мной эту особенность, подвела и усадила меня почти на углу, в дальнем от именинника конце стола. Место по левую руку от меня еще пустовало. И вот через минуту скатерть там чуть съехала, задетая подолом платья и чьей-то рукой, пошла складками, и лежавшие на ней приборы тоненько звякнули. Я машинально положил на полотно ладонь, останавливая начавшееся движение, и почувствовал, как это движение перетекло внутрь меня, сдвигая с привычной оси. Стало так не по себе, так жутко, что я не сразу заставил себя повернуть голову, словно рядом со мной село какое-то древнее божество, немилостивое и капризное, а я не принес даров в его святилище.

Наконец собрался с силами и поднял голову – и тут же стушевался еще больше. Немигающие дымчато-серые глаза оказались намного ближе, чем я был готов. У севшей рядом женщины было… Хотел описать, какое у нее было лицо, и понял, что не могу. Ее лицо было – эти глаза. Они заняли все пространство, все ощущение от ее облика. Одновременно туманные (это от их мягкой, вельветовой серости) и удивительно ясные, подвижные и выразительные.

Я, кажется, пробормотал, что нас не представили, и назвался сам.

– Нина Романовна Вяземская, – был ответ. И, если бы в торце стола не сел Сытин, не могу придумать, о чем бы мы с ней говорили…

Застолье длилось пару часов. Я и забыл, что бывают такие разносолы – особенно в наши новые времена. Однако мои знания о еде, стоявшей на столе, скорее от ушей, потому что я не столько ел и пил, сколько прислушивался. К тому, что говорят за столом, а более того – что происходит слева от меня, там, где на белизне скатерти то и дело появлялось кремовое пятно запястья, перехваченного серебряным браслетом.

Наше пестрое сообщество целиком отражалось в большой продолговатой зеркальной панели на стене, так что я мог, не поворачивая головы, наблюдать за своей соседкой в отражении. Она была тиха, изредка улыбалась на шутки гостей. И отвечала, только когда обращались напрямую к ней. Один раз она подняла глаза к зеркалу и поймала меня врасплох за разглядыванием. Она не отвернулась, и я тоже, и мы какое-то время так и сидели, плечом к плечу, но соединяясь взглядами лишь в зеркале: персонажи картины в гнутой раме модерна.

Ближе к девяти за столом возникло какое-то оживление. Ратников вынес из соседней комнаты граммофон, но тут Марта и еще несколько архитекторских жен стали уговаривать Вяземскую спеть: она слывет певуньей. Сам я небольшой поклонник песен, отец еще с юности привил мне любовь к опере и настоящему исполнительскому мастерству, и потому певцов-любителей слушать мне тяжко. Но свое мнение я держал при себе. Хозяйка настаивала, и Вяземская согласилась. Был тут же сдернут чехол с рояля, рассыхающегося и скучающего без дела, думаю, целыми месяцами. Люди поднялись с мест, некоторые развернули стулья и выставили их на середину залы. Гостья проскользнула к инструменту, такая худенькая и маленькая рядом с его лакированной громадиной, и села. Аккуратно подняла крышку, опустила руки на клавиатуру – будто положила их в чью-то пасть с черно-белыми зубами. И запела.

Я никогда прежде не слышал этот романс. Мелодия и сейчас крутится в голове, могу ее напеть, но, конечно, не процитирую. Это обращение девушки к возлюбленному. Он дарил ей луговые цветы, плел венки из трав, и девушка была счастлива. Но потом что-то изменилось, и когда она спрашивала возлюбленного, что не так, – тот лишь молчал. Это молчание изматывало ее, пугало, томило, каждый день неизвестности оставался черным цветком клевера, распустившимся под ее окном. Девушка взывает к своему любимому, моля, чтобы он пришел и все объяснил ей, ведь нет ничего хуже неведения. А верить плохим предчувствиям она отказывается, потому что верит в любовь. «Скажи, что любишь, скажи, что нет, нарушь молчанье», – просит она. Но время идет, и нет ни ответов, ни разъяснений, а черный клевер все распускается во дворе, и ни лепесточка не упадет с его вечно свежей махровой головки…

Голос, которым Вяземская потом щебетала в ответ на похвалы и благодарности, разительно отличался от того, каким она спела. Не поставленному, не гладкому, ему недоставало устойчивости и, быть может, объема и силы, но это с лихвой возместилось тем чувством, с которым был исполнен романс. Вяземская пела, словно дрозд из клетки. Мне казалось, что слушателей от нее отделяет решетка, или ограда, а то и стеклянный колпак, который озвончает звуки и не дает услышать что-то главное. Я впервые с такой отчетливостью увидел человеческое одиночество и покинутость, оставленность, заброшенность. Какой актерский талант: так рассказать историю между слов, между нот, – подумалось мне. Признаюсь, это меня глубоко поразило, и после я стал следить за ней глазами. Куда бы я ни посмотрел, всюду уже была эта Нина Вяземская, ее худые руки-палочки и темные волосы, гофрированные и перехваченные лентой, и ее струящееся платье на широких бретелях, голубизну которого тушило пепельное кружево, шедшее вторым слоем поверх шелка. Просто удивительно, как я помню все эти мелочи…

Незадолго до конца вечера меня окликнул Сытин, беседовавший с нею.

– А вот и наш Михаил Александрович, – улыбнулся Сытин, добро подмигнув мне из-за своих круглых очков. – Он такой же, как я, страстный поклонник.

– Наверное, поклонник, если вы утверждаете, – согласился я, – только вот о чем разговор?

– Я рассказываю Нине Романовне о нашей Башне и о музее. Михаил Александрович участвовал в реставрации башни, так мы и сдружились, – пояснил Сытин гостье. Та обратила на меня свои мягкие глаза и кивнула.

– Представляете, Нина Романовна никогда не бывала ни в музее, ни в самой Башне, – продолжал Сытин. – Мне представляется это огромным недочетом, который нужно поскорее исправлять.

– И что же вы предлагаете, Петр Васильич? – улыбнулась Вяземская.

– Да вот хоть завтра! Приходите после закрытия, в начале седьмого. Устрою вам экскурсию. И Михаил Александрович придет, правда ведь?

– Никогда не упущу возможность снова оказаться в самом прекрасном здании города, – подтвердил я, почему-то ужасно волнуясь.

– Значит, решено! – Сытин подвел итог, и тут же налетела хозяйка дома, добродушно пеняя нам за то, что завладели певицей и не пускаем ее к другим гостям, и увела Вяземскую прочь, к шумной группе молодежи. Ох уж эта Марта. Как любой мещанке, ей до ужаса хочется играть в элиту…

Скоро подали яичный десерт с ромом. Потом танцевали под граммофон, но я, конечно, таился в сторонке и видел только, что Вяземская за это время даже не присела. Танцевала она замечательно.

Наконец гости стали расходиться, все было сумбурно, толпились в прихожей. Я пожал руку Ратникову и поблагодарил за удавшийся вечер.

– Да, вечерок и правда был на славу, – пробасил он. – И главное, люди! Полезно, знаете ли, вот так общаться, не на работе, не на заседаниях комиссии, собраниях и комитетах. Именно здесь и крепнут связи. А связи в наше время – это все. Хорошо еще, что Марта это понимает. Вы вот, например, познакомились с Вяземской, да? А ведь у нее муж, ни много ни мало…

Ратников приблизился ко мне и понизил голос:

– …в Кремле обитает. На самом верху, один из Помощников, если вы понимаете, что я имею в виду… Сам-то я с ним не знаком, но вот жены наши дружат много лет, а я и рад. Мало ли когда такое знакомство пригодится!

Я был удивлен такой откровенностью начальника, хотя Ратников никогда не выказывал при мне какое-то особенное свое превосходство. Но все же субординацию соблюдал, и сегодня я все списал на армянский коньяк, несколько бутылок которого в течение ужина опустели и переместились под стол.

18 (5 по-старому) марта 1932

Никак не могу избавиться от привычки переводить дату в старый стиль – хотя прошло столько лет. Всегда отчего-то хочется уточнить, какое именно сегодня число в той системе координат, когда я родился. Извечное человеческое желание определить себя, чтобы не потеряться, не распылиться, разлетаясь миллионом несцепленных атомов. У нашего поколения осталось так мало постоянного и нерушимого, что это стремление стало почти болезненным.

Сегодня вечером пришел, как и договаривались, в Башню. На первом этаже теперь канцелярия и сытинский кабинет. Петр Васильевич уже ждал: на рабочем столе прибрано, поднос с чашками, вазочка с печеньем. Поболтали о том о сем, взглядывая на ходики – но пробило ровно шесть, четверть, а потом и половину седьмого (настенные часы начинали, и тут же высоко наверху, на всю площадь отзывались башенные куранты), а Вяземская так и не пришла.

Дома я оказался один. Даша, наша кухарка и соседка (они с мужем теперь занимают нашу третью комнату, ту, что в конце коридора), подала холодный ужин. Саша еще не вернулся с комсомольского собрания, а Люда все пропадает со своим ухажером Сафоновым по синематографам и музеям – или мне спокойнее так думать, ибо нравы у молодежи теперь не те, что были у нас. Сетовать я на это не имею права, это несовременно и ханжески, но я отец, и совладать с собой по этому вопросу никак не получается.

Недавно Люда окончила курсы машинисток, и ее взяли на полставки в машинописное бюро. Очень она теперь этим гордится. Надо же, моя дочь стала совсем взрослой. Все соотношу себя с нею, кажется, что она выросла, а я все тот же, что был в год ее рождения. Но между тем мне на восемнадцать лет больше, и жизнь моя уже прожита, ничего в ней уже не будет нового, разве что так, по мелочам. Будем с Идалией Григорьевной нянчить внуков, я по-прежнему буду преподавать, а молодое племя – и студенты, и дети – продолжит мечтать, пока не станет таким же, как мы, и не передаст привилегию мечтать уже своим детям.

19 (6) марта 1932

Она пришла!

Но обо всем по порядку.

Засиделись сегодня с чертежниками над проектом новой фабрики-кухни, под которую уже расчистили место в Дангауэровке, неподалеку от Рогожской заставы, так что освободился я только в половине шестого. В комнатушке было до того натоплено, что у меня голова пошла кругом, сердце опять прихватило, так что я решил потихоньку прогуляться до дома пешком. Хоть делопроизводитель меня и отговаривала, но ей не понять, что город лечит меня куда лучше, чем валериановые капли.

И вот я побрел, куда глаза глядят, и конечно же рано или поздно ноги вывели меня к Башне. Иногда кажется, что все дороги приводят к ней… Возле дверей музея приметил нерешительно замершую фигурку. Это была Вяземская, она смотрела на башенные часы, придерживая рукой беретик. Я подошел и поприветствовал ее.

– Михаил Александрович, какая удача, что я вас встретила! Вчера не было никакой возможности приехать, я подумала, вот, может, сегодня удастся напроситься на экскурсию снова.

Я ответил, что Сытин наверняка еще на месте, и через западный вестибюль проводил ее в кабинет. Петр Васильевич действительно разбирался с бумагами, ворохом наваленными на столе, и облик у него был далеко не такой парадный, как давеча, когда он и правда приготовился принимать в своих владениях высокую гостью. При виде нас он быстро справился с оторопью, выскочил буквально на минутку, а когда вернулся, его волосы уже были приглажены, и пиджак с немного лоснящимися локтями застегнут на все пуговицы.

– Приказания отданы, Башня готова к осмотру, – чуть не по-военному отрапортовал он. Я так понял, за эти сутки он узнал что-то новое о положении Вяземской, потому что заметно нервничал, чего обычно за ним не водится.

Когда мы вышли за дверь кабинета заведующего, музей словно подменили. Все служительницы, сотрудники и даже гардеробщик из раздевальной исчезли, а свет был приглушен. Все это напомнило мне какой-нибудь прежний дворец, где задача слуг – не высовываться. Впрочем, здесь слуг не было вовсе. Мы поднялись по лестнице на второй ярус, потому что на первом были, кроме канцелярии, только комнаты с трансформаторами, едва ли представляющими эстетическую ценность. Подниматься по ступенькам мне было тяжеловато, опять мучила одышка, и я старался переставлять ноги неторопливо, но с достоинством, чтобы наша гостья не заподозрила во мне недомогание. Хотя какое ей до меня могло быть дело, право слово!

Сегодня она была одета с таким же вкусом, как и в вечер нашего знакомства. На ней был белоснежный ангоровый свитерок с пышными рукавами и узкими манжетами, охватывающими запястья, и синяя юбка до самых ботиков с двумя рядами черных круглых пуговиц. А волосы убраны в низкий валик под затылком, просто и элегантно. Когда на лестнице я немного отстал от них с Сытиным, пятно белой ангоры, впереди и выше, казалось мне ангельским свечением.

– В западной части первого этажа, куда вы попали сразу от входа, располагались раньше кельи часовни Перервинского монастыря, – возвестил Петр Васильевич. – Мощенные метлахскими плитками. Плитки эти теперь можно увидеть в уборных музея. Если желаете, это в той стороне.

Он махнул рукой, а я заметил, что Нина (почему-то про себя я стал называть ее по имени, как только увидел сегодня у входа) поежилась. Я шагнул к ней:

– Вам холодно?

– Нет-нет, все в порядке, спасибо, – насторожились ее глаза. – Просто… Из немецкого Метлаха в монашеские кельи, а оттуда – в отхожее место… Какая судьба у этих плиток!

Сытин тут же обеспокоился еще больше:

– Красота обязана служить народу, и без этих религиозно-буржуазных глупостей. А холодно быть тут никак не должно! Нынче у нас современная система отопления, водяная. Котел и трубы… Вот раньше – другое дело! В бытность Башни пристанищем Школы математических и навигацких наук, еще при Петре и при Брюсе, северный ветер пронизывал ее, несмотря на толщину стен от одного до четырех аршинов. Жить здесь зимой было решительно невозможно, и очень скоро учащиеся попросили позволения переселиться в слободку по соседству, так что тут остались только научные помещения, архивы и обсерватория. Первая, между прочим, в стране астрономическая обсерватория! Колыбель, так сказать, науки.

Постепенно Сытин входил в раж. Ему нечасто в последнее время доводилось рассказывать о Башне, тем более он не водил экскурсий, а поведать новому человеку о своей каменной любимице, заставить гостью взглянуть на здание его глазами представлялось ему беспримерным удовольствием. Да и любому человеку – разве не хочется порой, чтобы нашелся еще хоть один кто-то, способный разделить восторг?

И вот он уже стал похож на мельницу, вращающую лопастями рук:

– Там у нас архив и склад музея. Изволите пройти? Сюда, пожалуйста. Это второй ярус. Здесь две западные залы и средняя заняты отделами музея, а в восточной у нас библиотека-читальня по коммунальным вопросам.

Нина внимательно изучала экспонаты в витринах и на стендах, Петр Васильевич щелкал выключателями, чтобы зажигать и гасить свет в залах, а я все не мог нарадоваться. И вечеру, и хорошей компании, и тому, что вижу Башню изнутри, ее скупое послеремонтное убранство. Ей всегда шла строгость, она ведь не из светских, а из сторожевых…

– В детстве она казалась мне почти заброшенной, – пробормотала Нина себе под нос.

– Так и было, – я приблизился, чтобы не говорить громко и не будить эхо под высокими сводами. – До реконструкции и реставрации она была в ветхом состоянии, постоянно все боялись обрушения. Потолки прохудились, дождь и снег заливал, все гнило, покрывалось плесенью. Помню, когда я осматривал фронт работ, мне казалось, что это какой-то многоэтажный погреб, банок с соленьями только не хватает. Того и гляди, рыжики с маслятами попрут.

Она рассмеялась, и ее смех рассыпался по каменным аркам. Я подождал, пока он затихнет, далекий и уже чужой, будто не Нинин.

– Без хозяина Башня ветшает, так было раз за разом. Получается, что Московский коммунальный музей ее истинный супруг, а не колокольня Ивана Великого…

– Да, Нина Романовна, ремонт пошел ей на пользу, – подытожил Сытин. – Спасибо нашему правительству! Вот до революции была беда, сколько раз ни принимались чинить, все без толку. Лет десять-двадцать проходило, и опять положение становилось бедственным. А все почему? Не было хозяина. Магазины устраивали, городовых селили, солдат, телеграфную станцию – всем по чуть-чуть, и словно бы никто не в ответе за все целиком. А ведь это памятник зодчества, такое величественное сооружение, настоящий символ! Иностранцы все, что про Москву знают, так это Кремль и Башня. Два символа. А польза-то, польза от нее какая! Знаете, она ведь и водонапорной успела побыть, сто лет, ни много ни мало. Раздавала воду на весь Мытищинский водопровод. Сюда вода поступала с севера, через трубы и от Ростокинского акведука, что за Яузой. Может быть, видали его, такая белая громадина в чистом поле… А отсюда уже вода расходилась на половину города, к водоразборным фонтанам. Видите арочки вот эти, заложенные? – Он ткнул в пару мест. – А под полом до сих пор железные клепаные балки сохраняются, на них резервуары и стояли.

Нина кивнула и подошла к витрине, над которой уже склонился я, изучая гравюры и рисунки с видами Москвы позапрошлого столетия. На потолке вспыхнули три лампочки, и стала видна потемневшая страница какой-то иноземной книги с рисунком Башни, к основанию которой, словно гусята к матери, жались шаткие хибарки.

– Она похожа на западноевропейскую ратушу, – проговорила Нина. – Смесь раннего Средневековья и готики…

– Совершенно верно! – Сытин обрадовался. – Готика и ломбардский, если быть точнее.

– А Борис Пастернак сравнил ее с Нотр-Дамом…

Я удивился, как начитана эта женщина, но постеснялся заострять внимание и только покачал головой:

– Коль скоро сравнивать ее с парижскими строениями, я бы скорее назвал ее Нельской башней. Всякого сброда здесь до недавних времен было предостаточно. И она всех привечала. Под навесами можно было укрыться от непогоды. Хорошо, правда, что стены в ту пору все же не обвалились и не придавили никого, потому что состояние у нее было аварийное.

– Но не теперь.

– Теперь? Нет, вы же видите, теперь она снова красавица.

– Смотрите, а на картине она не кирпичная…

– Все верно, – подтвердил я. – Это оттого, что Башня в те времена была крашеная. Ее красили и в желтый, и в зеленый, и в дикий.

– Как вы сказали? Дикий? – переспросила Нина весело.

– Да. «Дикий» значило тогда пепельно-серый, серо-голубой. У вас глаза такого цвета.

Наши взгляды пересеклись в отражении на стекле витрины, и Нина в замешательстве отпрянула, распрямилась. Я заложил руки за спину и отошел к дальнему концу комнаты.

Все четыре зала третьего яруса, привычную мрачность которых не рассеивал ни электрический свет, ни скромная однослойная покраска кирпичных стен и сводов (красить наглухо, а тем более штукатурить запретил Главмузей, так что швы между древней кладкой остались видны), были отданы под комнаты музея. Пока мы обстоятельно осматривали экспозицию, я помалкивал, предоставив Петру Васильевичу возможность выговориться.

– То ли еще будет, Нина Романовна, – воодушевлялся он все больше. Сейчас уже никто не распознал бы в нем ни сотрудника научного отдела Метростроя, ни главу Комиссии по переименованию улиц. Вот что делает с нами искренняя и глубокая привязанность. Он как ребенок, видит не то, что уже окружает его, а вымышленные миры.

– В скором времени внизу у нас будет лекционный зал на триста человек, тут прорубят дверь. Книгохранилище оборудуют стеллажами, а также отоплением, канализацией, телефоном. Музей Сухаревой башни устроим. А, Михаил Александрович, как тебе такая идея? Башня этого достойна!

– Вне всяких сомнений, достойна.

– А летом будем публику на галерею третьего этажа пускать. Это теперь везде внутри прорубили дверей, а раньше залы друг с другом не сообщались, только все выходили на галерею, которая опоясывает Башню. Вид оттуда открывается, скажу я вам!

Нина оживилась:

– Ой, а как бы нам сейчас туда забраться?

Сытин нахмурил лоб, прикидывая в уме.

– А не продрогнете? Там на высоте ветрище.

– Не продрогну.

– Хорошо. Тогда сперва покажу вам часовой механизм, а потом уж и на галерею.

Я знаю, что Петр Васильевич очень гордится курантами. И в заводе сам принимает участие, еженедельно по воскресеньям. Они громко, на всю округу отсчитывают каждую четверть часа. Мы идем к часовому механизму, и я замечаю, с каким живым и неподдельным интересом Нина рассматривает каждую шестерню и большой барабан с металлическими шипами, который и производит музыку:

– Надо же, мы словно внутри музыкальной шкатулки!

– Ну, принцип тот же, – улыбнулся довольный произведенным эффектом Сытин. – Очень большая музыкальная шкатулка, и вместе с тем очень большие ходики, только что без кукушки. Видите эти гири? Весом в пятьдесят пудов, представьте! Завод у часов рассчитан на неделю, причем к концу они опускаются до самого низа башенного столба, а после завода поднимаются под потолок четвертого яруса. Посмотрите-ка вверх, видите колокола? Специальные молоточки соединены с часовыми механизмами вот этими тросами, и когда приходит время, они начинают бить в колокола.

У меня в голове началась какая-то сумятица. Вспомнился и «Городок в табакерке», и Органчик Салтыкова-Щедрина, и даже почему-то подземные жители Погорельского, словом, все перемешалось, и мы втроем показались мне заводными игрушками, не принадлежащими больше нашему веку и людскому племени. Было в эту секунду между нами какое-то механистическое и при этом волшебное, сказочное чувство.

У массивной, обитой металлом двери на галерею Петр Васильевич вдруг нахмурился и зазвенел связкой ключей, перебирая в поисках нужного:

– Ох ты ж голова моя дырявая. Ключ-то от галереи у меня в столе, в кабинете. Я мигом!

Он заторопился прочь, забавно подпрыгивая на каждом шагу.

– Не торопитесь так, мы ведь не спешим! – крикнула ему вдогонку Нина, не рассчитав молодой силы своего голоса, и эхо перепуганно заметалось под арочными сводами: «спешим… спешим… спешим…»

Мы остались одни и переглянулись. Свет от тусклой лампочки почти не достигал этой части зала. Я как-то очень остро осознал, что никого, кроме нас, здесь нет, но…

– У меня почему-то такое ощущение, будто Башня живая и слушает, о чем мы говорим, – призналась Нина в ответ на мои мысли.

– Что ж… Она много чего слышала. Кстати, Петр Васильевич забыл рассказать про часы. Раньше, до этих, были и другие. У них стрелка стояла на одном месте, а вращался циферблат.

Нина очаровательно улыбнулась:

– Иногда циферблат так влюбляется в стрелку, что может начать крутиться вокруг нее.

– Какое необычное воззрение. Никогда не думал в таком ключе…

– Не обращайте внимания на мои глупости, – сильно смутилась она. – Иногда сама не понимаю, что несу.

– Ну почему же! Это довольно мило. А есть еще одно объяснение. Говорят, что часовой мастер Галоуэй придумал такие циферблаты специально для русских. А потом в письме объяснился, дескать, русские все на свете делают не так, как остальные люди в мире, отсюда и часы им нужны соответственные…

Нина прикусила губу, словно от смеха, но потом задумчиво прищурилась и легонько вздохнула:

– Он был, наверное, очень смышленым человеком.

На этом моя фантазия иссякла, и я быстро посчитал, сколько времени нужно Сытину, чтобы спуститься вниз и вернуться. Чем развлекать до его прихода Нину Вяземскую? От неловкости зачем-то подергал дверь галереи. Железо на ней было ледяное и чуть влажное, и – о чудо – дверь поддалась и стала со скрипом открываться.

– Вот как!

Я толкнул дверь посильнее, и порыв мартовского ветра ворвался в залу, пронесся по ней.

– Прошу вас. Только осторожнее, держитесь за что-нибудь.

Нина, только и ожидая приглашения, выпорхнула на обледеневшую галерею. И ахнула.

Я вышел следом и притворил дверь.

Да, этот вид мне никогда не наскучит. Надеюсь, что и дряхлым стариком, если доживу до того возраста, я буду иметь возможность взобраться сюда и оглядеть Москву, новую, с широкими проспектами, зелеными бульварами, домами культуры, театрами, общежитиями и институтами. Но непреложным останется это перекрестье улиц, в которое вправлен рубин моей драгоценной Башни. С одной стороны в нее упирается узкая Сретенка, с другой, расширяясь вдаль, убегает на север Первая Мещанская. И в обе стороны, как распластанные крылья, раскинуты рукава площади, еще недавно занятые рыночными развалами, а теперь освобожденные.

– Никогда прежде мне не приходило в голову, что это место – как компас, улицы на все четыре стороны света, да притом так точно… А пинакли[10] указывают на промежуточные стороны. Зюйд-ост, зюйд-вест… – размышлял я тихонько вслух, и Вяземская, хоть и стояла довольно далеко, разобрала мои слова.

– Просто Башня – это та же стрелка, – и добавила: – А город вокруг – циферблат, и будет вокруг нее вращаться и меняться.

Как тонко она подмечает детали. Ее слова тронули в душе нечто неожиданно чувствующее.

Вдруг она проворно наклонилась и взяла что-то из-за кирпичного выступа.

– А вот и чей-то секрет.

В руках початая бутылка водки.

– Наверное, кто-то из сотрудников злоупотребляет… – огорчился я. Нарочно не придумаешь, такая высокая гостья – и обнаруживает водку. Но Нину находка, кажется, не сильно шокировала:

– Теперь понятно, почему дверь была открыта, хотя должна держаться запертой.

– Какой позор… Петр Васильевич разозлится. Обычно на вверенной ему территории порядок, вы не подумайте… Теперь непременно учинит разбор, виноватому объявит выговор.

– А мы ему не скажем!

– Великодушно, Нина Романовна, но…

Махнув рукой, чтобы я замолчал, она мгновенно вернула бутылку на место, в неприметную нишу. А потом повернулась ко мне с видом заговорщицы и пожала плечами, мол, никто ничего не видел.

Внезапно откуда-то возникло красноречие, и я процитировал по памяти, видимо, чтобы сгладить впечатление:

– «На крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, всё хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться…»

– А я знаю! – обрадовалась Нина и захлопала в ладоши, как девчонка. – Это Лермонтов. Вы знаете наизусть его прозу!

– Только любимое. И прозу, и поэзию.

– Это замечательно! Расскажите еще что-нибудь! – попросила она, глядя на меня с воодушевлением.

Окрыленный, я принялся вспоминать вслух. О Брюсе, о тайном Нептуновом обществе, что собиралось в восточном Рапирном зале Башни – том самом, где мы были только что, с плоским потолком. Франц Лефорт, сам царь, Брюс… Масоны. Какие вопросы они обсуждали, какие планы вынашивали?.. Ведь Брюс был ученым человеком, астрономом, он был способен на многое, даже предсказывал солнечное затмение. За что и прослыл колдуном.

– Все правильно! – Она зачерпнула кончиками пальцев снег с парапета и машинально сунула в рот. Проглотила. Я понял, что ее мучит жажда. – Никому не под силу предсказать затмение светила, если только не он сам тому причина.

– Ваша правда, – со смехом согласился я. – А еще поговаривали, что перед смертью он оставил в подвалах Башни – считайте, можете даже загибать пальцы, – во-первых, книгу из семи деревянных табличек с волшебными письменами. Книга эта хороша тем, что ее владелец будет править миром. Только вот беда, это книга-невидимка, и разыскать ее под силу только самому Якову Брюсу или его наследнику, коих не осталось. Во-вторых, приворотное зелье, что дарует самое сильное и нескончаемое чувство каждому пригубившему хоть каплю. В-третьих, кольцо царя Соломона, указывающее путь ко всем спрятанным кладам, открывающее все двери и дающее право взять в прислужники сатану. И это не говоря уж о всяких чудесах типа живой и мертвой воды в двух флакончиках, причем достоверно известно, что Брюс опробовал их на себе самом, а также всяких книг, приборов и снадобий, а может, и философского камня, превращающего любой металл в золото. Хотя – что было, то было – у Брюса получалось извлекать серебро из свинцовой руды.

Я перевел дух, причем часть меня опасалась, что сейчас либо каждую из перечисленных диковинок, либо все скопом назовут предрассудками, но Нина Вяземская стояла, устремив глаза в ломаные дали убеленных снегом крыш, дымящих в темное небо труб и искрящихся фонарями улиц. В ее огромных глазах дрожали отраженья.

– Как думаете, может, эти темные сокровища все еще лежат где-то… там. – Она указала на пол, и я почти увидел сундук, будто бы замурованный в нескольких этажах внизу, в подземельях глубоко под нами. Словно мы провалились сквозь перекрытия, словно в ней на мгновение воплотилась та девушка Брюса, колдовское создание, что вот-вот растает в воздухе, но, пока не растаяла, может провести меня за руку прямо к таинственному кладу.

– Может, и лежат, – ответил я. Мне показалось, что ответить здраво и серьезно «нет» – все равно что объяснить ребенку, что Деда Мороза не существует. К слову, я очень благодарен судьбе, что мои дети выросли до того, как новогодние елки и Деда Мороза запретили.

Опущу описание того, что было по возвращении Петра Васильевича. Он вывалил кучу исторических сведений и фактов, слушая которые, Нина серьезно кивала, и при этом я ясно видел, что она почти не замечает их. В ней поселилось какое-то беспокойство и тут же передалось мне. Озябнув на галерее, мы вернулись в залы, ступая по дубовому паркету, который положили лишь недавно, хотя его дощечки уже принялись скрипеть совсем по-старинному. Нина взглянула на изящные часики, вывернув запястье тыльной стороной, и возвестила, что ей пора, и поблагодарила за экскурсию.

– Приходите еще. Буду рад, всегда буду рад! – заверил ее Петр Васильевич.

У лестничного проема он отстал, выключая свет в комнатах. Оставшись с ней наедине, я замешкался, прежде чем решиться и выговорить:

– Могу я вас проводить? В городе слякоть, но красиво.

– За мной пришлют автомобиль… Наверное, уже прислали.

Ее лицо приняло виноватое и настороженное выражение. Да, конечно, кремлевский муж, некий таинственный Помощник, о котором ничего не известно – лишь слухи и домыслы.

– Разумеется. Что ж…

В молчании мы спустились по северной, белокаменной лестнице, и в вестибюле я помог ей надеть пальто. Какое счастье, что она не из тех новых суфражисток, что справляются сами, иначе как еще мужчине проявить свою заботу и предупредительность, когда этого так хочется.

– А впрочем… Возможно, ваше предложение распространяется на завтра? Давайте погуляем по городу? Только если у вас нет других дел… – проговорила она вдруг быстро-быстро, на одном дыхании.

– Я с радостью. Утром у меня занятия со студентами, но я освобожусь к двум.

– Хорошо. Тогда… у памятника Пушкину?

– У памятника Пушкину.

На сегодня я заканчиваю писать. Не буду выводить итогов и строить планов, я очень устал, а уже давно пробило час ночи. Рука ноет с непривычки, я ведь никогда не пишу так многословно. Но почему-то сегодняшний вечер мне хотелось запечатлеть настолько подробно, насколько это вообще возможно. Память человека ненадежна и обманчива, а мне необходимо сохранить это навсегда. Засим отправляюсь спать. И надеюсь, что усну.

20 марта 1932

Странно все так, не знаю, что и думать.

Мы, как и условились, встретились с Ниной (теперь она совершенно официально позволила называть ее по имени) у памятника Пушкину. Желтое пальто. Видно за две версты, и вся она – диковинная, как живой феникс или Алконост, птица радости.

Она, конечно, тут же вспомнила стихи, начав декламировать еще до приветствия, до того, как мы окончательно приблизились, словно загодя приготовила первую реплику:

– «Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный. Металлов тверже он и выше пирамид. Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный…»

– И времени полет его не сокрушит[11], – докончил я за нее. – Здравствуйте!

Глаза у нее сегодня были нарядные, словно на праздник явились.

– А почему не Пушкин?

– Это было бы неоригинально. – И на щеках у нее заиграли беззаботные ямочки.

Мы пересекли Тверскую, которую якобы скоро переименуют в улицу Горького (будто бы уже принято решение, так мне по секрету шепнул Сытин, – хотя верится в это с трудом). И побрели куда глаза глядят, мимо прелестного светло-сиреневого Страстного монастыря, совсем уже весеннего. В последние дни город завалило снегом, зима негодует, что пора отступать, и открывает напоследок все небесные шлюзы. Но после полудня снегопад перестал, и все замерло, притихшее и завороженное, белое, по сравнению с высокой серостью сплошных статичных облаков.

Наши ноги сами выбирали дорогу. Сад «Эрмитаж», Каретные переулки, кажется, даже Екатерининский сад, что за Самотечной. Мы переходили перекрестки, поскальзывались на обледенелых мостовых, отшатывались от фасадов, когда сверху вдруг доносилось залихватское «Поберегись!» и рядом бухал ком слежавшегося снега, сброшенного с крыши. Я перешагивал сбитые сугробы, сочащиеся из-под низу талой водой, а желтая синичка Нина перепрыгивала, держась за мою руку. Мы так увлеклись разговором, что впервые за долгие годы я почти заблудился в городе, который знаю как свои ладони. И пришел в себя только на бульварной скамье и с удивлением осмотрелся.

Мы кормили голубей. От купленной маленькой буханочки ситного остались лишь крошки, когда Нина дернула меня за рукав и замолкла на полуслове. Неподалеку, на соседней скамейке, сидел старик в истерханном тулупе и шапке с развесистыми, траченными молью ушами. Сидел он очень прямо, прижав к себе узел с вещами, и не сводил голодных глаз с хлебного мякиша на земле, который голуби доклевывали с уютным курлыканьем. Его губы мелко дрожали.

Оставив Нину, я подошел ближе к старику и заговорил. Он сперва отвечал грубо, со злобой, так что я почти сдался, но потом все же признался, что приехал утром в гости к сыну «с Харькива», а дверь заперта, стало быть, на службе сын, а телеграмма не дошла. Говорил старик глухо, беспокойно озираясь, и подтягивал узел к себе, словно хотел срастись с ним: боялся воров.

Я, стараясь не обидеть, предложил накормить его, пойти с нами до столовой:

– Разумеется, за мой счет.

Это необходимо было озвучить, чтобы не было неясности. Он испугался не на шутку, замахал руками, завертел головой. Признаться, я давно уже не встречал такого отпора. Но при этом его глаза умоляли меня. И я, повинуясь им, продолжал уговаривать.

– Да на что я вам? – взвыл он, подскакивая.

– Товарищ, долг каждого советского гражданина – помогать собрату. Нынче единоличников никто не любит.

Это подействовало, он сдался. Нина, незаметно подходя все ближе, прекрасно слышала конец моих уговоров, и как только старик согласился, подскочила ко мне и взяла под руку – так привычно и просто, что у меня внутри екнуло.

Втроем мы направились к фабрике-кухне, которую построили не так давно на соседней улице. Как удачно, что я разузнал о ней, пока работал над чертежами подобной!

Пообедали скромно, но сытно, суп с клецками на первое, биточки с кашей на второе, серый хлеб треугольничками, да ягодный кисель, причем я так и не догадался, из какой именно ягоды он сварен, поскольку вязкая жидкость оказалась почти безвкусна. Все мы были не в своей тарелке, но я все равно знал, что поступаю правильно. Подобного со мной никогда не случалось, я лишь подавал копеечку нищим, и раньше, на церковных папертях, и в теперешние времена, когда видел, что человек рядом нуждается. Но обедать прежде никого не водил, а сегодня это вышло так естественно. Я все прислушивался к себе – неужели я делаю это, чтобы казаться лучше в глазах Нины?.. Старик ел медленно, будто через силу, долго пережевывал и глотал, прикрывая глаза. При свете ламп его лицо выглядело еще более худым и изможденным, все изрезанное глубокими морщинами. Он вдруг напомнил мне одну из гипсовых голов пожилых римлян, что найдутся в любой художественной студии или мастерской скульптора, хотя и нельзя себе представить что-то более несхожее и контрастное, чем лица: те сытые и это голодное.

