Мелани Бенджамин

Жена авиатора

Посвящается Алеку

Но слепо зренье – Видеть надо сердцем[1].

© Нарышкина Е., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

1974

Он улетает.

Хочу ли я запомнить его таким? Когда я смотрю, как он лежит, разбитый, побежденный той силой, которую даже ему не одолеть, то понимаю, что придется тщательно отбирать свои воспоминания. Их слишком много. Пожелтевшие газетные страницы, невероятное количество медалей и трофеев, личные письма от президентов, королей, диктаторов. Книги, фильмы, спектакли о нем и его достижениях, школы и институты, гордо носящие его имя.

Трогательные фотографии ребенка с белокурыми кудрями, голубыми глазами и глубокой ямочкой на подбородке. Помятые копии писем Чарльза к другим женщинам, спрятанные в моем портмоне.

Я ерзаю в кресле, стараясь не потревожить его; мне нужно, чтобы он выспался, восстановился перед серьезным разговором: мне слишком много нужно сказать ему и у нас слишком мало времени. Всем нутром чувствую его уход и ничего не могу с этим поделать, но также не в состоянии больше наблюдать за тем, как он уходит от меня, оставляя в одиночестве, растерянности и недоумении. Мои руки сжаты, зубы так стиснуты, что болит челюсть, я наклоняюсь вперед, как будто могу силой воли заставить самолет лететь быстрее.

Стюардесса заглядывает за штору, отделяющую нас от остальных пассажиров.

– Вам что-нибудь нужно?

Я отрицательно качаю головой, и она уходит, бросив встревоженный и одновременно благоговейный взгляд на худую, изможденную фигуру моего мужа. Он хрипло дышит, его веки дергаются, как будто он все еще борется, все еще чего-то ожидает, даже в своем наркотическом сне. И, зная его, я не сомневаюсь, что так оно и есть.

Неотвеченные вопросы – их по-прежнему так много, что мне не упорядочить их, не выстроить в какой-то определенной последовательности. Я даже не могу выбрать, с какого вопроса начать. Столь многие требуют ответов. Он вообще-то любил меня когда-нибудь?

А я? Всегда ли я любила его? Однажды, много лет назад, я от него ушла. Это было очень давно, однако я прекрасно помню цвет чемоданчика, который взяла, туфли, в которых я перешагнула порог нашего дома. Когда я вернулась обратно, на мне была та же пара. Приходило ли ему когда-нибудь в голову, что он почти потерял меня в тот момент? Не поэтому ли он предал всех нас?

Мне хочется встряхнуть его, разбудить, заставить рассказать об этом, но я не могу решиться, пока еще не могу. Поэтому я заставляю себя сосредоточиться только на одном вопросе – на него не может ответить никто, кроме меня. Остальные оставлю на потом. Задам его после того, как мы приземлимся и дети скажут все, что им нужно.

Тогда, когда мы останемся наедине.

Сделав глоток тепловатой воды, я бросаю взгляд в окно и размышляю в который раз, как сохранить в памяти того единственного, который никогда не был обыкновенным мужчиной, и меньше всего – для меня. Теперь мы летим над облаками, пересекая континент на запад.

Полет.

Летчик навсегда захвачен в плен фотографиями и кинохроникой. Вот он весело машет из кабины самолета, худой и загорелый, в своей слишком просторной форме. Соломенные волосы коротко пострижены, мальчишеская челка треплется на лбу. Или вот стоит, небрежно опершись на свой самолет – тот самый, о котором он всегда говорил с таким почтением, что я понимала: машина – это неотъемлемая часть его сущности. Как оказалось, мне никогда не занять такое же важное место. Знаменитый одномоторный моноплан «Дух Сент-Луиса».

Даже теперь я думаю о полете как о спасении – несешься вместе с птицами по воздушным потокам, а вокруг небо, как огромный тихий храм. И хотя я знаю, что это не так – в ушах до сих пор звучит рев тех ранних двигателей, – но все равно представляю, как летчик пересекает океан в полной тишине. Совсем юный. Рука сжимает штурвал, и он один со своими мыслями, в первый и единственный раз в своей жизни свободен от чужих ожиданий. Свободен от бремени легенды, которое ляжет на него всего лишь через двадцать часов на допотопном летном поле в пригороде Парижа.

И, если я, в конце концов, выберу именно это воспоминание о нем, увижу ли я его лицо? Или снова буду сидеть позади него, как сидела столько раз, что в воспоминаниях остался только затылок с красивыми белокуро-рыжими волосами и шея, напряженно вытянутая вперед? Узнаю ли я его плечи, широкие и напряженные, под мешковатой форменной летной курткой?

Но тогда это будет не он; это будем мы. И я тоже вместе с ним буду лететь на плечах истории в маленькой открытой кабине «Духа Сент-Луиса».

Нет. Я резко задергиваю штору, чтобы больше не видеть облаков. Нет. Он должен один парить над океаном в тот первый раз, как написано в исторических книжках; он должен быть молодым, иметь мальчишеский вид, и будущее, непрожитое, незапятнанное, должно быть его единственным пассажиром.

Несмотря на всю пережитую боль, горечь, предательство – его и мое, – я молюсь богу из моего детства, чтобы запомнить летчика именно таким. Напряженная, но полная надежд фигура, столь красиво вылепленная, как будто является частью силуэта самолета. Он проносится через океан с помощью пары сэндвичей, термоса кофе, железной силы воли и невероятной самонадеянности. Его синие глаза блестят, как солнце над океаном, который плещется за окном кабины так близко, что кажется, будто летчик может дотронуться до него. У летчика все впереди. И я – тоже.

Только он этого еще не знает. Он летит к нам, столь наивный, что пока еще в состоянии взять в плен и разбить мое сердце.

Глава первая

Спустившийся с облаков на землю.

Я твердила про себя эти слова, шептала в восхищении. Спустившийся с облаков на землю. Приземлившийся. Приземленный. Какое тяжелое сравнение, если подумать – я невольно представляю грязные поля с колеями от телег и земляными червями, – хотя люди всегда расценивают этот эпитет как комплимент.

– «Приземленный» – слышишь, Элизабет? Можешь поверить, что папа сказал это про летчика?

– Сомневаюсь, что он понимал, что говорит, – пробормотала сестра, сосредоточенно водя ручкой по листку бумаги и не обращая внимания на раскачивающийся вагон мчащегося поезда. – Энн, дорогая, если бы ты дала мне закончить это письмо…

– Конечно, это не про него, – настаивала я, не желая замечать пренебрежения сестры. За сегодняшний день она писала уже третье письмо! – Папа никогда не понимает, что говорит, за это я его и люблю. Но, честно, в его письме было написано именно так: «Я очень надеюсь, что ты встретишь полковника Линдберга. Он такой приземленный!»

– Ну, папа довольно сильно увлечен полковником…

– Да, я знаю. – Я совсем не собиралась его критиковать! Просто думала вслух. Никогда не стала бы обсуждать это с ним.

Внезапно мое настроение изменилось, как бывало всегда, когда я находилась с кем-нибудь из своих родственников. Отдельно от них я могла быть самоуверенной, почти беззаботной, имеющей собственное мнение. Однажды кто-то даже назвал меня жизнерадостной (хотя, если быть честной, это был первокурсник в колледже, принявший изрядную дозу скверного джина).

Когда бы ни собиралось вместе наше семейство, мне требовалось какое-то время, чтобы расслабиться и приспособиться к ритму их речи и добродушному подшучиванию друг над другом, в котором они охотно упражнялись. Думаю, острое словцо всегда имелось у каждого наготове, даже когда мы жили так далеко друг от друга. Я представляла, как каждый, хоть и погруженный в свою ежедневную жизнь, мысленно посылает мне его, словно мурлычет мотив давней семейной симфонии.

К слову сказать, ген музыкальности обошел меня стороной, как и многие другие фамильные черты – например, знаменитое чувство юмора Морроу. Так что мне всегда требовалось больше времени, чтобы вспомнить свою партию в этих домашних песнях и плясках. Вот уже неделю мы вместе с братом и сестрой ехали в Мексику на поезде, а я все еще чувствовала себя скованно и боролась с застенчивостью. Особенно рядом с Дуайтом, ведь он перешел на последний курс Гротонского колледжа. У брата появилась ранее несвойственная ему бледность и предрасположенность к странным приступам какого-то детского смеха, хотя физически он быстро взрослел и превращался в точную копию нашего отца.

Элизабет была такой же, как всегда, и рядом с ней я чувствовала себя прежней: в ее солнечном присутствии я была понижена в должности и больше не была самоуверенной выпускницей колледжа. В затхлом воздухе вагона я казалась себе такой же несвежей и помятой, как и несчастное льняное платье, которое носила. А она оставалась спокойной и хладнокровной, как манекен. Ни единой складочки, ни единого пятнышка не было на ее элегантном шелковом костюме, несмотря на рыжую пыль, влетавшую в вагон сквозь щели в окнах.

– Я тебя умоляю, не надо все усложнять, Энн, ради бога! Конечно, ты не станешь критиковать папу в лицо – только не ты!

Элизабет с росчерком подписала письмо, аккуратно сложила его и спрятала в карман.

– Адрес напишу позже. Только подумай, как отлично оно будет выглядеть на бланке посольства!

– Кому ты пишешь на этот раз? Конни?

Элизабет молча кивнула; она писала Конни Чилтон, своей бывшей соседке по комнате из Смита[2], так часто, что этот вопрос едва ли стоило задавать. Я чуть было не спросила, нужна ли ей марка, но вовремя вспомнила, что мы теперь важные персоны. Наш отец был назначен послом в Мексике. Мы, Морроу, отныне не нуждались в таких обыденных предметах, как марки. Все наши письма посылались специальной правительственной диппочтой вместе с меморандумами и докладными записками отца.

Ходили слухи, что полковник Линдберг сам повезет на самолете диппочту обратно в Вашингтон, когда полетит назад. По крайней мере на это намекал папа в своем последнем письме, полученном мной как раз перед тем, как мы с Элизабет и Дуайтом сели на поезд в Нью-Йорке. Теперь мы находились в Мексике – ночью пересекли границу. Я с восхищением смотрела на незнакомый пейзаж, пока поезд, пыхтя, двигался в южном направлении. Унылые, странно освещенные равнины Среднего Запада, мрачная пустыня Техаса, одинокие глинобитные домики с крышами из листового железа под бесцветным, бесконечным небом. Мексика по контрасту показалась мне гораздо более зеленой, чем я предполагала, особенно когда дорога стала подниматься вверх к Мехико-Сити.

– Ты написала Конни, что мы видели Глорию Свенсон с мистером Кеннеди? – Мы мельком видели их обоих, кинозвезду и банкира, когда те садились на поезд в Техасе. Они опустили головы и подняли воротники. Джозеф Кеннеди был женат, имел выводок католических малышей и красавицу жену по имени Роза. Что касается мисс Свенсон, то, судя по журналу о жизни звезд, который я иногда брала посмотреть у своей соседки по комнате, она была замужем за французским маркизом.

– Нет, папе бы это не понравилось. Теперь, когда он стал послом, мы должны быть более осторожны.

– Ты права. Какая же она маленькая в жизни! Гораздо меньше, чем в кино. Практически такого же роста, как и я!

– Я слышала такое про киноартистов, – Элизабет задумчиво кивнула, – говорят, что Дуглас Фербенкс ненамного выше Мэри Пикфорд.

Проводник-мексиканец постучал в дверь нашего купе, потом засунул в него голову.

– Прибываем на станцию, мисс, – сказал он, обращаясь к Элизабет, которая снисходительно улыбнулась и кивнула, после чего он ретировался.

– Не могу дождаться, когда увижу Кон, – сказала я, чувствуя, как внутри что-то сжимается от радостного предвкушения, – и маму, конечно. Но больше Кон! – Я скучала по своей маленькой сестре, скучала и одновременно завидовала ей. В свои четырнадцать она могла совершить переезд в Мексику вместе с нашими родителями и жить веселой жизнью дипломатической миссии, которую я лишь мельком увижу на каникулах, – моих первых каникулах с тех пор, как папа получил это назначение.