Я не особенно хотел есть, но тоже взял порцию, чтобы не смущать остальных. Нина, хоть и старалась не подавать виду, не сводила взгляда с нашего нового знакомого, и внутри нее бурлили настолько сильные переживания, что поминутно кровь приливала к щекам двумя яркими пятнами, как у ряженой на ярмарке.

Потом мы повели старика в сквер, где он решил дожидаться сына. На обратном пути он повеселел, но и растрогался тут же, и, что бы ни принимался говорить, обязательно я замечал дрожание в его голосе.

– В Харькиве нехорошо. Голодно. Неурожай, засуха ж была, будь она неладна. Да еще эти лютуют, как бишь их… – признался он и в сердцах плюнул под ноги, но тут же испугался и заискивающе улыбнулся, словно говоря, чтобы мы не слушали его побасенок. Я пообещал, что скоро все уладится и заживем так хорошо, как никогда прежде. Кажется, старик поверил. Останавливаясь у своей скамейки и ставя на нее узелок, он в сотый раз поблагодарил, я в сотый раз сказал, что «так было надо, и все тут».

– Дело доброе сделал, Михаил Александрович. Дай Бог здоровьичка вам, супруге вашей, – кланялся он Нине, – и деткам. Пусть все у вас сложится в лучшем виде.

Нина кивнула и торопливо отошла. Я замешкался, вытащил блокнот, накарябал карандашом свой адрес и протянул старику листок, пояснив:

– На случай, если сын вечером не придет, мало ли, может, послали куда по работе. Приходите, буду рад.

Пока шли по бульвару, Нина на меня не смотрела. Упрямо стиснула зубы и хмурилась. Я не спрашивал.

Посреди перекрестка ожесточенно крутил палкой регулировщик в черной шинели (ворот подпирает выскобленный подбородок). Нина замерла, и когда стайка людей схлынула с тротуара, осталась стоять на месте. Я наклонился к ней.

– Свои биточки и хлеб он положил в карман. Взял и в карман сунул… – прошептала она, едва разлепив губы.

Я вздохнул. Что тут скажешь… А она вдруг заплакала, беззвучно, я даже сразу не уловил того мгновения, когда слезы заструились по ее щекам. Смотрю – а на лице распутица. У меня сердце упало.

– Ниночка, ты что…

А она затрясла головой, сдернула с руки тонкую перчатку и пережала переносицу двумя пальцами, прямо у глаз.

– Не обращайте внимания, сейчас пройдет, – и голос другой, официальный, строгий, и почему-то снова на «вы».

Не успел я и слова сказать, как она попрощалась и быстро-быстро пошла к трамвайной остановке. Я оторопел, побежал было следом, но она уже заскочила во второй вагон. В стекле поплыли огни улицы, отражения деревьев, мое отражение. Она уехала. Я чем-то ее обидел? Что же теперь делать… Как ее искать? Я должен найти ее, хотя бы для того, чтобы попросить прощения.

21-е

Совсем бессонница измучила, как это на меня не похоже.

Столько мыслей лезет в голову, что сел, щелк-нул лампой и вот – пишу, только чтобы бумаге отдать свое волнение.

Прокрутил по сто раз все, что приключилось за сегодня, все, что было сказано.

Она так расстроилась нашим общением со стариком?

Ей было больно видеть его, оскорбило несовершенство нашего мира? Но ведь она уже не была младенцем в Гражданскую… И не такое должна помнить и знать. Хотя – я до сих пор не знаю, сколько ей лет. Она так радуется и смеется, что кажется в эти моменты девочкой, но на самом деле ей наверняка есть тридцать.

Может быть, ее обидело, что нас приняли за мужа и жену? Или упоминание о детях? У нее ведь нет детей. Я уверен почти наверняка. Если у женщины есть дети, она не сможет об этом смолчать даже полчаса от начала беседы…

И где ее теперь найти? Адреса я не знаю, да и наглости не хватит заявиться к ней без спросу. Может, раздобыть номер телефона? Через Ратникова и Марту. Нет, не стоит их сюда примешивать, нехорошо. Она замужем, ни к чему это.

О чем я думаю?!

(час спустя)

Теперь мне пришло в голову, что старик все еще сидит там на скамейке. Вдруг сын не вернулся? Мало ли что с ним… А если старик неграмотен, то и прочесть мой адрес не сможет, не то что отыскать в незнакомом холодном городе.

27 марта 1932

Утром, в десятом часу, от родителей вернулась жена. Встречая на Октябрьском вокзале, я не сразу узнал ее, хотя она, кажется, нисколько не изменилась, все тот же полушубок… Вместе с ней словно приехал сам ледащий Питер, похожий на подмороженную картошку, которую забыли вовремя занести в тепло – та же во всем скользкая квелость. Сам не пойму, почему он мне так не нравится, ведь архитектурные произведения, из которых он составлен, как детская пирамидка из кубиков, являют собой невиданное великолепие. На занятиях со студентами мы часто говорим о них, и я раз за разом признаю их значительность для истории моего предмета. А о собственном отношении к городу стараюсь помалкивать, некоторые из слушателей оттуда родом – зачем же обижать хороших людей своими глупыми суждениями, особенно теми, на которые не имею никакого права.

Вообще мне кажется, деление на москвичей и ленинградцев, это их противостояние, имеет корни под собой довольно смутные и малообъяснимые с рациональной точки зрения. Возможно, все дело тут просто в конкуренции? С точки зрения политэкономической теории все несложно. Когда люди начинают делить меж собой деньги, влияние и славу, непременно начинается вражда, а две столицы со времен возникновения второй постоянно «тянут покрывало на себя». Но когда речь идет конкретно обо мне – не могу сказать наверняка, в чем тут суть. Делить лично мне, Михаилу Велигжанину, с Ленинградом нечего… И все же. Может, я недалеко ушел в своем интеллектуальном и эволюционном развитии от того кулика, что хвалит свое болото?

Пишу «кулик», думаю о синичке в желтом пальто.

Последние несколько дней прошли, как во сне. Не знаю даже, что начинать описывать, было столько всего чудесного… И при том ничего не случилось, будто все это происходит только внутри меня, и никак – снаружи.

Нашлись мы, конечно.

Невозможно потеряться в этом городе, невозможно заблудиться, разминуться, не наткнуться… Нельзя. Рано или поздно, тропкой, дорогой, лазейкой, проулком или проспектом.

Нас свела Башня, что же еще – кто же еще. На следующий день шел в тоске страшной, невыразимой. Из одной арки, из темноты к свету, выскользнула змейка. Она, Нина. Знает, где меня всегда найти можно, я как пес на цепи возле Сухаревой.

Мы отправились гулять.

– Я должна объясниться за свое вчерашнее поведение, – начала она сразу с главного.

«Да, да, скажи мне, я хочу понять!» – отозвалось все внутри меня, но вслух я ответил, как полагается отвечать воспитанному человеку:

– Нет, не должны.

– Мы с вами снова на «вы»? – Она улыбнулась.

– Нет, Нина, мы на «ты».

– Хорошо.

Ее рука доверчиво скользнула в мою и мягко пожала, вызвав во мне, конечно, сразу бурю. Всего мгновение – и руки расплелись, как косы.

– Обязана объяснить, – уверенно продолжила она. – Нет ничего хуже, чем мужчина, теряющийся в догадках, что он сказал и сделал не так, отчего женщина расплакалась и ушла. Прости меня за это. Ты не виноват. Ты поступил хорошо. Даже очень хорошо, необычайно, вот я и расчувствовалась. Не совладала с собой и сбежала. А всему виной – твоя доброта. Я не привыкла…

Она осеклась. Я не стал ее допытывать и перевел разговор в более удобное русло.

С тех пор мы виделись каждый день. Детям все равно, где я пропадал вечерами, у них своя жизнь, они даже не заметили.

Ходили в театр. Оказалось, это большая страсть Нины. Она работает секретарем в жилкомитете, но это только с утра, и то, как я понимаю, ради галочки. Ну какой из нее секретарь, это все равно что на единороге поле пахать! Не знаю, как к ней относятся на работе, но вряд ли по-доброму, ведь даже ее платья, вполне скромные, очень заметно отличаются от того, что можно раздобыть в простых советских магазинах и пошивочных. То от плеч и летучего шарфика повеет «Л’Ориганом» от Коти, старинный, забытый аромат, то из сумочки вывалится золотой герленовский карандашик: моя синичка так беззаботна и подвижна, то и дело что-то роняет. А ведь зависть не знает снисхождения, обуздать ее может разве что страх. Наверное, Нину побаиваются. Впрочем, не Нину, боятся – Нину Вяземскую. Слухи о ее могущественном муже плывут впереди нее.

Были в ГосТиМе[12] на «Командарме-два», и весь антракт она трещала без умолку про эксперименты, про оформление и сценографию, про музыку, про смелость решений. Познания театральной специфики у нее феноменальные, хотя говорит, что впервые увидела сцену десять лет назад. Она, дочь железнодорожного работника и ткачихи, удивительно любознательна, притом что нигде после гимназии не училась, и все, что содержит ее умненькая головка, – плоды самообразования. И боюсь, скуки в браке. В ее знаниях нет ни капли позерства, высоких умствований, важного вида, напротив, одна голая увлеченность, один неподдельный детский восторг. Кажется, она даже знакома с режиссером и самой Райх, но подходить после спектакля не стала. Неловко. Хотя – откуда мне знать, неловко ли ей, я могу говорить лишь за себя…

И снова рука моя замирает над тетрадью. О чем писать? Ничего не происходит! Мы гуляем, меряем улицы галошами, беседуем, вспоминая детство, в котором разминулись на двенадцать лет – именно настолько я ее старше, рассматриваем круглые тумбы с афишами и греемся в темных залах синематографов. Пока она смотрит фильм, я вижу лишь мелькание теней на ее коже и отблески в глазах.

Вчера у Патриарших она плюхнулась в снег. На спину, без предупреждения. Зазвенела хохотом, принялась шевелить руками и ногами, огромная бабочка. Когда-то это называлось «сделать ангела», сейчас даже не знаю, как назвать… Наверное, и теперь, в этот поздний час, слепок, оттиск ее все еще виден там, среди сугробов, испещренных прошлогодними кленовыми крылатками и цепочками строенных, стреноженных воробьиных следов.

Жена привезла гостинцы. В поезде ей продуло поясницу, и в комнате пахнет компрессами с камфарой и керосином. Надо же, мой нос стал чересчур чувствительным в последнее время…

Часть третья

Лора

09.20

Есть совсем не хотелось. Астанина давно уже не чувствовала особой нужды в пище, и питалась через силу, просто потому, что так заведено, чтобы не отощать и не помереть с голоду ненароком. Готовила она хорошо только в то далекое время, когда была женой и матерью, сейчас же она уже и не помнила, когда последний раз ее рука держала деревянную лопатку и помешивала ею в сковороде жареный лук или кусочки грудинки, пузырящиеся ароматным жиром. Крепчайший кофе после пробуждения, замотанный в пленку бутерброд, купленный где-нибудь, – на завтрак, суп и второе – не важно какое – на обед в небольшой рабочей столовой возле Павелецкой, а вечером лапша быстрого приготовления, в которую иногда, когда совсем уж надоест, можно покрошить колбасу и болгарский перец с пореем.

Остановившись у киоска на Автозаводской, Лора купила бутерброд и пластиковый стаканчик с кофе. Жуя и прихлебывая на ходу, прошлась по тротуару. По движению пешеходов у перехода сразу понятно, что день субботний, нет обычной суеты. Но все-таки людей много – мало их бывает лишь ночью, да и то не везде.

От киоска с шаурмой тянуло горячим жиром и жареным мясом, из подземного перехода – нечистотами и сыростью, от проезжей части – выхлопными газами и бензином, из поминутно распахивающейся двери кондитерской сочилась тоненькая струйка ванилина и корицы, и все это сливалось, смешивалось в единый запах Города. Лора вдруг завертела головой, уловив в этой симфонии тягучие ноты, теплые, мускусные и древесные. Этим парфюмом пользуется Сева Корнеев. Кажется. Астанина постоянно чувствует этот аромат рядом с собой, его приносит порыв ветра, когда никого вроде бы нет рядом, и она уже начинает сердиться. Неужели у людей настолько одинаковые вкусы, что половина из горожан мужского пола носит на себе один и тот же парфюм? Город пропах им. Или это что-то не так с Лориным обонянием, что ей запах этот постоянно кажется?..

Застыв над урной, в которую улетел пустой стаканчик и скомканная обертка, Лора перевела взгляд на дворника. Тот, высоко задрав веерные грабли, обдирал и отряхивал ими с дерева желтую листву: чтобы потом раз и навсегда собрать ее, и больше этой осенью сюда не возвращаться. Листья летели вниз непрерывным потоком, руки дворника двигались уверенно и размашисто, и отсюда казалось, что он расчесывает клену косматые волосы.

Волосы… Тогда, четыре месяца назад, уже после того, как избитый таксист был отвезен домой, а они прощались у дверей подъезда, Сева тронул ее волосы, у виска. У нее ведь не длинные кудри, пряди из прически не выбиваются… Этот жест стал порождением желания приблизиться, и оба знали это. Лора отступила на шаг:

– Не надо, Сева… Доброй ночи.

И ушла.

Да, еще в машине, в тот момент, когда ладонь Севы легла поверх ее руки, а на самом деле задолго до того, Лора совершенно точно знала, как должна поступить. Как будет правильно. Никогда больше не встречаться с этим человеком. Ни под каким предлогом. И если номер его телефона и должен храниться в ее записной книжке, то лишь для того, чтобы знать, когда надо проигнорировать входящий звонок.

Весь следующий день телефон пролежал выключенным. Вечером, включив его и получив уведомление о семи пропущенных звонках, Лора внезапно расплакалась. Она не плакала так давно, что глазам было непривычно выпускать из себя соленую влагу. Жгло щеки. Лора лежала на кровати, уставившись в потолок, оплакивая собственную жизнь, и теплые струйки стекали по вискам, по шее, насквозь промочив ворот футболки. Она не знала, сколько прошло времени. Что-то внутри приходило в движение, тяжело, натужно, как давно заржавевший механизм, шестеренки двигались больно, остро, с неслышным визгом. На работу она в тот день не вышла, и только вечером, когда старушка-хозяйка Теодора Михайловна и соседка Катюша, судя по звукам, доносящимся из-за двери, уже готовились отходить ко сну, выползла из своего угла на кухню. Заварила ромашкового чаю с мятой, чтобы успокоить затянувшуюся тихую истерику – неясного генеза, как сказал бы медик.

– Не спишь? – донеслось с порога. Катюша все-таки еще не легла.

От слез у Лоры была гулкая, не то прозрачная, не то продуваемая насквозь голова, тяжелое лицо и пристыженные, неповоротливые глаза, которыми неловко взглянуть в глаза другим. Стараясь не смотреть на Катю, она буркнула:

– Нет.

– Можно, я посижу тут с тобой? – попросила Катюша тихо. Лора знала эту тональность человеческого голоса, минорную, но с настойчивыми нотками. И поэтому, несмотря на то что все внутри противилось, ответила все же:

– Можно.

Поставила на стол две чашки с плавающими цветами заваренной ромашки. Вместо одной.

Катюша сидела на табуретке, подтянув одну ногу к груди и ткнувшись в коленку подбородком. Она вся была худенькая и еще не потерявшая подростковой хрупкости, а работа в больнице и вид человеческих страданий еще не успели ожесточить ее мягкое сердце. Лора села напротив и заново изучила лицо соседки, почти забытое, заслоненное чередой собственных переживаний, этот нос с очень тонкой и оттого женственной переносицей, и глаза, располагавшиеся слишком узко, из-за чего лицо производило впечатление неуверенности и даже растерянности.

– Я хочу с тобой посоветоваться. Мне надо с кем-то поговорить, а не то я взорвусь, – напрямик заявила Катюша, и только потом заметила Лорино лицо, разволновалась:

– Ты что, плакала? Что-то случилось?

– Аллергия на цветение.

– Тавегил приняла?

– Да, не переживай, – качнула головой Лора. – Так что у тебя стряслось?

Они не были подругами. По правде говоря, за все время совместного проживания они общались лишь на тему квартиры, оплаты счетов и ведения хозяйства. Но рано или поздно в жизни людей, живущих на смежной территории, наступает момент откровений. Даже если один из этих людей – неудобная Лора.

Катюша разительно от нее отличалась. Коренная москвичка, миленькая, со всеми приветливая, два раза в неделю навещающая родителей в Митине.

– Олег Васильевич пригласил меня поехать с ним на конференцию в Самару! – выпалила она так, будто именно эта фраза переполнила ее до края и первой не удержалась внутри. Лора чуть не улыбнулась, несмотря на опухшее лицо. Бесхитростная Катя умудрилась выдать себя в одном-единственном предложении. Имя неведомого Олега Васильевича она произнесла с затаенной нежностью, «пригласил меня» – с нажимом, видно, от гордости, «конференцию» – с благоговением, название города – с удивлением, а все вместе содержало и сомнение, и испуг, и восторг.

– А Олег Васильевич – это…

– Это наш завотделением! – продолжила Катюша с готовностью. – Он… он удивительный, то, что называется врач от Бога. Руки у него золотые. Каждый день вижу, как он спасает людей, просто волшебство какое-то. Иногда привезут кого-нибудь, после аварии или падения с высоты. Смотреть страшно. Наши девчата только головами качают, мол, не жилец. А Олег Васильевич возьмет да и спасет. А мы уж их потом выхаживаем…

С Олегом Васильевичем Веснянкиным, как оказалось, Катя познакомилась сразу, как поступила на работу в Институт скорой помощи, год назад. И почти сразу же влюбилась. Он, сорокапятилетний, хладнокровный, собранный и безупречно вежливый, сразу покорил ее, как, впрочем, покорял любую из медсестер от мала до велика, даже тех, что проработали здесь всю жизнь и всякого навидались. Их обожание он принимал с благодарностью, но без трепета, оставаясь одинаково дружелюбным и отстраненным со всеми. Он не терпел халатности и невнимания к пациентам, но к сплетням среди медперсонала относился спокойно, хотя и знал, что и в ординаторской, и в сестринской, и в курилке каждый второй разговор – о нем. Когда в прошлом году скончалась его жена, на материальную помощь для него сбросились три отделения. Он вышел из отпуска через две недели, всех поблагодарил за участие и взялся за работу с еще большим рвением. И хотя с тех пор прошло вот уже тринадцать месяцев, ни одна из докториц и медсестричек не удостоилась его благосклонного взгляда.

Тем больше удивилась и обрадовалась Катюша, когда Олег Васильевич подошел к ней после операции, на которой она ассистировала. Для нее такой опыт был еще внове (сертификат по операционному делу она получила лишь в минувшем месяце), и руки теперь, когда все уже было благополучно позади, отчаянно дрожали. Похвалив за то, как она держалась, Веснянкин сразу и перешел к делу.

– В июне еду на конференцию в Самару. Хотите, я оформлю вас как помощника? Поедете со мной, послушаете доклады? Научная среда, узнаете много нового, это всегда полезно.

В другой ситуации предложение могло показаться донельзя скучным. Но не сейчас и не Катюше.

– Лора, как ты думаешь…

– Я думаю головой, – отозвалась Астанина. – А твой хирург не промах. Как красиво он тебя клеит, прямо любо-дорого посмотреть.

Катя покраснела:

– Ну зачем ты так?

– А как иначе? Вдовец он уже год, а тут влюбленная девчонка вся изнывает. Ну как удержаться? А в отделении кругом соглядатаи, все на виду, не чихнуть без того, чтобы заметили. Вот он и…

Катюша подскочила так резко, что табуретка заходила ходуном. Но не упала. Лора поймала руку соседки, пока та обходила стол, чтобы скрыться в коридорчике.

– Подожди, Катюш. Не убегай. Я, может, и резковато говорю, но ты не обращай внимания.

– Как же не обращать, когда ты… – Катя не договорила и сухо всхлипнула. Лора с усилием вздохнула, чувствуя, как от груди отходит тяжесть этого дня. Чужие невзгоды привели ее в чувство.

– А что я? – отозвалась Астанина. – Я злобная баба с неустроенной личной жизнью и сомнительным прошлым. Любимый мужчина предлагает тебе поехать с ним. И не в пансионат на выходные, а на конференцию. Значит, он по меньшей мере уважает тебя. И ты ему интересна, иначе бы вообще не позвал. Тем более такой мужчина. Он свободен, ты свободна. Даже если из этого ничего не выйдет, не вижу смысла отказываться.

– Как ты не понимаешь, он просто предлагает поехать на научную конференцию. Просто!

– Хорошо, – согласилась Лора. Она не стала уточнять, что Катюша всего-навсего медсестра, и на конференции ей делать по большому счету нечего. Если «просто». – Тем лучше! Поезжай, это полезно в любом случае. Новые перспективы, новые знакомства. Только в отделении своем не особо распространяйся. А так – поезжай.

Вот что хотела услышать Катюша. Она расплылась в улыбке, мелко и радостно закивала, поблагодарила и выпорхнула из кухни.

Лора потерла руками лоб. Жизнь запускала свои маховики дальше.

И тем досаднее было, что Сева Корнеев не бросил попыток связаться с ней. До чего настырный человек, нет с ним никакого сладу! Другой бы давно понял намек. Однако всю следующую неделю он названивал Лоре так исправно, что она уже всерьез стала подумывать о смене номера.

Как-то утром, выходя из подъезда, Астанина увидела его сидящим на бордюре. При ее появлении Сева вскочил на ноги.

– Здравствуй! – От него веяло невинной радостью рассвета, и Лора едва не забылась, не поддалась.

– Здравствуй.

Все внутри рванулось вперед и тут же было безжалостно скомкано и взято под уздцы. Лора поняла, что пора объясниться раз и навсегда. Она присела на бордюр, и Сева тут же примостился рядом.

– Как спалось?

– Сева… Давай ты больше не будешь меня преследовать, хорошо? Не звони и не карауль. Пожалуйста.

Она сказала это так спокойно и ровно, что сама себе поразилась. Сева нахмурился:

– Я тебя чем-то обидел?

– Нет, не обидел. Просто – не надо. Не надо, – повторила Лора для пущей убедительности. Прежней решимости объяснить все у нее уже не было, и Лора поспешила встать на ноги. – Не звони мне больше и не приезжай. Мы с тобой чужие люди, не друзья, никто.

Она думала, что Сева побежит за ней, попробует остановить – но он остался на бордюре. Может, и к лучшему. Определенно, к лучшему.

Все утро у нее было скверное настроение. Она моталась по городу, застревая в пробках то на шоссе Энтузиастов, то на Ярославке, то на Люблинке – казалось, что она собрала все пробки столицы и никуда не движется вовсе, а только стоит, стоит, стоит без конца… Очередной вызов привел ее к бизнес-центру на Белорусской. Приткнувшись возле заправки, Лора снова приготовилась ждать, но пассажирская дверь спереди уже распахнулась, и в салон снова влетело ощущение утра, упругое, словно заливистая птичья трель.

– Здравствуй!

Сева плюхнулся на сиденье, пристегнулся и только потом наградил озорной улыбкой. Он был одновременно так знаком и так не похож на себя, что Лора оробела. Деловой костюм, безукоризненно серый, белый воротничок рубашки, синий узел галстука – дополнение к фиолетовой синеве глаз. Кожаный портфель на коленях. Пряди черных волос небрежно откинуты со лба. Ничто в нем не напоминало того парня, которого она сбила на Сретенке. И все же…

– Снова ты! Сева, я же просила! Вылезай из машины, – рассердилась Лора. Сева погрозил ей пальцем:

– Эй-эй-эй, я клиент. Меня полагается везти!

– Ты клиент? Ты заказывал такси… на Дубровку? – Лора замолчала, сознавая его уловку. Корнеев в ответ ухмыльнулся.

– На Дубровку. Естественно. А вообще, не оригинально ни разу! – продолжала кипятиться она. – Выходи сейчас же.

Неосознанно она левой рукой вытащила из-под сиденья тряпку, которой недавно протирала стекла, и торопливо обмахнула от пыли носки ботинок. Это вышло у нее как-то мимоходом, само собой, и, обрати Сева на это внимание, Лора бы рассердилась еще больше.

– Ты должна меня доставить, – не сдавался он. – Иначе что мы скажем диспетчерам?

– Да мне плевать, что мы кому скажем! – вспылила Астанина.

Сева пожал плечами и уставился в лобовое стекло. В обоюдном молчании прошло с минуту, и вдруг показалось, что произнесенные слова и взлет интонации никуда не исчезли, а все еще эхом отражаются от мягких стен салона, как жуки, которые тычутся в плафон фонаря. Лора устыдилась, что сорвалась на Севу. В конце концов парень не виноват.

– Прости, – признала она свою неправоту. – Просто нервы ни к черту.

– Почему?

– Почему. Жизнь такая.

– Почему? – тихо настаивал Сева.

– Так уж сложилось, – начиная снова раздражаться, отозвалась Астанина.

Сева повернулся к ней всем корпусом и оказался чуть ближе, чем ей бы хотелось.

– Ты уверена, что жизнь виновата? Это ведь сама ты делаешь ошибки день за днем. При чем тут твоя жизнь? Она такая, какой ты ее создаешь.

– Вот только не надо тут философии! – попробовала остановить его Лора.

– А это не философия. Люди настолько отучились думать собственными мозгами хоть пару минут, что на любое размышление цепляют ярлык «А, это философия» – и тут же эту мысль в помойку. А потом и все остальные мысли тоже. Без мозгов-то жить куда легче, правда?

Лора вдруг бесконечно устала сопротивляться ему. Даже спорить расхотелось.

– Чего ты от меня хочешь? – едва ворочая языком, спросила она.

– Чтобы ты перестала бегать. От меня. От себя. От всего мира.

– Ох ты какой умный…

– А ты колючая, как дикобраз. Еще и расшвыриваешься иголками, – отозвался Сева мирно. – Пойми, я же как лучше хочу. Когда ты меня отшила, я решил – хорошо, пусть так. Но я не могу перестать думать о тебе. И не подумай, что я влюбился, нет, тут другое. Я просто знаю, что могу помочь, но еще не понял, как именно. Расскажи мне о себе, просто расскажи. Кто ты, где твой ребенок – который у тебя есть. Где твой муж.

– Я вдова, – обрубила Лора. И тут же почувствовала дикое, чудовищное несоответствие между собой и этим словом. Наглая, ужасающая ложь, она не вправе называться вдовой, только не вдовой. Задохнувшись, Астанина не сразу смогла продолжить. Сева помолчал, взглянул на нее коротко и принялся рассуждать, очевидно, в надежде, что рано или поздно она его перебьет:

– Вдова… Обычно женщины любят вдовцов, вроде как те уже с пробой, и проба эта удовлетворительна, а мужчины, наоборот, не любят вдов. Если с мужем ей жилось плохо, но она дождалась его смерти вместо того, чтобы развестись, то с ней что-то не так. Либо глупая, либо слабая, либо неуверенная, либо расчетливая. Если же умерший муж был любимым, а жизнь с ним была хороша, после его смерти ничего не изменится. Более того, муж этот окажется внезапно идеальным образчиком мужского пола, носителем всевозможных достоинств, представителем исчезнувшей расы… И о нем будут слагаться легенды. А новым претендентам на благосклонность его вдовы придется довольствоваться сравнениями не в их пользу.

Астанина зажмурилась, стиснула зубы. Но взять себя в руки так и не сумела и проговорила:

– А что делать с теми, кто убил своего мужа?

Полуторагодовалый Алеша вовсю носился по квартире. Энергии у него было хоть отбавляй, и мать Глеба, Ирина Анатольевна, то и дело закатывала глаза:

– Он у тебя все время скачет. Успокой, а лучше, уложи поспать. Нервную систему расшатаешь, что потом делать?

Несмотря на то что жила свекровь отдельно, она заходила проведать детей и внука через день. Лоре требовалось нечеловеческое терпение, чтобы не отвечать на придирки и советы Ирины Анатольевны, считавшей, что она лучше других знает, как общаться с подрастающим поколением: мать Глеба работала учителем русского языка в средней школе. Пару раз Лора пыталась спорить, указав на то, что она и сама по образованию педагог, причем для дошколят, но Ирина Анатольевна улыбнулась снисходительно:

– Я-то Глебчика вырастила. Свои дети не то, что чужие. Такое не забывается.

Они и раньше, до рождения ребенка, не находили должного понимания, хотя Лора изо всех сил старалась полюбить мать своего мужа как родную. Возможно, проблема была в том, что и родная мать была ей не очень близка, ведь с тех пор, как Зоя уехала в Одессу, они лишь перезванивались, не увидевшись даже на свадьбе. А Ирина Анатольевна через раз давала Лоре понять, что та – лимита, ничего не умеющая и не знающая, и завлекшая ее единственного сына в брак чуть ли не силком, чуть ли не обманом.

Скандалить было не в характере Лоры, и она чаще молчала, не отвечала на обиды. Намеки в собственный адрес ее не трогали, но, когда появился Алеша, Лора в полной мере испытала жгучий материнский инстинкт львицы, готовой грызть глотку любому, кто претендует на ее детеныша. Как-то раз она намекнула Глебу, чтобы тот поговорил с матерью, но муж только обнял ее за все еще полноватую талию, пробасил:

– Лорка, да брось ты, она ж хочет как лучше!

Ирина Анатольевна и впрямь хотела как лучше, и некоторые дни проходили вполне мирно. Иногда она готовила вкусный обед, пока Лора занималась стиркой и глажкой, временами притаскивала из магазина тяжеленные сумки.

– Мам, ну зачем вы надрываетесь! Попросили бы Глеба, он на машине, – вздыхала Лора, глядя на героически-страдальческое лицо Ирины Анатольевны, обвешанной пакетами.

– Глебу и так забот хватает.

– Тогда могли бы вместе сходить со мной… Алешка все равно спит.

– Нет, что ты! – махала рукой свекровь. – И потом, ты совсем не умеешь планировать бюджет, у тебя деньги сквозь пальцы утекают. А я смотрю, где что подешевле можно ухватить. Там копеечку выкрою, тут… И всем хорошо!

В этом была вся Ирина Анатольевна. Она ходила в самые бюджетные магазины, хранила скидочные купоны, сертификаты и флаеры, что раздают у метро. Оформляла дисконтные карты, копила баллы, собирала наклейки, чтобы обменять их потом на набор ножей или кастрюль. Ее стремление к порядку, чистоте и экономии было неискоренимо, и Лору она считала неряхой и транжирой.

Однажды перед каким-то застольем Ирина Анатольевна вернулась из магазина, куда отправилась со списком продуктов, составленных Лорой.

– А баночку икры вы не купили? – Лора разбирала пакет и выкладывала продукты на стол.

Ирина Анатольевна беспечно хмыкнула:

– А на что она! Одна растрата. Я зато купила селедки. Знаешь рецепт такой? Берешь селедочку, чистишь, рубишь меленько, и с маслом, плавленым сырком и морковкой смешиваешь. Я все это «икоркой» называю. От красной икры почти что не отличишь – по вкусу, я имею в виду. Люблю, когда дешево и сердито. Сейчас приготовим!

Лора угукнула. А она вот не любила это «дешево и сердито»… Ложная «икорка» никогда не сравнится с настоящей, да и к чему? Зачем подменять и обманывать, называть блюда чужими именами? Людей ведь не называют… хотя и пытаются заменить одних другими, и даже довольно часто…

Будущее казалось Лоре тоскливым. Она уже перестала кормить сына грудью и видела, как он становится все самостоятельнее день ото дня. Конечно, до совершеннолетия ему еще далеко, пешком под стол ходит, но все же они окончательно разъединились, Лора и Алеша.

Но хуже всего то, что окончательно разделились Лора и Глеб. Она не заметила, когда именно это произошло, что послужило причиной. В таких явлениях нет одной причины, одного поворотного дня. Чуть слабее улыбка, чуть короче поцелуй, чуть раздраженнее вопрос. Усталость, ворох дел и забот. Выходя из декретного отпуска, Лора думала, что скоро все вернется на круги своя, что они снова будут решать связанные с магазинчиком задачи. Они и решали, но деловито, словно коллеги, а не супруги. О таком обычно болтают на женских форумах, и явление становится настолько обыденным, набившим оскомину, что перестает казаться настоящей, реальной жизнью, все время кажется, что такое случается только с другими, людьми недалекими, неумными, нечуткими… И вот теперь Лора оказалась в той же ситуации, а как – и сама не успела заметить. Если вспомнить сравнение с пресловутой любовной лодкой, то даже крушения как такового не было, просто где-то в корпусе появилась течь, и тут надо было либо что есть сил вычерпывать прибывающую воду, либо облегчать лодку от носа до кормы, либо объявлять эвакуацию. Иногда Глебу не то чтобы хотелось романтики, но он вспоминал, что, кажется, женщин надо баловать, и тогда устраивал что-нибудь неожиданное и приятное, и Лора радовалась. Он притаскивал домой букет гербер или вез ее в кино, где они два часа хрустели попкорном. Но часть нее, маленькое вертлявое существо на ломких ножках, сидящее в самом дальнем уголке души, взирало на это отстраненно и даже со злорадством, не очень объяснимым. Будто знало, что все попытки напрасны. Периодически Глеб ревновал ее – то к участковому педиатру, улыбчивому брюнету с темными волосками на руках, то к отцу-одиночке, с которым она перебросилась парой фраз, пока дети копошились в песочнице.

– Вот уж не знала, что ты такой ревнивец, – удивлялась Лора. Это и правда было на него не похоже. Но Глеб только злился и обиженно закрывался в комнате. А у Лоры почему-то не находилось сил, чтобы скрестись в дверь, ластиться и шептать на ушко чепуху и нежности, пока Глеб не смягчится, – как это бывало прежде после размолвки. И дверь в комнату оставалась запертой все дольше и дольше.

Так продолжалось пару лет. Сначала Лора уговаривала себя, что еще немного, и все пройдет, уладится. Что у нее хороший брак, да и бывают ли семьи, в которых совсем уж гладко да сладко? Все-таки люди, все мы люди, и у каждого есть право на депрессию, сомнение или плохое настроение… «Все устаканится, не паникуй, не руби сплеча», – повторяла себе Лора, как мантру. То же самое ей твердила подруга Юля, такая же молодая мамочка, как и она. Юля тоже жаловалась на то, что отношения с мужем охладели, но не унывала и лишь подмигивала:

– Не кисни, Лор. Прорвемся.

Юлька прорвалась. Или нет, это уж как посмотреть. Это она, а не Лора, закрутила роман с брюнетом-педиатром, и теперь делилась впечатлениями о его бурном темпераменте. Лора могла ее понять, но идти тем же путем не собиралась.

И тогда она осознала, что долго так не протянет. Иногда вечерами она смотрела на Глеба, вспоминая все хорошее, что у них было. Он хлебал суп и ел жаркое, так что губы блестели от соуса, все такой же родной, с курчавыми волосами на затылке, с уже наметившимся от семейных разносолов брюшком, и она знала, что последует дальше – выпуск новостей, звонок старому другу… Знала досконально. Темы разговоров, что его волнуют, тембр его голоса, привычки. Он забывал тапочки под кухонным столом, выстригал волоски в носу, всегда клал грязные носки в корзину для белья, причем парами. Он никогда не забывал опустить седушку на унитазе, не оставлял тюбик зубной пасты открытым, не требовал отчет о потраченных деньгах. Лора перебирала это в уме с грустью и сожалением. Глеб был хорошим мужем, таким, что и упрекнуть не в чем. И тем безумнее, невыносимее Лоре становилось осознавать, что она хочет уйти. Что не может и помыслить о том, чтобы родить еще детей и состариться рядом с этим человеком. Какая-то очень важная деталька от их семейного конструктора потерялась, закатилась в дальнюю щель и сгинула…

Любая другая бы, услышав Лорину историю, сказала бы, что та просто «бесится с жиру», но сама она считала, что уйти – правильнее, честнее… В конце концов на дворе не девятнадцатый век, и развод – всего лишь решение двух самостоятельных людей не быть вместе, ничего страшного. Глеб не бросит сына, они могут воспитывать его совместно. Просто не будут супругами. Не станут больше занимать в жизни друг друга то место, которое, вполне вероятно, судьбой предназначено кому-то еще – стоит лишь поискать или подождать. Ведь жизнь еще не прожита и наполовину, к чему жертвы? Все еще можно устроить и переиграть к лучшему.

Потом Глеб задумал расширять бизнес и открывать еще один магазин в соседнем районе. Дела шли довольно успешно, но затея потребовала больших усилий и затрат, и муж стал пропадать из поля зрения почти сутками. Лора занималась делами на основной точке, принимала товар, контролировала консультантов и кассира, и справлялась с этим на «отлично», отгоняя от себя мысль о том, что совершенно не скучает по Глебу, когда его нет рядом, и при виде его испытывает лишь укол болезненной совести. Вот бы продолжать работать так же, но при этом остаться с Глебом деловыми партнерами, думала она. Это ведь вполне возможно, они же цивилизованные люди…

Лора до сих пор помнит, как собиралась с силами. Когда все было уже решено, и надо только – сказать. Когда перестилала постель и думала: «Вот, наверное, в последний раз…», когда готовила ужин, гадая, сколько еще раз ей выдастся пожарить картошку, прежде чем она осмелеет настолько, чтобы объявить. Жалела о кошке, которая больше любила Глеба и, наверно, осталась бы с ним после развода, милое и бестолковое существо, каждую ночь спавшее, вытянувшись длинной колбасой между их тел. Пушистая граница двух льдин. Лора продумала все, боясь сделать слишком больно и понимая, что боль ее ухода неизбежна. Как лучше – сказать или написать? Или, может быть, наговорить на диктофон? Нет, это будет подлость. Человек, худо-бедно проживший с ней пять лет, достоин видеть Лорины лицо и глаза, когда будет слушать о ее решении. Она должна вынести это, проглотить микстуру его гнева и ужаса.

И тот последний раз, когда она легла с Глебом в постель, – это вообще был последний ее любовный опыт. Нет, не любовный – сексуальный, само это слово «секс» подходит куда больше, англицизм, такой сухой, отстраненный, фактологический, без оттенков переживаний. Просто действие, просто акт. У них давно уже ничего не было, сперва Лора ссылалась на критические дни, потом на головную боль, затем на простуду. Но больше тянуть было нельзя. Или сказать и оборвать все, или… Глеб так долго готовил открытие нового магазинчика, и вот дата назначена – через неделю. Вытерпеть только неделю, уговаривала себя Лора. Она видела, как многозначительно подмигивает ей муж (какое старое, бессмысленное, жестокое слово «муж»!), как он снимает одежду и сообщает, что идет в душ. Лора достала из буфета бутылку виски, плеснула в стакан и выпила залпом. А потом разделась и пошла в ванную к Глебу. Он что-то шутил, намыливал ее тело, намыливал свое, и пена с приторным фруктовым запахом на минуту объединила их, вернула былое. Только на минуту, потом был холод коридора и комнаты, сухость простыней, под которыми хочется согреться и съежиться, а не предаваться утехам. Скажи, скажи сейчас – кричало ей все внутри. Она не сказала.

Все было обычно, обыденно, привычно. Иногда удавалось сосредоточиться на процессе, но вдруг Лорины глаза непрошено распахивались, и тогда комната обретала нарочито резкие очертания, до мельчайшей подробности. Вот кресло, вот плед, вот тройник с удлинителем, протянутый к телевизору… Скол на глиняном боку цветочного горшка. Лора закрывала глаза.

Глеб ничего не заметил. Он был радостен, что избавил тело от гнетущего ожидания разрядки. Когда все закончилось, он привлек Лору к себе и сказал, что любит. Обдирая губы ссадиной лжи, она прошептала тихо:

– Я тоже.

Когда он заснул, Лора выползла из-под одеяла, вернулась на кухню, прикрыв за собой дверь, и дала волю слезам стыда и ненависти к себе. Только бы дотерпеть еще неделю, не испортить его жизнь еще больше своим непрошенным уходом. Свести урон к минимуму. Не важно, что такой ценой. Если уж она виновата, что разлюбила, то вот пусть сама так и мучается – а он пусть поспит, поспит спокойно последние ночи их совместной жизни.

А потом стало гулко, пусто и все равно. Глеб открыл магазин, не зная, что дома началась ядерная зима, что и самого дома больше нет. Наконец Лора отвезла маленького Алешу погостить к бабушке, просто чтобы не травмировать ребенка семейной сценой.

И после ужина сказала.

Разговор вышел недолгий, потому что объяснять особо было нечего (претензий у нее не было, а оправдываться не имело смысла), но в середине его Глеб вышел и через пять минут вернулся с бутылкой водки, отполовиненной еще по пути из магазина и в подъезде. Лора удивилась больше, чем насторожилась – из-за проблем со здоровьем Глеб никогда не пил больше, чем кружку пива, и тогда моментально становился хмельным и веселеньким. Теперь же он пьянел на глазах.

– У тебя кто-то есть, так? – уточнил он тихо и грозно, когда Лора сделала паузу в описании того, как она видит дальнейшую их жизнь: совместные выходные с Алешей, каникулы по очереди, родительские дни по расписанию.

Лора попыталась улыбнуться:

– Нет, конечно. Тогда бы я сказала тебе, что ухожу к другому.

– Врешь, – оборвал ее Глеб. – Знаю я вашу сучью натуру! Кто он?

Лора похолодела. Внутри нее все то же вертлявое существо перестало нервно плясать и навострило уши.

– Глеб, нет у меня никого. Просто… Просто я тебя не люблю.

– Да?! А я? Меня ты спросила? Я-то тебя люблю. Тварь.

Он приподнялся и начал надвигаться на Лору. Невысокий, одного с нею роста, но плотный, Глеб переполнился внезапно такой темной силой, что заставил ее испугаться, чего никогда прежде не случалось. Он был мощнее нее, физически, и Лора отчетливо ощутила это. Подойдя вплотную, он крепко сжал ее локти. Лора попыталась высвободиться.

– Глеб. Пусти меня. Ты делаешь мне больно.

– А я хочу сделать тебе больно, – прошипел он.

Лора не узнавала в этом человеке своего мужа. Глаза его стали черными и мутными, не то от выпитого, не то от ярости. Стараясь не терять самообладания, Лора заговорила еще спокойнее:

– Глеб. Я знаю, тебе сейчас плохо. Мне тоже все это очень тяжело, поверь. Я долго думала, как все это сказать. Мы взрослые люди, и такое иногда случается. Ведь правда? Ничего страшного же не…

Он ударил ее наотмашь по лицу с такой силой, что голова дернулась в сторону. Все вокруг закачалось, и Лора осознала, что сидит у кухонной плиты на полу, силясь подняться. Во рту было солено, а в черепе шумно. Она никак не могла уяснить, поверить, что это Глеб ударил ее, и именно из-за его удара она оказалась на коленях. Сама вероятность этого была настолько дикой, что не могла быть правдой.

А Глеб уже кричал. Орал на нее, не выбирая выражений, брызгая слюной и осыпая оскорблениями настолько гнусными, что у Лоры слезы наворачивались на глаза. Он вопил, что всегда знал, что она спит с другими, что ему об этом говорила мать, которая с самого начала видела ее подлую продажную душонку. Что и Алешу она наверняка нагуляла, а его просто захомутала, как идиота. Лора содрогнулась, ей стало так страшно и гадко, что желание было лишь одно – бежать сломя голову, подальше отсюда. Если в глубине души у нее и были сомнения относительно правильности поступка, то в эту секунду они растаяли без следа. Но Глеб не давал уйти, он оттолкнул ее к креслу и вдруг – не может это быть правдой! – схватил нож, торчавший из подставки. Нож из того самого подарочного набора, что приволокла Ирина Анатольевна. Все стремительно превращалось в вязкий кошмар наяву.

– Господи, Глеб, что ты делаешь! – закричала Лора. И не стала дожидаться ответа, разумных слов все равно бы не нашлось. Толкнув в его сторону кресло – и откуда только нашлись силы, – она помчалась в коридор, всхлипывая. Стала открывать замки, путаясь в шпингалетах, ключах, бестолково дергая ручку, забыв, в какую сторону открывается дверь – и все время плечами и спиной ожидая удара, который окончит ее жизнь. Беги! Беги! – верещало все внутри.

Лифт стоял этажом ниже. Лора, перелетая через ступеньки, сбежала к нему и нажала кнопку. Умнее было бы бежать вниз и дальше, но она боялась, что подкашивающиеся ноги подведут ее, и она скатится кубарем и расшибется. Двери лифта открылись, она заскочила внутрь и принялась что было мочи долбить по кнопке «1». И в этот момент Глеб настиг ее, разжал уже закрывающиеся створки. Нож он держал в руке.

Вспоминая эту минуту миллион раз, Лора точно знала: его глаза потеряли всяческое выражение уже тогда. Не позже. Как будто причина и следствие поменялись местами.

Все произошло быстро, неосознанно, немыслимо. Толчок. Ужас, смешанный с облегчением, ощущение мягкого и горячего, того, что кожа ладоней лишь через пару мгновений распознает как мокрое. Тихое побулькивание, мерзкое, влажное. Глеб сначала окаменел, потом обмяк в тесноте лифта и стал оседать, наваливаясь на нее. Обеими руками она оттолкнула его от себя, и он упал. Он смотрел на нее, и его глаза были мертвы.

Секунда после. Это неправда, все то, что говорят: состояние аффекта, ничего не соображаешь… Все соображаешь. Голова чистая и такая гулкая, как комната, из которой вынесли мебель. Как здание заброшенного завода с квадратными километрами площади. Как пещера со сводами, что сходятся настолько высоко, даже не разглядеть. Только эхом можно достать. А потом начинается бушующий шторм. Шквалистый ветер. И он сметает все. То, во что верилось, то, о чем мечталось. Все привычное, все нужное, все любимое. После этого урагана, проносящегося над обломками разрушенной души, ничего уже не уцелеет.

Астанина не уцелела. В тот вечер в лифте с заевшими дверями (они дергались, пытаясь закрыться, но мешало окровавленное тело) погибла и она, а та осунувшаяся, резко похудевшая женщина с ее именем, что сидела потом в зале суда и слушала приговор, мало чем ее напоминала. Разве что в одном: и прошлая, и настоящая Лора не хотела, чтобы маленький Алешка видел ее такой. Но свекровь его, конечно, и не привела.

С сокамерницами заключенная Астанина не конфликтовала, но и не подлизывалась к ним. Кто-то другой, теперь живучий и грозный, выглядывал из ее глазниц, отвоевывая ей мир и покой на время отсидки. Но покой был лишь внешне – пламя, сжигавшее ее изнутри, было нестерпимым.

Лора горевала о муже. О том человеке, с которым прожила эти годы, с которым воспитывала сынишку, которого кормила, целовала, любила когда-то. Она будто отказывалась принимать тот факт, что сама, собственными руками убила его, пусть и защищая себя. Невозможно было поверить, что именно из-за нее этого человека с карими глазами и курчавыми волосами на затылке, который складывал носки по парам и игриво хлопал ее по попе воскресным утром, заколотили в гроб и закопали. Что его нет и больше никогда не будет, и она этому виной. Все произошедшее было настолько вопиющим, не укладывающимся в голове, что порой ей казалось, что ее напичкали какими-то наркотиками, и все эти образы – лишь порождение ее одурманенного химией мозга. Но нет, это случилось с ней, это случилось наяву. Лора корчилась от раскаяния, горя и ужаса, тысячу раз проклиная тот день, когда она познакомилась с Глебом. Именно в тот день он встретил свою Смерть, а потом еще и женился на ней.

Смерть рождается вместе с человеком, каждому своя, она является в этот мир то ли единственным вариантом, то ли десятком возможностей. Ведь существует же поверие, что если посреди безмятежного дня ты внезапно чувствуешь озноб суеверной дрожи, то нет этой дрожи никакого объяснения, кроме того, что кто-то в эту минуту прошел по твоей могиле. Нет, она еще не выкопана, даже не намечена. Ноги путника прошли там, где она только будет. Когда-то. И если есть в этом поверии слабое место (а ну как тебя кремируют и замуруют в стене колумбария или развеют над заливом?), то в одном можно не сомневаться: где-то уже существует твоя смерть. Где-то на крыльце уже замерз ледяной нарост, на котором скользнет твоя нога, или с конвейера уже сошла машина, визг колес которой будет последним звуком, схваченным угасающим, умирающим сознанием. Или по крайней мере есть уже этот самый конвейер. Закален клинок, отлита пуля, впервые неправильно поделилась клетка где-то в глубине твоего тела, пусть пока и одна из миллиардов. Пока. Вопрос времени. Memento mori.

Ей дали четыре года колонии, ведь ни аффект, ни самозащита не извиняют убийства. Лора вернулась в Город, отбыв предусмотренное судом наказание, но ее собственное, ею самой объявленное наказание только начиналось. Она с детства чувствовала, что нет греха страшнее, чем отнять чью-то жизнь. И пусть она не хотела этого, пусть все получилось случайно – какая разница? Она жива. Глеб мертв. И с этим ничего не поделать.

Закончив рассказ, Астанина боялась даже взглянуть в сторону Севы. Ее обуял такой страх, что хотелось молнией выскочить из машины и нестись, не разбирая дороги. Но это было невозможно, машина медленно ползла в потоке в крайней левой полосе Третьего транспортного кольца.

– Где сейчас твой сын?

– У Ирины Анатольевны. Моей бывшей свекрови.

– И ты с ним не общалась все это время? – спросил Сева. – После освобождения? Ведь уже прошло – сколько? Года два?

– А как ты себе это представляешь?! – Лору обожгло, будто ее изнутри облепили ядовитые медузы. – Меня лишили родительских прав после суда. Да даже если бы и нет… Я не та, кто нужен Алеше. Мать-убийца, хорошенькое дело. Да еще и убила она не кого-то, а собственного мужа, отца своего ребенка!

– Ты не специально.

– Знаешь, а вот это мило! – Лора сардонически захохотала. – «Не специально» – так говорят дети, когда играют в мяч и налетают на фарфоровую вазу. «Ой, я нечаянно!» Так говорят в детском саду, когда засовывают жвачку в косичку подружке. А это… Это совсем другое. Лучше ему совсем забыть меня. Он был тогда маленький, всего четыре года, сейчас уже и не помнит ничего. Встретит меня на улице и не узнает. Так лучше. Хоть не будет жить с этим грузом всю жизнь. Надеюсь, что свекровь не рассказала ему обо всем этом ужасе, надеюсь, у нее хватило на это ума… Ему лучше без меня, а я… Я заслужила все это. Но что толку теперь судить и рядить? Не надо было вообще тебе ничего говорить.

– Ты дура, – тихо заключил Сева и посмотрел на нее с сожалением.

– Да, я дура, – согласилась Лора и жестко отчеканила: – Не стоило всего тебе рассказывать. Только время зря потратила. Дура и есть. А теперь выметайся из моей машины.

Она притормозила у обочины, прямо у бетонного разделителя, и выразительно указала на дверь. Но Сева не шелохнулся, только ткнул пальцем в кнопку аварийки. В салоне стал слышен размеренный стук мигающих фар.

– Приносить себя в жертву – какая глупость, – вздохнул он. – Жертвы приносят те, кто боится жить. Еще бы, одно дело – поступок, громко и быстро, и совсем другое – череда дней, череда решений, каждое из которых требует твоих сил, твоего внимания и твоей боли. Твоя ответственность, ежечасное бремя последствий. А так бросился на гранату, закрыл собой, пожертвовал – и герой, правда, посмертно.

– Какой герой? – поморщилась Астанина. – Что за чушь?

– У меня когда-то был папа. Они у всех были, правда же? Мы ведь не почкованием размножаемся? Вот и у меня был, – поведал Сева. – Да вот только с мамой они что-то не поделили. На самом деле просто у отца появилась другая женщина, а потом еще другая, и снова другая, и опять другая. В общем, ты поняла. Когда он уходил, точнее, когда мама выставила его, мне было пять лет. Я не понимал, что за дурдом происходит вокруг, но точно знал, что не хочу, чтобы папа куда-то уходил. Я ревел и цеплялся за его колени в шерстяных брюках. А он дернул ногой, так, что я отлетел к сушилке для обуви, стряхнул меня, понимаешь? И ушел. И больше я его не видел и не слышал. Как будто листочек в блокноте, раз – и вырвали его. А не так давно на пороге появился мужчина с плохими зубами и проплешиной. Говорит: «Здравствуй, Севка, сынок». Я честно пытался. Пару раз встречались в городе, общались… Но это все не то. Пятна не закрасить, бреши не заколотить. Мне что, пойти с ним мяч по двору гонять? Или выбраться в зоопарк на выходных? Да, как же! Попросил у меня денег, я дал, конечно. Пару месяцев от него не было ни слуху, ни духу, на звонки не отвечал. Потом снова появился, и снова попросил денег. Я думал, может, в больнице лежал, мало ли, помощь моя нужна. А оказывается, просто все спустил в игровые автоматы. Закон-то запрещает, но где мы, и где закон…

Сева потер пальцами переносицу и улыбнулся Лоре:

– Всякое бывает.

– И где он сейчас?

– Умер. Полгода назад. Цирроз. Матери я сообщил, что общался с ним. Она, конечно, была не в восторге, но ничего не поделать, это же мой отец в любом случае. Но вот что я тебе скажу. Не было ни дня за всю мою жизнь, чтобы я так или иначе не подумал о нем. Не важно, бросил он меня или нет, хороший он был или плохой. Когда видел отцов своих друзей, то сожалел, что у меня такого нет. Когда смотрел футбол, гадал, любит ли он футбол тоже, от него ли эта страсть у меня, включен ли этот матч на его телевизоре. Не то чтобы трагедия, заламывание рук, слезы в подушку – но эти мысли, они были! Я помнил его. И скучал. И никак не мог простить. Понять, что же такое должно приключиться с человеком, чтобы он по собственной воле перестал общаться с ребенком! И сейчас не могу.

И прежде чем Лора успела сказать что-либо, Сева уже вышел из машины и побрел вдоль разделителя, против движения. Такой неуместный в этом своем костюме с иголочки посреди дорожного беспорядка. Лорина машина оказалась заперта в душном и пыльном шланге автомобильной пробки, а ей самой ничего не оставалось, кроме как провожать его глазами в зеркале заднего вида. Она видела, как легко Сева перескочил через разделитель: словно не деловой столичный житель, а мальчишка, сиганувший через плетень. На встречке движение было посвободнее, и спустя минуту Севу уже подобрала желтая рыбешка городского такси.

12.37

Лоб девушки был такой низкий, что казалось, черные волосы начинаются всего в каких-нибудь трех сантиметрах над бровями. Из-за этой особенности, которая была скорее недостатком, чем достоинством, лицо у нее постоянно несло выражение хмурое, озадаченное, капризное – и какое-то неумное. При этом болтала пассажирка без умолку, и волей-неволей Астанина улавливала основные тезисы: первый раз видит женщину-таксистку, на работе одни идиоты, муж снова не помыл посуду, хотя обещал, и вообще ей кажется, что ее сильно недооценивают. Лора зацепилась за это слово «недооценивают», и только задумалась о том, скольких же людей на планете оценивают действительно по заслугам (напрашивался ответ «ни одного»), как пассажирка уже перескочила на другую тему.

– И, в общем, сижу я, ем его, виноград этот. А он вкусный, сладкий такой, что не оторваться. И почти все уже доела, и, такая, чуть не подавилась. Думаю – а где же косточки? Ведь нет ни одной косточки! Разве так бывает?

– Сорт такой… – проговорила Лора.

– Модифицированный он, генный, это ж ясно! Виноград без косточек. Ужас! Я даже к врачу хотела сходить, но потом решила, может, ничего страшного от одного раза, вы как считаете?.. И главное, гады, они же не предупреждают! Это же надо говорить. Я на рынке покупала, и эта, продавщица-то, лопочет по-ихнему что-то себе под нос, шеш-беш, миш-киш. Как будто я понимаю! Кошмар, одним словом, представляете?

Лора представляла только одно: какое же все-таки огромное количество людей живет в этом Городе. На планете, конечно, тоже, но что ей целая планета. А Город, он всегда перед ней, разноголосый, со множеством лиц, говорков, взглядов на один и тот же предмет. Поставь перед толпой людей вазу на столике, и никто никогда не сойдется во мнении, какого она цвета или формы. Хорошо еще, если согласятся, что это ваза, а то вполне могут назвать и горшком, и амфорой, да еще и примутся настаивать на своей правоте. Как способны в принципе найти общий язык и понять друг друга те, кому никогда не доведется посидеть в чужой голове и взглянуть на мир чужими глазами? Сколько пассажиров бы Астанина ни перевезла, она никогда не заявила бы, что встречала двух одинаковых. Слова их или проблемы были порой схожими, но не сами люди. У каждого на плечах свой аквариум, огромный и густонаселенный как китами, так и невидимым планктоном. И все это существует ежесекундно, одномоментно, параллельно.

Мы – фракталы, думала она, самоподобные множества, геометрическая диковинка. Если посмотреть на картину в общем, то Город – тот же аквариум, где и киты, и морские коньки, и рыбки-бабочки. Но если приблизиться и взглянуть на каждого человека, то он – аквариум тоже. И философски, ментально, и буквально, биологически. От изменения масштаба картина нисколько не упрощается. И как любой человек что-то думает и помнит, так и весь Город целиком – тоже отнюдь не бездушное и бездумное нагромождение камня и бетона.

Несколько лет назад Астанина восхитилась бы великолепию божественного замысла, создавшего все это. С другой стороны, несколько лет назад такие мысли попросту не забрели бы в головку той, еще беспечной Лоры.

14.05

Школьный двор оказался непривычно пустынен, и Лора с сожалением сообразила: и ведь правда, суббота.

Асфальт разрисован цветными мелками и клеткой для «классиков».

Астанина понуро побрела прочь. Это тоска привела ее сюда. У тоски по любимому человеку нет представлений о днях недели и расписании, она приходит без предупреждения и терзает без жалости.

Три с половиной месяца назад, спустя две недели после того, как Сева вышел из ее машины посреди дороги, она пришла сюда впервые. Стояла, сжав руками прутья забора, недавно окрашенного заново зеленой краской и еще пачкающего ладони. Потеки краски были липковатыми, а большие подсохшие капли – мягкими на ощупь и морщинились, стоило надавить пальцем посильнее. На территорию школы, за приоткрытую калитку, зайти она не осмеливалась, будто нечисть, не смеющая ступить на освященный церковный двор. По ощущениям именно так. И все бесконечные четырнадцать минут у ограды Лора проклинала Севу Корнеева за то, что он появился и пошатнул ее уверенность в правильности принятого ею давным-давно решения не видеться с Алешей. Не в силах больше терпеть, Лора присела на корточки и сорвала один из по-цыплячьи желтеньких одуванчиков. На сломе стебелька выступил белый млечный сок, липковатый – это Лора тронула его кончиком пальца. Запахло весной.

Но тут в глубине школьного здания пропел звонок, и сердце у нее оборвалось. Не оборачиваясь, она зашагала прочь, втянув голову в плечи, словно ожидая окрика – и к машине добралась почти бегом.

Астанина вернулась через день. Всему виной пассажир, попавшийся ей накануне. Она подобрала его в Кунцеве, у ворот кладбища. Шел дождь, и мужчина вымок, его черный плащ с поднятым воротником поблескивал, а зонт с вывернутыми спицами он сунул в урну, прежде чем сесть в машину. Адрес свой мужчина вспомнил с трудом. На вид ему было едва за сорок, худой, бледный, с крючковатым носом и затравленными глазами, прячущимися за забрызганными дождем стеклами очков с сильными диоптриями. Он покопался во внутреннем кармане плаща и вытащил оттуда плоскую фляжку. Сделал глоток. Лора не переносила, когда ее пассажиры принимались пить прямо в салоне, но тут почувствовала: мужчине надо. Человеческое горе видно сразу, оно как кожная болезнь, покрывает тело целиком, перекидываясь и на движения, и на взгляд, и даже на одежду.

Лора осторожно спросила, не может ли чем-то помочь. Мужчина снова отпил из фляжки.

– Тут уже ничем не помочь. Он ушел, а мы остались. Я остался. Я виноват перед ним. Не досмотрел. Думал, ничего страшного, первая любовь, с кем не бывает… Не досмотрел.

Это был учитель, классный руководитель девятиклассника, три дня назад спрыгнувшего с крыши. По радио говорили, припомнила Астанина. Как всегда, оханья и сокрушенные качания головой «ну кто бы мог подумать, никто такого не ожидал…». В таких случаях непременно начинают выяснять, кто был в состоянии предугадать, остановить надвигающуюся беду, где были родители… Учитель не спрашивал, где были родители. И Лора не спрашивала.

Возможно, именно поэтому она вернулась к ограде школы, в которой учился ее Алеша.

Она не видела его шесть лет, в их последнюю встречу он еще половину букв не выговаривал. Но узнала сразу, как только на спортивной площадке появилась подвижная невысокая фигурка: он с одноклассниками выскочил поиграть в пинг-понг. Вылитый Глеб, только маленький. Сердце Лоры судорожно сжалось.

Алеша выглядел здоровым. По крайней мере, кормила его Ирина Анатольевна хорошо, с облегчением подумалось Астаниной. У мальчика были встрепанные, как у воробьишки, каштановые перья волос, большой рот с пухлыми губами, громкий смех. В настольный теннис он играл не по годам мастерски, и Лора почувствовала теп-лый прилив гордости и нежности. Это ее сын. Они не виделись столько лет, но вот она смот-рит на него и млеет от счастья. Вот все, на что она может рассчитывать, – любоваться им из-за школьной ограды.

Вместо сетки стол перегораживала неструганная занозистая доска. Принимая подачу, Алеша дотянулся в прыжке, с резким хлопком отбил белый шарик ракеткой, сделал шаг в сторону и, споткнувшись о корень громадного тополя и взмахнув обеими руками, растянулся на земле. Вернувшийся к нему мяч поскакал прочь и застрял на краю газона, а Лора в эту секунду уже готова была броситься к нему. Мысленно она ожидала, что вот-вот Алеша заплачет, его большой, отцовский рот изогнется, как это бывало прежде, стоило малышу упасть на асфальт во время прогулки. Это ведь тот самый человечек, родной, пахнущий котенком, которому она когда-то боялась подстригать ногти – слишком уж крохотными были ручонки… Но Алеша вырос – это Астанина почувствовала, когда сын захохотал в ответ на шутку партнера, вскочил, отряхивая штаны и потирая зашибленную руку. Он давным-давно не плачет от падений, и этому его научила не мать, а бабушка.

Но вместе с горечью подкатывало и облегчение: значит, то, что она натворила, не так уж сильно сказалось на мальчике. Вот он, на вид совершенно спокойный и веселый, в окружении приятелей. Втайне она всегда боялась, что ее сын будет изгоем, стоит только кому-то прознать об истории, случившейся с его родителями. Но все свидетельствовало об обратном, Алеша в компании мальчишек, кажется, даже верховодил.

И так она и стояла, едва сдерживая слезы и глядя сквозь их неровное вздрагивающее стекло на сына. Со стороны она, должно быть, смотрелась очень странно, как помешанная, но ей было все равно. И тут краем глаза Астанина заметила что-то знакомое. Движение, разворот плеч – у того мужчины, что легко спрыгнул со школьного крыльца и направился к зеленому столу. Лора присмотрелась внимательнее. На мужчине был синий рабочий комбинезон и белая рубашка, а волосы все так же эффектно волной отброшены со лба. Сомнений быть не могло: к ее сыну только что подошел Сева Корнеев. Оцепенев и не зная, как ей поступить, Лора до боли сжала прутья ограды и сверлила глазами обоих. Сева перебросился с мальчиком парой слов, причем было ясно, что они знакомы, потом ловко поймал брошенную ему Алешиным партнером ракетку и занял место у стола. До конца перемены Лора не сводила с них глаз, теряясь в догадках и опасениях и не смея выпустить завитки забора из рук. Иначе она непременно ринулась бы защищать сына от Севы и его намерений, оставшихся для нее тайной.

Лишь после того, как звонок позвал школьников обратно, Сева остался во дворе один, укладывая ракетки в чехол. Лора рванулась через калитку и налетела на парня фурией.

– Что ты здесь делаешь?!

– А вот и ты. – Сева ничуть не удивился и только радостно сощурился от яркого света. – Две недели продержалась, надо же.

– Не смешно! – Лора грозно мотнула головой, давая понять, что время для шуток закончилось. – Объяснись, а не то я позову охрану и сообщу, что ты вьешься вокруг чужих детей с непонятно какими мотивами!

– Фу, Лора, какие низкие мысли! – надул губы Сева, поглядывая на нее лукаво. – Я тут работаю. А вот что ты здесь делаешь – это вопрос.

– Как это «работаешь»? – озадачилась она. Сева вместо ответа красноречиво подцепил бретели комбинезона пальцами. Невероятно, этот человек менял оболочки, словно хамелеон. И невозможно было сказать, в какой он смотрится выигрышнее всего. Правда в том, что и костюм, и кожанка с джинсами, и рабочий комбинезон шли ему одинаково замечательно. Лора нахмурилась.

– Да трудовик я! Устроился неделю назад. С такой текучкой, как в наших школах, я здесь почти старожил… Знаешь, учитель труда. Столярничанье, сварка…

– Зачем?

– А почему бы и нет? Все лучше, чем по кустам отсиживаться. – Сева кивнул в ту сторону, откуда Лора наблюдала за сыном. Значит, он заметил ее намного раньше. В голове у Лоры мысли набегали, как морские волны, одна за другой, с захлестом, и ни одну не удавалось додумать до конца. Она лишь чувствовала, что все пришло в движение, паническое волнение переполняло ее душу.

– Это ведь все из-за Алеши? – Можно было и не озвучивать вопроса, лимит совпадений Сева Корнеев давно уже превысил. – Оставь его в покое. И меня тоже. Зачем тебе мой сын?

– Мне – незачем. Вопрос в том, почему он не нужен тебе! – откликнулся Сева. И направился прочь по дорожке вокруг школы. Лора опешила, постояла немного и пустилась вдогонку:

– Ты что, больной? Я рассказала тебе, кто я такая! Объяснила, почему не могу с ним общаться. А ты заладил одно по одному, как попка!

– «Кто ты такая», очень интересно. – Сева кивнул. – И кто же?

– Убийца!

Кажется, Лора переборщила. В тишине двора слово прозвучало оглушительно. Его наверняка было отчетливо слышно через распахнутые по случаю теплого майского дня окна классных комнат и кабинетов.

Сева взял Лору за руку и потащил к открытой двери подсобки в торце здания, шепча на ходу:

– Нечего так вопить! Красавица Виолетта, хозяйка кабинета химии на первом этаже, прекрасно слышит. И в меня втрескалась к тому же. Так что не стоит давать пищу ее менделеевскому уму.

Они вдвоем оказались в тесном пространстве подсобки, заставленном дворницкими метлами из красных прутьев, снеговыми лопатами, швабрами, щетками и ведрами, банками с крас-кой, чистящими средствами, губками. На полу шагу было не ступить, чтобы не пережать один из кольцами свернутых резиновых шлангов для полива. Пахло цементом и удобрениями, резко и холодно, и прямоугольник двери, ведущий на согретую солнцем улицу, казался порталом в другой мир. Там чирикали птицы и цвели цветы на клумбе.

– Так что ты там твердила? – Сева резко развернул ее к себе, желая, чтобы Лора смотрела прямо ему в глаза. – Что ты убийца?

– Да, – выдохнула она. Это слово в его устах, относящееся к ней, звучало непривычно и больно.

– Это правда, – безжалостно продолжал он. – Но ты с этим уже ничего не сделаешь. Факт есть факт. Это как война, ее не отменить. Но после войны заключают мирный договор, обмениваются пленными и начинают заново отстраивать города. Почему ты не строишь свой город, Лора? Почему он так много лет лежит в руинах, а ты и не восстанавливаешь его, и не переезжаешь, а только изо дня в день, из ночи в ночь бродишь среди обломков. Черт возьми, Лора, сколько можно? Сколько можно прятать голову в песок? Ты носишься со своим ужасом, как с кладом. А правда в том, что ты так привыкла к терзаниям совести и к вечному наказанию, что избавиться от него тебе уже страшнее, чем продолжать переть на себе этот крест. Весь твой вид говорит «Да, детки, я немало повидала, и у меня есть поводы быть такой депрессивной». Но правда в том, что только подростки так гордятся своими депрессиями. Взрослые люди умеют жить и принимать жизнь такой, какая она есть. А старые люди сдаются и смиряются, и когда ничего тебя уже не трогает по-настоящему, вот тогда накатывается старость. Ты еще не старая.

– Вот уж спасибочки, – пробормотала Лора. Она не понимала, что происходит с Севой. Все это было, если судить по его виду, крайне важно и болезненно для него.

– Со мной уже все кончено… – добавила она чуть слышно.

Глаза Севы наливались грозовой тьмой. Он навис над ней настолько близко, что Лора видела, как, пульсируя, стремительно расширяются его зрачки. Она чувствовала запах его парфюма, древесного и бархатистого, так не сочетающегося с рабочим комбинезоном.

– Нет, не кончено, – покачал он головой. – Ты не старая, ты живая, пока тебя трогает это…

Он взял ее руку в свою и мучительно медленно провел ногтем большого пальца по коже запястья, улавливая грань между болью и ошеломительным, острым и неуместным желанием. Лора перестала дышать.

– …и это… – другой рукой он провел вверх по ее позвоночнику, от самого ремня джинсов до шеи. И несмотря на то что между его пальцами и ее телом была преграда свитера, Лора ощутила каждый миллиметр этого пути.

– …и это, – отпустив ее запястье, Сева тронул пальцем ее губы, будто смазывал невидимую помаду. Лора поняла, что закрывает глаза и вся ждет еще чего-то. Смысл слов улетучивался. Неожиданно, необъяснимо, вдруг все перевернулось…

Но дальше ничего не произошло. Когда она распахнула глаза, ничего уже не понимающая, Сева стоял в шаге от нее, легонько облокотившись на полку. Его взгляд снова был синим и насмешливым, а на губах блуждала улыбка. Лора смутилась и рассердилась, и не знала, куда деть глаза. Их жгло и щипало. Надо было что-то сказать, но на ум не шло ни одного разумного слова.