Взяв свой дорожный чемодан, я вслед за Элизабет вышла из нашего частного вагона в коридор, где к нам присоединился Дуайт, нервно теребивший галстук.

– Посмотри, правильно ли завязано, Энн? – Брат нахмурился и стал так похож на папу, что я чуть не рассмеялась. Тот тоже никогда не мог освоить науку завязывания галстуков. И брюки у него всегда были слишком длинными и собирались складками, как кожа на коленях у слона.

– Да, конечно. – И я хорошенько дернула брата за галстук.

Внезапно поезд остановился; мы были на платформе, в толпе возбужденных пассажиров, в обволакивающем южном тепле, которое мягко согревало мое тело, все еще не отошедшее от нортхэмптонской зимы, которую я привезла буквально на своих плечах – забыла положить в чемодан зимнее пальто.

– Энн! Элизабет! Дуайт! – послышался смех, щебетанье, и к нам подбежала Кон.

Ее маленькое круглое личико загорело под южным солнцем, волосы стягивала яркая красная ленточка. На ней было мексиканское платье с яркой вышивкой и пышная юбка, на маленьких ножках – гуарачи.

– Вы только посмотрите! – смеясь, я обняла ее. – Просто картинка! Настоящая сеньорита!

– Родные мои!

Оглянувшись, я оказалась в объятиях мамы, но потом была мгновенно оставлена, потому что она переключилась на Элизабет. Мама выглядела, как всегда, безупречно – чопорная светская дама из Новой Англии, волею судьбы заброшенная в гущу тропиков. Папа, в вечно болтающихся брюках и съехавшем на сторону галстуке, тряс руку Дуайта и одновременно целовал в щеку Элизабет.

В конце концов он повернулся ко мне; слегка откинувшись назад, осмотрел меня с ног до головы и серьезно кивнул, хотя его глаза весело блестели.

– А вот и Энн. Преданная и надежная Энн. Ты никогда не изменишься, дочь моя.

Я покраснела, не совсем уверенная, комплимент ли это. Потом бросилась в его распахнутые объятия и поцеловала колючую щеку.

– Счастливого Рождества, господин посол!

– Да, да – это будет счастливое Рождество! А теперь – поспеши, и ты, может быть, застанешь полковника Линдберга, если он еще не уехал.

– Он здесь? – спросила я, когда мама рассаживала всех в первой из двух специально ожидавших нас машин, черных и сияющих. Наш багаж уже был аккуратно сложен на платформе, предварительно снабженный инициалами и являвший наглядный пример нашего благополучия. Мне бросилось в глаза, что почти все вокруг носят соломенные сундуки и ставят их на повозки, запряженные осликами.

– Да, полковник Линдберг все еще здесь – о, моя дорогая, ты бы видела, сколько людей толпилось на летном поле, когда он прилетел! Он опоздал на два часа, но никто не ушел. Этот самолет, как же он называется? А, «Призрак Сент-Луиса», кажется. Правда, он…

Кон начала хихикать, я тоже невольно улыбнулась.

– Он называется «Дух Сент-Луиса», – поправила я маму и заметила удивление в ее печальных миндалевидных глазах. Мгновенно вспыхнула, поняв, о чем она думает: «Неужели моя Энни тоже потеряла голову от молодого красавца героя, как все остальные девушки? Кто бы мог подумать?»

– Да, конечно, «Дух Сент-Луиса». Полковник согласился провести свой отпуск у нас в посольстве. Твой отец просто сбился с ног. Мистер Генри Форд даже послал самолет за матерью полковника. За обедом Элизабет по закону гостеприимства будет ухаживать за полковником – и тебе, дорогая, тоже придется помочь. Честно говоря, я обнаружила, что он очень стеснителен.

– Просто до смешного, – снова хихикнув, согласилась Кон, – мне кажется, что ему раньше вообще не приходилось разговаривать с девушками!

– Кон, прошу тебя. Полковник все-таки наш гость. Мы должны сделать так, чтобы он чувствовал себя как дома, – усталым тоном проговорила мама.

Я в смятении слушала ее, провожая до второй машины. Отдельные восклицания папы, Дуайта и Элизабет доносились из первого авто. Значит, полковник – совершенно незнакомый нам человек – будет присутствовать на нашем семейном ужине в Рождество? Конечно, я не рассчитывала на это и не могла не чувствовать, как бесцеремонно со стороны незнакомца втираться в дом подобным образом. Однако даже при простом упоминании его имени мое сердце начинало биться быстрее, а в голове проносились тайные мысли об этом неожиданном случае, который весь остальной мир наверняка назовет невероятным счастьем! Как же начнут визжать девушки в колледже, когда узнают об этом! Как станут завидовать мне!

Пока я приводила в порядок свои мысли, мы мчались в посольство на такой бешеной скорости, что у меня не было времени насладиться незнакомым экзотическим пейзажем Мехико-Сити. Единственное оставшееся впечатление – неясные пятна разноцветных огней в сгущающихся сумерках и побеленные дома в буйных зарослях цветущих растений. Декабрь, а здесь все в цвету! Как замечательно!

– Неужели полковник действительно так застенчив?

Необыкновенный молодой человек подвержен такому же обыкновенному недостатку, как и я. Неужели так бывает?

– Представь себе. Говори с ним об авиации – это единственный способ услышать от него больше, чем «да», «нет» и «передайте соль, пожалуйста», – сказала мама и похлопала меня по колену. – А теперь расскажи, как твой последний семестр? Ты рада, что прислушалась к голосу рассудка и не стала поступать в Вассар?[3]Теперь ты уже почти выпускница Смита, как я и Элизабет!

Слегка улыбнувшись, я опустила взгляд на носки своих туфель, пыльных после дороги, и кивнула, хотя мой рот был плотно сжат – единственный признак былого бунта. Прошло почти четыре года, а я все еще мечтала, чтобы мне разрешили поступить в Вассар, такой отчаянно желанный.

Проглотив свою досаду, я добросовестно стала перечислять события и свои маленькие академические победы, в то время как мы мчались вперед, перегнав два роскошных посольских авто. Полковник Линдберг. Я не рассчитывала встретить его так скоро, да и вообще не мечтала познакомиться. Думала, что его приезд – официальная остановка на маршруте по Латинской Америке и что он уедет гораздо раньше, чем начнутся мои каникулы. Мои ладони стали влажными, и я пожалела, что не переоделась в поезде во что-нибудь более нарядное. Никогда раньше мне не доводилось видеть настоящего героя, и я боялась, что один из нас будет разочарован.

– Не могу дождаться того момента, когда смогу познакомить Элизабет с полковником, – призналась мама, как будто прочитав мои мысли, – и тебя тоже, дорогая.

Я кивнула, прекрасно поняв, что она имела в виду. Моя старшая сестра была красавицей – настоящей красавицей. Фарфоровое личико, белокурые локоны, круглые голубые глаза с густыми черными ресницами и прелестный носик. В то время как я вся ушла в нос, помимо которого имелись миндалевидные, как у мамы, глаза и темные волосы. Я была ниже Элизабет и имела более округлую фигуру. Слишком округлую, со слишком развитыми формами в сравнении с тем стройным летящим силуэтом, который был в моде зимой 1927 года.

– Уверена, что не смогу придумать, о чем с ним говорить. Вообще не знаю, о чем говорить в подобной ситуации. Господи, что за наказание все это! – Махнув рукой в сторону красной плюшевой обивки, шофера в ливрее и двух флагов – Соединенных Штатов и Мексики, развевающихся на капоте машины, – я позволила себе приступ раздражительности (что было для меня довольно нетипично) и встретила неодобрительный взгляд мамы не моргнув глазом. Странное Рождество! По давней традиции Рождество – это дом, это безопасность, это слет всей семьи в гнездо, о чем я мечтала весь год, хотя сознавала, что мое представление о празднике вряд ли совпадет с реальностью. Я уже скучала по своей уютной комнате в Инглвуде, по удобной широкой кровати, покрытой легким белым шениловым покрывалом, сшитым бабушкой, когда она была еще невестой, по полкам, уставленным любимыми детскими книжками – Энн из Грин Гейблз, просто сказки, Ким. С маниакальным упорством я говорила себе, что никогда не смогу привыкнуть к новой дипломатической жизни отца и его желанию приглашать модных молодых авиаторов. Мне отец гораздо больше нравился в качестве солидного и уважаемого банкира.

– Энн, пожалуйста. Не заставляй папу выслушивать твои стенания. Он просто в восторге от этого молодого человека и хочет помочь ему по мере сил. Ведь у полковника Линдберга из родных осталась только мать. Поэтому мы просто обязаны пригласить его в наш маленький семейный круг.

Я кивнула, подавленная, не в силах объяснить ей свои чувства. Никогда мне не удавалось ничего объяснить матери. Вот Элизабет она понимала. Воспитание Дуайта поручила отцу. Кон была еще слишком мала. Ко мне же относилась так, будто я вовсе не ее дочь. Застенчивая, странная. Только в письмах мы с мамой находили некую зыбкую почву для общения. А встречаясь лицом к лицу, не знали, о чем говорить.

Впрочем, что такое долг, я знала прекрасно. Если писать историю нашей семьи, ее можно было бы подытожить одним этим словом. Долг. Долг перед теми, кто менее счастлив, менее успешен, менее образован, и вообще – менее. Хотя почти всегда я думала, что в этом мире не может быть никого менее важного, чем я.

– И не стоит так огорчаться, Энн, – продолжала мама почти сочувственно. Она дотронулась до моей руки, – полковник – обычный человек, несмотря на то что говорит твой папа и твердят газеты.

– Довольно симпатичный обычный человек, – проговорила Кон с мечтательным вздохом, и я невольно рассмеялась.

С каких это пор моей маленькой сестренке стали нравиться молодые люди? Но я ведь тоже в ее возрасте мечтала о героях. Да и сейчас такое иногда случалось.

Наши автомобили замедлили ход и въехали в ворота. Мы остановились перед огромным безвкусным дворцом, в котором находилось посольство. «Наше посольство», – подумала я, подавляя невольное желание глупо рассмеяться. Вслед за мамой и Кон я вышла из машины и застыла, увидев, как папа торжественно поднимается по парадной каменной лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. Шеренга одетых в военную форму офицеров стояла по обе стороны лестницы, приветствуя нас.

– Ты можешь во все это поверить? – прошептала я Элизабет, для устойчивости уцепившись за ее руку. Та отрицательно затрясла головой, в ее глазах светилось восхищение, лицо побледнело. Ряд ступеней казался бесконечным, а Элизабет не была физически крепкой девушкой. Но она сделала глубокий вдох и начала подниматься по лестнице. У меня не было другого выбора, пришлось последовать за ней.

Я не могла заставить себя взглянуть на офицеров в форме или на лестничную площадку, где нас ждал он. Вместо этого я уткнулась взглядом в ковер в надежде, что удастся подняться по лестнице без падений. И конечно, через несколько шагов споткнулась. Наконец мы поднялись и оказались на тенистой площадке. Мама подтолкнула Элизабет вперед, воскликнув:

– Полковник Линдберг, я рада представить вам мою старшую дочь Элизабет.

Элизабет улыбнулась и очень естественно протянула ему руку. Как будто просто встретила какого-нибудь студента колледжа, а не героя нашего времени.

– Рада видеть вас, полковник, – сказала она спокойно, потом плавно скользнула мимо него в распахнутую дверь посольства.

– А это Энн. – Сделав паузу, мама подтолкнула меня вперед.

Я подняла глаза и взглянула ему прямо в лицо, такое знакомое и такое неожиданное, что чуть не задохнулась. Пронзительный взгляд, высокий лоб, подбородок с ямочкой – все, как на газетных фото. «Лицо, столь подходящее для памятников и исторических книг», – не могла не подумать я. И вот он стоит так близко, прямо напротив меня, окруженный моим семейством, среди этой неожиданной, почти карикатурной роскоши. У меня закружилась голова, и захотелось очутиться в моей комнате в студенческом общежитии.

Он без улыбки пожал мне руку, отпустив ее быстро, как будто обжегся. Он сделал шаг назад и налетел на каменную колонну. Выражение его лица не изменилось, хотя мне показалось, что он слегка покраснел. Потом он повернулся и последовал за Элизабет и папой в здание посольства. Мама поспешила за ним.

Я долго стояла, не шелохнувшись. Моя рука все еще горела там, где он дотронулся до нее.

Полковник Чарльз Линдберг. Счастливчик Линди. Одинокий орел. Был ли в истории еще такой герой, как он?

Затаив дыхание, дрожа при мысли, что он, великолепный и неподражаемый, так близко, я не могла поверить своему счастью. При Христофоре Колумбе и Марко Поло мир был совершенно другим, огромным; люди, страны, целые континенты были разобщены и спрятаны друг от друга. Но прошло несколько веков, и внезапно планета стала совсем другой – гораздо более доступной. Теперь любые территории находились в сфере досягаемости. И все это – благодаря одному парню из Миннесоты, который был всего лишь на четыре года старше меня.

Однажды прошлой весной, когда я сидела в университетской библиотеке и писала работу об Эразме Роттердамском[4], дверь распахнулась и в комнату влетела какая-то незнакомая женщина. Одновременно плача и смеясь, она схватила меня за руку.

– Человек по имени Чарльз Линдберг перелетел океан! – воскликнула она. Тогда я впервые услышала его имя. Она вытащила меня из-за стола, и мы обе побежали на улицу, где собрались студенты со всего факультета. Взявшись за руки, мы приветствовали этого неизвестного никому человека радостными криками не менее получаса. Это казалось совершенно невероятным, настоящей фантастикой, как в книгах Герберта Уэллса[5], – юноша, словно птица летящий над Атлантическим океаном в полном одиночестве. В двадцать пять он покорил всю планету и небо над ней.

Я жила в мире выдающихся мыслителей и мечтателей. Вокруг всегда были люди старших поколений, чьи величайшие достижения становились сюжетами книг. Эти герои блистали на дипломатических приемах и тому подобное. Они и сами словно сошли со страниц учебников истории или романа: странствующие рыцари, отважные исследователи, бороздящие океаны. Среди моих сверстников героев не было, я искренне была в этом убеждена, пока не обнаружила себя прыгающей от радости и танцующей чарльстон вместе со счастливой толпой студентов, крича во все горло:

– Счастливчик Линди, Счастливчик Линди!

А теперь, поскольку мне выпала честь быть дочкой посла – невероятно! поразительно! – я смогу провести с ним рождественские каникулы, с лучшим из людей, героем из героев. Аминь.

В тот первый вечер он вместе с папой сразу же отправился на официальный прием, а все остальные занялись распаковыванием вещей на втором этаже посольства. «Наша семейная резиденция», – объяснила мама шепотом.

– У нас четырнадцать слуг, – ликовала Кон, провожая меня в мои апартаменты, в которых имелась собственная ванная комната, – четырнадцать! Мама просто не знает, что с ними делать!

– Не сомневаюсь, она найдет, чем занять их время, – насмешливо откликнулась я.

Мама всегда была заведена, как будильник; звонки раздавались каждый час; она наполняла свои дни встречами, благотворительными обедами, сбором средств и обширной перепиской. Я завидовала ее энергии. В то же время эта горячая, пульсирующая деятельность отрицательно влияла на меня. Когда мы жили в одном доме, у меня было чувство, словно мы обе подвергаемся какому-то научному опыту. Это так сильно угнетало меня, что я всегда искала тихие укромные уголки, где можно поразмышлять, попереживать и по возможности ничего не делать. Вероятно, это просто была защитная реакция. Созерцание – вот что мне было уготовано в жизни, и я стыдилась этого, хотя, по правде говоря, ничего не имела против.

– Еще бы! Завтра будет прием, ты же знаешь.

– В канун Рождества?

– Да, мама говорит, что это вечер для ближнего круга – только для нас и некоторых сотрудников. Но это означает, что на ужин придет не меньше пятидесяти человек!

– Вот незадача! – Я огорченно плюхнулась в кресло, окончательно испортив и так уже помятое дорожное платье.

Вечеринка. С Элизабет. Прежние сомнения, огорчения и парализующие страхи овладели мной. Никто не обратит на меня внимания, полковник станет танцевать только с ней, она будет выглядеть потрясающе, и рядом с ней я покажусь неповоротливой колодой и тупицей, которая толком не может ничего сказать. Возможно, полковник и пригласит меня на танец, но только из жалости…

«Но ведь Элизабет не виновата», – твердила я себе. Моя сестра просто была одним из тех баловней судьбы, как и полковник Линдберг, – легких, изящных и удачливых. Другим оставалось лишь смотреть на них в благоговейном восхищении.

– Что ты собираешься надеть? – устало спросила я Кон.

Она сморщила свой маленький вздернутый носик.

– Что-нибудь шикарное, – произнесла она с такой комичной самонадеянностью, что я рассмеялась, хотя, как ни странно, завидовала и ей тоже. Почему уверенность нельзя разливать по флаконам, как духи? Я бы тогда прокралась ночью в комнаты моих сестер и украла бы парочку, как иногда таскала предметы их одежды.

– Ты бы лучше мне помогла найти что-нибудь подходящее из нарядов, – проворчала я, поворачиваясь к своему дорожному сундуку.

– Чтобы привлечь внимание полковника? – хихикнула Кон.

Я пожала плечами, но не возразила.

На следующий вечер я остановилась у дверей гостиной, чтобы перевести дыхание. В первый раз со времени приезда я увидела, что посольство не было на самом деле таким роскошным, каким казалось на первый взгляд. Оно было похоже на побитое молью платье гранд-дамы, тщетно украшенное драгоценностями и кокетливыми шарфиками. Сияющие люстры и роскошные бархатные портьеры не могли скрыть потертую обивку, паутину трещин на потолке. Обстановка была чистая – не сомневаюсь, что мама приложила к этому руку, – но довольно убогая и потрепанная. Интересно, понравились ли маме ее новые апартаменты, если она их оценила вообще. Она начала строительство нового роскошного дома в Инглвуде, когда папа получил назначение. Строительство все еще продолжалось, но могли пройти годы, прежде чем супруга дипломата переедет в дом своей мечты. Что характерно, она никогда не позволяла себе выражать по этому поводу даже легкое сожаление.

Затаив дыхание, я прислушалась к голосам, раздававшимся из-за двери, – возбужденному голосу папы, грубому хохоту Дуайта, грудному с придыханиями голосу Элизабет и заливистому смеху Кон. А также к новому незнакомому музыкальному инструменту – высокому, но мужественному голосу, иногда добавлявшему односложные реплики в общий хор. Полковник Линдберг. Я почувствовала, как краснею. Лиф вечернего платья стал тесен для моей груди, туго стянутой очень модным и очень неудобным резиновым бюстгальтером, который был куплен по настоянию моей соседки по студенческому общежитию Элизабет Бейкон.

– Где же Энн? – раздался мамин голос. Я представила, как она смотрит на свои часики, и от нетерпения ее рот превращается в тонкую полоску. Я сделала глубокий вдох (насколько это было возможно в проклятом бюстгальтере) и прокашлялась перед тем, как войти в комнату.

– Вот и я, мама. Прошу прощения за то, что меня, кажется, потеряли.

Зал был великолепен – столько сияющих люстр и свечей, что сначала мне пришлось зажмуриться, чтобы привыкнуть к такому блеску. Мне все же удалось рассмотреть очертания всего семейства, собравшегося вокруг огромного рояля в дальнем конце зала. Нужно было пересечь зал, но от одной мысли, что они все будут смотреть на меня, я покрылась потом. Ну, почему я не пришла раньше? Тогда смогла бы проскользнуть сюда незамеченной. Мои щеки горели от взглядов, когда я неловко семенила к родным и друзьям. Уставившись на собственные вечерние парчовые туфли, каблуки которых утопали в пушистом ковре, я наконец добралась до места и почувствовала, как крепко папа сжал мою руку. А подняв глаза, увидела, что никто на меня не смотрит, и чуть не расхохоталась над абсурдностью собственного тщеславия. О чем я думаю, когда он здесь?

Все повернулись к Чарльзу Линдбергу, так что я спокойно смогла спрятаться за спину папы и занять свое привычное место позади толпы. Оглянувшись, мама пробормотала:

– В следующий раз приходи немного раньше, дорогая.

– Да, конечно. Извини, мама. – Я бросила быстрый взгляд через отцовское плечо. Полковник Линдберг стоял по другую сторону пианино, рядом с Элизабет. Папа был весь розовый и круглый в своем вечернем костюме, мой брат Дуайт – крепко сбитый, как кирпичная стена. Полковник же показался мне высоким, стройным и тонким, как лезвие ножа. Ему было не по себе в тесном жилете и черном галстуке. Он стоял неподвижно – острые локти, худые плечи. Почти на всех кадрах хроники и фотографиях, которые я видела, он был в своей летной одежде. Вся нация помнила его поношенную куртку, бриджи, летный шлем и шарф, обмотавший шею. Было странно видеть его без этого наряда.

Но лицо было то же самое – героический лоб, твердый подбородок, высокие скулы. Глаза были поразительно синими; мне показалось, что никогда раньше я не видела таких синих глаз. Их цвет напоминал утро, цвет океана, цвет неба.

Он заметил, что я разглядываю его, отвернулся и начал нервно постукивать пальцами по крышке рояля, словно наигрывая мелодию, слышную лишь ему одному. Именно тогда я обратила внимание на его руки, его пальцы, длинные, красивой формы. Я представила, как они сжимают штурвал самолета, направляя его через океан, и подумала, что такими руками можно совершить многое.

– …не правда ли, Энн?

Кто-то спросил меня о чем-то, я кивнула и сказала «да», совершенно не понимая, чего от меня хотят. Меня поразил звук собственного голоса. Он звучал совершенно спокойно, хотя сердце билось, как сумасшедшее, и все тело сотрясала дрожь.

– Очень хорошо, – проговорил полковник и оживленно кивнул кому-то, не видимому мне. Он по-прежнему словно избегал моего взгляда. Его пальцы стали еще быстрее постукивать по крышке рояля.

Я почувствовала, как сердце стало биться ровнее. Неужели? Неужели героический полковник Линдберг действительно смущается в обществе девушек, как говорили мама и Кон?

Похоже, это было именно так. Когда мы толпились вокруг него, потягивая лимонад и поедая сэндвичи, принесенные армией слуг, разговор то прерывался, то возобновлялся. Молчание прерывалось внезапными взрывами болтовни, которые замирали прежде, чем обрести смысл. Только однажды, когда папа спросил полковника, какая разница между монопланом и бипланом, наш гость пришел в себя и немного расслабился. Охотно и уверенно он разъяснил различия между ними в долгом монологе, который никто не решился прервать. Его слегка скрипучий голос смягчился, он наклонился вперед, голубые глаза засверкали, пальцы перестали двигаться, когда он подробно излагал различия и преимущества моноплана над бипланом.

Поскольку никто из нас, естественно, не мог ничего добавить на эту тему, легкая светская беседа возобновилась, непринужденно подхваченная Элизабет и мамой. Папа в это время сиял лучезарной улыбкой, а Дуайт поглощал сэндвичи в невероятных количествах. Кон даже отважилась поддразнивать полковника время от времени, но он, похоже, этого даже не замечал. Я тоскливо озиралась и мечтала снова очутиться в Инглвуде. Здесь, в сияющем показным великолепием зале, все для меня было чужим, кроме потрепанного американского флага, висящего над позолоченной каминной доской. Этот флаг привез с гражданской войны мой дед, когда мальчишкой служил там барабанщиком. Здесь не было ни одной фамильной фотографии, оправленной в рамку, которые дома стояли на всех столах и подоконниках. Посольство меня интересовало, как людей интересует музей. Мысленно я пообещала себе отправиться на разведку, когда все остальные лягут спать.