– Я лишь хочу донести до тебя мысль, – как ни в чем не бывало продолжил Сева, – что не нужно страдать, думая, что ничего не изменить. Прошлое свое ты не изменишь, смирись, посмотри правде в глаза, вылезь ты из песочницы… Не жди ничего. Но если тебе что-то нужно, делай сама или проси помощи, только не сиди и не жди, пока все само утрясется. Не утрясется. Надо действовать, жить и решать. А еще не молчать, а говорить прямо.

В голове у Лоры был такой сумбур, словно пролетел шторм. Обломки чувств, воспоминаний, желаний. Она побрела к двери, не зная, о чем еще говорить, споткнулась о шланг и чуть не расшиблась. Но Корнеев был начеку, он ловко поймал ее и поставил на ноги, предельно отстраненно и корректно, как незнакомку, падающую в автобусе от толчка. Астанина снова, в который раз уже, показалась себе грузной, неповоротливой… Неправильной.

На пороге, на границе между полумраком и светом, она все-таки спохватилась:

– Ты так и не объяснился. Зачем ты устроился в школу? Вряд ли быть трудовиком…

– Из-за тебя. Я же говорю, что с того дня, как мы встретились, я хочу тебе помочь. Считай, что здесь я ищу способ.

Если бы способы вообще существовали!.. За то время, что прошло с первого ее появления на школьном дворе, Лора убедилась, что Алеша по-прежнему любит мечтать о космосе: на его школьном ранце были нарисованы тяжеловесный Юпитер и Сатурн в разноцветных кольцах. Это больно напоминало об игрушке, о девяти шариках, связанных крючком из цветной шерсти и подвешенных давным-давно на длинных нитях над его колыбелькой – когда он еще помещался в колыбельку. Шарики представляли собой Солнечную систему, и Лора специально выбирала шерсть с люрексом, чтобы планеты таинственно поблескивали при свете ночника. Втайне она теперь надеялась, что рисунок на ранце – отголосок тех ее вечеров с сыном, что она хотя бы так продолжает длиться в своем ребенке. Но все вполне могло оказаться и по-другому. Лора копила свои новые знания об Алеше, как собирают вырезки из газет о любимой рок-звезде, не понимая, что, даже если знаешь распорядок дня, любимое блюдо и любимую книгу, это не делает тебя хоть сколько-нибудь ближе…

– Держись подальше от моего сына, – уже без прежнего пыла, по привычке наказала она.

– Настолько же далеко, как ты сама?

– Сева. – Лора повысила голос, но на Корнеева это не произвело никакого впечатления.

– Он нужен тебе, а ты нужна ему. И ты даже сделала несколько попыток… Я прав? Но свекровь наверняка восприняла эту затею «в штыки». Еще бы, конечно, она против! И теперь ты решила, что, может быть, она и права. Что проще все оставить как есть. Неведомая фея-крестная, присылающая мальчику подарки пару раз в год, куда предпочтительнее, чем откинувшаяся с зоны мать, убившая мужа и оставившая сына сиротой. Ведь так?

Да. Нет, подарки Алеше она не присылала. Ирина Анатольевна запретила все, что может иметь хоть какое-то отношение, намек на личность Лоры, в этом бывшая свекровь была непреклонна. В том единственном разговоре она называла вещи своими именами и наконец убедила Лору, что для всех будет лучше, если Алеша и Лора не возобновят общение. В ход для лучшей убедительности тогда шли даже угрозы, а от одного упоминания о полиции Астаниной в ту пору становилось тошно. Слишком свежи были воспоминания о колонии. Тем более что родительских прав ее лишили, она для Алеши – никто, чужой человек. Даже не знакомый. Конечно, в прессе то и дело появляются истории о родителях, выкрадывающих своих детей друг у друга, но Лора хотела хоть в чем-то быть хорошей. Хоть немного, если это еще возможно.

И она сломалась.

С тех пор каждый месяц Лора исправно привозила конверт с деньгами и опускала его в почтовый ящик Ирины Анатольевны. Ей иногда даже снился этот ящик, его грязно-бордовая краска, блестящая скважина замочка (Ирина Анатольевна врезала новый после первого же оставленного Лорой конверта), острая зазубрина прорези для писем, об которую приятно до крови порезать палец, чтобы стало больно. Физически.

Часть четвертая

Дневник Велигжанина (продолжение)

5 апреля 1932

В отделе творится форменный бедлам. Все бегают, суетятся, Павел Степанович, зам Ратникова, был сегодня весь красный и потный, я боялся, как бы с ним не сделался удар. Сдаем проект нашей фабрики-кухни. Ратников послал меня за подписями в Моссовет, я проторчал там целую вечность, собирая росчерки, штампы, резолюции и разрешения в коленкоровую папочку. Эта папочка теперь дороже человеческой жизни, надо полагать.

Жена разругалась с соседкой из-за квартплаты. Та регулярно забывает погасить свет в уборной, а платить нам предлагается поровну. Идалия Григорьевна возмутилась, тем более что ее несколько дней не было, значит, и расход у нас был меньше. Потребовала, чтобы я заступился и внес свою лепту. Но я не участвую в кухонных склоках, мне они напоминают толкотню на Сухаревке – только ни книг, ни кулебяки из обжорного ряда, ни студенческой романтики они в мою жизнь не привнесут, один лишь срам и грязь. Идалия Григорьевна назвала меня оппортунистом. Она, к счастью, не знает, что меня зовут НеВиделНинуТриДня.

9 апреля 1932

Весна ворвалась стремительно, за одну ночь смазала краски. В водостоках бушевали потоки, мешали спать, гремели. Такой вечный, молодой и упругий звук, он наполняет меня ошалелой радостью, как будто это по моим венам, а не трубам с журчанием льется талая вода.

Нина такая сумасбродка. Сегодня затащила меня в фотоателье и долго объясняла тамошнему фотографу, что от него требуется. Нет, говорит, меня с товарищем не надо фотографировать, и одну меня тоже не надо! А вот извольте-ка лучше выйти на улицу и снять для нас кусочек неба с облаками… Оно и правда невероятное, так несется, будто планета сорвалась с орбиты. Древние были очень не правы со всей этой чепухой насчет трех китов и Мировой черепахи. Я теперь, с приходом этого апреля, точно знаю, что мир держится исключительно на большой карусели.

– Может быть, вас, гражданка, сфотографирую? У вас и беретик красивый… хотите, с букетом, хотите, на фоне портрета Иосифа Виссарионовича… – упрашивал работник. Просьбу ее он решительно понимать отказывался, а она все твердила и твердила. Но. Не родился, думаю, тот еще мужчина, которого не сможет убедить Нина. Вот и этот сдался наконец. Ворча, что только зря пленку переведет, он сделал несколько кадров, я заплатил и пообещал забрать снимки через несколько дней, когда выйдут из проявочной. Нина в восторге.

Потом гуляли по Страстному. Из монастырских келий давно уже выселили последних монашек. Куда – кто ж его знает, куда. С жилплощадью такая беда, все только об этом и твердят. Стройка, конечно, повсеместно полным ходом, но не думаю, что мы сможем снабдить всех жильем хотя бы в ближайшие несколько лет. За эту пятилетку точно не сможем, этого нет даже в плане. Несчастные люди.

На бульваре остановились у дома номер 9.

– Помнишь, мы на «Свадьбу Кречинского» ходили? В этом особняке жил автор пьесы, – сообщила моя синичка. Несмотря на то что морозы кончились, она не торопится снимать свое лимонное пальто: мы гуляем часами, а машину с водителем она больше не берет.

Я припомнил эту историю, про Александра Сухово-Кобылина и его француженку. Кажется, ее потом нашли убитой на окраине, а дело так до конца и не расследовали.

Нина кивнула:

– Да, ее звали Луиза Деманш. Он был ей неверен, и она очень страдала, потому что любила. Говорят, в последний вечер своей жизни она пришла сюда и стояла под окнами. Куталась в плащ, хотела его увидеть. Там, в зале, устроили бал. Тысячи свечей… И когда он появился в окне – он был не один, а целовал другую женщину… Такая боль, страшно даже подумать. Мне кажется, эти окна до сих пор должны помнить ее боль, а ведь сколько лет прошло. Мы сейчас стоим на том самом месте, где, быть может, стояла она и плакала. Конечно, она плакала, как можно такое вытерпеть и не заплакать?

Почудилось, что Нина говорит мне это с какой-то целью. Неужели она меня ревнует? До этого дня я всегда старался не гадать, что она ко мне испытывает. Наши отношения ведь чисто платонические… Мы, конечно, просто друзья. Она замужем. Я вынужден повторять это все чаще и чаще.

А правда в том, что я проклинаю незнакомого мне мужчину просто потому, что он есть.

Это несовременно. Предрассудки и пережитки буржуазного прошлого, возмутилась бы неотразимая товарищ Коллонтай. А мне плевать. Не переношу саму мысль о нем, этом чертовом Вяземском.

Еще про Сухово-Кобылина:

– Сомнительные повадки аристократии, – кажется, ляпнул я, пока Нина стояла и вглядывалась в окна. Кажется, там коммунальная квартира теперь и какое-то учреждение. – Привезти ее из Франции, но не жениться, а… вот так, поселить… чтобы весь город знал… Бедная девушка.

– Бедная девушка сама знала, на что шла, – тихо сказала Нина, развернулась всем телом и посмотрела мне прямо в глаза. – Откуда такое ханжество? Неужели ты думаешь, что женщину действительно можно совратить, сбить «с пути истинного», или увести из семьи, как собачонку на поводке, – вот так, против воли?..

Вот и что она хотела до меня донести? Только ли то, что сказала?

Два дня назад рядом с Военторгом случайно повстречали Марту Ратникову. Моя ошибка, нельзя было соваться на Воздвиженку, слишком людно, и знакомых всегда полно. Хотя почему нельзя? Ничего тут предосудительного нет. Мы просто прогуливаемся.

10 апреля 1932

Пускали кораблики в ручьях у Никитских ворот. Совсем «одетворились», как выражается Нина. Она захватила из дома плотную фиолетовую бумагу, гофрированную, обертку от чего-то. Я сложил несколько штук, причем за давностью лет (уж и забыл, когда делал это в предыдущий раз!) все перепутал, и пришлось несколько раз начинать заново. Фиолетовые кораблики, так чудно… Нина давилась смехом и дразнилась. А потом трогала проталины, похожие на сахарные корочки. Сунет ладошку между двух слоев и смотрит, как просвечивают лучи сквозь быстро расширяющиеся ноздревато-сырные дырочки. На розоватой коже искрятся капельки.

Потом запустили наши гофрированные кораблики (на флагмане – розовый бантик из ленточки) и бежали рядом, стараясь успеть за ними. Чуть не сшибли с ног старушку. Нам жарко, пальто распахнуты, от шеи пар валит, а она замотана платками и шалями до самых глаз, даже кончик носа спрятала. Говорят, старость холодит кости. Не знаю, я молод, как не был и в двадцать.

У канавы Нина принялась отлавливать нашу флотилию, перегородила поток хворостинкой, потом и вовсе залезла в ручей чуть не по локоть. Я волновался, как бы она не промочила ноги. Хотя наверняка промочила, а мне сказала, что нет. До невозможности упряма.

Я взял ее ладони в свои, чтобы согреть. Пальцы как ледышки. Потянул на себя, приблизил ко рту, хотел подуть на них, и вдруг, сам не понял как, принялся целовать. Безумец! Каждый палец, каждый ноготок ее, каплевидный, ровный, с бледной гладенькой лункой…

Часть меня боялась не успеть перецеловать каждый из десяти, даже тот, что с кольцом. Думал, сейчас выдернет руку, надает по щекам. Я заслуживаю, за мои действия и мои мысли, ох заслуживаю.

Нет.

Глаза у нее потемнели, как будто воды набрали.

Бумажные корабли остались. Там.

Она повела меня куда-то, потащила почти что. В голове такая мешанина, громыхало, шумело, звенело. Все как вспышками… Я шел за ней, она тянула меня, и я помню только ее спину, растрепавшийся русый узел на затылке, отяжелевший мокрый обшлаг рукава. Мы очутились в проулке, потом в темной арке, потом под стеной, в углу. Когда укромнее места было уже не найти, а она все хотела еще идти, я удержал ее за руку.

– Нина…

Она резко обернулась и почти оттолкнула меня. Плечи мои ощутили каменный выступ, в который уперлись, а на губы тотчас хлынул вкус ее губ. Не я целовал ее, она меня, и это было так горячо, будто мы в лесу раздували костер и не могли прерваться ни на мгновение, чтобы искра не потухла и не пришлось начинать сызнова.

Снова полночь. Распахнул форточку, чтобы слышать шум таянья, – так произошедшее кажется немного реальнее. На Башне только что пробили часы, я с осени не слыхал их боя не с улицы, а из комнаты, вот как сейчас.

Губы обветрены и, вероятно, к завтрему покроются коростами. Хотел было взять из аптечки вазелиновую мазь с календулой, ту, что жена летом варила. Но одумался. Потому что подлость.

15 апреля 1932

Со мной творится что-то настолько же ужасное, насколько и прекрасное. Ничего не могу с собой поделать, мысли скачут. Сегодня битый час смотрел на карниз. Снега почти не осталось, а мне все еще чудятся сталактиты, свисавшие с него дней десять назад. Время словно остановилось, и при этом несется как пришпоренная гнедая. Я боюсь неотвратимости весны, неотвратимости нашего бытия. Не хочу, чтобы все менялось. Остановись, мгновенье, ты прекрасно… При виде калача тут же вспоминаю, как она любит отщипывать от него кусочки, от свежего, еще парного, макать в только что выпавший снег и есть с жадностью. Она вообще все делает с жадностью, с азартом каким-то непередаваемым, будто все это было запрещено и вот только сейчас стало можно. Обожает снег, в любых проявлениях (сержусь на весну за то, что она забирает его у нас, снег этот самый), и даже грызть сосульки, хотя я и ругал их, говорил, что они все покрыты угольной сажей. Конечно, это неправда. Помню, как они были прозрачны и пронизаны солнцем, с застывшими крохотными пузырьками. Голубой янтарь.

– Попробуй, – тыкала она сосулькой мне в губы. Глаза хохотали, и отказать ей я не мог.

Теперь остались лишь голые обглоданные карнизы. Словно мы съели все. Но она находит другие поводы для веселья, как те вот кораблики, в тот день. Прошло – сколько? – всего пять суток. Кажется, целая жизнь. Другая жизнь, не моя, настолько еще непривычная, что я все боюсь поверить своему нечаянному запретному счастью. Это неправильно, я корю себя каждый вечер. Но засыпаю с улыбкой, а первая мысль после пробуждения снова заставляет меня улыбаться. До того момента, пока не замечаю доносящиеся шаги жены, ее недовольный ото сна голос.

Мы с Ниной все так же неловко пользуемся безличными предложениями: «Мне сказали», «мне подарили»… «я слышала» – вместо «мне рассказал муж», «я бывал» – вместо «мы ездили с женой». Обходимся без уточнений. Все это шито белыми нитками, так мы тщательно и так очевидно, до смешного, до горько-смешного избегаем любого упоминания о наших супругах – ведь с кем еще наша жизнь так крепко связана уже долгие годы? Но упомянуть их в разговоре впрямую кажется бестактностью, оскорбительно для нас – не для них.

Но говорим обо всем на свете. На людях нельзя целоваться, и не сидеть же нам по подворотням. Все равно что студенты, ей-богу, молодняк, а не взрослые люди. Я думал прежде, такие переживания мне недоступны. Что я уже старик. Я вообще много чего думал про себя. Например, что я верный муж. За все годы брака я не позволил себе не только интрижки, но даже флирта. Думал, что так не доставлю проблем Идалии Григорьевне, она ведь ревнива. Думал, что неверные мужья слабы и заслуживают лишь жалости, я видел среди своих коллег тех, кто разрывается между женщинами, двумя, тремя сразу… Они бегали, как драные кобели, и мне было все это непонятно и гнусно. Теперь я не знаю, что и думать. Может, я был верным только потому, что не встретил Нину раньше? Может быть, верных людей вообще не бывает в природе? Нет, я знаю, если бы Нина стала моей, я никогда не посмотрел бы на другую женщину, сама мысль об этом противна мне. По иронии судьбы, мне непременно надо смотреть на другую женщину, потому что по закону и перед людьми она – моя супруга. Даже в церкви когда-то со мной обвенчанная. А тело протестует.

С телом вообще творится черт знает что. Ночью поднимается температура, жена беспокоится, а ее забота мне тяжела. Бегает разжигать примус в кухне, заваривает травяные сборы. Чувствую себя кругом перед ней виноватым. Несколько раз ложился спать совсем больным, и все терзался, что, если разболеюсь, не смогу видеться с Ниной несколько дней, а то и недель. Наутро здоров. Что это? Новое лекарство? Любовь как лучшее лекарство – какая пошлость! Мне всегда казалось это восторженной пошлостью. Но ведь я так и не простудился, хотя третьего дня, к примеру, потерял подметку, совсем раскисли мои сапоги. Начало чавкать по лужам, когда Нина шла со мной рядом, под руку, и я молился: только бы не услышала, не заметила. Хорош кавалер…. К счастью, совсем отвалилось уже в парадной, по лестнице поднимался едва не босиком.

Замечаю, как от моей измены разваливается квартира. Другой бы, может, сказал: нет, не изменял, самого, так сказать, факта не было. Не было. Но, конечно, это измена, что же еще, если моя голова, словно подушка, набита мыслями о Нине, настолько туго набита, что изо всех дырочек торчат белоснежные пушинки нежностей и мечтаний о ней. А между тем затрещала проводка в комнате, лампочка мигает, ровно как на пожарной станции. Давеча засорился слив. Полчаса назад оборвалась полка в коридоре. Думаешь, ни с того ни с сего – ан нет, это от измены. Мерзкое слово.

Губы жены вдруг стали гуттаперчевыми, как у куклы. Я разучился их целовать, как-то вдруг, в один вечер. Ее рот всегда был так ладно скроен, точь-в-точь по лекалам моего рта. А сегодня вдруг стало неудобно, и я целовал ее, тщательно, будто делал какое-то гимнастическое упражнение… Мое тело протестует. Супружеский долг никто не отменял для таких, как я. Мои знакомые как-то справляются, видно, с этим делом. И мне придется. Пока удается избегать, но долго ли – не знаю.

Идалия Григорьевна отчитала меня. Говорит, я цветок на окне залил. То ли загнил он, то ли померз. Все оттого, что ночью встаю подышать весною и пожелать через весь город сладких снов моей сероглазой синичке, а ветер холоден, не для тропических неженок в кадках. Вот и выходит, что от моей любви гибнет растение. А говорят еще, любовь возрождает…

29 апреля 1932

Долго не писал. Много было рабочих дел, а больше того переживал, как бы жена не узнала. Две недели назад едва успел выхватить этот дневник из ее рук, она не ожидала, что я войду. Сцена вышла пренеприятная. И я был сам себе противен тем, как рьяно отстаивал «право на дневник», на личные мысли, на личное, ей не принадлежащее пространство. О, если бы она знала, сколь далеко оно простирается! Но лучше не знать. С того дня тетрадь лежала в потайном отсеке старой матушкиной консоли орехового дерева, которую она подарила на свадьбу. И вот, опять эти невеселые иронии, прятать тетрадь – наперсницу в любовных делах в предмет, подаренный в тот день, когда были произнесены клятвы, ныне мысленно миллион раз мною нарушенные…

На выставку Володи Татлина ходил в одиночку, больно много там знакомых, а сплетни нам ни к чему. Зато уделил внимание собственно выставке, чего бы не случилось, окажись моя сероглазка рядом. Володя, конечно, гений. Мы с ним знакомы тысячу лет, но не перестаю поражаться смелости его мыслей, размаху нечеловеческому. Башню Интернационала он задумал, помню, еще когда работал в ИЗО Наркомпроса, лет двенадцать назад. И пусть ее так и не возвели (здесь позволю себе улыбнуться, куда в одном городе ужиться моей Сухаревой барышне и этой новой вавилонянке), замысел превосходит все, что я видел на бумаге и в макетах. Только представить себе какую-нибудь из московских площадей, на которой высится это 400-метровое сооружение: куб, на нем пирамида, на ней цилиндр, а сверху полусфера. Да еще все вращается: башня вкруг своей оси со скоростью оборота в год, пирамида – оборот в месяц, цилиндр – оборот в день, а полусфера – в час. Да еще там и люди должны были сидеть, по идее. То-то, наверное, у них голова бы кружилась… Еще вроде бы радиомачты сверху, и светопроекции на облака… Да, есть от чего замереть духу! Футуризм от архитектуры, здание будущего! И пусть теперь восторги от татлинских замыслов поутихли, а злопыхателей в кулуарах стало значительно больше (все они вот уже неделю как объединились в один союз, отбросив свои творческие объединения типа ВОПРА и ОСА, как ящерицы – хвосты), никто не заставит меня усомниться в величии Володи как архитектора и мечтателя.

Возле модели орнитоптера, который все больше любят остроумно называть Летатлином, я замер. Вот что привело бы в восторг Нину. Она замирала, когда я рассказывал ей о железной механической птице Брюса, но Якову Виллемовичу такое и не снилось. Все у Татлина вещи-идеи, творения-загадки, относящиеся к сказочному ровно так же, как и к будущему. По замыслу Володи (это он мне сам говаривал), его Летатлин должен был символизировать собой слияние машины и человека, полет мысли человека и механической конструкции… жаль только, что испытания так и не состоялись, это Володю очень подкосило. Но хотя бы у него состоялась персональная выставка, не многие из нас удостоились такой чести, признаться.

– Мы еще вскарабкаемся на небо, вот увидишь, – попробовал пошутить я, пожимая ему руку. А он взглянул так грустно и едко:

– Увижу? Вот уж спорно. Вскарабкаемся? Определенно.

Даже в разгар пессимизма он не теряет своей веры в полет.

2 мая 1932

Вчера случилось непоправимое, но в общем этого и следовало ожидать. Черт, что я пишу… Все кончено. Кончено.

С утра пораньше отправились по городу гулять. Признаться, мне не хотелось, но Людочка растормошила, уговорила. Кавалер ее уехал на Волгу, так она со скуки только что на стены не лезет.

А вечером были посиделки в новом Союзе архитекторов. Союз новый, лица те же. Были ли у меня предчувствия? Нет, не было, я весь бесновался от нетерпения и невозможности это нетерпение показать, ведь моя синичка… Нет, не моя… Нина тоже должна была прийти. О эти встречи-суррогаты, встречи-полуфабрикаты, принародно, когда нельзя ее коснуться, не то что обнять, – как я ругал их прежде. А теперь… теперь даже они в прошлом.

Разговоров только и было, что об успешном полете дирижабля Ленинград – Москва. Прошлый, в обратном направлении, тоже закончился благополучно, и все воспрянули духом. Давно заметил, ничто так не будит в людях энтузиазм, как идея покорения – воздуха, моря, государства, врага. И ничто так не подстегивает патриотизм, как общая победа.

Но Нины не было. Я поминутно выходил в коридор, якобы чтобы подышать, и возвращался к окну, к беседе с группой реставраторов, вставая так, чтобы мне было видно улицу.

В середине вечера она явилась. Я заподозрил неладное – это уже была не моя Нина, а Нина Романовна Вяземская, холодная и почти царственная, а с ней рядом вышагивал мясистый, с военной выправкой, усатый господин. У него были короткопалые массивные ладони, рассеянный взгляд и китель, сшитый из темной ткани, власти и страха. Борис Сергеевич Вяземский, тут же понял я. Муж. Таинственный Помощник.

Они пробыли совсем недолго, Нина на меня и не взглянула. Вот это выдержка, думал я с восхищением, а где-то внутри зудел червячок, а вдруг она разлюбила, она наконец увидела тебя на фоне своего мужа ясно: стареющего архитектора с одышкой и дырявыми подметками… Они уже собирались уходить, когда мы встретились глазами – как всегда, в отражении, на сей раз узкого зеркального панно в фойе. Вяземский был занят беседой, и дымчатые глаза Нины, чудные, искристые… указали мне на неприметную дверь кабинета. Я мгновенно зашел туда, и через полминуты она была в моих объятиях. Сокровище.

– Опасно, Миша… – сквозь поцелуи шептала она.

– Я не могу без тебя, – отвечал ей я. Вид ее мужа всколыхнул такой дикий страх потерять ее, что я готов был схватить мою сероглазку и уволочь в пещеру, как первобытный человек, лишь бы она была со мной. Моею.

Свет вспыхнул внезапно, мы не слышали ни шагов, ни шороха. Лампа зажглась тысячей обличающих огней. Нас раскрыли. Попасться так глупо могут лишь любовники, у которых в присутствии друг друга отшибает разум. Горе нам, мы были таковы. И мы попались.

Вяземский стоял и смотрел, чуть улыбаясь в усы. Я завел Нину за свою спину и выступил вперед, готовый ко всему.

– Так-так-так… Давно мечтал познакомиться лично! Ну здравствуйте, Велигжанин Михаил Александрович… 24 января 1889 года рождения. – Вяземский прищурился. – Сын директора реального училища и младшей дочери мелкого фабриканта. Свечной заводик под Владимиром, и мыловарение к тому же, не так ли? Окончил Московское училище зодчества и ваяния, преподавал. В 1913 году женился на Идалии Григорьевне Юрасовой. Во время войны был на фронте. Поручик. После отравления газами заработал порок сердца. Из госпиталя отправлен в резерв. Членом партии не является. Читает курс лекций по истории архитектуры студентам…

– И теории, – добавил я.

Вяземский поднял бровь:

– А?

– Читаю курс лекций по истории и теории архитектуры.

– Но в остальном все верно? – легонько улыбнулся он.

– Абсолютно.

– Да, совсем запамятовал! У вас же есть двое детей, Людочка и Санечка… – Взгляд у него был настолько многозначительный, что не уловить угрозу было невозможно. – Счастливица у вас жена, не то что моя, пустоцветка.

– Как вы смеете так говорить о своей жене? – Я был вне себя и шагнул к Вяземскому, чтобы съездить ему по роже.

– Не надо. – Нина судорожно всхлипнула и удержала мою руку, а Вяземский мягко отступил в сторону. Гнусная и мерзкая скотина, он не достоин даже смотреть на Нину!

– Потому что это моя жена, – веско ответил он. – Я же не говорю ничего про вашу. Ниночка, попрощайся со своим другом, мы уходим, мне завтра рано вставать. И вытри сопли, ты знаешь, я этого не люблю.

Вяземский вышел бодрым чеканным шагом – а ведь умел, как выяснилось, подкрадываться, ровно кот или тать. А мы остались, и я схватил Нину, прижал всем телом. Она билась в лихорадке.

– Берегись его, это страшный, страшный человек, – твердила она мне, слово вставить не давая. – Нам надо расстаться и никогда больше не видеться. Слышишь? Никогда. Иначе и ты, и вся твоя семья погибнет. Он может это, я знаю. Дети, он говорил о твоих детях. Мы должны их спасти. Нам нельзя больше видеться, это все было ошибкой.

Я могу долго еще писать, что она мне говорила и что я ей отвечал. За минуту или две мы успели сказать так много слов любви и ужаса… Но все это в прошлом. Ведь решено, что мы больше не встретимся, что я не буду искать ее… Она потребовала, чтобы я клялся.

Это конец.

Я проводил ее к дверям. Нам уже было наплевать, кто что подумает. Но именно поэтому никто и не заметил нас. Вяземский протянул руку, и мне пришлось ее пожать – ради Нины и ее будущего.

Я обернулся к ней:

– Нина… Романовна…

– Михаил Александрович, все в порядке. Прощайте.

Неньютоновская жидкость. Вода с крахмалом один к одному, раствор, в спокойном состоянии ведущий себя как жидкость, со всеми качествами текучести, но при ударе, столкновении или на разрыв проявляющий себя как твердое тело. Ее глаза в минуту нашего разрыва овладели главным свойством неньютоновской жидкости.

29 июня 1932

Приходил Гендель, рассказывал о своей идее переноса зданий. Если получится, это будет достижение, сравнимое с постройкой… не знаю… пирамид!

После его ухода долго не мог заснуть, сидел за ширмой, чертил. Жена ворчала. Мне вдруг припомнилось, что, когда Пушкину приходило на ум четверостишие и он вставал, чтобы записать, Наталья Гончарова задувала свечу и говорила, что ночь – время для сна, а не для работы. Так рассказывал А. Ф. Кони на открытии памятника. Не думаю, что я хоть сколько-нибудь похож на него, но все жены в мире, кажется, родные сестры.

15 июля 1932

Бывают хорошие дни, когда я занят делами и почти не вспоминаю. Беспамятство для грешников, должно быть, это награда – ни раскаяний, не сожалений. Потому-то грешники вроде меня этого и не заслуживают.

Город хранит образ нас с нею. Я брожу, и все вокруг нашептывает о нашей безумной весне. Спасоглинищевский переулок помнит нашу жестяную коробку леденцов-монпансье, съеденную напополам: она любит клубничные, и совсем не переносит цитрон… Я тогда потерял перчатки, и она попыталась одолжить мне свои. Кожа тонкой выделки на шелковой подкладке. Я со смехом отказался: слишком узкие, я не хотел их растянуть.

27 июля 1932

Жена с дрожью в голосе сообщила, что завтра придет официально знакомиться Людочкин жених. Сафронов. То есть это она думает, что жених, пока-то он просто знакомый. Но, судя по большим глазам Люси, дело знакомством не ограничится.

Вот я и дожил до той поры, когда мои дети стали совсем взрослыми. Я не тешу себя иллюзиями, что нужен им, как прежде. Нет, дитя вырастает и словно бы отрекается от родителей, так бывает и у людей, и у животных, просто у нас это скрашено стесненными жилищными условиями и материальной зависимостью. Но я в отличие от Саши и Люды помню то время, когда они были совсем малышами и остро во мне нуждались. Их детство выпало на самые сложные годы, и пусть сейчас они стали уже называться легендарными, тогда они были просто тяжелыми. Эйфория от победившей революции, беспокойство от полной неуверенности в смутном, хотя и бесспорно прекрасном будущем, ежедневные потрясения… Я старался как мог. Стремился, чтобы их дни от младенчества до отрочества не были ничем омрачены. Лепил им игрушки и свистелки из глины и гипса на работе в неурочное время. Мы с женой клеили новогодние бусы из бумаги и обмазывали обойным клеем фигурки из ваты, чтобы потом раскрасить и повесить на елку. Пока елки не упразднили.

Я так стремился вложить в их головки все, что знал сам! Сказки по вечерам – народы мира много чего напридумывали занятного! Я мнил, что продолжаю великое дело, начатое для меня моей няней, а там – кто знает, – может, и ее няней или матерью. Вот осел, так и не успел спросить у Матрены Семеновны, кто это был, для нее… Теперь уже не воротить, не исправить.

Я все надеялся, что дети станут похожи на меня. Тщетная надежда всех родителей, теперь я это ясно вижу. Так мы стараемся победить смерть. Но, кажется, поколение за поколением проигрываем битву, не успев начать. Людочка машинистка, Саня пойдет по партийной работе, если удастся, парень он головастый, уже сейчас рассуждает о политическом процессе, об истории и значении ВКП(б), знает всех наркомов наперечет, не только по именам, но и по биографиям чуть не от рождения. У меня растет истинный большевик, я должен гордиться. И горжусь, конечно…

Как-то раз при Нине я пустился в многословные воспоминания о той поре, когда они были малышами. Она смотрела блестящими взволнованными глазами, и очень напомнила мне ту Нину Романовну, какой предстала передо мной впервые, после исполнения своего романса о черном клевере, у Ратниковых. Помню, оборвал себя на полуслове, ругаясь про себя за бестактность:

– Прости, тебе, должно быть, скучно все это слушать…

– Мне не скучно слушать то, что тебе не скучно мне говорить, – горячо отозвалась она и тронула меня своими прохладными пальцами. – Если у меня нет собственных детей, это не значит, что мне не нравятся чужие. Дети есть дети. Любимые существа.

Так она это произнесла… Как под ногти иголку, я почувствовал. Никогда не затевал с ней беседы о детях, ни до, ни после того дня. Вижу, ей это больно, но не знаю, почему она не стала матерью. Судя по ее реакции, вряд ли это ее осознанный выбор. А вдруг да? Может, дело в муже? И она не хочет иметь детей именно от него? Женщины знают множество средств… Теперь, после знакомства с ним, я легко могу себе это представить. Хотя нет, конечно, Нина бы так не поступила, по всему видно, что она жаждет стать матерью, а жестокосердая природа противится.

Несчастный, я все еще пишу о ней. Прошло три месяца…

14 сентября 1932

Был у Кремля. Москва-река так обмелела, можно перейти вброд. Водопроводы не справляются с обеспечением населения питьевой и технической водой. То тут, то там среди коллег слышу подробности проекта канала, который свяжет Москву и Волгу. Немыслимо, потребуется огромное количество рабочей силы. Только вот откуда ее взять? Признаться, я не верю, что проект осуществим, да еще в подобные сроки. И в своих сомнениях я не одинок.

22 октября 1932

Давно не писал, не хочется. Две недели провел в кардиологии.

Проклятое сердце. Лучше б оно просто прихватывало, я имею в виду, телесно. Так ведь ноет. Как бы распрекрасно было, скажешь ему: забудь, дело минувшее – а оно раз, и забыло. Но было ли в жизни хоть раз, когда сердце отличалось послушанием?

6 ноября 1932

Четыре дня назад Ратников выстрелил себе в голову. Вся архитектурно-проектная мастерская Моссовета стоит на ушах. Говорят, растрата, завели на него дело, вот и не выдержал. Но я не верю.

Идалия Григорьевна отговаривала ходить на панихиду и под конец устроила некрасивую сцену. Сама она не пошла. Я был один. После кремации урну замуровали на Донском. Пришли вообще только четверо, двое из них – вдова с сыном. Что творится с людьми, почему они сидят по норам, словно кроты?

Каюсь, я мечтал, что Нина будет там, даже если для встречи такой мрачный повод. Марта ведь ее подруга. Но нет, не пришла. Я давно о ней не слышал ничего.

18 ноября 1932

Людочка готовится съезжать: после свадьбы они с Сафроновым будут жить у него. Жена волнуется, что нас снова уплотнят, и тогда придется поставить Сашкину кровать в нашей комнате. А я даже не против. Мне, признаться, все эти жилищные дрязги изрядно надоели.

Намедни пошутил с Людой, что замужество ее оттого, что она на годовщину Октября детишкам на утреннике подарки раздавала. Сделала большие глаза. Я ей объяснил:

– Раньше, если барышня хотела выйти замуж, она в новогоднюю ночь дарила подарки семерым детям. Такая примета.

Это мне Нина рассказала однажды, сам-то я такого не знал. Вот и Люся тоже. Покачала головой:

– Ты, папа, меня решительно удивляешь. Верить в приметы?

Чувствую себя трухлявым пнем. Устал.

29 ноября 1932

Я не понимаю, в чем смысл.

Думал, что станет легче, ведь больше полугода минуло с нашей последней встречи. Но легче почему-то не становится, каждый день наполнен вязкой темной морокой, от которой одно спасение в работе, чтобы отвлечься, забегаться. Стоит поднять голову от проектов и планов, глянуть в окно – накатывает, прибивает к полу, так что едва можно пошевелиться. Будто жук на доске у энтомолога. Какой в этом смысл? Любить, изнывать, не имея ни малейшей возможности унять эту тоску, увидеть Нину. Она запретила. Да я и сам в последнее время понимаю и замечаю, что все это не шутки. Становится тревожно, будто тучи сгущаются. О Вяземском говорят довольно часто теперь, и все так многозначительно.