– Кажется, вы учились в Смите? – раздался чей-то голос, и через мгновение до меня дошло, что этот вопрос мне задал полковник Линдберг.

Как он вообще меня обнаружил? Только мне удалось найти укромный уголок, куда не попадал яркий свет, и я чувствовала себя защищенной от чужих взглядов, как меня вытаскивают на свет. Тем не менее я кивнула. Потом, собразив, что он, возможно, плохо видит меня в темном углу, согласилась вслух:

– Да, я там училась.

– Элизабет закончила Смит два года назад, – жизнерадостно отозвалась мама.

– Да, полковник, нам это предопределено судьбой. Все девушки семейства Морроу учатся в Смите, а все молодые люди – в Амхерсте, – пояснила Элизабет, и я не могла не восхититься ее спокойным, почти скучающим тоном: точно так же она разговаривала с гораздо менее выдающимися представителями мужского пола. – А вы в каком колледже учились?

Полковник на мгновение оцепенел, но потом собрался.

– В университете в Висконсине. Хотя я его не закончил.

– Правда? – недоверчиво спросил Дуайт. – Вы не закончили университет? Как странно. А что сказали на это ваши родители? Не могу представить, что я услышал бы от папы, если бы не закончил Амхерст!

В это время я не сводила глаз с лица полковника. Оно застыло, будто превратилось в маску. Никогда не видела такого непроницаемого и надменного выражения. И такого оскорбленного.

– Дуайт, помолчи! – вскрикнула я, удивив себя и брата, который обиженно покосился на меня. – Как мог полковник учиться, и одновременно летать, и готовиться к тому, что он совершил?

– Энн совершенно права. Молодой человек, если вы сделаете хотя бы десятую часть того, что сделал полковник, я буду счастлив. Удивлен, но счастлив, – сказал папа, дружески похлопав полковника по спине и неодобрительно кивнув сыну. Я перевела дыхание и почувствовала муки раскаяния. Бедный Дуайт! Опять его ждет «серьезный разговор» за закрытыми дверями отцовского кабинета. После очередного выяснения отношений брат снова начинал заикаться.

Полковник Линдберг не ответил. Вместо этого он посмотрел на меня с любопытством, оценивая, пока наши глаза не встретились, что привело обоих в замешательство: я ринулась обратно в угол, а он снова принялся изучать крышку рояля.

К счастью, в противоположной стороне зала начали рассаживаться музыканты. Слуги зажгли еще больше свечей, в камин подбросили дрова, и мама, отец, полковник и Элизабет выстроились в ряд, приветствуя прибывающих на прием. Вскоре комната наполнилась людьми. Женщины в модных коротких платьях с удлиненной талией, украшенные драгоценностями и лентами, завязанными на коротко подстриженных или завитых щипцами волосах, в белых перчатках до локтя; мужчины в черных галстуках и фраках, некоторые с яркими лентами через плечо, на которых сверкали дипломатические медали и ордена. Несколько моих кузин также приехали, пожелав поздравить дядю с новым назначением. Этот пышный прием не имел никакого отношения к уютным, свободным от формальностей сочельникам моего детства, когда мы ходили в церковь. Вернувшись домой, сидели в спальне родителей, слушая, как мама читает Евангелие от Луки. Потом мы тихо молились, а за окном, как благословение, бесшумно падал снег.

Сейчас музыканты играли фрагменты из произведений Баха и «Времена года» Вивальди. Я передвигалась по периметру комнаты, наблюдая за гостями. Почти никто не знал меня, и, стоя в стороне от цепочки встречающих, я была освобождена от обязанности представляться всем этим незнакомым людям.

Все пожирали глазами нашего почетного гостя. Полковник Линдберг был «звездой» на макушке рождественской елки. В углу стояла настоящая ель, ярко украшенная золочеными игрушками, но никто не обращал на нее никакого внимания.

– Бедняга, – прошептала Элизабет мне на ухо. Я повернулась, удивленная, что она нашла меня, почти незаметную между двумя тяжелыми золотыми бархатными портьерами. Я думала, что она по-прежнему стоит в цепочке, встречающей гостей, – уверена, что ему не по себе.

– С виду не похоже, – ответила я, разглядывая полковника.

– Посмотри – выражение его лица совершенно не меняется.

– Да, верно. Оно похоже на маску.

Действительно, улыбка на его лице как будто застыла, она не исчезала и не становилась ярче. Но было невозможно не восхищаться его самообладанием, как решительно и твердо он взирал на длинную вереницу людей, проходящих перед ним. Если бы на его месте была я и на меня были обращены все эти глаза – с таким бессмысленным, пугающим восхищением, – я бы не смогла держаться так спокойно!

– Знаешь, – с улыбкой продолжала Элизабет, – все мужчины хотят быть на его месте. Все эти юристы и дипломаты, посмотри, как они ловят каждое его слово! Они втайне мечтают обладать такой же храбростью, как он, но знают, что ничего подобного им не дано. Грустно становится, когда об этом подумаешь.

– А женщины? – невольно спросила я.

– Для старших женщин – он сын, какого у них никогда не было. Для более молодых – мужчина их мечты.

– Должно быть, трудно оправдывать такие ожидания. Зачем он сюда пришел? Ведь он наверняка устал от такого внимания. – Я повернулась к Элизабет.

Она смотрела на полковника, и легкая улыбка играла на ее маленьких кукольных губках. Что-то опустилось у меня в груди, когда я поняла, что он заинтересовал ее, на что почти наверняка надеялась мама и на что намекала статья в одной из желтых газет, когда впервые разнеслась новость о скором визите полковника в Мехико.

Я тряхнула головой, стараясь избавиться от чувства ревности, ведь полковник едва знал о моем существовании. Да и как он мог заметить меня, когда рядом была моя сестра? Меня, скучную коричневую сосновую шишку, среди всего этого блеска, глянца и позолоты?

– Знаешь, кто-то из папиных коллег создал комитет для содействия развития авиации в помощь дипломатии, и полковник – самый подходящий эмиссар, какого только можно найти. Ты ведь знаешь, что папа встретился с ним в Белом доме, когда вернулся из Парижа?

Я кивнула. Калвин Кулидж[6]был старым школьным приятелем моего отца, именно по этой причине мы теперь находились в Мексике.

– Папа предложил полковнику помощь: сообщать о всех деньгах, присланных на банковский счет эмиссара, и когда полковник спросил, как он может отблагодарить его, папа ответил: «Прилетайте в Мексику!»

Я рассмеялась.

– Это так похоже на папу!

– И это было замечательно, потому что он не мог и мечтать о лучшей рекламе. Президент Мексики просто в восторге. Нельзя было найти лучшую кандидатуру для этой работы. Посмотри на него – он очень привлекателен внешне.

– Ты действительно так думаешь?

– Да, конечно. А ты разве нет?

– Ну да, в некотором роде, – осторожно проговорила я, чувствуя на себе пристальный взгляд сестры. Временами она была так похожа на маму!

– Энн, я хочу, чтобы ты кое-что поняла, – проговорила она странным зловещим тоном.

Но прежде, чем она успела продолжить, на нас внезапно налетела мама.

– Ах, вот вы где, девочки! Спрятались ото всех! Я ведь просила вас помочь мне с полковником Линдбергом. Его просто атакуют – ох уж эти женщины! Можно подумать, что это второе пришествие Валентино![7]К тому же скоро начнутся танцы. Полковник категорически отказывается танцевать, и я подумала, что ты могла бы составить ему компанию. Посиди с ним, Элизабет, чтобы к молодому человеку не приставали. Ты видела эту графиню? Она в два раза его старше, как минимум. Конечно, и ты тоже можешь помочь, Энн, дорогая. Никто не ожидает, что вы будете танцевать. А теперь мне надо пойти поговорить с президентом. Сеньор Каллас, какая честь!

И так же быстро мама скользнула от нас навстречу президенту Мексики, которого я узнала по многочисленным фото в газетах.

– А что, если я захочу танцевать? – проговорила Элизабет с явным стремлением к бунту, чего я от нее никогда раньше не слышала.

Она направилась к полковнику Линдбергу, а я неохотно поплелась за ней. Он все еще стоял рядом с отцом с дежурной улыбкой на лице.

– А ты будешь?

Элизабет остановилась и посмотрела на меня.

– Нет! – И мы обе рассмеялись, объединенные, как обычно, чувством раздражения против мамы.

Все еще смеясь, она дернула за рукав полковника Линдберга и приблизила к нему свое личико. Она была так красива – раскрасневшаяся, с разметавшимися кудрями, что я не сомневалась: полковник беззащитен перед ее чарами. Я не встречала мужчину, который не был бы сначала сражен моей сестрой и, только получив отпор, замечал меня.

Но Элизабет не сразила полковника Линдберга. Она была невероятно красива, к тому же не замужем, несмотря на все усилия моих родителей, но даже ей не удалось отыскать слабое место в броне самого знаменитого мужчины на земле.

Осознание этого факта придало мне уверенности. Почему мне надо думать о том, какое впечатление я произведу на полковника, когда я точно знаю, что нулевое? Вскоре я сидела на диване перед камином рядом с Элизабет. С другой стороны от нее сидел полковник Линдберг. Я знала, что он не видит меня, и поэтому чувствовала себя свободно. Предоставив Элизабет вести беседу, я сосредоточилась на своем любимом занятии – разглядывании гостей.

Папа стоял в центре группы мужчин своего возраста, в которых я узнала членов совета директоров компании «Дж. П. Морган и Ко», где папа раньше был партнером. Они оживленно разговаривали, а папа – оживленнее всех. Он был самого маленького роста – всего лишь пять футов три дюйма[8], но своей энергией компенсировал этот недостаток. В этой компании он был единственным, кто родился в бедности, – факт, который он не скрывал, наоборот, очень гордился своим простым происхождением и никогда не давал нам, детям, забывать о нем. «Учеба, учеба, учеба» – было его постоянным лозунгом, и друг нашего семейства спросил меня однажды с удивлением:

– Почему вы, Морроу, так трясетесь над своим образованием?

Но образование сослужило хорошую службу моему отцу: он с наградой закончил Амхерст, потом Колумбийскую юридическую школу, где познакомился со многими сыновьями банкиров, которые помогли ему устроиться в компанию Дж. П. Моргана. А теперь он стал дипломатом, и многие понимали, что это может стать началом успешной политической карьеры. Некоторые даже предсказывали ему дорогу в Белый дом!

Мама всегда была рядом с ним, смягчая, успокаивая и сглаживая все шероховатости, вызванные случавшимися иногда неконтролируемыми выбросами папиной энергии. Это была ее обычная роль. Мама быль столь же вкрадчивой и нежной, насколько он был взрывным; даже сегодня вечером его смокинг выглядел на два размера больше, чем надо. Папа всегда утверждал, что женился удачно, и сегодняшний вечер подтверждал это. Я гордилась мамой, несмотря на некоторое взаимное непонимание; она была до кончиков ногтей женой дипломата в своем изысканном зеленом наряде, длинных перчатках и способностью находиться одновременно в нескольких местах, не меняя своей плавной, царственной походки. Она всегда казалась выше отца, хотя была почти на дюйм ниже. У обоих уже появилась седина. Волосы отца редели, жесткие локоны мамы были собраны в старомодную эдвардианскую прическу. Она утверждала, что на еженедельный визит к парикмахеру, чего требовали новые тенденции моды, у нее нет времени.

Игнорируемая всеми, я продолжала наблюдать за гостями и тем, с каким любопытством, иногда довольно откровенным, они ловили каждый жест полковника. Линдберг был настоящим магнитом – незнакомая, странно харизматичная личность. Ни наносного лоска, ни отработанного годами поведения. Глядя на него, вы не могли не думать о невероятности того, что он совершил, и одновременно о неизбежности этого. Он излучал такую спокойную уверенность, каждое его движение было исполнено такого благородства, такой естественности. Даже когда его речь временами прерывалась, глаза продолжали говорить. Казалось, они всегда видят что-то важное, что-то очень серьезное, находящееся за горизонтом.

– А вы не хотели бы, мисс Морроу? – Полковник наклонился вперед, обращаясь ко мне.

Застигнутая врасплох, я инстинктивно отшатнулась и увидела, что он покраснел.

– Не хотела бы я что?

– Полетать на аэроплане. Ваша сестра попросила взять ее полетать, и, естественно, я хотел бы пригласить и вас. Если вы захотите.

– Летать? Я?

Господи, я и мечтать не могла об этом!

– Не беспокойтесь, это совершенно безопасно, – проговорил полковник с улыбкой – первой естественной улыбкой, которую я заметила на его лице. Внезапно в нем появилось что-то мальчишеское. Он наклонил голову, и непокорная прядь волос упала ему на лоб.

– Летать вообще совершенно безопасно. Несешься в воздушном потоке, как птицы, – это просто божественно. Никогда и нигде больше я не чувствовал себя хозяином своей судьбы. Парить высоко над всеми мелкими страстями, борьбой и соперничеством, происходящими на земле, – как это прекрасно! Это здесь, внизу, существуют опасности, наверху их нет.

Я знала, что полковник способен на многое, но не думала, что он склонен к поэзии. Слушая его, я поняла с некоторым испугом, что хочу летать, хочу испытать это божественное чувство, хочу парить над землей, как это делал он. Быть выше всех, выше горестей и страхов, подняться над собой – над этим убогим телом, головой, полной сомнений, и сердцем, полным тоски.

– О, мне бы очень… – начала я, но внезапно заметила, что перед нами толпятся гости, слушая наш разговор, как будто мы – актеры на сцене. Внезапно у меня язык прирос к гортани, и я лишь отрицательно покачала головой, понимая, что разочаровываю его, но не в состоянии ответить иначе перед всем этим скоплением людей, прислушивающихся к каждому нашему слову.

Но на этот раз он не покраснел и не отступил. Его голубые глаза смотрели на меня со странным выражением. Я заметила в них любопытство, словно была новым видом живых существ, который он только что открыл. Покраснев, я отвернулась и очень обрадовалась, увидев спешащую к нам маму с натянутой улыбкой на губах и тревогой в глазах.

– Что я слышу? Полковник, вы приглашаете моих дочерей полетать на самолете?

– Если они захотят. Естественно, это приглашение относится и к вам, миссис Морроу.

– Какая честь! Элизабет, ты слышишь? Энн?

– Конечно! – Элизабет рассмеялась и откинула назад голову. – Не могу представить никого лучше, с кем хотела бы отправиться в свой первый полет!

– Я… я подумаю, – пробормотала я, просто умирая от всех этих взглядов, обращенных на меня, и понимая, что, если полечу на его самолете, на меня будет устремлено еще больше глаз – газетчики, фоторепортеры, хроникеры.

К моему облегчению снова заиграла музыка – песни из «Медленной лодки», самого популярного шоу этого года, и мгновенно обстановка в комнате разрядилась. Официанты деловито сновали взад-вперед с подносами, уставленными коктейлями – в Мексике не было сухого закона, – и первые пары закружились в танце. Дуайт потянул меня с дивана:

– Пойдем, Энн! Давай станцуем виргинскую кадриль. Я научу их танцевать по-нашему!

И я выскочила на танцпол. Взявшись за руки с братом и кузиной, мы пустились в пляс под звуки мексиканской трубы, выводившей мелодию «Арканзасского путника».

Я любила танцевать. Любила свободу шимми, абсолютное веселье чарльстона. Я могла до самозабвения подчиняться музыке и ритму, забывая о смущении. Чем больше народу толпилось на танцполе, тем веселее мне было. Мы с Дуайтом налетали на танцующих, спотыкались об их ноги, не обращая на это никакого внимания. Мы всегда исполняли этот незамысловатый танец на днях рождения, когда были подростками. Элизабет обычно терзала фортепьяно, играя какую-нибудь песню Стивена Фостера[9], а отец и мама, сидя рядом на диване, смеялись и аплодировали нам, словно никогда раньше не видели ничего подобного.

Но с тех пор прошло много времени, мы успели вырасти, пойти в колледж и почти забыть о наших детских забавах. Я благодарно улыбнулась брату за то, что он снова подарил мне незабываемые мгновения. Разбудил ту часть моей души, о которой я уже начала забывать. Он помог мне представить, хотя бы только на несколько минут, что мы снова дома в Нью-Джерси.

Всего лишь мгновение! Я была на середине поворота, одной рукой держа брата за руку, другой приподнимая юбку, когда поймала взгляд полковника Линдберга. Он без улыбки, изучающе смотрел на меня, слегка нахмурившись. Даже с такого большого расстояния – он находился на другой стороне комнаты – я ощутила всю силу его неодобрения. Конечно, я была смешна! Девушка, танцующая детский танец, когда парень, ненамного старше меня, пересек целый океан!

Внезапно моему лицу стало так горячо, как будто в комнату заглянул раскаленный солнечный диск и повис у меня над головой. Выпустив руку брата, я прошептала:

– Ох, Дуайт, какие мы глупые! Мы же не дети.

– Ну и что? Мы просто веселимся!

В это мгновение моя кузина Дикки набросила черную кружевную салфетку на мои волосы и вколола в них розу, а затем подтащила меня к полковнику Линдбергу.

– Ведь правда, полковник, Энн выглядит совсем как сеньорита.

Он рассмеялся. На мгновение я действительно почувствовала себя испанкой в своем красном платье, с загорелой кожей. Я мельком бросила взгляд в зеркало на свои волосы, темные и сияющие, с красной розой, воткнутой в них, и наклонилась ближе, чтобы рассмотреть свое отражение.

Но в зеркале я увидела полковника, глядящего прямо на меня. Он явно чувствовал себя неловко, как будто ему жал воротничок рубашки. Когда наши глаза встретились, он, прищурившись, отвернулся.

– Ох, Дикки! – Я вытащила цветок из волос и бросила его на пол. – Как глупо!

Неловко переваливаясь с ноги на ногу, я ушла с танцпола, а они наверняка смотрели мне вслед с насмешкой. Как же это было глупо – вести себя подобным образом! О чем я думала? Слезы выступили у меня на глазах, я стала пробираться сквозь толпу гостей, а какая-то дама, уставившись на меня выпуклыми, как у рыбы, глазами через стекло фужера, нараспев произнесла:

– Никогда не видела такого красного лица!

Неужели я действительно такая багровая? Я прижала ладонь к щеке и тут же отдернула. Мне показалось, что я прикоснулась к печной дверце. Очутившись наконец в пустой прихожей, я помчалась что есть духу, сама не понимая куда и в конце концов очутилась на черной лестнице. Спотыкаясь, я поднялась на второй этаж и стала носиться от комнаты к комнате, как бильярдный шар. Я была совершенно потеряна. Все двери выглядели совершенно одинаково. Господи, как же мне найти свою комнату? Как же я мечтала в эту минуту очутиться дома! Чтобы никогда не встречать полковника Линдберга – такого самодовольного, такого высокомерного! Каким надменным взглядом он смотрел на меня, как будто был Калвином Кулиджем или самим господом богом. «Я не танцую», – сказал он маме, и все в зале сразу же почувствовали себя неловко оттого, что они танцуют. Как он смел вести себя так?

Мое сердце было как печь, раскаленная от гнева. Отбросив салфетку, каким-то образом прицепившуюся к моей прическе во время моего стремительного броска, я осмотрелась и обнаружила, что стою у зеркала с треснувшей серебряной рамой. У того самого зеркала, в которое я смотрелась, когда вышла из своей комнаты перед началом приема, чтобы убедиться, что у меня все в порядке. В состоянии легкой истерики я распахнула дверь, и моему взгляду представились мои собственные красные шерстяные шлепанцы, брошенные у входа. Все правильно – кровать под пологом и кимоно в цветах, которое я использовала в качестве пеньюара, лежащее на покрывале.

Ворвавшись внутрь комнаты, я бросилась на кровать. Мой гнев улетучился, и вместо него пришло знакомое чувство вины и неуверенности в себе. Не причинила ли я боли Дуайту, бросив его в одиночестве посередине танцпола? Не стала ли я всеобщим посмешищем, выбежав из комнаты у всех на виду? Но время шло, и никто не стучался в мою дверь. Я слышала веселые звуки вечеринки, доносившиеся снизу – музыку, звон бокалов, внезапные взрывы смеха, – и понимала, что обо мне забыли. Никто не собирался меня искать, и я была в растерянности, не понимая, как к этому отнестись.

Постепенно я успокоилась. Щеки больше не горели, и даже ужасный бюстгальтер жал не так сильно. Внезапно я услышала звук шагов. Кто-то остановился около моей двери. Я увидела, как в щели под дверью появился конверт, потом некто поспешно удалился.

Думая, что это записка от Дуайта или Кон, я вскочила и схватила ее. Но она была не от них – легко догадаться по отсутствию чернильных пятен и отпечатков пальцев на конверте. Мое имя было выведено очень аккуратно незнакомой рукой – четкий, уверенный почерк, которым обычно пишут военные.

Или летчики.

От внезапного приступа волнения мое сердце переключилось на самую высокую скорость, а колени подогнулись. Но я не позволила себе открыть конверт.

Когда я была маленькой, то больше всего приводила отца в умиление тем, что могла дольше всех сосать леденец и никогда не спрашивала разрешения взять еще порцию.

– Энн – очень дисциплинированный ребенок, – любил он говорить друзьям.

Это была единственная характеристика, которой я удостоилась. И как любой человек, обладающий лишь одним талантом, я холила и лелеяла его. Я не знала, что такое стащить булочку перед обедом или просто так, без всякой причины, купить новое платье.

Положив конверт на кровать, я занялась ежевечерним ритуалом высвобождения из платья и нижнего белья: отстегнула подвязки, сняла чулки, распустила корсет, сложила белье и аккуратно запихнула в маленький шелковый мешочек, свисающий с дверной ручки. После долгих раздумий я выбрала в шкафу, где размещалась моя одежда, невероятно тщательно вычищенная и сложенная одной из четырнадцати служанок, розовую ночную рубашку с длинными рукавами. Сев за туалетный столик, я распустила свои длинные каштановые волосы и провела по ним щеткой ровно сто раз, причем щетка время от времени запутывалась в их жестком сплетении. И все это время я могла видеть белый конверт, ожидающий на ярко-красном покрывале, как запечатанный рождественский подарок. Несмотря на любопытство, я тщательно стала втирать ночной крем «Пондс» в лоб и щеки и похлопывать по лицу и шее, делая массаж.

Только после этого я легла в постель и протянула руку к конверту. Пальцы дрожали, но это была приятная дрожь, поскольку на этот раз (в виде исключения) я не боялась увидеть того, что меня ожидает.

Мисс Морроу,

Я искал вас, но был уведомлен, что вы рано ушли с приема. Не могу вас винить за это, поскольку сам не в восторге от подобных мероприятий, хотя, безусловно, крайне благодарен вашему отцу за его гостеприимство по отношению ко мне.

После нашего короткого разговора я не мог не подумать, что, несмотря на ваше молчание по этому вопросу, вы хотели бы совершить полет на моем аэроплане. Думаю, что понимаю ваши колебания. Мне также не хотелось бы предпринимать наш первый вылет в окружении газетных репортеров и фотографов. Поэтому я предлагаю следующее.

Если вы захотите принять мое предложение, давайте встретимся на кухне в четыре пятнадцать утра. Мы сможем вернуться до завтрака, и тогда никто ничего не узнает.

Тем не менее я допускаю, что неправильно истолковал причину ваших сомнений, и не обижусь, если вы откажетесь от моего предложения.

Искренне ваш,

Чарльз Огастес Линдберг

К тому времени, как я закончила читать, мои руки уже не дрожали. Наоборот, я начала смеяться. Тихо, неуверенно, но я смеялась. Если вы захотите принять мое предложение… О, какие удивительные слова! Адресованные мне, и только мне одной!