Он упомянул тогда моих детей, жену, это все было недвусмысленно. Угроза, предупреждение. Я твержу себе как заклинание, что поступил так ради родных, чтобы защитить их. Обедаем ли мы вместе в воскресенье, идем ли куда-то, я все говорю: это было правильно. Они стоят такой жертвы. А перед глазами только ее лицо, ее глаза.

Все думаю, как она переносит это? Ведь перенести невозможно, в груди такая дыра, что аж ветер свистит, будто приставили к ребрам винтовку и прострелили насквозь. Или, может, она и не вспоминает обо мне? Тогда была весна, авитаминоз, химия… А теперь уже снег выпал… Я не удержался, признаюсь, несколько раз слонялся под окнами жилкомитета – того, где она служит. Боялся ее увидеть, и жаждал, и сомневался. Может, для нее все это значило намного меньше, чем для меня? Женщины часто ветрены, особенно такие несравненные, особенно такого положения. Может, она вздыхает теперь по другому, или они с мужем давно посмеялись обо мне, он насупил брови, погрозил пальцем, а она прильнула к нему. Она умеет вот так прильнуть, что все внутри сжимается и замирает.

Одного взгляда мне было бы довольно, чтобы все понять: любит она, или жалеет, или уже давно выбросила из головы, так что даже признает не сразу.

Так или иначе, у жилкомитета я ее не встретил. Отругал себя за малодушие и зарекся больше не ходить. Я взрослый мужчина, мне такое нытье не пристало… Я был на фронте, видел войну и ужас, но даже тогда…

Хорошо, что у меня есть эта тетрадь. Иногда бывает невмоготу, хочется бежать, не разбирая пути, звонить и услышать ее голос, просто услышать. Не могу сделать вдох. Хочется резать себе кожу, ковырять ее шилом, чтобы чувствовать боль снаружи. Хочется заорать на всю улицу «Я же люблю тебя!» Как будто признание в любви хоть что-то меняет. Как будто бы мои чувства – это нечто неординарное. Как бы не так. Любят многие – и отнюдь не все счастливы. По правде, кто из нас встречал счастливого человека? Это миф.

5 декабря 1932

Сегодня год, как взорвали храм Христа Спасителя. Обломки и до сих пор не разобрали до конца. И хоть я никогда особенно не восхищался этим тяжеловесным строением, без него панорама Москвы осиротела. Спускаясь по Васильевскому, то и дело норовлю взглянуть туда, где раньше высилась его белоснежная громада. А теперь нет ее. Словно зуб выбили.

Я частенько теперь прохаживаюсь вдоль реки. Смешно сказать, все смотрю на тот берег. Строительство дома ЦИК уже завершено, и наверное, со дня на день туда переедут Вяземские. Нина как-то обмолвилась, что им дадут в том доме квартиру. Ее это отчего-то печалило.

Мой Саша в восторге от того, как меняется город. Москва будущего, говорит. Вот, к примеру, снесли церковь Николы Мокрого, что в Зарядье, – считает, замечательно, пережитки долой, они, дескать, только тормозят… А мне что-то не по себе, на днях у нас с ним даже спор вышел на этот счет. Горячая голова наш парень, все считает, что непременно нужно скорее разрушить, где что мешает. И уж выстроить на века. А я пытаюсь ему втолковать, что разрушить всегда успеется, а вот возвести… Я уже привык к таким высказываниям, мои студенты вот тоже горячатся, будоражатся, все у них наполеоновские планы в голове. А как попросишь: вот ответьте, в чем уникальность инженерного решения того-то и того-то, – все сразу головы и повесят. Не знают. Как же тогда разрушать, если строить не умеют? Я всегда за прогресс, да только прогресс лишь в том случае возможен, ежели следующее поколение извлекает все уроки предыдущего, весь опыт, все знания. Банальность, но… На чистом листке бумаги мраморного дворца не возвести, хотя бы и то, и другое было одинаково белого цвета.

С приходом нового начальника в мастерской все оживилось. Ратникова и не поминают никогда. Новую Москву построить – задача не из легких, особенно когда приходится тягаться со всеми нашими реформаторами и революционерами от архитектуры. Меня это пугает, слишком уж радикально. Кажется, что это не реальность, не происходящее на самом деле, а сон, фантасмагория. Чертежные листы, ватманы… Прихожу в кабинет и думаю: что мне готовит день грядущий? Помню, давным-давно, году в тринадцатом, один мой приятель шутки ради рисовал серию открыток «Москва XXIII века». Сидели мы на даче в Абрамцеве, уплетали варенье на веранде, отгоняли мух и фантазировали: воздушная дорога, дирижабли, аэросани… Теперешние прожекты некоторых умельцев ничем не отличаются от тех футуристических безделок.

Город живой. Он знает и чувствует все раньше людей, что живут в нем, потому что люди слепы и заняты своей мелкой рутиной, а у города нет других дел, кроме как смотреть во все глаза в грядущее, стремительно превращающееся в настоящее. Не знаю, потому ли, что я инженер, архитектор, или этот город просто мне небезразличен по рождению, но я отчетливо ощущаю приближение чего-то страшного в этой пульсации, в этой лихорадке. Градостроительная мясорубка, перемалывающая кости города, скоро должна перекинуться, как болезнь, как чума, на людей, его населяющих…

15 января 1933

Сегодня у нее день рождения.

16 января 1933

Места себе не нахожу, пишу, чтобы хоть чем-то унять себя.

Не удержался. Решил, ничто мне не мешает поздравить Нину, повод тому совершенно благопристойный. Долго искал подарок, достойный ей принадлежать, купил кофейную пару Ломоносовского фарфорового завода, полупрозрачное совершенство из костяного фарфора, невесомое, кипенно-белое, с серебряной каемочкой.

Спросил в жилкомитете Нину Романовну. И на меня вдруг все и обрушилось.

В августе она попала под автомобиль на Волхонке. А я и не знал! Как я мог этого не узнать! Подлец. Так был занят собственными переживаниями, что упустил из виду жизнь моей любимой. Что же это я за чудовище?

Жива, она жива, и я плачу, как мальчишка. Не знаю, что с ней, как она себя чувствует, какие у нее травмы. Моя бедная, как больно ей было, кости болят всегда отчаянно… Какое счастье, что она жива. В этом новая секретарь меня заверила с убежденностью. Не могу и помыслить, что бы было, если бы… Нет, не буду писать.

17 февраля 1933

Разузнал адрес Вяземских. Оказывается, они переехали в дом ЦИК еще в конце того года. Ходил туда, меня не пустили, там все по пропускам и по приглашениям. Однако удалось разузнать, что Нина Романовна уехала в санаторий – сразу после того, как выписали из больницы. Куда именно, не знают, сказали, то ли на воды, то ли на грязи. Ессентуки, Кисловодск, Пятигорск? А то и Евпатория… Когда вернется – тоже непонятно. Смотрели на меня с таким подозрением, что я поспешил уйти. И так донесут Вяземскому, надо полагать…

Во всей этой беготне по городу, сам не знаю как, выронил сверток с кофейной парой. Остались одни фарфоровые крошки.

20 февраля 1933

Теперь я думаю о своей жене намного больше, чем думал несколько последних лет – боюсь даже сказать, сколько. Я смотрю на нее, словно вижу впервые, смотрю как чужой человек, и замечаю столько нюансов, что становится невыносимо при одной только мысли, как долго я ее почти не замечал. Это недостойно мужчины, и я признаю это. Я вижу, как она хлопочет по хозяйству – о, Идалия Григорьевна была рождена, чтобы стать хозяйкой и матерью. Женой? Вот уж не знаю. Я вообще не знаю, чего стоит быть женой, какие для этого требуются достоинства. Мне в моей ситуации представляется только одно: любовь к своему спутнику жизни. Любит ли она меня? Когда я задал этот вопрос, она забеспокоилась, чуть ли не посоветовала найти градусник в картонке с красным крестом.

– Что за глупости, Миша? Естественно, люблю.

Душно. Наверное, натопили чересчур…

Часть пятая

Лора

15.23

Прошел час, как Лора уехала от Алешиной школы, непривычно тихой, с огненными подушками бархатцев по краям дорожки, ведущей к калитке. А ее мысли все еще витали вокруг этого здания и двух людей, обитавших там. Несмотря на все попытки уверить себя, что ее интересует только сын, Лора не могла не думать и о Севе, все еще подрабатывавшем там на полставки учителем труда. Она не знала, как ему удалось устроиться туда, но за эти три месяца успела узнать его довольно, чтобы понять: этому обаятельному молодому мужчине вообще все в жизни дается очень уж легко. Пара улыбок – и учительница химии, та самая Виолетта, что и впрямь оказалась жгучей красавицей, млеет и соглашается вынести учебные реагенты и мензурки на улицу, чтобы провести опыт для семиклассников во дворе, на свежем воздухе. Еще пара улыбок и доверительный шепот – и завуч в узкой юбке закрывает глаза на эту выходку «во имя науки» и не доносит директору. Полчаса в настольный теннис – и вот они уже приятели с Лориным десятилетним сыном, которого сама она знает только из-за забора. И пусть забор этот кованый, с витыми деталями и гнутыми линиями, он так похож на прутья тюремных решеток, раз и навсегда отделивших мать от ребенка. А Сева Корнеев при этом по-прежнему свеж и безмятежен, и словно бы ни при чем. Лоре понадобилось некоторое время, чтобы поверить ему. Не поверить этому человеку невозможно, но она привыкла быть настороже со всеми, особенно с такими приятными в общении: обычно в подобных людях всегда гнездится подвох. В Корнееве подвоха, кажется, не было. Правда, Лора не видела особого смысла в том, что Сева околачивается в школе, и подозревала, что это лишь его сумасбродство, предпринятое исключительно с целью развлечься. Стоило ей прийти к подобному заключению, и день бывал безнадежно испорчен, отравлен горечью.

Ключа от подъезда свекрови у нее, конечно, не было, и она робко жалась у доски объявлений, пока дверь не открыл мужчина, выгуливавший дряхлого, наполовину облысевшего черного пуделька. Проскользнув вслед за ними, Лора поднялась на лестничный пролет между первым и вторым этажом, к почтовым ящикам.

Этот момент всегда волновал ее, как будто, опуская конверт в ящик, она становилась ближе к Алеше. Будто присаживалась на краешек кровати и смотрела на него, спящего, с разрумянившимися ото сна щеками. Она фантазировала, что на принесенные ею деньги будут куплены какие-нибудь лакомства, или интересная книжка про пиратов и приключения, или робот-трансформер – что может порадовать мальчика? Точно она не знала, но могла предполагать. Вот и сейчас, просунув конверт в узкую щель и почувствовав, как он с шелестом проскользнул и упал на дно, Лора на мгновение задумалась, замечталась. Она стала почти счастливой.

За спиной, позади нее, раздались шаги спускающегося по лестнице человека. Астанина чуть замешкалась, застегивая сумку, и когда развернулась, замерла. На две ступеньки выше нее стояла Ирина Анатольевна, мать покойного Глеба и ее бывшая свекровь. С пакетом, ручки которого завязаны бантиком, и в наброшенном на плечи плаще, из-под которого виднелась домашняя одежда. Она явно отправилась вынести мусор к контейнеру во дворе.

С первого взгляда Лора поразилась, как сильно сдала Ирина Анатольевна. Они не виделись всего – сколько, полтора года? – а какая разительная перемена. Раньше Лора даже слегка побаивалась эту женщину. В прежние времена Ирина Анатольевна напоминала американскую домохозяйку из старого голливудского кино, но с армейским уклоном. Белокурые обесцвеченные волосы она укладывала в «ракушку» на затылке, ровненько, чтобы ни один волосок не выбился из лакового плена. Она носила юбку чуть ниже колен, из темной шерсти, коричневой или синей, туфли на низком каблуке, и обязательно блузки с драпировкой или какой-нибудь замысловатой розой на груди. И Лоре казалось, что иногда Ирина Анатольевна забывает дышать – не то от строгости, не то от какой-то напряженной собранности, которая не ослабляется ни на минуту. Оставалось лишь догадываться, любили ли ее ученики, которым она преподавала премудрости русского языка, или боялись.

Сейчас в женщине появилась какая-то неряшливость. Да, конечно, она вышла из квартиры просто вынести мусор, но прежняя Ирина Анатольевна и в этом случае была бы похожа на военного коменданта. Ей теперь было шестьдесят пять лет или около того, и впервые она выглядела именно на свой возраст.

Лора и Ирина Анатольевна смотрели друг на друга тягостно. Взгляд свекрови заторможенно скользил по Лориным плечам, лицу, ногам, ни на чем не останавливаясь, и куда дольше, чем это требовалось, чтобы Ирина Анатольевна могла составить новое мнение о бывшей невестке.

– Здравствуйте, Ирина Анатольевна, – негромко произнесла Лора через силу.

Женщина в ответ слабо кивнула и продолжила изучать ее. Лора на секунду прикрыла глаза, а потом отступила.

Вот он, шанс, вот же он! Надо всего лишь начать разговор, думала Астанина. Рассказать, как сильно она истосковалась, просить, умолять… Но ноги уже несли ее к выходу, и она ненавидела себя за то, что не может приказать ногам остановиться. Чувство вины придавило ее, стоило ей столкнуться с Ириной Анатольевной, и теперь огромным тараном в спину, между лопаток, гнало прочь.

Она выскочила на улицу, зажимая рукой рот. Наружу рвались рыдания. Что же это такое? Почему она не смогла? Речь к бывшей свекрови была заготовлена, ночь за ночью Лора выстраивала фразы, объяснения, аргументы, и вот все рассыпалось, обуглилось на глазах и стало прахом. Что это? Страх, вина, раскаяние? Все так смешалось, что Лоре трудно было определить, какое именно чувство вышвырнуло ее из подъезда. Да и какая разница? Главное, что она сбежала. Все, что говорила Ирина Анатольевна при их прошлой встрече полтора года назад, разом взорвалось в памяти, такое же хлесткое, такое же обидное, тем более страшное, что было правдой.

Лора сидела на бетонной тумбе с высаженными в нее чахлыми астрами. В трубке мобильного телефона уже слышались долгие гудки дозвона, а она все еще не могла уяснить, кому звонит. Отняла трубку от уха, чтобы взглянуть на дисплей. Оказывается, «Сева».

– Да, я слушаю.

Зачем она позвонила Севе Корнееву? Этот странный, малознакомый человек постоянно то отчитывает и поучает ее, то насмешничает, несмотря на то что явно младше нее. Лора так и не узнала, сколько ему лет. Боязно услышать ответ. Предрассудки, конечно. И все-таки! Зачем она позвонила? Они ведь даже не друзья… От Севы сложно добиться участия. Он даже ее соседку Катюшу, помнится, разобрал по кусочкам, после всего пятиминутной беседы. Так и припечатал потом Лоре:

– Хорошая девушка. Маленькая только. Ей еще очень хочется любить. Хлебом не корми, дай к кому-нибудь привязаться. Она сейчас в том возрасте и положении, когда любишь саму идею любви. Потом это пройдет.

– Как будто ты в другом возрасте, – хмыкнула тогда Лора. Сева покосился на нее с ухмылкой… Хотя, в сущности, так ли уж не права Лора? Кто из взрослых, по-настоящему взрослых людей станет тратить свое время, пытаясь, как он сам утверждает, помочь ей? В этом городе подобных дураков уж точно нет.

– Лора, говори, я слушаю, – повторил Сева в трубке. Он услышал шмыганье ее носа… Черт.

И хотя Лора не собиралась даже звонить ему, теперь она, перемежая слова всхлипами, быстро и сумбурно рассказала все: как приехала к школе, как отправилась к почтовому ящику свекрови, как встретилась с ней – и как не смогла выдавить ни слова, позорно сбежала… Как сбегала всегда. Она не отдавала себе отчет в том, что голос Севы – единственный, который ей хотелось бы сейчас слышать и слушать.

– Я хочу видеть его, понимаешь! Не могу так больше, не могу… Но что я вообще могу? Я поджимаю хвост и отступаю, всегда отступаю! Если бы я не собралась уйти от Глеба, он был бы жив. Жив, понимаешь! Этого ужаса бы не случилось, и сейчас бы не происходило. Это я во всем виновата. Я убегаю, при каждом удобном случае я убегаю. И всегда так было! Я уходила гулять, когда ссорились мама с папой. Я сбежала из их дома в Москву при первой возможности. И тут, потом… Вот где я оказалась! Такие, как я, не заслуживают…

– Хватит, – вдруг каменным тоном перебил Сева, и Лора замолчала на полувсхлипе. Прислушалась к его дыханию в трубке.

– Перестань думать только о себе. Перестань себя жалеть. Ты ведь взрослая женщина. Сильная и самостоятельная. Перестань устраивать истерики и метаться. Ты знаешь, что надо делать, так что иди и сделай.

– Я не могу… – прошептала Лора, вспоминая ту мощь, что гнала ее из подъезда свекрови. Это было схоже с тягой реактивного двигателя, с огнем из ракетного сопла.

Сева чуть слышно вздохнул. Она почти увидела его воочию, человека в безукоризненном костюме, стоящего в безликом офисе у огромного чистого окна, за которым высятся заколдованные башни Сити. Даже в субботу он принадлежит своей работе. Между нею и им сейчас лежала пропасть, шириной куда большей, чем этот город. Надо положить трубку и оставить его в покое, надо…

– Я скажу тебе кое-что, хорошо? – негромко отозвался Сева. – Однажды мы болтали с Алешей после урока. Он у тебя хороший пацан, сообразительный и добрый… И он вдруг спросил меня, есть ли у меня родители…

Лора почувствовала себя совсем нехорошо.

– Я ответил, что у меня есть только мама. А он поковырял пальцем в кучке опилок на столе и признался, что у него нет никого. Кроме бабушки. Но что ему бы хотелось, чтобы был хоть еще кто-то. А бабушка не разрешает заводить даже кота. И что он помнит о родителях совсем мало и боится, что со временем забудет и это… Я посоветовал ему писать дневник, потому что бумага сохранит каждое его слово…

– Что… он помнит?.. – Лора охрипла.

– А вот это не мое дело. Это принадлежит только ему и его родителям. Не мне, не бабушке.

Лора сжала пальцами переносицу. Она ломала голову, что же должна сказать в ответ, и слышала лишь шум крови в ушах.

«Всеволод, мы без вас не начинаем!» – пропел вдруг женский голосок где-то рядом с Севой. Лора вздрогнула, ощущая неприятный укол, поспешно пробормотала:

– Прости, я тебя отвлекаю. Пока, – и отключилась.

Вместо того чтобы сомневаться до тех пор, пока страх не охватит ее целиком и не обездвижит, Лора уже направилась к подъезду свекрови. Но вовремя заметила ту возле мусорного контейнера. Видимо, после встречи с Лорой Ирина Анатольевна не сразу нашла в себе силы выйти на улицу. Значит, эта встреча тоже выбила ее из колеи, решила Лора, и почувствовала себя ободренной.

– Ирина Анатольевна, постойте, – окликнула Лора женщину.

– Уходи, Лора, нечего тебе тут делать, – резко отозвалась та, кажется, ничуть не удивленная.

– Нет, не уйду. Я довольно уже уходила, но не сегодня. Мне нужно увидеться с Алешей.

– Только через мой труп. – Ирина Анатольевна скрестила на груди руки и стала похожа на прежнюю, грозную. – Ты ему никто, он про тебя и не помнит.

– Помнит. – Радость шевельнулась в сердце Лоры. – Я ему нужна.

Ирина Анатольевна покачала головой.

– Мальчику нужна мать, – добавила Лора. И запоздало прикусила язык. Ирина Анатольевна взглянула на нее исподлобья, и глаза ее загорелись нехорошим огнем:

– Нужна мать? Я всегда считала, что мальчикам больше нужен отец. Сказать тебе, где отец Алеши? Где мой Глеб? Напомнить?

Лора на мгновение утратила решимость. И пропустила ход.

– Молчишь… И правильно, помалкивай. Если ты думаешь, что меня можно купить твоими жалкими подачками – то можешь засунуть себе эти деньги куда хочешь. Я воспитываю внука одна, и воспитываю его хорошо. Он накормлен, одет, обут, и ничего не знает о тебе. Потому что то, что ты сделала, не должно погубить и его тоже. Поняла меня? Лора, ты слышишь меня?

– Слышу.

Казалось бы, от таких слов Лора всегда чувствовала себя провинившейся школьницей на ковре у директора. Но в этот раз все было иначе.

– И если ты еще раз заявишься сюда, я вызову полицию, и тебя снова посадят. Потому что по закону ты ему чужой человек. Родительских прав тебя лишили, слава богу. Ты не заслужила быть матерью и никогда не заслуживала, я всегда это знала. Теперь хоть какая-то справедливость…

Как сильно дрожат у нее пальцы, отстраненно заметила Лора. Ирина Анатольевна тоже поняла это и сцепила руки за спиной.

– Позвольте мне хотя бы…

– Нет, ничего я тебе не позволю, – зашипела Ирина Анатольевна, наклоняясь к бывшей невестке. – Я могу забыть, как открывается кран, и что значит слово «пунктуация», и возможно, я когда-нибудь стану ходить под себя. Но я до последнего своего вздоха не забуду, что ты убила моего сына.

Правда ранит больнее всего. Еще час назад Лора бы после этих слов отпрянула. Но не теперь. Поэтому она говорила уверенно и спокойно:

– Да, я знаю, что вы не забудете. Я сама помню об этом каждый божий день. Это был не мой выбор, вы знаете, что происходило тогда, на суде вы слышали каждое слово! И я буду жить с этим дальше. Но сейчас речь идет не о вас и обо мне, и не о Глебе. Речь идет об Алеше. Знаете вы, как он скучает? Как мечтает, чтобы у него были родители, как у всех?..

– Ты сама отняла у него родителей. Это только твоя вина. – От упоминания имени Глеба Ирина Анатольевна вмиг постарела еще лет на пять. Наверное, ей особенно тяжело слышать его имя из уст Лоры… – И ты не очень-то стремилась общаться с ним все это время. Откуда же такое рвение сейчас? Просто дурь взбрела в голову. Но это пройдет. Ты не мать. Если бы меня кто-то не подпускал к моему сыну, я бы… Взломала все двери, все стены, все бы пустила к чертям, но добралась бы до него. А ты – ты жалкое подобие… Потому я сделала все, чтобы он забыл о тебе. Лучше ему и дальше думать, что родители умерли.

– Что?

Ирина Анатольевна откашлялась и побрела к подъезду, но Лора настигла ее и схватила за плечо:

– Что вы ему сказали?

– А ты бы предпочла, чтобы он знал правду? Ты для него так же мертва, как и мой сын. И Алеша может жить, не оглядываясь на это. Благодаря мне.

Ирина Анатольевна замолчала, пожевала бескровные сухие губы и страшно улыбнулась:

– Забавно… А ведь мы квиты. Мы отобрали сыновей друг у друга…

– Это еще не конец, – выпалила Лора горячо. Ирина Анатольевна многозначительно приподняла светлые выцветшие брови и не ответила. Она ушла, оставив Лору посреди двора.

Резкое ощущение незащищенности и пустоты, какое бывает, когда в метро идешь по самому краю платформы, уже за ограничительной линией, а отправляющийся поезд набирает скорость, уходя в тоннель, и вдруг обрывается за последним вагоном, логично, но все-таки болезненно-внезапно, ударяя хлыстом пустоты.

Нужно было время, чтобы подумать.

16.12

Оказывается, все часы в Городе показывают разное время. Лора заметила это только сейчас: на здании бывшего, дореволюционного еще, страхового общества «Россия», что на Чистых прудах, и на столбе посреди Сретенки, и на фасаде станции метро «Проспект Мира». Ни одни не идут правильно, и от того кажется, что времени не существует вовсе.

Лора отвезла еще одного пассажира, на сей раз до Южного входа на ВДНХ. Это место до сих пор хранит давний образ: трехлетний Алеша изо всех сил крутил педальки зеленого трехколесного велосипеда – он тогда говорил «лесипед», – Лора шла следом, отставая всего на пару шагов. Но этого хватило, когда колесо велосипеда соскользнуло с бордюра, и Алешка рухнул на асфальт, прикладываясь об него подбородком. Перепуганная Лора подбежала, чтобы поставить сынишку на ноги и вытереть сопли с кровью под аккомпанемент душераздирающего рева. Тот случай стоил Лоре первобытного материнского ужаса (кажется, материнство вообще состоит из страха и умиления, причем и от того, и от другого перестает биться сердце), а Алеше – выбитого зуба. Щербинка осталась до той поры, пока не сменятся молочные зубы. Собственно, Лора этого так и не застала.

Сколько она ни старалась, ей так и не удалось припомнить, где в это время был Глеб. Странно, но Лора вообще вспоминала его только в интерьерах их магазинчика, или дома, или «хрущевки», в которой жила его мать. Будто Глеб вообще никогда не существовал в городе…

Лора оставила машину на парковке. Сейчас, после разговора с Ириной Анатольевной, она видела очень остро и отчетливо, будто надела очки или вдруг приобрела дальнозоркость. Видела, как с ветки на плиты бульвара упала сонная осенняя оса, упала, отряхнулась и снова взлетела на ветку, воображая себя птицей. Видела, как один за другим, по одинаковой траектории движения люди обходят в поисках таблички памятник – огромное изваяние в виде шагающей вперед женщины, чье каменное платье льется упругими складками. Эта молодая особа напоминала в своей стремительности порыв Ники Самофракийской. Лора следила глазами, как три кумушки старо-интеллигентного вида остановились возле памятника и, все как одна задрав головы вверх, переговаривались вполголоса:

– Точно-точно говорю, это Крупская.

– Ну хоть бы табличку повесили, что ли. А то безобразие…

Лора видела, как на больших уличных часах, над белым квадратным циферблатом, всем телом задрожала минутная стрелка и с шорохом перескочила с одного деления на следующее. Эти показывали верно.

Плевки сохли на тротуарах, из переулка тянуло горячим, только что укатанным асфальтом – еще даже пар не рассеялся, и дорожники в тужурках палками расковыривали залитый по ошибке канализационный люк.

Ноги Лоры мерили шагами улицы. Забытое удовольствие. На Кузнецком Мосту Лора заглянула в парфюмерный магазин и купила духи, перенюхав попеременно множество флаконов и баночек с кофейными зернами. Можно было сказать «новые духи», но правда в том, что последние несколько лет она пользовалась лишь дезодорантом. И теперь вышла на улицу, окутанная новым запахом и отчего-то чувствуя себя так, будто она только что проснулась. Лоре почему-то было хорошо на этой мостовой, среди домов, окон, пешеходов и автомобилей, летних веранд кафе, попискивания далекого светофора, который вот-вот переменит цвет. Этот город, подумалось, принадлежит ей намного больше, чем любой человек в ее жизни. Хотя и он не принадлежит ей ни чуточки. Но они друг друга слышат, Лора и Город. Она знает его так, как может знать только приезжий, кто изучал сеть улиц не с рождения, не за руку с родителями, а сам, собственными распахнутыми глазами, ошибками неправильных адресов, блужданий и опозданий.

В ней нарастала сила, Лора чувствовала ее тепло. Она покалывала в кончиках пальцев. В груди Лоры лежало тяжелое золото, тягучая масса, которая не обжигала, но грела, и Лора, наверное, знала ее название, но ни за что бы не произнесла его. Это было сокровище. То самое, что делает богатым просто так.

Обеденная безмятежность и расслабленность улиц и переулков к половине пятого незаметно стала наполняться суетливостью вечера, а артерии магистралей блестящей на солнце серебряной кровью дорожного потока.

Лора, сама того не замечая, оказалась на Болотном острове, где они договорились встретиться с Севой. Прохаживаясь по набережной, она краем глаза следила за строгими грифелями праздничных костюмов и белыми искристыми облаками свадебных платьев, то и дело проплывающих мимо. Выгнутый мост и аллея кованых деревьев, увешанных замками с инициалами влюбленных, никогда не бывала безлюдной. Ключи, призванные запереть и приковать любовь, покоились на дне Водоотводного канала, с каждым часом их становилось больше и больше. И было в этом что-то правильное, переполняющее Болотный остров надеждой.

Мимо прокатила на самокате женщина лет пятидесяти, полная, балахонисто одетая, но с приветливой улыбкой, лихо отталкивающаяся ногой от мостовой и подставляющая лицо ветерку. Лора невольно залюбовалась ее жизнерадостностью и проводила глазами, а потом добрела до памятника, в народе носящего название «памятника порокам»[13], и задумчиво принялась изучать его. Странно, за долгие годы жизни в городе она никогда прежде не останавливалась вот так, чтобы рассмотреть его более пристально, со всеми подробностями, и теперь почувствовала, как живот холодеет нехорошим волнением.

Дети с завязанными глазами, мальчик и девочка, в окружении мерзких существ, олицетворяющих людские пороки. Дети во что-то играют, простирая руки, и рано или поздно наткнутся на тварей, которые их окружают. А мальчик, мальчик так похож на Алешу, что становится жутко. Хочется броситься к ним обоим, схватить под мышку и унести подальше.

С набережной подул ветер, подхватывая сухую листву каштанов, и Лора поежилась. Сощурилась, чтобы прочитать по порядку: Наркомания, Проституция, Воровство, Алкоголизм, Невежество, Лжеученость, Пропаганда насилия, Садизм, Беспамятство, Эксплуатация детского труда, Нищета и Война. Посередине, главная над всеми, возвышалась фигура с телом в виде гроба, с закрытыми глазами, заткнутыми ушами и сложенными на груди руками. Это было Равнодушие. Астанина пыталась нащупать что-то важное в словах Ирины Анатольевны, все еще крутившихся в голове. Ту фразу, что была заточена и болезненна, как каменная крошка под натертой до волдырей пяткой, но все-таки имела иной, главный смысл. И каким-то образом те слова относились к этой скульптурной композиции, от которой кровь стыла в жилах. Что же, что же?…

– Адский хороводец, – раздалось над ухом. Лора с облегчением отвернулась от тягостного зрелища и даже улыбнулась Севе:

– Ты не в костюме. Но ведь с работы? «Всеволод, мы без вас не начинаем», – поддразнила она.

– А ты внимательна, когда хочешь. Да, субботние переговоры позволяют стиль кэжуал. – Сева крутанулся на пятках, с грацией какого-нибудь фотомодельного мальчика демонстрируя пиджак из мягкой замши и узкие брюки. И вдруг потянул носом воздух, приблизившись к Лоре на полшага.

Он ничего не сказал, но по взгляду Лора поняла, что он почуял ее духи – и даже одобрил их. И тем приятней, что он не озвучил этого. Есть, оказывается, особое удовольствие в том, чтобы не произносить то, о чем догадались оба.

– Ну что, рассказывай, – велел Сева. – Подробно, что тебе говорила свекровь и как именно.

– Зачем тебе это? – опешила Лора, не ожидав такой резкой смены курса.

Сева чуть не подавился воздухом:

– Ты мой друг. Если ты еще не заметила, я довольно серьезно участвую в твоей жизни. И ты, кажется, не против.

– Спорный вопрос, – подхватила Лора его игривый тон, надеясь увести разговор в другое русло, но не тут-то было.

– Выкладывай, – непререкаемо приказал Сева.

Лора со вздохом подчинилась и принялась рассказывать. Она и сама хотела восстановить в памяти сцену разговора с Ириной Анатоль-евной, ведь ее не отпускало ощущение, что она проглядела, пропустила нечто судьбоносное. Намек, который должна была распознать. Ключ, который смог бы открыть сковывающие ее жизнь цепи.

Сева Корнеев, сцепив руки в «замок» и упершись носом в костяшки пальцев, слушал ее не перебивая. Ветер играл длинным концом его полосатого шарфа.

– Здесь что-то не так, – покачал он головой, стоило Лоре замолчать. – Если бы она хотела, чтобы ты отступилась, стала бы она тебя подзуживать? Злить? Не думаю. Такое ощущение, что она подталкивает тебя к серьезным шагам на сближение, но при этом сама себе в этом не признается. Сравнивает тебя и себя, ставит себя в пример – зачем, если не хочешь, чтобы примеру последовали?

– По-моему, это тень на плетень… – вздохнула Лора. – Просто ты не знаешь Ирину Анатольевну Гордееву. Да и к чему ей хотеть сближения? Она ненавидит меня. Она сказала Алеше, что я умерла! Чистая, стопроцентная ненависть. В общем, ты хочешь видеть второе дно, где его нет и в помине.

– А ты, по-моему, мало что смыслишь в жизни, – отрезал Сева, лишь отчасти смягчив слова улыбкой.

– Хорошо. Отлично!

– Надо подумать. – Сева пропустил саркастическую холодность Лориных слов. – И, возможно, кое-что разузнать. Сведений маловато.

Лора застонала:

– Давай хоть пять минут не будем говорить о моей бывшей свекрови?

Сева сделал большие глаза, и в их радужных оболочках отразилось теплое сентябрьское солнце.

– А ты изменилась сегодня, – сказал он. – Совсем другая. Не то проснулась, не то осмелела. Мне нравится. Так чем ты хочешь заняться?

Вид у него стал до невозможности многозначительный и плутовской. Невероятно, как этот человек может так быстро переключаться, перестраиваться? В прошлой жизни он явно был авантюристом или мошенником.

А может, фокусником.

Подслушав ее мысли, Сева поднял с тротуара несколько каштанов, выбрал те, что побольше и покрасивее – точь-в-точь красное дерево с лаком, – и принялся жонглировать. Причем получалось у него здорово.

– Ума не приложу, где ты научился еще и этому! Если сможешь ехать на мотоцикле, продолжая вытворять такие вот штуки…

– То буду похож на циркового медведя, – подхватил Сева. Словил четыре каштана одной рукой и как ни в чем не бывало сунул их в карман Лориной куртки.

Астанина воспротивилась: «Эй, ну что ты творишь?» – стараясь не подать виду, что заметила, какие горячие у Севы руки. Даже сквозь ткань.

17.39

Промчаться по Городу на мотоцикле… Лора давно подозревала, что не стоять в пробках и на любом светофоре быть первой – это несравнимо ни с чем, но теперешняя поездка даже превзошла ее ожидания. Конечно, нет никакого шлема, мощь железного зверя под пятой точкой, ветер в лицо: были бы у нее длинные волосы вместо пепельного ежика, и она была бы похожа на героиню фильма. А впрочем, какие они с Севой герои? Смешно. Но все равно держать его, прижиматься грудью к его крепкой спине оказалось приятно и даже отчего-то волнительно, и когда двигатель мотоцикла замолчал возле Пушкинской, Лора вздохнула почти разочарованно.

– Я так понимаю, – уточнил Корнеев, – ты устроила себе выходной?

– Скорее, перерыв, – спокойно, без иронии пояснила Лора. – К вечеру нужно будет возвращаться к работе.

Они медленным шагом направились вдоль бульваров. Возле памятника Пушкину ждали друг друга люди, назначившие встречу по общемосковскому обыкновению, маленькая девочка в желтом комбинезоне руками ловила листья в воде фонтана.

– Скажи, почему ты стала заниматься извозом? – полюбопытствовал Сева.

– С судимостью не так-то легко устроиться. А есть что-то надо.

– Ты могла бы чинить тачки. У тебя это неплохо получается.

– А тут платят больше.

Сева остановился и, требовательно заглянув Лоре прямо в глаза, спросил:

– Скажи правду.

И она, как зачарованная, выпившая сыворотку правды, тут же произнесла:

– Я люблю людей. Мне интересно наблюдать за ними. Они все разные. И всем больно. Так я не кажусь себе… ущербной.

– Ты часто им помогаешь, – пробормотал Сева убежденно.