Полковник Линдберг искал меня! Он знал обо всем, что я думаю, но не мог выразить, когда на него смотрело столько народу. Конечно, я мечтала ощутить свободу полета, о которой он рассказывал, но внутри таился страх, что я провалю это испытание и не оправдаю его ожиданий. И все же, если я провалюсь – начну кричать от страха, или меня затошнит, или струшу в последнюю минуту, – как бы мне не хотелось увидеть это напечатанным на первых страницах всех газет в стране!

Элизабет была просто создана для такого рода популярности. Она бы не спасовала, поскольку не трусила ни перед чем в жизни, хотя я подозревала, что мое желание летать на аэроплане было более искренним, чем сестры. Несмотря на ее очевидный интерес к полковнику Линдбергу, я была уверена, что она просила взять ее в полет в первую очередь потому, что от нее этого ждали.

Есть некоторая выгода в том, что ты некрасивая, поняла я, причем не в первый раз. От Дуайта ожидали, что он закончит Амхерст с отличием просто потому, что отец тоже был отличником. От Элизабет ожидали, что она станет ослепительной красавицей и сделает удачную партию. Кон была еще слишком мала и слишком избалована, она была любимицей семейства, к ней не возникало вопросов.

От меня же ожидали – чего? Никто никогда не формулировал точно – я знала только, что не должна разочаровать или опозорить семью, все остальное было совершенно неважно.

Или кому-то все-таки важно?

Нет, конечно, нет. Упрямо тряхнув головой, я напомнила себе, что в реальной жизни герои не интересуются такими девушками, как я. Полковник пригласил меня из-за банальной вежливости. В конце концов, ведь я была дочерью посла.

Но все-таки он меня пригласил, и этого было достаточно, чтобы заставить меня глупо улыбаться своему отражению в зеркале, висевшем напротив кровати. Внезапно я поняла, что уже очень поздно. Засунув записку – его записку – под подушку, я завела будильник, поставив его на четыре утра. Мой живот был полон бабочек и других насекомых, беспокойно щекочущих меня крылышками, что полностью соответствовало обстоятельствам, не могла не подумать я, так что я едва смогла провалиться в сон.

Но даже в своем коротком беспокойном сне я помнила, что под подушкой у меня лежит мечта, которую мне совсем не хотелось разрушать.

Глава вторая

На следующее утро я почти опоздала. И не потому, что проспала – я проснулась чуть не на полчаса раньше, чем зазвонил будильник, – а потому что в первый раз в жизни не могла выбрать, что надеть.

Обычно я не очень беспокоилась об этом. У меня имелся вполне достаточный, хотя довольно скучный гардероб, который мы с мамой в начале каждого сезона покупали в Нью-Йорке, главным образом у «Лорда & Тейлора»[10]. Ежедневные платья, юбки, свитеры, одно или два скромных вечерних платья, костюмы для тенниса, юбки для гольфа.

Но ни единого предмета одежды для полета на аэроплане! Разбирая одежду, которую привезла с собой, я не могла решить, что подойдет для полета в небе. Я видела фото нескольких летчиц, на всех была одежда, похожая на костюм полковника Линдберга – бриджи, свободная куртка, летный шлем и перчатки.

Свою единственную пару бриджей я оставила в институтском общежитии, поскольку в посольстве не было лошадей, на которых можно было бы в них кататься. Но я привезла с собой костюм для гольфа, который в конце концов и надела – свитер, плиссированную юбку, туфли на плоской каучуковой подошве и гольфы. Я заплела волосы в косу и заколола ее и в последнюю минуту схватила шерстяное пальто, которое надевала в поезде. А потом на цыпочках стала спускаться по задней лестнице, которую обнаружила накануне вечером. Спустившись в незнакомый холл на первом этаже, я немного поплутала и наконец нашла большую кухню, напичканную множеством эмалированной посуды, начищенной, сверкающей и ожидающей, когда она понадобится. В это время суток кухня была пуста. Не осталось ни единого признака вчерашней вечеринки – ни грязных тарелок, ни даже одинокого бокала со следами губной помады.

Но потом я обнаружила, что кухня не пуста. Полковник Линдберг скованно стоял около плиты в поношенном коричневом летном костюме, кожаной куртке и своем любимом летном шлеме, с летными очками в руке. Когда я влетела в комнату, он посмотрел на часы, и легкая морщинка перерезала его лоб.

– Вы опоздали.

– Я знаю и прошу прощения. Долго не могла понять, что надеть. Это подойдет?

В порыве я подняла край своей юбки, как немецкая молочница.

– Сойдет, хотя брюки подошли бы больше.

– Не привезла ни одной пары.

– Я не подумал об этом. Хотя все это не имеет значения. А вот пальто хорошее.

– Спасибо. – Нелепые слова гулко отозвались у меня в ушах.

Не говоря больше ни слова, он повернулся, чтобы выйти из кухни. Так же молча я последовала за ним.

Снаружи, на широкой покрытой гравием аллее позади посольства, стояла машина с шофером. Каким образом он все это успел организовать, было для меня загадкой. Мы оба сели на заднее сиденье – он распахнул передо мной дверь, – и машина помчалась.

В этот час только краешек неба начинал розоветь, тем не менее улицы Мехико-Сити были освещены лучше, чем вчера, и я смогла их рассмотреть. Узкие переулки были пустынны. Здания были почти все белого цвета: и каменные дома, и легкие деревянные постройки с арочными окнами и дверями, и красно-оранжевыми черепичными крышами. Цветы свисали из каждого окна, обвивали дорожные столбы, даже корыта с кормом для лошадей. Яркие красные и розовые оттенки, экзотические растения, которые я видела только в оранжереях, – орхидеи, гибискус и жасмин. Мы миновали огромную площадь с фонтаном посередине; я представила себе эту площадь, заполненную танцующими сеньоритами в длинных черных мантильях и играющими на трубах мужчинами в сомбреро.

Старые ветхие дома чередовались с новыми, современными зданиями, главным образом отелями. Сухой закон помог превратить Мехико-Сити в место развлечений для богатых, и деньги, которые они желали потратить, чтобы свободно выпивать, были выставлены на всеобщее обозрение.

Я была так погружена в разглядывание города, что почти забыла о полковнике Линдберге, безмолвно сидевшем рядом со мной. Только после того как мы выехали из города на грязную дорогу и я наконец перестала глазеть на пейзаж за окном и откинулась назад, я заметила, что полковник забился в противоположный угол. Он по-прежнему хмурился. Покраснев, я постаралась исправить свою невежливость.

– Простите меня – прежде у меня не было еще возможности рассмотреть Мехико, только из окна поезда.

– Понимаю, – ответил он, потом повернулся и стал смотреть вперед с каменным лицом.

Я не могла придумать, что ему сказать – надо, чтобы это что-то было достаточно важным и серьезным. Но в моей голове не было ни единой дельной мысли, и остаток пути мы проехали в молчании. Дорога была недолгой. Вскоре машина свернула с пути и въехала на широкое плоское поле, на котором виднелось несколько служебных зданий. Платформа, на которой несколько дней назад стояли папа и все сановники, ожидая, когда он приземлится, все еще находилась там; внезапно фары нашей машины осветили разорванные и смятые флаги с цветами Мексики и Соединенных Штатов, сваленные сбоку.

Около самой большой постройки стояла лошадь, привязанная к ограде.

Машина остановилась, и мы вышли. Следом за полковником я вошла в здание, такое большое, что оно напоминало конюшню. Но внутри оно не было разделено на стойла, а представляло собой нечто вроде пещеры. Вместо лошадей там стояли самолеты, а вместо запаха свежего сена и лошадиного навоза воздух был пропитан ядовитыми парами бензина.

– Доброе утро, – обратился полковник к одетому в рабочий комбинезон мужчине, который поспешно вскочил с походной кровати. Рядом с кроватью лежала винтовка. Мужчина зевнул, но, когда он узнал визитера, его лицо осветила радостная улыбка.

– А, это вы, полковник!

– Надеюсь, трудностей не возникло?

– Никаких! Но, конечно, у меня здесь имеется оружие. Так, на всякий случай.

Энергично кивнув, полковник схватил гаечный ключ и большими шагами направился к самолету, стоящему в дальнем конце ангара. Через мгновение до меня дошло, что это тот самый самолет, его самолет, тот самый «Дух Сент-Луиса».

Я устремилась за полковником, радуясь, что надела удобные спортивные туфли на плоской подошве, потому что заметила впереди весьма неприятные лужи со скользкой грязью.

– О, полковник, можно мне посмотреть на него?

– Пожалуйста, называйте меня Чарльз.

– Если вы будете называть меня Энн.

Он на мгновение остановился, медленно кивнул, как будто обдумывая предложение, и произнес:

– Энн.

Хорошо, что он ничего не сказал больше, поскольку в ту же минуту мои уши наполнили раскаты моего собственного пульса. Не могу описать, что я почувствовала, услышав, как он произносит мое имя. Это было глупо, смешно, но на этот раз я почувствовала, что поняла точное значение слова «экстаз».

Потом он направился к самолету.

– Не спешите. Мне просто надо затянуть вал. Я заметил, что он разболтался, когда садился.

– Почему у этого человека винтовка?

Чарльз вздохнул.

– Чтобы защитить мой самолет от охотников за сувенирами. Они отрывали от него куски, когда я приземлился во Франции. С тех пор я держу кого-нибудь, кто постоянно охраняет машину.

– О. – Я с трудом поспевала за ним; он был таким высоким, а его шаги – такими длинными. А я была коротышка. Мы миновали несколько самолетов: интересно, на каком из них мы полетим? Конечно, я понимала, даже еще не увидев его близко, что мы не можем лететь на «Духе Сент-Луиса». Он был приспособлен только для одного летчика.

Который сейчас на четвереньках залез под свой самолет. Я смотрела на это с благоговейным ужасом. До этого момента я видела этот самолет только на кадрах хроники. Поэтому, когда я узнала широкие голубые крылья, открытую кабину, сконструированную таким образом, что пилот мог видеть только то, что происходит по бокам, а не впереди – это имело какой-то технический смысл, который я не могла сразу вспомнить, – и надпись «Дух Сент-Луиса», выведенную на носу, черным по серебряному фону, то не могла отделаться от ощущения, что в жизни он оказался гораздо меньше, чем казался на кадрах хроники. Совсем как кинозвезда, как Глория Свенсон[11], хихикнула я. Как забавно думать, что теперь этот самолет стал более знаменит, чем она!

– Что смешного? – раздался тонкий пронзительный голос из-под самолета.

– Ничего.

– Когда я приземлился, то почувствовал, что что-то не в порядке. Я подумал – ага! Вот оно что!

Вскоре полковник выбрался из-под самолета, все еще на четвереньках, и уселся прямо на земле, прислонившись спиной к колесу своего самолета. На его испачканном лице сияла улыбка.

Сейчас он казался таким спокойным, совсем не похожим на скованную и неловкую фигуру в вечернем костюме, как прошлым вечером. Я не осознавала, сколь напряжен он был тогда. Сейчас его руки и ноги выглядели расслабленными; он похлопал по самолету так, как ковбой оглаживает свою любимую лошадь. Мне стало неловко, как будто я случайно увидела интимную сцену.

– Можно мне потрогать? – спросила я, удивленная собственной смелостью.

– Конечно! – Чарльз вскочил на ноги. – Не бойтесь, ему не больно!

Он снова улыбнулся, на этот раз так широко, что все его лицо расплылось, а в глазах появились мальчишеские искорки.

– Как, это ткань? – Я не могла поверить; аэроплан, на котором он перелетел через океан, был сделан только из парусины и жесткого металлического каркаса!

– Да. Ткань, покрытая смазкой – вид защитной жидкости. Это делает его достаточно прочным и достаточно легким, чтобы выдержать полет.

– А самолет, на котором мы полетим, тоже сделан из материи?

– Да. Но не беспокойтесь, мисс… Энн. Уверяю вас, это совершенно безопасно.

– О, я не сомневаюсь, – мне хотелось показать ему, что я не боюсь.

Да и чего мне было бояться? Не было никого, кому бы я доверяла больше, чем Чарльзу Линдбергу, хотя только что познакомилась с ним. С кем еще я могла бы подняться в небо?

Следующие минуты были полны бурной деятельности; после того как Чарльз осмотрел свою машину, охранник прицепил к трактору нос другого самолета – биплана, как я узнала из вчерашней лекции Чарльза. Этот самолет был покрашен в голубой цвет с яркой оранжевой отделкой, а не в серо-голубой монохром, как «Дух Сент-Луиса». С пронзительным ревом, который вспугнул ласточек, устроившихся около входа, трактор тронулся и потащил самолет наружу из ангара. Чарльз нашел для меня шлем и летные очки, и я поспешно последовала за ним из ангара к самолету, который теперь находился в конце узкой, коротко подстриженной полоски травы в середине поля. В тусклом утреннем свете я едва могла различить флаг в конце этой взлетной полосы, развевающийся под легким бризом.

Было тепло и пахло чем-то сладким, похожим на мятные леденцы. Высоко в небе плыли редкие белые облака, и я не могла поверить, что через несколько мгновений буду парить среди них.

Застегнув шлем под подбородком, я разглядывала самолет; два места были расположены друг за другом, то, которое сзади, было немного выше, чем то, которое впереди. Кабина была открытой.

– Как мы попадем внутрь?

– Поднимемся на крыло, – ответил Чарльз. Он наклонился ко мне и затянул ремешок шлема. – Вот так. – Он серьезно осмотрел меня, потом кивнул, как будто убедился, что на мне все надежно закреплено. Мне было приятно его внимание, хотя я отдавала себе отчет в том, что это всего лишь часть обязательного предполетного осмотра, внесенная в список, который он держал в кармане. Он уже тщательно проверил дроссель, топливо, стер пыль со своих летных очков. Потом натянул кожаные перчатки.

– Будет очень шумно и ветрено, – сказал он мне, и его голос внезапно стал совершенно другим – деловитым и резким, – мы не сможем разговаривать. Около вашего сиденья есть рычаги управления, но не беспокойтесь – они не понадобятся. Я буду сидеть сзади, вы – впереди. Убедитесь, что вы надежно пристегнуты. На вашем месте я бы не высовывал руки наружу. Да, и жуйте вот это.

Пошарив рукой в кармане своей куртки, он вытащил жевательную резинку.

– Зачем это?

– Поможет, когда у вас заложит уши.

– Понятно.

Я послушно развернула обертку и положила резинку в рот.

– Что-нибудь еще? – невнятно пробормотала я и стала жевать резинку, пока не заболели челюсти.

– Нет. Просто расслабьтесь. И получайте удовольствие.

Потом мне помогли взобраться на крыло, сделанное из той же самой материи, как и у «Духа Сент-Луиса», и я ногами ощутила ее прочность. Забравшись на свое место впереди, я обнаружила ремень безопасности и пристегнула его. Верхнее крыло самолета образовало надо мной что-то вроде навеса. Перед собой я увидела рычаг и круглую панель инструментов, о которых сказал Чарльз. Внизу имелась педаль. Я оказалась стиснута в открытой кабине в полусогнутом состоянии. Непонятно, как он пробыл в таком положении сорок часов, ведь у него такие длинные ноги.

Не видя этого, я почувствовала, как впереди начал вращаться пропеллер, самолет затрясся, и ветер ударил мне в лицо. Двигатель начал фыркать и чихать, потом взревел, и я судорожно задвигала челюстями, пережевывая резинку, чтобы пересилить этот пронзительный скулящий звук. Потом самолет побежал по полю, набирая скорость. Меня швыряло из стороны в сторону, и я чувствовала телом каждую выбоину и колею на земле. Интересно, как мы вообще сможем взлететь? Земля неслась рядом со мной все быстрее и быстрее, пока внезапно не стала совершенно гладкой – ни рывков, ни скачков. Как будто я была подвешена в воздухе, подвешена во времени, и потом, когда мой желудок решил проверить свои границы, я поняла, что так оно и есть.

Я была в воздухе. Мое сердце билось где-то в горле, желудок сначала пульсировал, потом разрывался на части, когда мы поднимались все вверх, вверх… Верхушки деревьев, зеленые, покрытые густой листвой, проносились так близко, что я могла до них дотронуться. В следующее мгновение они остались внизу.

Самолет сделал вираж вправо, и внезапно я снова увидела летное поле, строения и лошадь, которая становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в игрушечную. Ветер рвался мне в лицо, глаза жгло, даже под летными очками. В уши как будто налили воды. Давление в них было невыносимым, пока я не вспомнила о жевательной резинке. Яростно жуя, я почувствовала, что сначала выстрелило мое левое ухо, потом правое, и я снова услышала ободряющий рев двигателя и ветер, свистящий мимо лица.

Самолет выровнялся. Я не могла оторваться от вида, расстилавшегося передо мной, вертелась, вытягивая шею то туда, то сюда. Снизу справа я увидела горы. Вершины гор! И дома, которые выглядели, как кукольные домики. Аккуратные поля расстилались геометрическими фигурами – квадратами и прямоугольниками.

Облака оставались выше нас: похоже, нам не удастся добраться до них. Но это не имело никакого значения, здесь тоже было на что посмотреть. Я не чувствовала себя невесомой, не чувствовала страха, что выпаду из самолета. Что я ощущала – так это необычайную легкость. Я летела над всем. Над земными заботами, страхами и сомнениями. Именно так, как сказал Чарльз.

Чарльз! Мое сердце трепетало при этом имени, как будто на короткое мгновение я стала одной из плеяды летчиков, этих баловней судьбы. И он был здесь, позади меня! Я почти забыла об этом, хотя полностью доверилась ему. Без единого сомнения я отдала в его руки свою жизнь, уверенная, что он о ней позаботится. И в это мгновение, первое мгновение полета, когда подверглись сомнению законы гравитации – такому же сомнению подверглись и мои жизненные принципы. До этой минуты я держала себя в руках. Но потом моя жизнь была передана мной, буквально и фигурально, человеку, который сидел позади меня. Человеку, несшему меня по воздуху и делавшему все, чтобы я не упала вниз. Моя судьба больше не принадлежала мне: какая разница, что я планировала сделать сегодня, завтра, в следующем году. Мне нужно было лишь подчиняться ему и быть, существовать, как простейший организм. Как птицы, парящие надо мной.

Все страхи улетучились. Разве я всегда не мечтала, чтобы кто-нибудь увез меня далеко-далеко? Я постоянно твердила себе, что жизнь – это не волшебная сказка, но в глубине души надеялась, что это не так. Да и какая молодая девушка не мечтает о герое, который освободит ее из башни одиночества? Я не составляла исключения, разве что была более усердной в создании этой башни из слоновой кости собственной конструкции с фундаментом из книг, со стенами из булыжников чувства долга, со страхами и сомнениями – засовами на окнах.

И вот я здесь, унесенная бог знает куда – выше всех башен, дальше всех засовов, – наедине с самым героическим из людей.

Мне страстно хотелось увидеть его лицо, убедиться, что он реальный, в конце концов. Но я не осмелилась повернуться назад. Я не представляла, как это возможно. Ветер с силой прижимал меня к сиденью. Мне требовались все мои силы, чтобы повернуть голову налево или направо, вверх или вниз. Проще всего было смотреть вперед.

Что я и делала. Постепенно напряжение спало, и я восторженно глядела на землю, летящую подо мной, дивясь тени самолета, бегущей за нами даже в этом утреннем полусвете, как хвостик. Мои уши привыкли к реву двигателя, и он превратился в легкий шум. Глаза все еще горели и слезились, но я уже привыкла к холоду. Ноги и руки застыли, но я этого не чувствовала. Мне хотелось навечно остаться в небе, кружить над этой долиной. Я радовалась гладкой земле, летящей подо мной, полям, на которые мы могли приземлиться, если необходимо. Я не могла себе представить, как он летел над этой огромной, холодной поверхностью воды бесконечные часы. Как бы он смог приземлиться, вернее, приводниться, если бы возникли непредвиденные трудности? Никак. И все же он полетел, зная это.

По некоторым признакам я поняла, что мы постепенно снижаемся: сплошные массивы зданий стали превращаться в отдельные дома, рядом с которыми можно было даже рассмотреть людей. Через некоторое время я смогла различить, что люди эти прыгают и машут руками. Я рассмеялась – они выглядели такими счастливыми и необычными, как ожившие примитивные древние рисунки в пещерах. Я пыталась махать им в ответ, но поток ветра стремился вырвать руку из сустава, поэтому я снова изо вех сил прижала ее к телу, надеясь, что Чарльз не заметил моих попыток.

Теперь уже на горизонте вырисовывалось летное поле, сначала далеко, но потом все ближе и ближе, деревья снова стали большими, и их верхушки оказались как раз под нами, потом рядом, потом выше… и мы коснулись земли. Мы помчались по полосе поля так же быстро, как и при взлете, снова я почувствовала землю – ухабистую, изрытую колеями, и мои зубы громко застучали. Хотя я жевала резинку все время, она больше не помогала, став просто куском резины. У меня заложило уши.

Мы замедлили ход; мотор стал чихать, и самолет, вздрогнув, остановился. Прошло еще некоторое время, прежде чем я поняла, что мотор замолчал, раздавались только отдельные выхлопы; в ушах продолжало стучать.

Позади раздавались непонятные звуки, как будто заговорил ветер. Я сидела, боясь пошевелиться и нарушить чары происходящего. Внезапно на меня нахлынула грусть. Мне не хотелось снова возвращаться на землю, снова становиться осмотрительной, примерной девочкой Энн. Мне нравилась та беззаботная, сумасбродная девушка, которой я почувствовала себя в небе. И мне совсем не хотелось прощаться с ней.

Кто-то заговорил со мной, кто-то тряс меня за плечо.

– Ну как? Вам понравилось? – Это был полковник Линдберг.

Он стоял на крыле рядом со мной, расстегивая ремень, которым я была пристегнута, так что его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. Я почувствовала внезапное тепло его близости, его руки на моем плече. Потом он схватил меня за локоть и поднял с сиденья – тошнота накрыла меня волной, мой желудок бастовал, как будто мы все еще были в полете.

Затем мои ноги неким непонятным образом оказались на земле, и журчащий, смеющийся голос наполнил воздух. Лишь через какое-то время я поняла, что этот голос принадлежит мне.

– Ох, я это сделала! Я никогда не чувствовала такой радости и такой свободы – о, это было так прекрасно! Я совсем не боялась, ни капельки! Это было, как в самой прекрасной церкви, даже лучше, как будто ты находишься так близко от бога, что видишь землю такой, как видит он. Оттуда все выглядит совсем по-другому, ведь правда? А вы видели, как люди махали нам? Думаете, они узнали нас? Не могу дождаться, когда полечу снова – вы возьмете меня с собой в полет? Возьмете?

Чарльз слушал меня с открытым ртом. Наконец я вынуждена была замолчать, чтобы перевести дыхание, чем дала ему возможность заговорить. В выражении его глаз я увидела что-то новое – не легкое высокомерие, которое было прошлым вечером и не тот изучающий взгляд исследователя.

– Вы не чувствуете тошноты? Голова не кружится?

Я покачала головой.

– Нет, ни чуточки!

– Хорошая девочка. Мне лучше доставить вас домой, пока не хватились родители. Но я буду счастлив снова пригласить вас в полет, мисс… Энн.

– О, прекрасно, – сказала я и снова замолчала.

Я не могла придумать, что сказать ему, поскольку единственный раз в жизни уже сказала все, что думала, все, что чувствовала.

Мы в молчании проследовали до ангара, потом так же молча сели в машину и помчались по пробуждающимся улицам Мехико.

Зачем нужны слова, когда мы только что вместе поднялись в небо?

Глава третья

Обратно на землю.