Лора заколебалась:

– Не уверена, что кто-то кому-то может помочь. Не думаю.

– А я не думаю, – серьезно проговорил Сева. – Я знаю. Только человек может помочь другому человеку. Не время. Не место. Только человек. Мы все связаны, более того, я постоянно ощущаю, почти вижу, как мы будто держим все вместе что-то одно большое и неподъемное. Похоже на ту песню про атлантов… Только речь не о небе, о другом.

Несколько минут они брели плечом к плечу. Сева поддевал носком туфли ржавую и багряную листву, которую еще не успели вымести с тротуаров дворники. Кирпичная крошка, которой в сквере посыпали дорожки, прилипала к подошвам и поскрипывала. Из небольшой, безвредной по виду тучки начал сеять дождь.

– Зонта у нас, конечно, нет… Не промокнешь? – Сева с беспокойством оглядел Лору.

Та до самого подбородка застегнула «молнию» на куртке и отрицательно покачала головой:

– Нет. А вот та барышня попортит мех… Смотри. Актриса, что ли?

Лора указала на женскую фигурку, вжавшуюся в стену давно не ремонтированного особнячка на Страстном бульваре, по нечетной стороне. Даже не особнячка, а одного уцелевшего флигеля, прилепившегося к уродливому новострою. Закутавшись в серый меховой палантин, выглядела она в высшей мере странно, но, впрочем, Лора за годы, проведенные в Городе, видела предостаточно занятных личностей. Эта женщина определенно заслуживала внимания. Под палантином на ней было длинное темное платье, стилизованное под XIX век, из-под подола выглядывали симпатичные ботиночки на пуговках, тоже под старину. И только головной убор выбивался из давней моды: его не было вовсе. Тугие локоны, подобранные к затылку, струились на жемчужный мех. Примечательнее же всего были глаза, воспаленные, с безумным выражением, создать которое под силу лишь страданию. Сердце Лоры мгновенно отозвалось на сигнал бедствия, который всем видом подавала незнакомка.

– Девушка, вам помочь? – Она шагнула ближе. О, эта неповоротливость русского языка, высмеянная еще Грибоедовым: как обратиться к незнакомой особе женского пола? Сам поэт выбирал между мадам, мадемуазель и сударыней, но такие роскошества в прошлом. Подойдя ближе, Лора убедилась, что незнакомка не так уж молода, в ее чертах, искаженных душевной болью, не было присущей юности свежести или наивности, так что девушкой ее можно назвать лишь из нежелания обидеть. Незнакомка среагировала на звук голоса неожиданно: она испуганно отпрянула, и ее руки, затянутые в узкие перчатки выше локтя, взметнулись к горлу.

– Все в порядке? – продолжала допытываться Лора, ожидая втайне, что незнакомка вот-вот улыбнется, и окажется, что она актриса из «Театрального центра на Страстном», к примеру, и выскочила на улицу в сценическом костюме, чтобы купить кефира или сигарет. А боль в глазах – ну, роль не выветрилась из мозгов. Актрисы, они такие, говорят…

Но незнакомка молчала. Потом закашлялась тяжелым кашлем простуженного горла и запущенного бронхита. Лора и Сева озадаченно переглянулись. Одета она была для осеннего дня даже жарко – не говоря уж о том, что несовременно.

– Нет. Нет, мерси, – проговорила она, когда приступ стих. Несмотря на довольно обычное для Москвы сленговое «мерси», природное грассирование выдало в ней иностранку. – Нет, мерси, ничего не в порядке.

Она приблизилась совсем немного, но Лоре стали видны и ранние морщинки, и неаккуратная, скатавшаяся на щеках пудра, размазанная не иначе, как во время рыданий. Ее губы были красны, но не от помады: так терзаешь губы собственными зубами, стремясь сдержаться, чтобы не расплакаться. И прежде чем Лора предложила хоть какое-то свое участие, иностранка тихо вздохнула и заговорила, запинаясь, сбиваясь, словно не замечая ни ее, ни Севу:

– Я видела, видела его, и теперь мне ничем уже не помочь. Это так больно… Мне говорили, надо мной смеялись, но я… я ничего не могу сделать. Это судьба. Это навсегда. Моя жизнь кончена теперь… Они смеялись, а она, эта женщина… Я видела ее у окна. Я смотрела со двора, смотрела на нее, а она смотрела на меня. Я стояла под окнами, на морозе, и видела, как она изгибает свою шею, подставляя его поцелуям. Каждый из них – как раскаленное железо к моему сердцу, к моим глазам. Этот суар[14], этот свет, эти свечи, этот ослепительный блеск ее диамантов… Я потеряла все. Ужасная женщина, жестокая женщина! И он… как он мог так со мной обойтись? Я ведь люблю его… Мы столько вместе преодолели… его родные… все общество! Я смогла все. Но не удержать его… Теперь все равно, что со мной станется. Почему, почему любовь не защищает нас от горя, почему, Mon Dieu[15], ты так несправедлив?.. Теперь уж я все видала в этой жизни, больнее мне уже не будет никогда. Какая же это боль!..

Рвущиеся наружу рыдания прервали ее спутанный монолог. Зажав перекошенный рот левой рукой, правой она совершенно естественно, привычным движением подхватила длинный подол и стремглав бросилась за угол. Лора и Сева на мгновение замешкались.

– Надо… – Лора начала и не окончила фразу.

Сева покивал головой с полным согласием:

– Надо.

И они кинулись догонять незнакомку. Но, забежав за угол, в недоумении остановились: ее уже и след простыл.

– Не могла же она так быстро… – снова не договорила Лора. Она была в растерянности, вид чужого страдания глубоко тронул и расстроил ее, и теперь она не находила себе места, осознав, что позволила незнакомке, чье сердце в эту секунду почти физически разбито и кровоточит, остаться наедине с собой. Дело, конечно, житейское, кто из женщин не проходил расставания с мужчиной? Да только легче от этого не становится…

Вместе с Севой они прошлись взад-вперед, вернувшись снова к тому месту, где встретили иностранку. Но ничто уже не напоминало о ее недавнем присутствии. И эта странная встреча оставила в душе Лоры непонятный суеверный трепет.

19.02

Давно прояснило, улицы заволокло фланелевым вечером. Тени вытянулись длинно, кошачьими лапами, воздух еще не успел остыть, от каменных стен исходило последнее, особенно мягкое тепло, и ветерок шелестел и плутал в розовеющей листве рябины, мимо пурпурных не шелохнувшихся кистей. Тихими закатными кострами вспыхнули окна верхних этажей.

Лора жадно слушала рассказы Севы об Алеше: с кем он дружит, как играет на переменках, что строгает в кабинете труда.

И вдруг заговорила сама:

– В детстве, знаешь, он боялся Потертого седла. Помнишь песню из фильма про «мушкетеров» – «Опять скрипит потертое седло»? Он думал, это кто-то живой. Потертое седло… представлял, что оно живет не то в коридоре, не то за дверью комнаты-темнушки. Бывали дни, когда они с Потертым седлом дружили, а иногда Алеша побаивался его… А аллергия? Ты не заметил у него на что-нибудь аллергии? Я невзлюбила весну, как только поняла, что он чихает от пыльцы… – вспомнила она снова.

Сева взъерошил волосы, прежде чем ответить:

– Эх… Вообще-то у него астма.

И глядя, как переменилась в лице Лора, поспешил добавить:

– Ничего страшного. Носит с собой ингалятор. Он вообще дисциплинированный пацан.

Лора закусила губу:

– Это я виновата. Я. Нервы, детская травма – и аллергия превратилась в астму. Если бы все было хорошо…

Сева перебил ее:

– Но все не было хорошо! Если ты надеялась вырастить сына, не дав ему соприкоснуться с реальностью, то у меня для тебя большие новости! Если не пережидать в сторонке, пока жизнь пройдет мимо, неминуемо окажется, что она на тебя влияет. И когда я говорю «на тебя», я имею в виду, на любого человека. У Алеши вот такая история: он потерял родителей, его воспитывала бабушка, а еще он был аллергиком, а стал астматиком. Ничего страшного, переживет. И, кстати, в армию не идти… Не смертельно. Надо же ему будет что-то говорить, когда какая-нибудь очаровательная брюнетка из параллельного класса лет этак через пять попросит: а расскажи о себе. Вот он и расскажет. Ты наложила отпечаток на него, как и он наложил отпечаток на тебя. И Глеб на вас обоих. А я ношу в себе образ моей мамы. И даже отца. Это нормально! Говорю же, все мы связаны.

Сева вдруг улыбнулся мелькнувшему воспоминанию и с некоторым смущением заговорил:

– Помню, однажды с приятелями сидели на подоконнике между этажами в подъезде. Щелкали семечки и лузгу бросали, как водится, прямо под ноги, так, что пару раз приходилось смахивать черные кожурки с колен и кед. Бетонный пол был уже весь в них. Как будто по полу валялись сонные жуки с белыми и черными спинками, ну или мотыльки. Мама поднималась по лестнице – и чего ей в голову взбрело, лифт ведь уже починили! – и я, увлеченный рассказами о рок-концерте, на который недавно прорвался Степка из 10 «А», не сразу ее заприметил. А когда увидел, лениво так сполз с подоконника, чтобы перед парнями не было потом стыдно за излишнюю торопливость, и пробормотал так, независимо:

– Привет, ма.

– Привет-привет, – отвечает она мне, и смотрит так хитро, что я чувствую подвох. Остальные тоже вразнобой поздоровались, мама кивнула и прошла наверх. Слышно было, как хлопнула наша дверь двумя этажами выше.

А спустя час, поднявшись в квартиру, я застал ее сидящей перед телевизором. На коленях у нее стояла плошка с семечками, а шелуха была разбросана вокруг – по линолеуму, по ковру. Я просто обалдел. Замер в дверях, смотрю на наш крохотный телик с рогатой антенной поверх кружевной, бабушкиной еще, салфетки. А там «Поле чудес» и это усатое лицо, без которого во всей стране и пятница – не пятница.

– Садись, – говорит мне мама. Я стою, все еще не понимаю, что с ней не так. – Садись-садись. На, ешь.

И переставляет мисочку на журнальный столик. Я покорно сел в кресло и принялся щелкать семечки. Мокрую лузгу прятал в кулак. Несколько минут мы молчали, помню, что даже успел немного увлечься телеигрой, когда мама поймала меня за руку.

– Куда? Зачем держишь? Ну-ка…

И насильно разжала мои пальцы. Шелуха полетела на круглый половичок, его еще бабуля из старых тряпочек связала. И так мне обидно за него стало… Я подскочил, говорю:

– Да понял я, понял! Нельзя было по-человечески сказать, обязательно сцену устраивать?

А мама мне:

– Поймешь ты, когда все это подметешь. Не раньше.

Вынесла из кладовки веник с совком, вручила их мне и отправилась на кухню тереть морковку. А я принялся подметать комнату, пришептывая проклятия. Меня тогда это просто взбесило. А сейчас – видишь, до сих пор тот случай помню – и думаю, что мама была права. Один раз показать или сделать – гораздо действеннее, чем талдычить сотню раз. Скажем так, нагляднее, доходит быстрее и держится в башке дольше.

– Поймешь ты, когда все подметешь, не раньше, – задумчиво повторила Лора. – Да, твоя мама мудрая женщина.

– О, у нее множество добродетелей, – хмыкнул Сева. – Надо будет как-нибудь вас познакомить. И кстати, она превосходно готовит! Например, запекает курицу и позволяет мне потом съесть все хрящики. Обожаю хрящики. Они хрустят. А ты наверняка не блещешь кулинарными талантами, да?

Несмотря на шпильку в ее адрес, Астанина разулыбалась. Когда-то давно, когда Лора еще верила в любовь и в то, что все будет хорошо, она посмотрела французский фильм, совершенно очаровательный, как все французское. Но запомнила она его не поэтому, а потому, что один из второстепенных героев в том фильме обожал гузку от запеченной курицы. Когда Лора увидела это, она засмеялась в темноте кинозала, невпопад, но ничуть не смутившись. Потому что и у нее была тайна – она обожала отварную куриную шею. Ее постоянная клиентка Алиса, та самая возлюбленная диджея и к тому же вегетарианка, наверняка ужаснулась бы… Но Алиса пребывала в неведении, где-то между районами нуворишей и Старым городом, а Лора продолжала обожать отварную куриную шею. Сварив курицу на бульон, она непременно начинала разбирать тушку на кости и мясо. И вот тогда наступал момент празднества. Обсосать все позвоночки, все хрящики, один за другим, хватаясь за длинные волокна мяса зубами – первобытное удовольствие, в котором нет ничего гуманного. И уж тем более ничего привлекательного. Лора прекрасно это осознавала и держала свою гастрономическую тайну при себе. А тут вдруг этот невыносимый человек так просто признается, что любит хрустеть хрящиками. Он еще бы похвастался тем, что рыбью голову досуха объедает и глаза выковыривает!

…Сева подбросил Астанину до ее припаркованной машины, но домой не уехал, и Лора на дороге следила по зеркалам, как он на мотоцикле крутится возле, то обгоняя, то, наоборот, чуть отставая от ее «Рено». Это напомнило его преследование через пару дней после их знакомства. Все так переменилось с тех пор, с волнением подумала Лора. Но дальше не смогла сформулировать, в чем именно произошла перемена. Она по-прежнему водит такси, по-прежнему не виделась с Алешей, по-прежнему одна. Но это пресловутое «все» стало совсем иным.

И у подъезда, выйдя из машины, она озвучила эти мысли Севе.

Корнеев нахмурился, и по его лицу пробежала тень. Огорчение или разочарование. Может быть, досада. В следующий миг он покосился на нее насмешливо:

– По крайней мере, ты стала откровенней. Прогресс, подруга.

Да, за последние два часа он дважды назвал ее другом, подругой. Лора не хотела размышлять, почему вообще заметила это.

– Передавай привет своей милой соседке. Как ее любовные дела, кстати?

Лора пожала плечами. Она совершенно не интересовалась, что творится в жизни Кати, влюбленной в своего завотделением. А ведь они, кажется, все-таки съездили на ту конференцию…

– Я совсем забыла… спросить об этом, – выдавила Лора, разом почувствовав себя виноватой.

Сева потер подбородок:

– Нет, ты еще не готова.

– К чему?

– К обычной жизни. К любви. Живешь как на выжженной территории. И вроде кидаешься со всех ног кому-то помочь, а на самом деле у тебя не хватает на это сил. На саму себя сил не хватает, что уж тут о других говорить. Наверное, каждый раз, когда попутчик расплачивается и выходит, ты вздыхаешь с облегчением, что все это кончено, и тебе больше не надо участвовать в его судьбе, и даже выслушивать откровения о ней. Да?

Лора нервно передернула плечами. Ее задело.

А Сева, видя, какое впечатление производят его слова, не умолкал:

– Пока гром не грянет, ты все будешь трусить. Молчать, сомневаться, взвешивать. Не признаваться самой себе… Я бы стал твоим локомотивом, но ты ведь и меня боишься как черт ладана!

– Не боюсь я тебя, с чего ты взял! – огрызнулась Астанина.

Сева оценивающе оглядел ее, желая что-то сказать, но потом только рукой махнул. Он был очень расстроен, а Лора не могла взять в толк – чем именно.

– Ты как спящая красавица. Я так понимаю, единственный способ тебя растормошить – это познакомить тебя с Алешей. Вы так давно не виделись, что надо знакомиться заново.

– Опять двадцать пять, – рассердилась Лора. Рассказы об Алеше она выслушивала с восторгом, но по-прежнему не хотела, чтобы Сева лез к ее сыну. Она и здесь чего-то опасалась.

Привыкший к этому, Сева тут же пошел на попятную:

– Ладно, ладно, спокойней. Никого не трогаю. Расслабься.

И первый направился к ее подъезду. Лора засеменила следом. Впервые за это время она показалась себе меньше, чем Сева. Он был умнее, он был опытнее, он был старше. Он был сильнее.

– Мы разве… не прощаемся? – спросила Лора в прохладном сумраке подъезда, заметив, что Сева и не думает уходить. Вместо ответа Сева нажал кнопку вызова лифта, и дремлющий в лифтовой сетке василиск раскрыл объятия перед ними. Лора вся сжалась: Сева прекрасно знал, что она не пользуется лифтами. Но сейчас в глазах Севы горел не вызов, а – призыв.

Он первый вошел в кабину.

«Ты не готова к любви…» – вспомнилось ей. А ей хочется быть готовой. Ко всему. К жизни, к борьбе за сына. Сегодня тот поворотный день, когда надо либо решить идти вперед, либо опустить руки и уже никогда не поднимать. Лора проживала этот день особенно, пристально, он был осязаемый, оформленный, полноводный – может быть, оттого, что это день ее рождения? Если она хочет жить дальше, надо жить дальше. А не прятаться по углам. И если здесь и сейчас она решает бороться за сына и возможность быть, ей нужно победить свои страхи и свои воспоминания. Забыть она не сможет, но сможет пересилить, приструнить призраков. Так надо.

И тогда Лора шагнула вперед. В лифт, к Севе.

– Умница.

Кажется, никогда она еще не слышала ничего более волнующего. Голос Севы моментально охрип, покрылся бархатом, и это слово скользнуло между ними так мягко, щекотно и сильно, что Лора задрожала. Кабина поползла вверх, и в ее гудении Лоре все слышалось это «умница… умница…». Невероятно, но эти секунды стали в чем-то равновесны с теми, давними и ужасающими. Только те были окрашены кровью, а эти…

В голове все смешалось. Попрощавшись с Севой на лестничной клетке, Астанина вошла в общий коридор и прислонилась лбом к стене. Кожа пылала. Переведя дух, Лора прошла в комнату и рухнула на кровать. В кои-то веки бессонница перестала обгладывать ее утомленные суставы. Спать, теперь непременно нужно поспать.

22.03

Она проснулась от грохота, села на кровати, силясь понять, что происходит. Казалось, что дом разваливается. Но спустя мгновение все затихло, кроме негромких причитаний в коридоре. Лора потерла глаза, набитые песком закатного сна, и вышла в коридор.

Катюша все-таки принялась за ремонт. Сейчас она возилась, отодвигая от стены резную консоль на орлиных лапах, и пришептывала вполголоса что-то сердитое. Грохот, очевидно, произвела оборвавшаяся вешалка для верхней одежды – она все еще лежала на полу в ворохе пальто и курток.

– Неугомонная ты, – протянула Лора.

Из своей комнаты выглянула хозяйка. Ее морщинистое лицо было обеспокоенным:

– Катюша, ты жива?

– Да, Теодора Михайловна, простите за шум. Не волнуйтесь, консоль целая!

Хозяйка махнула рукой:

– А, да что ей сделается. Добротная вещь, но всего лишь вещь. Мешается? Можно занести ко мне.

Катюша покивала головой:

– Мы ее с Лорой сейчас перетащим, не беспокойтесь. Лор, поможешь?

Со вздохом Лора взяла консоль с одного края.

– Тяжеленная!

Когда они понесли консоль в комнату, под столешницей что-то щелкнуло, сдвинулось, и на пыльный пол выпала толстая тетрадь в сафьяновом переплете.

– Ой, – Катюша отпустила консоль и, присев на колени, осторожно взяла тетрадь. – Смотрите… Чей-то дневник! Старинный! За тридцать второй год, с ума сойти…

– Покажи, деточка! – заторопилась Теодора Михайловна, и голос у нее дрогнул. Увидев почерк, она охнула и прикрыла рот сухонькой ладонью.

– Я знаю, кто это писал… Неужели правда нашелся…

Когда Теодора Михайловна посмотрела на девушек, в ее глазах стояли слезы.

Часть шестая

Дневник Велигжанина (окончание)

13 апреля 1933

Встретил Марту Ратникову на Ярославском рынке. Во всем облике – приметы крайней нужды. Простенькая ситцевая косынка, худые галоши, банка керосина под мышкой… Я поразился мысленно, а где же сапожки, где завитые на одну сторону волосы, нитки жемчуга, спускающиеся по груди до самого пояса… Она любила одеваться шикарно. Видно, все это осталось во временах ее замужества, а теперь вот наступило вдовство. Не думаю, что Марта рада меня видеть, была она сердита и настороженна. Разговор шел принужденно, но я не мог оставить ее в покое, прежде чем узнаю…

– Как ваша подруга поживает, Нина Романовна? – спросил я ее, мысленно зажмурившись. – Слышал, у нее были проблемы со здоровьем.

Марта сделалась совсем злою, зыркнула на меня, как на врага.

– Были. И теперь есть, и всегда уже будут.

– А вы не знаете, она в городе?

– Вернулась три недели как.

Я чуть не взорвался от воодушевления. А Марта меня одернула:

– Только не вздумайте заявиться к ней. Видите, чем ваша история обернулась! В прошлый раз она чуть не умерла, а в этот… Не испытывайте судьбу, Михаил Александрович. Вам это ни к чему, и Нине тоже.

И ушла, оставив меня стоять с открытым ртом. Стало быть, Нина рассказывала ей про меня. Но что значат ее слова? Я виноват в том, что Нина попала под машину? Только если она сама шагнула… Но я отказываюсь в это верить. Нет, не может быть.

16 апреля 1933

Снова перебои с продовольствием. «Правда» молчит, но ходят слухи, на Украине сильный голод. Надо бы в этом году Идалию Григорьевну на дачу отправить пораньше. Пусть в огороде копается.

Нина теперь затворница. Я хожу возле ее дома, но он так огромен и неприступен, что навевает мне сравнение с заколдованным и зловещим замком, куда заточена сказочная принцесса. Мне бы дать знать, что я рядом.

1 мая 1933

Сегодня снесли Спас-на-Бору. Решение принято лишь на той неделе. Как быстры мы стали на расправу, новые люди…

Набрался смелости, пришел вчера снова к ее дому. Ходил как кот вокруг горячей каши. Наконец попросил консьержку меня впустить, та звонила в квартиру. Подошла Нина, я знаю. Но консьержка, положив трубку, заявила:

– Вас пускать не велено. Товарищ Вяземская отдыхает.

Невероятно.

Я шел по улице, как помешанный. Она не хочет меня видеть. Даже просто принять, показаться на глаза.

Хотя – чего же я хочу? Она верна своему решению. Не знаю, как ей это удается, но верна. Решила расстаться – и рассталась, и ни к чему ей мои сетования. Я отчего-то подумал, что несчастный случай, с ней приключившийся, мог поколебать ее. Оказалось, нет.

Несколько остановок проехал на трамвае, сошел на Сухаревке. Один взгляд на Башню – и тут же плывет перед глазами наша экскурсия. Обледеневшая галерея. Надо же, прошел целый год с лишком, а я помню все до малейшей черточки. И ее ангоровый свитер, в котором она была ангел. Но сегодня я ипохондрик, все представляется в угасшем свете.

Как-то раз на посиделках (художники, парочка фельетонистов и я) читал в рукописи у Мариенгофа, которую он притащил за полночь, пропахший дымом и крещенским морозом, несколько слов о Башне. Они меня тогда неприятно поразили, запомнил почти дословно: «Мы подъехали к башне, которая, как чудовищный магнит, притягивает к себе разбитые сердца, пустые желудки, жадные руки и нечистую совесть». Так-то. Книга, кажется, до сих пор не вышла, но слова эти запали мне в душу, я еще удивился такому странному взгляду на мир и на мою Башню-красавицу. Пожалуй, можно сказать, что в тот момент я даже обиделся за нее: мол, она не может сказать ничего в свое оправдание. Хотя ей все это не нужно. Как женщине, ослепительной настолько, что к ней не прилипают сплетни. Но сегодня я повторил, глядя на ее вышину: магнит, который притягивает к себе разбитые сердца. Выходит, Мариенгоф был прав? Хотя отчасти.

А я… Со мной все ясно. Год минул. Пора перебеситься.

27 мая 1933

На даче.

Сегодня гуляли по лесу с Идалией Григорьевной. Такого не бывало уже несколько лет, думаю. Не могу припомнить предыдущий раз. Она сказала что-то смешное, как бывало некогда, чуть не сказал «в старину». И я засмеялся, засмеялся с легким сердцем, ей как своей доброй знакомой… И тут же осекся, потому что почувствовал боль. Такую сильную, тупую боль, распространившуюся по всей душе (клянусь, я даже почувствовал, где гнездится это призрачная субстанция). Мне показалось кощунственным то, что я могу смеяться вдали от Нины. Как она сейчас? Вспоминает ли обо мне? Смеяться без нее – почти святотатство, измена большая, чем делить постель не с ней. Как отчаянно я хочу увидеть выражение ее глаз, отблеск ее улыбки, ее вздернутый носик. Что она делает сейчас, чем занята ее головушка? Я много думал о своей любви, и понял, что не могу прекратить ее, как не могу заставить тучу поворотить к горизонту. Мои чувства не делают меня ни умнее, ни достойнее, ни богаче, ни сильнее, но в душе я ношу тяжелую теплую медь, слитками и россыпью, и ничего мне с этим не поделать. Пока жив – будет и этот клад внутри меня. Его не могут отобрать ни Вяземский, ни Идалия Григорьевна, ни даже сама Нина.

Майские дни прозрачны, как пейзажи Писарро[16]. Сиреневый аромат плывет по саду, затекает в окна. Подошел к старой голенастой сирени, что возле калитки – она нынче цветет небывало, густо-лиловыми, словно ночными, кистями. И надо же такому случиться, моментально на глаза попался цветочек с пятью лепестками! Никогда, даже в детстве, когда тратил часы на поиски, я не находил такого, чтобы годился загадать желание. А тут не потребовалось и минуты. Не смог удержаться, задумался о самом сокровенном, загадал – и положил в рот цветочек.

Оказывается, жена наблюдала за мной с крыльца. Высмеяла, назвала дитем малым. Пусть.

15 июня 1933

Проклятье, почему люди так любят сплетничать и судачить обо всем? Хлебом не корми. Сегодня в бюро слышал, будто бы «наверху» принимают решение, сохранить ли мою Башню или снести. Бред. Рассердился, отчитал этих двоих, хотя не имел никакого права. Теперь вот стыдно.

После окончания рабочего дня сунулся к Сытину. Не то чтобы поверил в слухи, просто… Словом, он сидел по-прежнему в кабинете, а сама Башня была все такая же, как и всегда, и внутри, и снаружи.

Слово за слово, попросил несколько документов из музейного фонда – ознакомиться, и еще озвучил услышанную глупость. Петр Васильевич поморщился, махнул пухлой ручкой:

– Да ну бросьте, Михаил Александрович. Снести Сухареву? Как вы себе это представляете?

Утешил и развеял всячески мои сомнения. В конце недели заскочу снова: договорились, что посижу ночку за документами. Мне все равно не спится, днем надо работать, а на руки их не выдают.

21 июля 1933

На моей могиле смело могут написать: Велигжанин М. А., родился 24 января 1889, умер 1 мая 1932, возрожден 20 июля 1933… И еще теперь я навсегда служитель сиреневых садов. Там, где лгут люди, сирень сдерживает обещания!..

Вчера мною владело странное чувство. Взвинченность, волнение, все внутри колобродило, тряслось и болело, и я подумал даже, что скоро меня настигнет инфаркт или что-то вроде того. Говорят ведь, что человек ощущает приближение своего смертного часа. Чтобы унять дрожь, отправился бродить по Мещанской и вдруг, сам того не понимая, свернул в Аптекарский огород. Он прячется от торопливых глаз, но именно оттого этот сад так мил моему сердцу. Уединение в том самом смысле, которого жаждали вечно влюбленные писатели-романтики прошлого века. Дождик слегка побрызгал, погремело на горизонте, но грозы не разразилось, и повсюду лилейный запах – как в оранжерее, смешанный с запахом влажной прогретой тепличной земли, не земли даже, а – почвы.

Прогулялся по дорожкам и остановился у самой воды пруда, глядя, как в нем отражаются ветви старой ветлы и бегущие облака. И простоял я так не знаю сколько времени, потому что уже облака закружили голову, а все не мог оторваться. И тут в отражении рядом со мной появилась… она. Лицо настолько любимое, так часто рисуемое памятью, что я решил, будто тронулся умом. Она словно магической формулой древности была вызвана из небытия, моя сероглазая Нина. Я даже испугался, оступился, и носок ботинка угодил в воду. То-то бы смеху было, соскользни я в пруд целиком.

Все как в тумане. Я забыл обо всем и принялся целовать ей руки. Лицо ее имело странное выражение, она и рада была, и не рада, и смотрела на меня не мигая. Я испугался, что излишне ее компрометирую – на нас уже косились редкие гуляющие, – и отступил.

И только когда мы направились к скамейке, я заметил и трость, и хромоту ее. Нина сильно припадает на левую ногу. Видно, я не смог скрыть удивления, потому что Нина вся померкла, дернула плечами с вызовом:

– Все меняется, Михаил Александрович. Вот видите, я теперь хромоногая!

– Мы не переходили на «вы», Нина. И ты для меня всегда самая красивая. Такой, как ты, больше нет.

Она отвернулась, а когда снова посмотрела на меня, глаза у нее были нарядные.

И за завесой плетистой ветлы мы стали теми, кем были. Она потянулась ко мне со всхлипом. Никогда мне уже не забыть этого всхлипа, полустона, с которым жаждущий припадает к чаше родниковой воды – я сам издал такой же. В эту минуту я без всяких слов понял, что ничего между нами не угасло.

Оказалось, что она забрела в Аптекарский случайно. Ехала на автомобиле, велела водителю притормозить. Он остался ждать в машине, а она пришла – ко мне! Не знаю, как, кем заколдован этот город, чтобы сводить любящих.

Я сказал, что ночью буду работать в Башне, с документами и книгами, мне и Сытин уже отдал ключ, с условием, что заберет его обратно завтра утром.

– Башня в нашем распоряжении? – шаловливо взглянула она из-под ресниц.

Я покраснел, а она расхохоталась.

Все разворачивалось так быстро. Мы вышли из огорода по отдельности, я – задами, продираясь через кусты акаций и рододендронов. Отстоял очередь в «Винах Армении», чтобы купить бутылку сухого. И в десять, как условлено, я ждал ее у дверей Башни.

Явилась она. Боже мой,

Явилась она, как полный месяц в ночь радости,

И члены нежны ее, и строен и гибок стан,

Зрачками прелестными пленяет людей она,

И алость уст розовых напомнит о яхонте,

О, право, краса ее превыше всех прелестей,

И ей среди всех людей не будет соперницы!

Когда арабы писали «Тысячу и одну ночь», они не ведали, что пишут о моей Нине.

Она сменила платье и приколола на лиф настурции. Жаркие цветы словно вырастали из ее груди.

Пустующий зал на третьем ярусе. Расстеленное саржевое покрывало на вате… Мне было дурно, что я не могу предложить ей перину, кровать, все кровати мира, но она прильнула ко мне:

– Не стыдись. Мы довольно сражались поодиночке, не хочу больше, не могу. Если и быть презираемой и обвиняемой, то хотя бы за дело. Хочу быть до конца твоей.

Она прижалась всем телом, и я – я забыл себя.

После мы лежали, обнявшись. Брюсова Башня стала нам сумрачной огромной спальней, каменными новобрачными покоями. Я не мог смириться с мыслью, что скоро надо разомкнуть руки и выпустить мою синичку. Смерти подобно. А она вздохнула:

– Это даже символично. Во всем городе не нашлось нам лучшего места, чем твоя любимая Башня. Какое счастье, что она есть, что ее построили, быть может, для тебя и меня. Нет таких слов, чтобы описать, как я тосковала. Все эти дни, каждый из четырехсот сорока пяти без тебя…

– Нина, Ниночка, – затряс я ее. – Ты же сама пела про черный клевер! Про зло, которое есть молчание там, где надо говорить и не тянуть. Почему ты не позвала меня? Мы бы нашли выход.

– Я думала, стоит потерпеть, и все пройдет. А оно не проходило и не проходило.

– Расскажи мне про аварию, – я указал на ее трость.

– Нет, не хочу. Это в прошлом, так что и вспоминать не стоит.

На лицо ее набежала тень. Я все равно допытаюсь, но позже.

– Бедная моя. Я ведь и не знал…

– Не жалей меня, не надо. Кости срослись неправильно, Евпатория мало что поправила. Но если тебе это не страшно, то и мне тоже.

Она боится, что покажется мне некрасивой. Я зацеловал ее и заверил, что мне главное – чтобы ей не было больно.

– Когда узнал – я искал тебя, – добавил я. – Нашел. Почему ты не захотела меня видеть?

Она улыбнулась:

– А кому охота сызнова душу рвать? Мы ведь уговорились. Пока я тебя не видела, думала, сумею научиться жить опять. Если бы сегодня нас не свел тот сад…

Страшно подумать, что бы было.

Истекали последние минуты оцепеневшей тишины, вот-вот чирикнет первая из проснувшихся птиц, и наступит утро. Ночь принадлежала нам, но она была почти окончена. И вскоре и правда настало утро.

29 июля 1933

Мир сошел с ума, и я в самом эпицентре его безумия. Слухи о Башне оказались правдивы. Немыслимо. Сам пишу и сам себе не верю. Говорят, она затрудняет движение транспорта по площади, а его со временем становится только больше и больше. Ха, ну так давайте сообразим, кто тут был первым – Башня или транспорт.

В Союзе только и разговоров, что об этом. Споры, споры… Несмотря на то что все объединились, конструктивисты от того не перестали быть конструктивистами, да и рационалисты остались собой, понимания трудно достигнуть. А впрочем, вру, выдаю желаемое за действительное. Спорят больше о новых строениях, о проектах, глобальная перестройка Москвы, «город как среда» – все как всегда. То, что Сухарева башня может погибнуть, у всех вызывает какое-то недоумение и оцепенение. Может, это и к лучшему. Полнейшая невероятность этого нам на руку.

12 августа 1933

Когда моя синичка говорит о муже, вместо глаз у нее – клочья пыли. В ту нашу единственную ночь его не было в городе, он уехал на Украину, но теперь вернулся, и видеться удается лишь урывками.

Я предлагаю уехать, сбежать.

Нина боится Вяземского, говорит, что он найдет беглецов где угодно. Я убеждаю, что наша страна велика и беспорядочна, и в ней легко затеряться так же, как и травинке в стогу сена.

А то в другое время и я впадаю в уныние. Ну, в самом деле, сколько мне еще осталось? Врачи качают головами. Может, год, а может, и день. Какое право я имею дергать ее и требовать отказаться от всей жизни – ради меня. Ведь я не могу ничего ей обещать.

Озвучил ей это осторожно.

– А кто может? – Она склонилась мне на плечо. – Вон, прошлой зимой, муж моей знакомой Анисимовой возвращался с заседания. Его только что сделали секретарем, ужасно он этого повышения дожидался. Так разгорячился, что даже шапку бобровую с головы сдернул. А тут сосулька с крыши возьми да соскользни… И стала моя Анисимова вдовой секретаря.

– Ты всегда найдешь, чем утешить… Только отчего-то мне кажется, ты не сильно опечалилась от таких вестей.

– Он мне никогда не нравился. Подлый мелкий человек, которому лишь бы доносить и наушничать.

В этом вся она. Предпочитает промолчать, но уж если ей задать вопрос, то ответит честно и прямо, и тем, кого она недолюбливает, не избежать ее оценки – всегда, впрочем, обоснованной и справедливой.

Так мы и живем. В минуты сомнения то я убеждаю ее в том, что мы владеем сокровищем, то она меня.

Нельзя забывать и того, что Вяземский угрожал моему семейству. Но я уже все решил. Если Нина согласится быть со мной, я пойду к ее мужу и поговорю с ним без обиняков. В конце концов мы оба воевали, так что нечто общее у нас есть. Он человек хоть и властный, и резкий, но, может быть, здравомыслящий.

20 августа 1933

Меня спасают только сердечные капли и Нина. Все остальное плохо.

Я не знаю, как это произошло, но угроза нависла над Сухаревой башней нешуточная. Не думал я, что все зайдет так далеко. Хотя чего я ждал? Храм Христа Спасителя был взорван без промедлений. Но то обрядовое, сакральное строение, которому не место в государстве безбожников, а Башня… Чем она кому мешает? Движению транспорта? Смешно. Кое-кто говорит, она ветхая. Так это неправда. После реставрации она сильна и могущественна, ей стоять и стоять посреди площади, внушая трепет.

Архитекторы взволнованы. Инициативная группа (Грабарь, Фомин, Жолтовский) готовит коллективное письмо товарищу Сталину. Объясняют, насколько ошибочно стремление разрушить Башню, какой непоправимый урон может быть нанесен городу из-за недомыслия и в пылу революционно-реформаторской горячки. Надеюсь, он во всем разберется. Он должен разобраться, его великодушие и справедливость не вызывают вопросов и сомнений, я более чем уверен, что беспредел, временами творящийся вокруг, происходит с недоброй руки каких-то приближенных прихвостней (не буду называть имен), в их темных интересах и без его ведома. Он бы до такого не допустил.

Сам я вечерами теперь занят в нашей архитектурной мастерской, участвую в разработке проекта реконструкции площади, который позволит решить транспортную проблему без таких кардинальных и роковых – не могу сказать «изменений» – разрушений. Предложений много, как то:

1) прорубить шесть арок в нижней части Башни, через них проложить трамвайные пути и пустить транспорт и пешеходный поток;

2) перенести транспортный поток западнее, смещаясь в сторону Самотеки;

3) пробить под площадью тоннель (во-первых, метростроевцы уже давно приступили к устройству в городе метрополитена, и необходимые навыки уже получены, во-вторых, в том месте уже существует подземный ход, соединяющий бывший особняк Брюса на Мещанской с подвалами Башни, – я сам его видел, когда мы с Сытиным и Суховым вели работы по реконструкции и реставрации в 25-м году.);

4) Фомин предлагает устроить круговое движение по площади. Сейчас в спешном порядке разрабатывают график движения автотранспорта на этом участке. Работа не вполне архитекторов и проектировщиков, но теперь отчаянные времена, и нет смысла решать, кто чего умеет делать. Когда человеку надо – он может практически все.

(час спустя)

Меня вот сейчас осенило, бегал телефонировать Генделю. Его идея насчет переноса каменных зданий с отрывом от фундамента – настоящая находка. Надо сообразить, сможем ли мы это сделать с Башней. Тогда она спасена наверняка. Правда, такое еще ни разу не осуществляли, но ведь Советский Союз тем и славен, что он идет по непроторенной дороге и все делает впервые, притом многое – с большим успехом!

Через два часа у меня с Генделем встреча.

28 августа 1933

Разработали график движения, сумели, я же говорил! Отправили коллективное письмо. Причем не только товарищу Сталину, но и товарищу Кагановичу, он как первый секретарь Московского комитета ВКП(б) лично отвечает за решения по городу. Остается только ждать. Как же я не люблю ожидание, это бессмысленное оцепенение, когда уже все сделано, и больше ничего от тебя не зависит.

Но было бы во сто крат горше и тягостнее ожидать высочайших распоряжений, не будь рядом со мной моей Нины. Синичка моя мысленно всегда со мной, как и я с нею. Я ей поведал, что когда Мейерхольд поставил «Свадьбу Кречинского», мне не захотелось идти. Боялся, что нахлынут воспоминания, мы ведь тоже смотрели с нею эту пьесу. И тот разговор о Сухово-Кобылине и его француженке… Боялся не справиться с воспоминаниями. Она смеялась как сумасшедшая, даже закашлялась. А потом призналась, что и она тоже не пошла по той же самой причине. У нас есть такое взаимопонимание, такое чутье друг друга, что даже страшно об этом писать. Не хочу сглазить. Быть может, когда-нибудь ученые объяснят это все с точки зрения науки, пока же мне это представляется совершеннейшей магией.

Жена устроилась в паспортный стол, паспортисткой. Оно и понятно, после того, как Людочка выпорхнула из родительского гнезда, а Саша все пропадает на своих собраниях (он очень увлечен общественной работой), жене дома скучно. Я только рад, мне хорошо от мысли, что ее жизнь идет без меня. Мысли о возможном моем уходе ничуть меня не угнетают. Это эгоизм, но ничего не могу с собой поделать. Иногда смотрю на Идалию Григорьевну почти с недоумением: кто это, зачем она тут, со мной? Вчера она так бурно выражала недовольство и осуждение от развода наших знакомых, Савельевых.

– Неужели ты не допускаешь мысли, что врозь им будет лучше, чем вместе в браке? – спросил я ее.

А она грохнула кастрюлей об стол:

– Нет, не думаю.

Вот так, безапелляционно. Мне показалось, что она сказала правду – вот именно, что не думает. Живет по накатанной, не давая себе труда хоть на минуточку остановиться, взвесить все, понять, что чужая душа, потемки, что жизнь куда полнее и страннее, чем учили родители, которым, конечно, нужно было удержать молодежь от глупостей любой ценой, даже ценой неправды и лицемерия. Нет, вместо этого она уверена, что может судить обо всем и обо всех. Могу себе представить, какими словами она помянет меня и Ниночку, если узнает…

А Нина удивительна. Она не боится за себя, боится лишь за меня, за нас вместе, за мою семью – хотя должна бы недолюбливать и ревновать. И ревнует, конечно, но это ничего не меняет. Такие люди редко становятся счастливыми, ведь счастье часто может показаться уделом единоличников, эгоистическим стремлением. И уж никогда оно не бывает всеобщим… Помню, на концерте классической музыки она вдруг вздохнула.

– Не нравится? – спросил я у нее.

А она качает головой и шепчет:

– Нравится! Просто переживаю. Я часто боюсь понапрасну. Боюсь оплошностей, но не своих даже, а кого-то рядом. Что неправильно на пюпитре перевернут ноты, или рассыплют… Что сфальшивит скрипач. Что балерина споткнется, не докрутив фуэте, – или, что много хуже, парт-нер ее уронит…

Тут на нас зашикали, и мы, переглянувшись, принялись хихикать, как гимназисты.

5 сентября 1933

Только и слышу весь день, что о вчерашнем совещании архитекторов. Сам не присутствовал. Во-первых, не тот статус, во-вторых, я беспартийный, а туда беспартийным ход был заказан. Каганович, говорят, был в ударе, говорил что-то о «завалящих церквушках» и осуждал, что мы кидаемся защищать каждую из них, не руководствуясь принципами коммунизма. Что якобы неправильно так остро протестовать… Что, дескать, интеллигенция вечно стонет и сетует и пытается подбирать крохи и щепки, складывая их в шкатулки наподобие музеев и культурных фондов. Но если не мы, то кто? Рабочим, с утра до ночи пропадающим в своих цехах, нет дела до архитектуры. Торговкам, солдатам – им всем нет дела до искусства. И это правильно. Я не лезу с советами, как хлебозаводу выпекать булки. Так уж завелось в роду человеческом, что за культурное наследие отвечают одни, а за продовольствие – другие, за земледелие третьи. Можно назвать это разделением труда и козырнуть в угоду нынешней моде, помянуть Энгельса с его «Анти-Дюрингом», я же считаю, что каждый должен заниматься своим делом, тем, в чем он хорош и разбирается досконально, и не лезть в другие отрасли и направления, стараясь разбираться и в них тоже, высказывая свое мнение. Мнение будет некомпетентным и вредительским. И ладно бы мнение, но предпринимать нечто настолько разрушительное! Нет, это выше моего понимания и одобрения. Хотя кто я такой, чтобы одобрять…

Так или иначе, глубокоуважаемый Лазарь Моисеевич хоть и попенял за нашу косность, но, к счастью, согласился с предложениями моих коллег и заверил, что если проект реконструкции площади окажется удачным, Башня останется нетронутой.

Можно вздохнуть с облегчением. Поскольку проекты и письмо я видел лично, своими глазами, то в рациональности и здравости предложенных правительству идей сомневаться не приходится, любая хороша. Остается только ждать, которую выберут.

В мастерской царит облегчение. Полностью его поддерживаю.

20 сентября 1933

Город облит золотом, охвачен осенью, которая здесь так хороша, так прозрачна и звонка, что невозможно ни усидеть в доме, ни закрыть окна, даже когда в них ползет сентябрьская прохлада.

Мы коротаем эту осень с Ниной. Видеться часто не получается, ох уж эти обязательства взрослой жизни… Но каждая минута, проведенная вместе, становится Пасхой, Первомаем и Рамаданом одновременно.

Теперь я не люблю дождь. У нее перед дождем всегда ноет больная нога. Мы и гулять стали меньше, все больше сидим где-нибудь в укромном саду или сквере: ей тяжело далеко ходить. Теперь я даже сожалею, что у меня нет автомобиля, хотя до того всегда противился им, они слишком заполонили улицы.

Намедни ездили в Коломенское, вдвоем. За городом теперь невыразимо красиво, тишина и покой. В селе течет своя жизнь, куры разгребают лапами кучи, гуси гогочут. Нина приласкала старого пса с палевым пятном на морде, накормила хлебом, хотя я и говорил, что он блохастый и не стоит его трогать. Она в ответ взглянула так иронически, что я мгновенно ощутил себя старым строгим отцом.

Потом сидели в яблоневом саду. Яблоки поспели и валятся с деревьев от малейшего дуновения. Если закрыть глаза и прислушаться, только и слышно: бам! трень! – ударяются о землю. Нина вытирала их о подол и хрустела заразительно, умильно наклонив голову и сощурив один глаз. Она разбойница, так и вижу ее в детстве, бегающей с ватагой ребятни по огородам. Коломенский холм – место необыкновенное, оно словно летит над окрестными полями, над рекой… И словно время вспять поворачивается. О нем и говорили.

– Вот скажи – когда мы? – задумчиво произнесла Нина. – Когда сегодняшний день, этот самый момент? Ты можешь посмотреть на часы, на календарь. Но что есть часы и что есть календарь? Будь ты сейчас на каком-нибудь броненосце, там был бы другой час, навигационное время ведь отличается от сухопутного. К тому же там могли бы быть склянки…

Я посмотрел на часы. Было почти пять.

– Ну вот, две склянки, – подняв палку, я постучал ею, подражая корабельной рынде, по обрезку металлической трубы, вкопанному бог знает для чего в землю. Звук оказался на удивление похож, и если прикрыть глаза, вполне можно было бы представить корабль в тумане. – Итак, местное поясное время в Москве – пять часов вечера. Притом это по декретному времени, так-то четыре. По-старому.

– По-старому, – повторила она нараспев. – Старое и новое, где грань? За одну секунду Земля пролетает двадцать девять километров семьсот метров по вокругсолнечной орбите. Можешь себе представить, какое дикое расстояние, какая безумная скорость? Мы все летим куда-то с этой скоростью, и нет времени остановиться, ощутить… где мы и когда, собственно.

– Ну, в сущности, – попробовал я рассуждать, – единой общепризнанной теории, разъясняющей и описывающей такое понятие, как Время, не существует. Мне совершенно ясно, что оно ужасно неоднородно. Иногда течет равномерно, иногда делает вдруг скачок, и повсюду идет вразнобой. Фактически это никак не ухватить, не зафиксировать, но иногда я предпочитаю просто верить своему чувству. Час без тебя – вечность, с тобой – миг.

Она мягко улыбнулась, отбросила с дорожки полусгнившее яблоко концом трости.

– А твоя башня?

– Что «моя башня»? – не понял я. Одного упоминания о Башне хватает, чтобы меня разволновать, хотя вроде бы вопрос уже решен благополучно. Видимо, она, как и Нина, всегда будут вызывать во мне затаенный страх утраты…

– В каком году она построена, напомни.

– в 1692–1695-м…

– А по-старому? Ну, как тогда считали, от сотворения мира!

Я не понял, куда она клонит, но все же ответил:

– С 7200 по 7203 год.

Нина обрадовалась:

– Вот видишь! А сейчас всего 1933-й. Только подумай! Если все перемешать, и не различать ни прошлого, ни будущего, а представить время как ведьмин котел, в котором всего намешано и ничего не вычленить! Тогда получится, что она только будет построена. Притом, представь, только через пять тысяч и двести с лишним лет. А мы, в ней познакомившиеся, только познакомимся и узнаем друг друга.

Мечтательница, сумасбродка. Не знаю никого, кто бы мыслил настолько же мятежно и возвышенно. Как ее только угораздило выйти замуж за приземленного Вяземского? Нужно освободить ее, мне кажется, нужно вырвать ее из лап этого дракона. Я не дотягиваю до волшебного принца, но в этом браке она несчастна и не может выпутаться, только если я ей не помогу.

27 января 1934

Столько времени не писал, что даже приниматься страшно.

Месяц пролежал в больнице. Жестокая лихорадка, простуда. Нина наплевала на все предосторожности и бегала ко мне через день, навещала, когда я смог вставать и мне разрешили выходить во двор. Жалкое зрелище я был, должно быть.

Мне начинает казаться, что мы с ней сможем все оставшиеся годы своих жизней прожить так. Муж другой жены, жена другого мужа. Но стоит только вспомнить, отлистав несколько страниц дневника, нечеловеческие муки от разлуки с ней, стоит только помыслить, что может наступить момент, когда ее с мужем, например, отправят по службе в другой город, в другую республику… И окажется, что я ей никто, и мы расстанемся! Только мужья и жены связаны перед всем миром узами. Любовники презираемы. Значит, нам нужно стать супругами, это единственный способ быть вместе. Развод? Значит, развод. Надо убедить в этом Нину.

1 февраля 1934

Позавчера погиб стратостат «ОСОАВИАХИМ-1». Люди так отчаянно хотят летать, но их полеты наяву, а не во сне так часто оборачиваются трагедиями…

В дневнике пишу теперь мало, Идалия Григорьевна словно что-то заподозрила, нервничает, ходит хмурая. Может, кто из знакомых сказал что-нибудь, не знаю, а спрашивать не хочу. Не хочу слышать ее ответ. Но тетрадку прячу тщательно и стараюсь при Идалии Григорьевне не писать.

25 февраля 1934

Жолтовскому (ему уже за шестьдесят) стало плохо прямо на совещании, когда сказали, что по делу Сухаревой башни, скорее всего, будет принято негативное решение. Проекты, предоставленные группами архитекторов, рассмотрены и их просьбы не удовлетворены.

Поднялся такой шум – не знаю точно, в кабинете ли или в моих ушах.

Как же это все может быть наяву?

11 марта 1934

Сытин оказался бессилен.

Встречался с Дмитрием Петровичем Суховым. Мы с ним давно знакомы, еще со времен реставрации, он делал замечательные рисунки Башни в то время. Теперь же у него пост внушительный, и я бы не сунулся к нему без такой острой нужды. Но делать нечего, я чувствую себя последним защитником Башни, оттого что все как будто упали духом и смирились. Может быть, я несправедлив к ним, но мне кажется, нужно приковать себя к Башне и не дать никому к ней подступиться. Это преступление – бездействовать. Преступление – смиряться. Надо бороться до конца.

В общем, добился встречи с Суховым. Он был удивлен и обрадован моим визитом, но переменился в лице, стоило мне только заикнуться о моем ходатайстве.

– Боюсь, тут ничего… – Он развел руками.

– Но как же! Вы ведь… главный реставратор Кремля! Вы же…

– А что я? Я ничего не могу предпринять, и рад бы… Знаю только, скажу вам по секрету, – он понизил голос, – все решает не Каганович, а некто Вяземский, Борис Сергеевич. Помощник… Он может замолвить словечко перед Самим, и решить любой вопрос… Но я с ним лично не знаком. Слышал всякое и предпочитаю держаться поодаль. Знаете, к солнцу близко подлетишь, так все перья долой…

Ох уж мне эти иносказания.

Но Вяземский!..

Как причудливо устроен наш мир. За сорок четыре года он не перестал меня поражать своей мудреностью.

14 марта 1934

Три дня провел я в его приемной. Секретарь уж и так и этак – я не отступал, мариновался среди всего этого казенного добра, зеленой суконной обивки стульев да латунных светильников. Видел, как Вяземский уезжал, приезжал, снова уезжал.

Он, конечно, узнал меня. Я поднялся ему навстречу, но он только нетерпеливо головой мотнул:

– Обождете, не до вас теперь.

Так и я «обжидал», три дня. Думаю, это был его собственный приказ, иначе давно бы уже назначили час приема и вежливо попросили бы на выход. Нет, это его желание было – показать мне мое место, сидеть под его дверью. Что ж, пусть.

Принял он меня только сегодня к вечеру. Секретарь, этот бравый колючеглазый молодец, вышел невозмутимо, не закрывая двери за собой, и сообщил:

– Борис Сергеевич может вас принять.

Я чуть не подскочил. За время долгого сидения я сперва волновался, страшился этой встречи и разговора, потом путался во фразах, которые буду говорить, пытался выстроить их поудобнее. Потом выстроил наконец всю свою речь и успел заучить. Потом все забыл, устал… И так три раза. Словом, когда переступал порог кабинета, в голове было пусто, как у каучуковой куклы.

Он сидел во главе длинного стола, и я шел по ковровой дорожке, все ближе и ближе, пока не достиг крайнего к нему места. Мне хотелось видеть его глаза, пока буду говорить. Он осклабился, приподнялся в кресле и пожал мне руку.

– Михаил Александрович Велигжанин, 1889 года рождения!

У него, стало быть, такая привычка, поминать каждому его год… Пугает людей осведомленностью.

Он предложил садиться, я сел. И напала такая неловкость, такая страшная, что переложить портфель или достать из него бумаги – невозможно даже помыслить. Не знаю, как этот черт действует на других, но мне стало не по себе. И тут я вспомнил. Башню, Нину. Это придало сил, и я быстро принялся говорить, зачем пришел. По одной просьбе за раз, признаюсь, про Нину я не заикнулся. Сейчас важно было спасти Башню… Я говорил и говорил, и робость прошла, я сел на свой конек, стал расписывать драгоценность Сухаревой башни для Москвы, для престижа нашего города среди всех столиц мира. Говорил об ее уникальности, исторической ценности, функциональности – в ней же Коммунальный музей! Признал даже необходимость сноса церковных сооружений в ходе перестроения Москвы – сделка с совестью, за которую потом немало ночей проведу в муках. Но теперь не это было главным.

Вяземский все слушал, то улыбаясь в усы своим мыслям, то хмурясь, то ковыряя полировку на столешнице, то размешивая рафинад в чае. Я закончил и замолчал.

– Одним словом, – он похрустел своими короткими пальцами, один за другим поворачивая их в суставах, – вы хотите, чтобы я отдал вам башню.

– Не отдали, Борис Сергеевич, – удивился я формулировке, – а пощадили. Это удивительное строение Петровской эпохи является…

Он прервал меня:

– Вам и ту, и эту подавай. Обеих. Не слишком ли жирно для одного скромного архитектора?

Я не совсем его понял, скорее, заподозрил, о чем он толкует. А Вяземский продолжал:

– Обе сразу… Неплохо устроились. Да вот только так не бывает. Выбирайте!

– Простите?

– Не прощу. Но это уже другой разговор. Выбирайте. Либо одна. Либо другая. Не вместе.

Он говорил о Нине. И о Башне.

– Снос башни назначен на вечер 13 мая сего года. Однако я могу поспособствовать пересмотру решения, и буду весьма настойчив, как только умею, чтобы вашу драгоценную развалюху не тронули. Но тогда вы оставляете Нину Романовну в покое, навсегда, и больше никаких возвращений, счастливых воссоединений и прочих радостей. Или вы уезжаете с нею. И тогда Башню взрывают так, что летят клочки по закоулочкам. Решайте.

Сказать, что я похолодел, значит, ничего не сказать. Этот момент был страшнее, чем пули германских солдат, свистящие над моим окопом.

– Борис Сергеевич, мы же с вами взрослые люди, мы воевали… – попробовал я вразумить его.

Вяземский оказался совершенным душевнобольным, мне это было ясно как день! Но он пресек мои увещевания:

– Решайте, решайте. Здесь и сейчас, нет времени на обдумывания и сентенции! Увольте.

– А вам тут, простите, какая выгода?

– У меня свой резон, и вас я посвящать в него не намерен.

Он долго пил чай, раздувая щеки и громко прихлебывая. А я смотрел, как желтоватого напитка становится все меньше и меньше – эта чашка была будто бы песочными часами, отсчитывавшими мои секунды на раздумья. «Вот скажи, когда мы? Когда сегодняшний день, этот момент?» – будто бы снова спросила меня моя Нина.

И вот наконец чай был допит, а стакан отставлен в сторону. Тотчас появился бравый молодец из приемной и унес его прочь. И тогда Вяземский снова обратил ко мне свой взгляд.

Не могу и не стану описывать, как больно давалось каждое из моих слов, сказанное Вяземскому. Мне нет прощения, этот город, эта страна должны проклясть меня за все сказанное. Но я не мог поступить иначе.

Я озвучил свое решение и двинулся прочь. Он сказал мне в спину:

– У Нины в рамке на туалетном столике стоит фотография неба и облаков. Одной своей подружке, состоящей у нас на внештатной работе, она говорила, эта фотография напоминает ей об одном человеке. Я знаю, это она о вас. Сантименты. – Вяземский хмыкнул и пошевелил бровями.

Я молча вышел.

15 марта 1934

Вся реальность осыпается вокруг нас и почти под нашими ногами. Этот город гибнет, рушится, и он больше не мой, он ненавидит меня. Надо бежать от его гнева. Сегодня. Уцепиться только за любовь и стараться выжить где-то далеко отсюда. Не будет больше экипажей, смеха на галерее Башни, боя ее часов, разлитого над площадью, ауканья под ее сводами. Под ее юбкой не будут больше прятаться старьевщики, букинисты, ювелиры, барахольщики, дворники, привратники, полотеры и кухарки. Никогда здесь не разложат на рогожах свой товар торговки, не будет пахнуть кулебяками и расстегаями. Не будет ни атласных лент, ни крашенных под чернобурку кошачьих манто, ни фильдеперсовых чулок, ни муфт, ни поддевок, ни серебряной ворованной утвари, ни бус с бутылочными стекляшками. Все в прошлом.

Я сказал Нине, что буду ждать ее на Северном вокзале. Сегодня или никогда. Ничего не объяснил, даже того, что Вяземский обещал нас не искать.

И все же, и все же… Даже в гневе этот город – покрывало, сшитое из лоскутов любви. Один лоскуток – несравненная башня, которую скоро разобьют молотками, по моей вине, и каждый удар отдастся по моему сердцу, которое не перестает болеть и надеяться. Господи, они ведь и правда ее сломают… Барышня, прости меня, горемычного. Ты лучше меня знаешь мою историю…

Другой лоскуток – бело-голубое колонное великолепие Странноприимного дома, больницы, давно уже пережившей своих влюбленных хозяев, которым так мало отведено было времени на счастье. Разделенный с ними в веках, я знаю и понимаю этих двоих лучше, чем собственных друзей. О скольких еще свиданиях молчат стены и переулки Москвы… Молчат, но только ими и крепятся и будут стоять впредь. Самое сильное и безрассудное, отчаянное из человеческих чувств – на нем, а не на кирпиче и цементе, держится этот мир, когда рушится все остальное. Это и есть та ниточка, тонкая, но крепкая паутинка, что растягивается и все выдерживает, соединяет нас друг с другом, знакомых и незнакомых, опутывая весь земной шар – а не мировая революция и социализм. Кто бы что ни говорил… Если человек любит, он уже не один, с ним вместе, рядом, плечом к плечу встают все те, что любил и был любим до него: я чувствую их присутствие. Наступит день, и наши души, душа моя и моей нежной хромоножки, так же встанут рядом с будущими влюбленными. В конечном итоге ничто не сравнится с любовью в ее негромкой цене, хотя, видит бог, я плачу цену преступную. Я перебираю в уме всю нашу историю, родившуюся в отражениях. Зеркало, витрина, дверь трамвая, вода пруда. Как будто нашим предохранителем всегда было стекло, его ручейная холодная гладь. Но теперь пора жить без предохранителей, лицом к лицу.

Вещей собирать не буду, уйду как есть. Если собрать чемодан, будут искать, словно я уехал, а так – просто был человек и не стало. Если Вяземский передумает, это может обезопасить мою семью: даже у них не найдется ни одной идеи, что со мной сталось. Я знаю, что Нина будет на платформе. Я не боюсь, что она не придет. Кем бы я был, если бы не доверял своей любимой?

Теперь, сегодня, я точно знаю: не бывает любви простой и легкой, на ее пути всегда громоздятся препятствия, от крохотных камушков до мраморных глыб. Не бывает любви удобной, она всегда неловка, чуточку неуклюжа, остроугольна и никак не ложится в заранее приготовленные для нее рамки, формы и оправы. Но также не бывает и невозможной любви – есть любовь, на которую не осмелились.

Я знаю, что найду у поезда мою сероглазку. Я верю. Верую…

Часть седьмая

Лора

22.10

Теодора Михайловна еще раз перелистала тетрадь в сафьяновом переплете. Ее ладонь осторожно гладила страничку за страничкой. Чернила на бумаге поблекли, сами листы пожелтели, но текст все еще был читаем.

– Это мой тятя. Отец то есть. Узнаю его почерк.

Лора старалась понять:

– Но… откуда? Вы же говорили, что родом из Читы?

Теодора Михайловна кивком пригласила Катю и Лору в свою комнату. Они прошли следом за ней и рядком, как цыплята, примостились на краешке заправленной кровати с ворохом пышных подушек в кружевных наволочках. Сама хозяйка села в скрипучее кресло, оставшееся в квартире с самых застойных советских времен, и оттого ничем не примечательное. Ее руки не выпускали тетрадь, и пальцы беспрестанно оглаживали поблекшую ткань обложки, словно в поисках изъянов.

– Родом-то я из Читы, да только тятя мой отсюда, и мама тоже. Они познакомились в Москве. О, это была целая история! Мама мне рассказывала ее часто, уже потом, когда тяти не стало. У него было больное сердце, он во время войны умер, мне едва десять лет исполнилось. На фронт его не брали по состоянию здоровья, да и возраст… Вообще, говорили, чудо, что он так долго прожил, ну да в их жизни чудес было изрядно… А в тридцатые, когда все началось, они были несвободны, оба. Но уж такая любовь, что ты будешь делать… Все остальное меркло! Долго они пытались с ней совладать, усмирить, полтора года не виделись. Но потом снова встретились – и поняли, что жить друг без друга не могут. И сбежали. А куда – никому не сказали, да и сами не знали. Бежали, как говорится, куда глаза глядят. Сели на первый попавшийся поезд в Сибирь. Паспорта специально сожгли, чтобы никто их не нашел. Тридцатые годы, тогда сложно было укрыться. Но у них вышло. Мамин первый муж, Борис Вяземский, был партийной шишкой, очень она боялась, что он ее искать станет. А он почему-то не искал, и тятя всегда говорил ей: Вяземский мне обещал… А как уж и что было там – этого я не знаю, и она не знала. Знал только тятя, но он не рассказывал. Думаю, уговор у него был с тем мужчиной какой-то, но что за договор и какую цену он за маму заплатил – это уж одному богу известно, маме отец не проговорился… А маминого первого мужа позже репрессировали. Мама, конечно, об этом не узнала. В Чите они с тятей назвались обычными Петровыми, Ниной и Михаилом. Сказали, что супруги, хотя и свадьбы-то никакой у них никогда не было, ох, авантюристы… Мама устроилась учителем пения, ну а отец в котельной работал. И это при том, что до того был в Москве видным архитектором. Но ему нельзя было высовываться. Так и проработал в котельной до самого конца… Только стенгазеты и рисовал по призванию. Да так рисовал, все диву давались… Образование, что поделать, да и талант, его ведь в карман не положишь и со спичками не выронишь! Но ни на день не пожалел, что сбежал с мамой. Жили они душа в душу. Помню, мне уже потом, намного позже, знакомые их и соседи говорили, что никогда такой влюбленной пары супругов не видали. Иногда вечерами тятя заводил патефон, подхватывал маму на руки и так танцевал. Она-то сама хромая была, из-за какой-то старой аварии, но он всегда помнил, как она раньше любила танцевать. Так и вальсировал с нею на руках. А она хохотала.

Теодора Михайловна улыбалась с гордостью.

– А еще, помню, тятя меня сажал на колени и говорил: «Я так вас с мамой люблю, как никто никого никогда на Земле не любил, и в небе тоже». Они же меня и назвали так странно, Теодорой. Это, стало быть, «дар Божий» переводится. Мама долго не могла забеременеть, все первое замужество считала себя бесплодной, а тут вот я подоспела… Полжизни промучалась, простеснялась, то Дорой меня звали, то Додой. Все гадала, зачем таким чудным именем назвали?

– Очень красивое имя, – отозвалась Лора.

– Спасибо, деточка. А адрес-то я этот от отца знала с детства, и когда приехала в Москву, похлопотала, чтобы тут подселиться. Я в молодости была очень даже бойкая, предприимчивая особа, это уж надо признать.

Катюша слушала, открыв рот, но Лора заметила, что старушке не терпится прочесть отцовский дневник, и ткнула соседку в бок. Заверив, что им надо возвращаться к ремонту, Лора и Катя вышли в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Вот это да. – Катя была в восторге. – Разве такое бывает в жизни? Старинные дневники, тайны…

– Это говорит человек, который по воскресеньям таскается в Третьяковку и по музеям, – усмехнулась Лора.

– Там другое. Те истории знают все, а эту никто…

– От количества зрителей история не становится ни хуже, ни лучше. Она просто происходит, – позволила себе порассуждать Лора.

Катя вздохнула, еще раз косясь на запертую дверь:

– Как думаешь, она даст нам почитать?

– Не знаю. Наверное, нет, это очень личное. Лучше бы нам своими историями заняться… Я давно хотела узнать, – Лора помедлила, – как у тебя дела? С… конференцией…

Катюша погрустнела. Выудила из кармана брелок в виде чаши, обвитой змеей. Лора его еще утром заприметила, странно, что не раньше.

– Вот. Это мне Олег Васильевич подарил. Там…

Вид у Катюши был мечтательный и стыдливый, и Лора поняла, что деловыми отношениями поездка, кажется, все-таки не ограничилась.

– Тогда почему грустишь?

– Вчера он провожал меня с дежурства. Помог донести до дома банки с краской. – Катя указала на колонну составленных одно на другое ведерок. – И мы поговорили…

– Видимо, разговор был не радостный… – подытожила Лора.

– Да. Олег Васильевич… Словом, он меня не любит. Все еще думает о своей жене. Помнишь, я говорила, что она не так давно умерла? В общем…

– Он мог бы в этом разобраться до того, как затащил тебя в постель, – отрезала Лора. Пусть сама она не безгрешна, но ей захотелось защитить Катюшу.

А та запротестовала:

– Никто никого не затаскивал! Я сама хотела. Мне нужно было побыть с любимым мужчиной хоть одну ночь! Пусть даже я ему безразлична. Это что, запрещено?

– Нет, конечно, нет, – ответила Лора.

И, повинуясь внезапному порыву, крепко обняла Катю. Сердечко у той трепыхалось быстро-быстро.

– Не вешай нос, Катюша.

Катя засмеялась:

– А я и не вешаю!

0.07

К полуночи Катя убежала в больницу на дежурство, а Лора, оттерев от кожи засохшую шпатлевку и промыв от клейстера валик, вышла на ночной промысел. Ожидая официального заказа, она успела подбросить подвыпившего полковника до Алексеевской, а вскоре уже ехала по вызову в Кузьминки.

Проплыли за окном пузатые трубы ТЭЦ, с клубами пара, уползающими в вышину. «Предприятие по производству облаков…» – так Сева назвал однажды эту ТЭЦ, и с тех пор она навсегда потеряла для Лоры свою инфернальность огнедышащей горы. Теперь каждый раз, проезжая мимо, Астанина слегка улыбалась. Как и сейчас.

Ночью дороги свободны и просторны, в желтых пятнах мощных фонарей. Зимой и летом они почти не отличаются, особенно когда идет дождь. Сейчас он едва накрапывал, не зная, разойтись или стихнуть, выкрашивая дорожное полотно своей темной блестящей краской цвета «мокрый асфальт», и Лоре почему-то вспомнилась новогодняя ночь. Тогда был двойной тариф, она развозила веселящихся людей – почти сводница, доставляющая одних людей к другим, складывающая компании воедино.

Под бой курантов она припарковалась у пустой обочины. Можно было не опасаться эвакуаторов, у них тоже праздник.

– С Новым годом! – пропели ей почти в ухо счастливые студентки в синих шапочках с блестками.

– С новым счастьем, – выученно выпалила Лора в ответ. И поняла, что больше никого сегодня никуда не повезет.

Она так скучала по сынишке, что за декабрь накупила ему подарков, два увесистых пакета, и возила их в багажнике. Но тогда она так и не осмелилась отвезти их по адресу и теперь ходила по переливающимся гирляндами улицам и дарила встречным ребятишкам. Кто-то брал, у кого-то родители отнекивались, запрещали, уводили прочь, глядя с опаской, хотя Лора была одета хорошо, в пальто, и даже воротник повязала мишурой, чтобы не пугать никого.

Подарков тогда хватило на восьмерых.

Рация требовательно захрипела.

– Семьдесят девятая на связи! – отозвалась Лора.

– Семьдесят девятая, ваш вызов отдаю двадцать второму. А вы по другому адресу.

– Не поняла?

– Ну, просили именно вас! – диспетчер была невыспавшаяся и раздраженная. – Адрес Нижние Мневники…

Понятно, снова Алиса. Видимо, навострилась ехать кутить. Несмотря на то что они виделись лишь сутки назад, Лоре показалось, что минула вечность.

Полчаса после полуночи. Тот самый час, когда в городском транспорте женщины начинают опасаться мужчин, а мужчины думают только о том, как бы скорее добраться до кровати и отключиться. Атмосфера усталого страха и изнуренного безразличия ко всему.

– У него есть какая-то баба, кроме меня! – ревела в голос Алиса, размазывая по лицу люксовую косметику. – Она мне позвонила и все объявила!

– Погоди, не реви ты белугой, – поморщилась Астанина.

– Я ему сейчас башку снесу, я… Я не знаю, что с ним сделаю! – сыпала невнятными угрозами Алиса, мотая огненной шевелюрой со свежей завивкой. В салоне было тяжело дышать от ее пряного густого парфюма с пачулями и розой. Естественно, французского, естественно, лимитед эдишн[17]…

Лора не успокаивала Алису, той просто нужно было время, чтобы выплеснуть эмоции. На каждый совет у нее находилась тысяча оговорок и протестов, и Лора давно уже поняла, что Алису интересует лишь собственное переживание во всей его душераздирающей полноте. Причем переживания и их предмет сменялись частенько. Так что машина под ее сетования просто неспешно катила в злачные районы города, куда Алиса и велела.

Отплакавшись, Алиса деловито достала косметичку и принялась наводить марафет, расписывая вслух вероломства возлюбленного. Впрочем, никаких доказательств она пока не получила.

– Он кто у тебя, диджей? Парень популярный, откуда тебе знать, что это не сбрендившая поклонница решила помотать тебе нервы? – резонно предположила Лора, и Алиса тут же просияла:

– Думаешь? Блин, а может, правда, а?

Лора сделала погромче арию Царицы Ночи в исполнении Марии Каллас. Тогда Алиса развеселилась еще больше:

– Как прикольно, никогда не слышала! Вот она выделывает…

Лора подумала: «Да, ты еще Нетребко не слышала», а вслух пояснила:

– Поет о том, что жаждет мести и беспощадна.

Алиса в восторге расхохоталась:

– Да ну?! С ума сойти. Круто, надо запомнить, блесну перед кем-нибудь при случае. Слушай, ну а как у тебя-то дела? С тем парнем.

С месяц назад, в минуту слабости, Лора парой слов обрисовала знакомство с Севой и его помощь ей. Всего лишь вкратце, и даже не предполагала, что Алиса слушала ее в тот момент.

– Как он в койке?

– Алиса, у тебя все одно по одному… Нет у нас с ним ничего!

Рыжеволосая красотка почмокала губами укоризненно:

– Ай-яй, динамщица. Платить-то когда собираешься? И чем?

– Платить? – наморщила лоб Лора.

– А то! Думаешь, он за спасибо тебе помогать нанялся? Если денег не попросил, явно собирается тебя…

– Так, притормози-ка, ладно? – возмутилась Лора. – При чем тут это?

– При чем тут это, – передразнила ее Алиса. – При том самом! Блин, Лора, тебе сколько лет? Чего как маленькая? Любая помощь стоит чего-нибудь. Особенно в наше время. Не верю я в доброту и бескорыстие нашего народца и тебе не советую. Особенно у мужиков. Что он там тебе, документы помогает подправить?..

Конечно, Лора не рассказала Алисе всю правду о себе. И не намеревалась делать это впредь. Но ее слова болезненной занозой зацепились где-то внутри.

Она сменила тему разговора, Алиса сообразительно хмыкнула и принялась перекрашивать ресницы. «Волшебная флейта» пошла своим чередом, не нарушаемая их болтовней.

У клуба, прежде чем выпорхнуть из машины, Алисе взбрело в голову накрасить Лоре губы:

– Ну смотри, тебе та-ак пойдет этот цвет, та-ак пойдет! – Нарочито московский говорок выдавал приезжую. – А то ты вечно как моль бледная! А ведь девка красивая!

Сама того не ожидая, Лора вдруг согласилась, хотя еще вчера послала бы Алиску ко всем чертям. Девушка профессиональными движениями визажиста мазнула по губам пахучей помадой.

– Шик! Я же говорила, твой цвет на все сто процентов! Бери, дарю!

– Алиса…

– Лора, ну мы же подруги! Бери, говорю! – и, не слушая возражений, выскочила прочь.

Лора проводила ее глазами. Беспечная красивая бабочка, она лишь с виду бестолковая балаболка. Житейской сметливости ей вполне хватало, пока она разводилась с мужем и налаживала самостоятельную жизнь, и хватит впредь. А еще у Алисы вздорный нрав и доброе влюбчивое сердце. И переживает она каждый раз всерьез – и какая разница, что этот «каждый раз» повторяется ежемесячно… И с удивлением Лора отметила, что даже привязалась к этой девушке.

А потом она позвонила Севе. Им необходимо было поговорить.

01.12

В ее темном мозгу разверзался ад, с каждой минутой все более испепеляющий. От ярости она почти ничего не видела – ни Овчинниковскую набережную, ни трамвайные пути через мост. Складывалось такое ощущение, что сегодня все эмоции, так долго погребенные под прахом раскаяния, вдруг высвободились. Их сила обескураживала, Лора не была к этому готова.

«Ты не готова», – сказал ей несколько часов назад Сева. Так вот чего он хочет от нее? Алиса права. Как ни прискорбно, Лора подозревала, что Алиса права. Обида душной волной захлестывала ее.

«Dies irae» Моцарта как нельзя лучше подходил ее состоянию. День гнева. Точнее, ночь. Она выкрутила громкость на максимум и вышла из машины, хлопнув дверью. Изнутри звук просачивался под напором, как забродившее вино из закупоренной бочки. Казалось, что сейчас все взорвется. И прежде всего голова.

Астанина вывернула карманы куртки – на асфальт посыпались каштаны. Она собрала их и с силой запустила в воду канала. Следом туда полетел флакончик с недавно купленными духами. Духи? Вот еще!

Она слышала, как рядом зарокотала «Ямаха», и вцепилась в ограждение набережной, дожидаясь, пока Корнеев подойдет. Силы вдруг оставили ее, ярость мгновенно пересохла. Черт, одного появления Севы достаточно, чтобы… Чтобы что?..

– Здравствуй! – Это приветствие заставило ее вздрогнуть, хотя она чувствовала каждый шаг его приближения.

Лора повернула голову и оглядела Севу. Он, бесспорно, красив. Любая девушка будет рада провести с ним ночь, неделю, месяц. Может, всю жизнь… Он не так прост, как кажется.

– У меня новости! – Сева был оживлен и явно обрадован. Его невероятные глаза ярко блестели, отражая свет ночных огней. – Правда, не знаю, определить ли их хорошими или плохими…

– Сева, я…

– Подожди, подожди! Сперва я.

Он вытащил из нагрудного кармана кожанки сложенный вчетверо белый лист, встряхнул его, как встряхивают салфетку, и протянул Лоре. Какая-то ксерокопия.

– Что это?

– Читай.

Он замотал вокруг шеи свой полосатый шарф, пока Лора силилась сосредоточиться и разобрать строчки. Медицинское заключение. Гордеева Ирина Анатольевна, 66 лет… По результатом МРТ и КТ… скопления нейрофибриллярных клубков… наличие амилоидных бляшек в височной доле… выраженные признаки дегенеративных процессов… Рекомендованное лечение…

– Что это? – повторила Лора, прочитав два раза.

– Это диагноз твоей бывшей свекрови. У нее Альцгеймер.

– Откуда у тебя это?

Сева склонил голову, поглядывая хитро:

– Я не говорил тебе, что я паук? Расставляю сети, а потом дергаю за ниточки. Ха! Да ладно, Лора, всего лишь попросил пару человек подсобить. Когда-то помог им, они хотели отплатить тем же, вот и все. Обычное дело. Но ты понимаешь, что означает эта бумажка? У твоей свекрови больше нет возможности избегать тебя. Ей придется признать твое существование, иначе рано или поздно ее внук окажется без присмотра, а еще хуже, если в приюте. Насколько я могу судить о ней, она не будет доводить до такого. Да, конечно, я тебе сочувствую, потому что тебе придется ухаживать за больным старым человеком, чье сознание угасает с каждой неделей. Будет нелегко. Но это небольшая плата… за все.

– За все, что я сделала, – договорила за него Лора.

Да, в голове сверкнула молния, и все стало ясно как день. И фраза Ирины Анатольевны, что она может забыть слово «пунктуация», но не забудет о том, что сделала Лора… И фигура из скульптурной композиции. Фигура номер десять, Беспамятство. Дети – жертвы пороков взрослых… Воистину так.

И Лоре Астаниной стало совершенно очевидно и спокойно при мысли, что теперь ее путь прям и не имеет ни отворотов, ни остановок. Есть мальчик, у которого больше нет никого. И женщина, которая скоро потеряет память и окажется одна в серой пелене старческого безумия. Она больше не враг. Этим двоим вскоре не на кого будет опираться, кроме нее. И она окажется рядом, чего бы это ни стоило. Теперь только осталось объяснить это им.

Лора повернулась к Севе:

– Спасибо. Ты, конечно, прекрасно представляешь, чего это для меня стоит.

Сева расплылся в улыбке облегчения:

– Да ладно! Пустяки…

– Садись. – Лора открыла перед ним дверь своей машины. Сева удивился, но воспользовался приглашением.

Хор в магнитоле исполнял «Смерть Офелии» Берлиоза, Лора убавила звук, но не выключила. Сева смотрел на нее выжидающе, и тогда Лора расстегнула куртку, чуть резче, чем нужно было. А ее пальцы легли на запястье Севы и погладили.

– Нет, не пустяки. Спасибо. – прошептала Лора, наклоняясь к Севиному лицу. Ее губы коснулись его губ.

– Так… – Сева отстранился. – А вот это совсем мне не нравится…

– Почему? – Лора продолжала играть роль соблазнительницы. – Разве тебе этого не хочется?

Сева взглянул на нее угрюмо.

– Хочется. Но почему-то мне кажется, что ты сейчас действуешь не по собственной воле…

– Отчего же? – Она попробовала быть игривой, но Севу не провести:

– Не ври мне, Лора. Никогда не ври, я же просил.

И тогда Лора отбросила наигранность:

– Никто ничего не делает просто так, Сева Корнеев. Ты сам знаешь. Видишь, ты помогал людям, а теперь попросил у них услуги. Я не хочу, чтобы ты как-нибудь пришел и попросил услуги у меня.

– Я никогда не прошу того, что не по силам, – резко ответил он. – Лора, осторожнее.

– Нет, Сева. Давай так. Я не хочу быть тебе обязанной. Предпочитаю платить долги сразу же.

– Идиотка.

Он на мгновение отвернулся к окну, а когда Лора снова смогла увидеть его глаза, они были полны злости и боли:

– Ты унижаешь себя и меня. Ты думаешь, я что, демон, который заключит сделку, а потом в какой-то момент явится и потребует заплатить цену? Ты думаешь, я задумал помогать тебе, чтобы у тебя не осталось иного выхода, чтобы переспать со мной, раз уж ты мне пару раз давала понять, что ничего между нами нет и быть не может? Так? Да, Лора?

Нет, конечно, не так. Она уже понимала, что чудовищно сглупила. Что обидела, оскорбила этого мужчину настолько серьезно, что теперь едва ли вымолит его прощения. Лора содрогнулась и замешкалась с ответом, чувствуя, как от ужаса липкий пот выступает у нее между лопаток. Она в панике искала нужные слова.

И прежде чем она успела как-то себя оправдать, Сева выскочил из машины, бросился к «Ямахе» и оседлал ее. Мотоцикл взревел, такой же оскорбленный, как его хозяин.

– Сева, постой! – крикнула Лора.

Но пришпоренный мотоцикл пронесся мимо, едва не встав на дыбы. И тогда Лору захлестнуло ледяное и тоскливое чувство надвигающейся беды. Оно было с ней весь день, с самого утра, как северный прибой, то накатываясь, то отступая, и вот теперь приблизилось вплотную. Она вспомнила наконец то, что вертелось в голове утром и что невозможно было ухватить. Сон, который она видела в кратком ночном забытьи. Кажется, ей снилось именно то, что сейчас произошло – ссора с Севой на набережной.

Дежавю. Вся в предчувствии скорого ужаса, Лора бросилась за руль и ударила по газам, стараясь не упустить все уменьшающуюся точку Севиного мотоцикла из виду.

Она видела все, дробно, по кадрам: щелк, щелк, щелк. Дождь перестал, но дорога еще блестит, смазанная его водянистым маслом. Светофор пульсирует бессмысленным желтым цветом, поджигая перекресток вспышками. Сева несется вперед, не притормаживая, не давая себе труда посмотреть по сторонам. А справа к нему приближается черный седан. И перекресток заполняется ревом, визгом тормозов, воплем клаксона, этот звук нарастает, как ударная волна. Последний вираж, бесконечное скольжение. И маленькое человеческое тело на асфальте, и синий искореженный до неузнаваемости мотоцикл, впаянный столкновением в автобусную остановку. К счастью, там никого не было, промелькнуло в голове Лоры. Пока ее руки держали руль, открывали двери, пока ее ноги бежали вперед. К счастью, там никого не было…

Некоторые люди любят смотреть на страшное. Они – зеваки за полицейским оцеплением, жадно рыскающие глазами по искореженным остовам автомобильных аварий, по ногам, торчащим из непроницаемо-черных пластиковых пакетов. Они ходят на похороны, своим долгом перед вдовой или усопшим оправдывая стремление скользить взглядом по восковому кукольному лицу в распахнутой шкатулке гроба. Они вдыхают запах пожарищ и питаются слезами, ужасом и стенаниями из полицейской сводки, подобные мифическим чудищам, обитающим в лесу этого Города.

Лора видела их лица, алчущие глаза на интеллигентных лицах прохожих. Белые вспышки камер, красные огоньки записывающегося на телефон видео, пока она сидела возле Севы на коленях, зажимая ладонями его кровь. Он еще дышал.

Он пришел в себя лишь раз, когда его грузили на носилки. Лора заметила, что Севины губы, бескровные, подернутые пепельной дымкой, зашевелились.

– Сева, Севочка, милый, я здесь. Это Лора, я здесь, рядом, держись… – забормотала она, боясь прикоснуться и навредить. – Я так тебя люблю. Держись, пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть. Я люблю тебя.

– Аль…

– Что?

– Альц… геймер это – шанс… не сдавайся… нельзя…

– Тише, не говори, не трать силы… – лепетала она, захлебнувшись слезами.

– Женщина, вы мешаете, – отстранили ее медики.

02.14

Наверное, стена была холодная. Или шершавая, или твердая – Лора этого не чувствовала. Она прислонилась, хотя могла бы просто стоять посреди коридора, или ее можно было подвесить за шиворот на крючок возле пожарного крана – без разницы. Она чувствовала себя… она себя не чувствовала.

Из дверей оперблока выскользнула Катюша. Сейчас это была собранная девушка с острыми глазами, в голубом брючном одеянии ассистирующей медсестры. Лора встрепенулась:

– Как он? Скажи, как он?

– Пока не могу. Идет операция. Травмы очень серьезные. Боятся отека мозга.

– Кто его оперирует? Олег Васильевич?

– Он, – утвердительно кивнула Катя.

К ним подошел Севин друг, тот самый волкодав с бородой и кудрявой гривой, которого Лора припоминала еще по давней стычке на Сретенке. Серега, кажется?

– Сколько ему полных лет? – спросила Катя.

– Двадцать девять, – без промедлений отрапортовал тот. – Группа крови вторая положительная.

– До утра оперировать будут. Если ничего не случится. Поспите. Я позвоню, как закончат, – отрывисто велела Катя. По коридору уже спешили два врача, один из них катил перед собой портативный аппарат УЗИ. Катя пропустила их в операционную и закрыла дверь, не встретившись больше взглядом с Лорой. Это был плохой знак.

– Снова ты, – буркнул Серега.

Лора кивнула. Да, это снова она, как всегда, в гуще человеческой беды, которой снова стала виновницей.

– Как ты узнал… о Севе?

– Мы своих не бросаем.

Это правда. Лора знала, что правда, что она ошибалась, потому что не доверяла единственному человеку в ее жизни, которому стоило бы. Теперь он лежит там, истерзанный, переломанный, истекающий своей второй положительной.

Он просто хотел помочь. Не было в этом никакого подвоха. Как терпелив был Сева с нею, со всем ворохом ее сомнений и проблем. Как неспешно он направлял ее, возвращая к жизни… А она все не верила.

– Как вы с ним познакомились? – спросила Лора Серегу. Ей жизненно важно было сейчас узнать о Севе еще что-то, оживить в своих мыслях его образ, его настоящего, решительного и резковатого, насмешливого и сопереживающего. Чтобы заслонить этим картину крови и разрушения.

– С Севкой-то? Он мне помог. По гроб жизни буду ему благодарен за это. Он мою сестренку нашел. Семь лет назад. Лизка ушла гулять и не вернулась. В полиции, хотя тогда еще милиция была, короче, отказывались брать заявление, что-то у них там переклинило, хотя ведь маленький ребенок! А Севка приехал без вопросов. У них с друзьями была поисковая группа собрана, ну, чтобы людей искать. И нашли ведь! Два раза район с парком прочесали, меньше чем за сутки. Восемнадцать часов, если точно.

– Что… с ней было?

– Упала в канализационный люк. Рука, нога сломаны были, но живая. – Великан улыбнулся, и его лицо засветилось.

– Слава богу.

– Бог тут ни при чем. Это все Севка. Огромной души человек, – Серега покосился на двери оперблока и вздохнул. – Я потом тоже год их городским поисковиком был. Но ушел. Не мог больше. Бывает, ищешь какого-нибудь пацаненка, ищешь, не спамши, не жрамши… Находишь на помойке или еще где, приводишь – а маман его орет как резаная. И на нас, что долго искали, и на него, что сам смылся. Или того хуже, затрещины раздает. Думаешь, редкость? Да на каждом шагу такая реакция. Родных детей своих… они ж чаще всего сами и убегают, семьи-то неблагополучные. В общем, не выдержал, не смог это видеть. А Севка остался. Говорит, что каждый должен делать столько, сколько может, на пределе сил.

– Он… он даже устроился в школу… – Лора запнулась. – Чтобы помочь мне пообщаться с моим сыном. Просто потому, что хотел помочь.

Серега посмотрел на нее озадаченно, а потом присвистнул:

– Во даешь, сеструха. Это все выводы, которые ты можешь сделать? Он делал это явно не просто по доброте душевной. У него на тумбочке рядом с кроватью твоя фотка стоит.

– У него нет моих… – и осеклась. Да, было дело, однажды он сфотографировал ее на телефон, и так и не показал кадр, только подкалывал и похохатывал, чем довел буквально до исступления.

– Любит он тебя. Никогда его таким не видел, как после вашего знакомства. Только и разговоров, что о тебе… А с тобой, как я понимаю, молчал как партизан… Ох, не понимаю я людей, почему нужно молчать-то до последнего? Когда уже все перемкнет – тогда скажут, так уж и быть, а до этого ни-ни. Ни за что ни в чем не признаются, все очкуют… – Серега почесал в затылке. – Да и ты хороша. Прости, конечно, но ты ведь на всю голову больная…

– Я знаю, – всхлипнула Лора, чувствуя, как внутри больно рвется какая-то перепонка, и все заливает горячий тяжелый расплавленный металл, от которого дышать больно и… хорошо. Теперь с этим ей жить дальше.

Значит, вот как все… Неужели это правда? Сева любит ее, ее пропащую, ее проклятую и преступную? Она не заслуживает этого… Неужели правда? Неужели можно убрать заслонки, скинуть доспехи и действительно поверить… Лора зажмурилась, вспоминая, как сегодня Сева ждал ее в лифте, терпеливо предлагая ей самой сделать шаг. Ничего не требуя, но поддерживая, подбадривая и молча любя ее. Переломанный, борясь с наваливающейся тьмой, теряя кровь и сознание, он все же твердил ей о том, что она не должна упустить своего шанса… За все время знакомства с Севой Астанина ни разу не удосужилась взглянуть на него внимательнее, увидеть, что за человек рядом с ней. Навешивала ярлыки, но не видела сути. А кто-то внутри нее видел. И этот кто-то, эта маленькая пугливая сущность, сейчас драгоценными нитями, на живую, сшивает куски ее души воедино.

03.20

Сообщение доставлено.

Телефон звякнул, информируя Лору об этом. Дело сделано, сейчас Ирина Анатольевна узнает, что Лора в курсе ее диагноза. И плевать, что сейчас полчетвертого утра. До рассвета еще далеко.

Давным-давно вскарабкавшаяся на небо луна уселась на пышной, никуда не двигающейся светлой туче. Лора оставила машину там, на набережной, в том самом месте, где еще недавно выбрасывала в воду каштаны и духи. Если бы можно было все исправить, отмотать пленку… Но нет. Сама не заметив того, она отправилась бродить, все думая, думая, пуская заново пластинку своих воспоминаний. И страшась, что телефонный звонок раздастся раньше, чем запланирован конец операции. «Если ничего не случится», – сказала Катя. Всем было ясно, что может случиться…

Во дворе огромного дома совершенно случайно затерялась крохотная церквушка, настолько здесь неуместная, что оставалось лишь диву даваться, как она уцелела среди обступивших ее современных зданий. Лора взошла на крыльцо. Заперто, конечно?

Уже на пороге, между неповоротливыми, обитыми металлом дверями, почувствовала что-то легкое в руке. Шарф Севы. Еще пару часов назад он был обмотан вокруг его шеи… Он пахнет древесным теплом и мускусом, пахнет Севой. Наверное, в больнице отдали, или, может, она сама еще раньше сняла с него, чтобы ему было легче дышать. Пятна крови уже заскорузли. Лора покрыла свою голову шарфом и перекинула концы за плечи, будто всегда так делала. Дверь поддалась, стал слышен тихий женский голос, в одиночку читающий Неусыпаемую псалтирь. Слова прервались от дверного скрипа, ночной ветер пробежал по языкам свечей.

– Мы закрыты, – попробовала остановить Лору служительница, женщина с движениями уверенными и расторопными, но со смиренными глазами, вставая навстречу. Но помедлила, прежде чем выгнать, – и все же кивнула, рассмотрев Лорино лицо в неверном свете лампадок. Словно поняла, что Лоре сейчас это нужно, – а обычно не пускала. Вернулась за прилавок с разложенными иконками и продолжила негромко читать молитвы, наполняя своды своим тонким голосом. В церкви их было всего двое, остальные – суровые темные лики святых в серебре окладов.

Никогда Лора не была религиозной. Всегда казалось, что в церковь идут, чтобы устоять на подкашивающихся ногах, ухватиться за ускользающий мир. Идут слабые, идут сомневающиеся. Но сама она не молилась, даже когда была в тюрьме. То ли думала, что не заслуживает прощения, то ли понимала, что все это бессмысленно. То ли от гордыни. Теперь же… Пусть так! Пусть она слаба, пусть глупа! Пусть на бесконечных черных небесах нет ни одной живой души, нет всевидящих взоров… А вдруг? И если ты есть, Господи… Прости меня. Прости меня за то, что я совершила. Даруй вечный покой Глебу, рабу твоему. Я любила его, когда-то. Он не заслуживал такой участи, и я виновата перед ним. И я расплачиваюсь за это и буду расплачиваться, я готова. Только не заставляй моих любимых платить вместе со мной. Только мой грех. Пощади их, прошу. Не дай умереть Севе, защити Алешу. У меня больше никого нет на всем белом свете, Господи. Я люблю их, больше жизни люблю. Пусть Сева выживет, не дай ему умереть, пожалуйста. Он не заслужил… вот так… Я ведь люблю его, Господи. Пусть он будет жить. Пожалуйста…

У служительницы она попросила свечей, много, без счету, отдав розовую купюру и не взяв сдачи, словно хотела купить милосердия – обычное людское стремление, она ничем не лучше и не умнее остальных грешников. Человек постоянно жаждет заключать сделки, то с Богом, то с дьяволом, смотря по обстоятельствам – с кем выгодней. Лора расставляла свечи по подсвечникам перед иконами, перед всеми, не разбирая незнакомых лиц, с одним только словом:

– Пожалуйста, пожалуйста…

У кануна служительница подошла к ней, тронула за рукав:

– Сюда за упокой.

Лора кивнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони:

– Спасибо. Значит, это Глебу.

05.12

Телефон завибрировал в кармане, и Лора выхватила его, страшась и надеясь одновременно.

– Да?

– Лора…

На том конце раздался надтреснутый голос ее бывшей свекрови.

– Ирина Анатольевна, здравствуйте…

– Приезжай завтра в обед. Нам надо встретиться и поговорить.

– Да, да, конечно, я приеду! Может быть, нужно что-нибудь…

Звонок прервался. Лора знала, что это свекровь бросила трубку. И все-таки Сева был прав. Он подарил ей ее спасение.

05.49

Серега скорчился на казенном диванчике и спал, приоткрыв рот. Он еще не видел, что Лора вернулась и продолжает дежурить возле оперблока.

Двери отворились, утомленно, нехотя, и в подрагивающий коридорный свет вышел Веснянкин, Олег Васильевич. Лора понятия не имела, как он выглядит, но он был точь-в-точь, как рассказывала Катюша.

– Доктор, Олег Васильевич, как там? – кинулась к нему Лора.

Веснянкин глубоко вздохнул, потом кивнул бодро:

– Операция прошла успешно. Сейчас повезут в реанимацию.

– Но он… С ним все будет в порядке? – Лора не унималась. Она искала в лице доктора отгадки. И нашла. Что-то – возможно, удовлетворение в линии рта, спокойный разгладившийся лоб – подсказало ей, что худшее позади. Веснянкин был доволен своей работой.

– Отек спал. Сейчас его гипсуют. Скоро начнет отходить наркоз. Но прогнозы положительные.

– Спасибо, спасибо вам… – говорила Лора и, не стесняясь, плакала.

Когда Севу везли в реанимацию, Лора шла рядом. Белые бинты на голове, гипс на обеих ногах и левой руке – он был похож на огромный марлевый сверток, привязанный к капельницам. Глаза его оставались закрыты.

– Я люблю тебя, – проговорила она. Настойчиво, чтобы не было хоть малейшего повода усомниться. – Сева Корнеев, ты всегда знаешь, когда я лгу, а когда говорю правду! Так вот я тебя люблю.

В ответ его губы чуть дрогнули, и Лора знала, что он ее услышал.

Катя нашла Олега Васильевича на лестнице, за пределами отделения. Он, прислонившись виском к перилам, сидел прямо на ступеньке, выкрашенной в бледно-бирюзовый цвет. Девушка осторожно опустилась рядом.

– Спасибо вам. Этот парень, Сева… Моей подруге он очень дорог.

– Да я уж догадался, – отозвался Веснянкин глухо. – Хорошо, что мы все в этом мире дороги кому-то… Знаешь, как построили Склиф? Изначально это был Странноприимный дом, Шереметевская больница, граф построил ее в память о своей покойной супруге, бывшей крепостной актрисе. Такой вот русский Тадж-Махал…

Катя догадывалась, что Олег Васильевич вновь вспомнил о своей жене.

– Мы хорошо потрудились сегодня, Катюша, – проговорил он через минуту. – Ты молодец.

– Я ухожу, Олег Васильевич… Быть медсестрой мне мало. Решила выучиться на доктора. На хирурга.

Олег Васильевич обдумал новость, потирая бровь костяшками пальцев. Почти осязаемо, белым дымом, по ступенькам больничной лестницы ползла утренняя дрема.

– Я ведь еще не старая, успею?

Она заглянула ему в лицо, и оба рассмеялись, легко, без неловкости. Поднялись на ноги.

– Ты станешь хорошим хирургом, я это вижу в тебе. У тебя есть сила духа. Ты не боишься смотреть правде в глаза, но при этом не теряешь веры в лучшее. Это самое главное.

Олег Васильевич взял обе ее руки и легонько пожал сперва правую, потом левую. И не удержался, притянул к себе и крепко обнял.

Катя стояла, утонув в его объятиях, и чувствовала, как на нее спускается умиротворение. От его халата пахло спиртом, тальком и, кажется, марганцовкой, а за всем этим от шеи и подбородка едва пробивался запах, присущий только этому человеку, и никому больше.

– Прости, что не смог ответить… на твои чувства, – пробормотал он ей в ухо. За куцей фразой скрывалось истинное, честное сожаление. Катя улыбнулась в отворот его халата и отстранилась, не выпуская рук. Взглянула прямо в лицо, по привычке беспокойно отметив, как оно осунулось и как глубже пролегли морщины и запали глаза. Так всегда бывает у него к утру после тяжелой операции.

– Спасибо вам. За все. Я не знаю, как еще сказать… Спасибо.

Она привстала на цыпочки и осторожно поцеловала его в шершавую щеку. А потом легко повернулась и зашагала вверх по лестнице.

06.03

В холле травматологического отделения Лора сквозь широкие больничные окна глядела на восход. Солнце пылало и плавилось, двигаясь так быстро и вместе с тем медлительно, словно потягиваясь. Вот оно оторвалось от горизонта, и прямо под ним, между плазменным диском и землей, пролегла черная полоса. И тут же посветлела, истончилась. И в этот момент Лора вдруг подумала о тех, кто сегодня впервые увидит друг друга. Обо всех тех людях, что спят сейчас в своих кроватях, спокойные, ничем, кроме снов, не взволнованные. Их жизнь еще легка. Скоро они проснутся и, так или иначе, встретятся в этом большом мире: в кафе, в метро, в тесноте лифта или на шумном проспекте. Одни только познакомятся, другие внезапно посмотрят друг на друга иным, непонятно от чего изменившимся взглядом. Никто не успеет выставить заслоны, закрыться, увернуться, отбиться, никто из них не сможет остановить эту волну. И тогда все полетит в тартарары. Закончится безмятежное взвешенное существование, в их сердца вползут дрожь, изматывающее нетерпение, робость, мнительность, ревность. Их тело будет взрываться радостью через минуту после того, как было утянуто на самое дно болотистым отчаянием. Всю изнанку их истыкают острые иглы сомнений. Полетят по невидимым сетям сообщения, головы сломаются в попытке расшифровать скрытое значение слов, песен, значков, фотографий, взглядов и улыбок. И в проспекты Города впечатаются их знакомства, а в скверы – расставания, брусчатка запомнит топот новых торопливых ног навстречу друг другу, а перекрестки – подмигивания с противоположных тротуаров.

Но сейчас, в эту самую минуту, когда огненный шар восстает над городом, всего этого еще не существует. Сердца еще-не-влюбленных бьются размеренно, грудные клетки вздымаются ровно, не тревожимые грядущим.

Они не знают, что случится завтра.

Послесловие

16 марта 1934 года ЦК ВКП(б) одобрил предложение Московского комитета партии о сносе Сухаревой башни и Китайгородской стены. В ответ на это решение 17 апреля 1934 года с коллективным письмом к Сталину обратились заслуженный деятель искусств К. Юон, академик А. Щусев, А. Эфрос, И. Грабарь, И. Жолтовский, И. Фомин и другие. В письме говорилось: «Неожиданно (после того, как вопрос был, казалось, улажен) начали разрушать Сухаревую башню. Уже снят шпиль; уже сбивают балюстрады наружных лестниц. Значение этого памятника, редчайшего образца петровской архитектуры, великолепной достопримечательности исторической Москвы, бесспорно и огромно. Сносят его ради упорядочения уличного движения… Настоятельно просим Вас срочно вмешаться в это дело, приостановить разрушение Башни и предложить собрать сейчас же совещание архитекторов, художников и искусствоведов, чтобы рассмотреть другие варианты перепланировки этого участка Москвы, которые удовлетворят потребности растущего уличного движения, но и сберегут замечательный памятник архитектуры».

Поздним вечером пятницы, 13 апреля 1934 года, начался снос Сухаревой башни. Бригады «Мосразбортреста» крушили кувалдами белокаменный декор.

В. Гиляровский, известный бытописатель Москвы, писал в письме дочери: «Ее ломают. Первым делом с нее сняли часы и воспользуются ими для какой-нибудь другой башни, а потом обломали крыльцо, свалили шпиль, разобрали по кирпичам верхние этажи и не сегодня-завтра доломают ее стройную розовую фигуру. Все еще розовую, как она была! Вчера был солнечный вечер, яркий закат со стороны Триумфальных ворот золотил Садовую снизу и рассыпался в умирающих останках заревом».

К 19 апреля уже были разобраны верхние 6 метров башни. Закончена также разборка главной гранитной лестницы.

28 апреля закончился разбор призмы (верхней части) Сухаревой башни. Приступили к сносу основного здания.

К 24 мая план работ по сносу выполнен более чем на 80 %.

Один из белокаменных наличников сдвоенного окна третьего яруса Сухаревой башни был сохранен и перенесен в Донской монастырь, где можно видеть его и поныне. Часы, снятые с Сухаревой башни, можно видеть в башне Передних ворот музея-заповедника «Коломенское».

В ходе сталинской перестройки Москвы было разрушено и утрачено множество памятников архитектуры и зодчества.

Опыт Э. Генделя по переносу зданий целиком с отрывом от фундамента оказался удивительно успешным, с 1935 по 1958-й была осуществлена передвижка многих многоэтажных домов в Москве (в том числе 26 зданий на ул. Горького, бывшей Тверской). Многие из передвижек осуществлялись без отселения жильцов.

Канал, соединивший Москва-реку с Волгой (ныне Канал имени Москвы), был сооружен и восполнил острую нехватку воды в столице. На строительных работах использовался труд заключенных ГУЛАГа, работавших в тяжелейших условиях. Для строительства канала было специально создано лагерное объединение Дмитровлаг.

Дом ЦИК (Дом правительства, Дом ЦИК – СНК СССР, также называемый Домом на набережной) вошел в историю как символ Большого террора, так как в 30-е годы многие его жители были репрессированы целыми семьями.

В сохранившихся стенограммах допроса Бориса Вяземского дважды встречается вопрос о его пропавшей супруге, Нине Романовне Вяземской. Оба раза ответ один и тот же:

– Ушла из дома пятнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать четвертого года и не вернулась. Не знаю, где она и что с ней.

Борис Сергеевич Вяземский был арестован, обвинен в государственной измене и расстрелян 7 сентября 1937 года. Реабилитирован в 1957-м.

Идалия Григорьевна Велигжанина до самой кончины не узнала, что случилось с ее мужем. 15 марта 1934 года он ушел из дому и не вернулся, спустя некоторое время его признали пропавшим без вести. Идалия Велигжанина жила с семьей старшей дочери, Людмилы Сафроновой, работала в паспортном столе и вынянчила двоих внуков.

Содержание:

Часть первая. Лора…………………………………………

Часть вторая. Дневник Велигжанина (начало)……………

Часть третья. Лора…………………………………………..

Часть четвертая. Дневник Велигжанина (продолжение)….

Часть пятая. Лора…………………………………………….

Часть шестая. Дневник Велигжанина (окончание)…………

Часть седьмая. Лора………………………………………….

Послесловие…………………………………………………..

Сноски

1

«Lacrimosa» – часть реквиема, католической заупокойной мессы. Збигнев Прайснер (1955 г.р.) – польский композитор.

2

Из стихотворения А. С. Пушкина «Царскосельская статуя».

3

Алиенора Аквитанская (1122–1204) – герцогиня Аквитании и Гаскони, одна из образованнейших, богатейших и влиятельнейших женщин Европы своего времени, королева Франции и Англии, мать королей Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного.

4

«Тиммерманс крик» – наименование пива, хорнпайп – народный танец.

5

Хитровка – до начала XX века московский район, дурно славившийся своими трущобами, кабаками и притонами.

6

ВХУТЕМАС – Высшие Художественно-Технические Мастерские в Москве в 1920–1930 гг. (с 1926-го – ВХУТЕИН).

7

ОСА – Объединение Современных Архитекторов – творческая организация архитекторов-конструктивистов (братья Веснины, М. Гинзбург, В. Татлин).

8

Жолтовский И. В. (1867–1959) – российский и советский архитектор, художник, представитель ретроспективизма (т. е. освоение архитектурного наследия прошлых эпох) в архитектуре Москвы.

9

Татлин В. Е. (1885–1953) – российский и советский художник, архитектор-конструктивист.

10

Пинакль – в романской и готической архитектуре маленькая декоративная башенка. На Сухаревой башне таких было четыре.

11

Первая строфа стихотворения «Памятник» Горация в переводе Г. Державина.

12

ГосТиМ – Государственный театр им. Вс. Мейерхольда.

13

«Дети – жертвы пороков взрослых» – скульптурная композиция М. М. Шемякина на Болотной площади.

14

Soire – вечер (фр.).

15

Mon Dieu – Господи (фр.).

16

Писарро, Жакоб Абраам Камиль – французский художник-импрессионист.

17

Limited edition – лимитированный выпуск, ограниченный тираж (англ.).

Content

Елена Вернер
Черный клевер

Часть первая Лора

Часть вторая Дневник Велигжанина (начало)

Часть третья Лора

Часть четвертая Дневник Велигжанина (продолжение)

Часть пятая Лора

Часть шестая Дневник Велигжанина (окончание)

Часть седьмая Лора

Послесловие

Сноски