С глухим стуком я упала в свою обычную жизнь. После отъезда из Мексики – снова на поезде, таком прозаическом средстве передвижения, – я не могла не думать о том, чтобы снова устремиться назад, на север, как перелетная птица, но вместо этого возвращалась в Смит. Занятия, письменные работы, безумие последнего семестра перед выпуском, со всеми собраниями и множеством форм и документов, которые необходимо заполнить, и финальных тем, которые надо завершить, – все это окружило меня, как цепляющиеся усики плюща, приковывая к земле.

Никому, кроме моей соседки по комнате, я не рассказала о своем тайном самостоятельном полете с полковником Линдбергом. Элизабет Бэйкон мне не поверила. Да и почему она должна была верить? Газеты были полны отчетов об официальном полете, произошедшем на следующий день, во время которого Элизабет, Кон, мама и я поднялись в небо на огромном фордовском трехмоторном самолете, который отвез нас к югу от Мехико-Сити. Изучая нечеткие газетные фотографии, я не могла не улыбнуться, увидев на некоторых из них мрачное выражение на лице Элизабет. Когда она приземлилась, ее лицо было зеленоватого цвета. Но все-таки ей удалось позировать всем этим фотографам и репортерам с очаровательной самоуверенностью, а Чарльз стоял рядом с ней с застывшей улыбкой, которую я уже начала распознавать как официальное выражение лица. Мне казалось, что он даже рад, что имеется кто-то еще, на кого устремлено всеобщее внимание. Как же я мечтала в тот момент, чтобы на месте Элизабет была я! Но, почти парализованная от вида всех этих камер, я робко стояла позади вместе с мамой и Кон – по-прежнему скучная неловкая Энн.

Итак, я хранила в памяти наш утренний полет и старалась убедить себя, что он значил для него больше, чем постановочное публичное выступление вместе с Элизабет, мамой и Кон. Но время шло, зима сменилась весной, а я не получала никаких новостей о полковнике. Интерес газет к его персоне не уменьшался. Наоборот, он только нарастал, поскольку полковник продолжал совершать полеты по стране, летал в Латинскую Америку, объединяя страны и континенты, проповедуя пассажирские полеты, занося на карту маршруты, ставя новые рекорды по скорости и дальности полета с почти уже надоевшей регулярностью. Чуть не каждый день появлялись слухи о его помолвке, поскольку теперь, когда мир нашел своего героя, все с нетерпением ждали, когда тот обретет свою героиню.

Имя Элизабет возникало не однажды в качестве подходящей кандидатуры. Мое – никогда. Очевидно, посол Морроу имел всего лишь одну дочь, достойную упоминания.

Итак, я погрузилась в свои занятия и делала все возможное, чтобы не обращать внимания на газеты и кинохронику. Еще более жадно, чем обычно, я обратилась к своему дневнику. Всегда была такой – могла собрать воедино свой разрозненный мир, лишь занеся его в дневник.

Мои страхи, однако, оставались прежними; после поразительной близости, возникшей между нами с полковником во время полета, остальное наше совместное времяпрепровождение во время каникул было всего лишь данью вежливости, и ничем больше. Я была уверена, что он забыл обо мне, даже когда цеплялась за воспоминания, становившиеся с каждым часом все слабее. Но время шло, и наконец я с трудом могла отличить, что придумала, а что было на самом деле.

Как-то в апреле, в одну из суббот, устав от книг, газет и себя самой, я попросила у Бэйкон ее олдсмобиль и поехала на крошечное летное поле около Нортгемптона. Я заплатила пилоту пять долларов, чтобы он поднял меня в небо на биплане, который был гораздо меньше того, на котором я летала с Чарльзом. Устроившись на сиденье, я пристегнулась и надела летные очки. Мне казалось, что я никогда не делала этого раньше. Потом – этот танец, этот балетный прыжок, когда самолет оторвался от ухабистой земли и, как будто затаив дыхание, завис на мгновение перед тем, как начать подниматься вверх, вверх, вверх…

Это мгновение вернуло все ощущения, которые я испытывала во время первого полета с Чарльзом. Слезы полились по лицу, и я попыталась себя убедить, что это слезы счастья, а не горького разочарования.

Этот полет был короче, чем первый, – просто быстрый пролет над колледжем, во время которого я представляла, как все мои друзья носятся по зданию, как колония термитов. Когда мы приземлились, я почувствовала себя значительно лучше. Я вернула себе обратно сердце, так поспешно отданное Чарльзу Линдбергу, и надежно спрятала его. В один прекрасный день я буду в состоянии отдать его кому-нибудь еще. Тому, кто действительно этого захочет.

– Энн, Энн! Эй, Энн!

Я повернула голову и застыла на жестком сиденье; машинально выпрямилась, только теперь заметив, что все тело застыло, пальцы окоченели. Неизвестно, сколько я просидела, погруженная в свои мечты.

– Который час? – спросила я Бэйкон.

– Пять часов, – сказала она, теребя на шее нитку жемчуга, совсем как Клара Боу[12]; моя подруга из своих густых золотисто-каштановых волос даже сделала прическу, как эта кинозвезда, – здесь карточки.

И она бросила маленькую белую картонную коробку на мой стол.

– О, – я раскрыла коробку и вытащила карточку; на ней была кайма цвета нашего класса – лиловая, с печатью Смита «Образование – ключ к будущему».

– Ты можешь поверить, что мы уже почти бакалавры? Черт возьми, я вообще сомневалась, что закончу это заведение, ей-богу!

Бэйкон бросилась на свою узкую кровать, и пружины древнего матраса заскрипели, как старые ржавые дверные петли.

– Я тоже в этом сомневалась, – сказала я, – не думала, что ты сдашь французскую литературу!

– И не сдала бы, если бы не ты! Энн, как думаешь, ты в этом году получишь какие-нибудь награды? Бьюсь об заклад, тебя наградят за письменную работу!

– Ох, сомневаюсь. – Покусывая губу, я старалась не думать об этом. Меня попросили участвовать в состязании эссе на приз Элизабет Монтегю[13]и в состязаниях в поэзии и прозе на приз Мэри Августы Джордан. Но, конечно, я не выиграю.

– Я уверена, что известна только тем, что я дочь посла, – вслух подумала я, – другая дочь посла к тому же.

– Что? – Бэйкон оторвалась от последнего номера «Вэнити Фэр». – О чем ты говоришь, черт возьми?

– Ты знаешь. Ну, колледж и все такое. Но что будет потом, Бэйкон? Я не могу этого себе представить. Не могу представить, что я когда-нибудь чем-нибудь смогу прославиться, например… – Я прикусила язык как раз вовремя.

Я не хотела произносить его имя вслух. Возможно, в первый раз меня потянуло на подвиги более грандиозные, чем литературные призы и полномочия посла, эти положительные, респектабельные достижения, одобренные моими родителями.

– Кто об этом думает? – проговорила Бэйкон, возвращаясь к своему журналу.

– В том-то и дело! – вырвалось у меня, как будто разбуженной от спячки стройным, высоким юношей с голубыми глазами. – Никто! Никто даже не думает об этом, мы ведь такие… такие всем довольные! Но ради чего все это, зачем мы это делаем? Зачем стараемся так сильно? Что мы должны делать со всем этим – быть такими же, как наши матери, и все?

– Мы выйдем замуж. Вот для чего это все. Мы выйдем замуж за таких же умных, многообещающих молодых людей из Принстона, Корнелла, Гарварда или Йейля. Будем коллекционировать серебро и фарфор, начнем устраивать приемы – сначала скромные, сама понимаешь! Потом у нас появятся дети и более обширные дома, все больше серебра и фарфора и все более роскошные приемы. Наши мужья будут приходить домой каждый вечер в одно и то же время, и мы будем смотреть на их надоевшие лица за обеденным столом. Может быть, нам повезет, и время от времени они будут брать нас в Европу. Если нам не повезет, они станут политиками, и нам придется перебраться в Вашингтон. Мы будем играть в теннис и гольф и стараться держать себя в форме и душевном спокойствии.

– Звучит ужасно.

– Так оно и есть. А может, и не так. Я не отказалась бы от дома на Лонг-Айленд и счета у Тиффани!

– А как насчет любви? Как насчет страсти? Как насчет… большего?

Я швырнула карандаш в сердцах – драматический жест, который удивил нас обеих. Бэйкон подняла карандаш и подала его мне. Брови, подведенные, как у кинозвезд, поползли ко лбу от удивления.

– Что с тобой сегодня, Энн?

– Ну, не знаю, как тебе, но мне совсем не хочется быть одной из высохших матрон, которые по вечерам играют в бридж и со злыми лицами наблюдают за молодежью. Лично я хочу стать одной из тех удивительных старых леди, укутанных в шали, которые качаются в своих креслах с загадочными улыбками, вспоминая скандальные события своей молодости!

– Да что с тобой, Энн Морроу! – Зеленые глаза моей соседки округлились. – Ах ты, двуличное создание! Вот уж действительно – в тихом омуте черти водятся!

Я поежилась и покраснела, а Бэйкон вернулась к своему журналу, подавив смешок.

Постукивая карандашом по зубам и ожидая, пока моя кратковременно воспарившая душа вернется в свое обычное земное тело, я наблюдала за Бэйкон. Как бы ужасно ни звучал ее сценарий, она, по крайней мере, имела хоть какое-то представление о собственном будущем. В то время как я – если отложить в сторону фантазии насчет всяких там приключений – определенным планом похвастаться не могла. Я видела себя плывущей по течению, словно актриса в пьесе, вечно ждущая своей реплики.

После окончания университета все терялось в тумане. Были какие-то смутные мысли о «сочинительстве», но о чем, черт возьми, я собиралась писать? Ведь сначала надо набраться жизненного опыта, разве не так? Да, действительно, изредка сдавала в редакцию короткие эссе и стихи, причем многие из них – про небо, облака, пение ветра, написанные для «Смит Ревью», – получили похвальные отзывы. Но они казались мне пухом одуванчика, однодневками, недостаточно значительными, чтобы задержаться в человеческой памяти. Я сама уже не могла вспомнить половины из них.

И где мне заниматься этим так называемым сочинительством? У меня не было других планов, кроме приглашений от некоторых одногруппниц посетить их загородные летние дома, чтобы во время уик-энда играть в теннис или кататься на лодке. Что являлось еще одной причиной завидовать моей сестре. Два года назад, сразу же после того, как она закончила университет, Элизабет стала заниматься вполне реальным делом вместе с Конни Чилтон. С молчаливого благословения мамы и отца они без посторонней помощи собирались революционизировать начальное детское образование. Они уже планировали создать собственный детский сад.

Если, конечно, Элизабет не выйдет замуж. Что внезапно сделалось вполне реальной перспективой, о чем я не могла спокойно думать.

Охваченная порывом действовать, а не размышлять, я схватила авторучку.

Наскоро набросав несколько неразборчивых строк, я подписала мое первое выпускное приглашение с коротким текстом, потом положила его в конверт. Тут-то я поняла, что не имею представления об адресе, однако вспомнила – и сердце екнуло от радости, – что теперь мы выпускники университета. Единственное, что мне нужно сделать, – это снять телефонную трубку, и кто-то узнает для меня все, что нужно.

В этот момент я не могла не признать, что мое положение имеет свои бонусы.

Разумеется, он не пришел.

Во время выпускной церемонии, даже несмотря на то что мое имя было произнесено дважды как победительницы двух наград – Монтегю и Джордан, – единственным моим чувством было разочарование – инфантильное, эгоистическое разочарование. Что были для меня все эти награды, когда единственная, которую я желала больше всего, мне не досталась? Я оглядывала толпу, ища его долговязую, но пропорциональную фигуру, эти голубые глаза, которые врезались мне в память, но все было тщетно.

Вдобавок к этому, получив диплом и присоединившись к своему семейству, я узнала, что он недавно посетил наш дом в Инглвуде.

– Полковник Линдберг приехал по приглашению две недели назад, как раз после того, как мы вернулись из Мехико-Сити, – сказала мама после того, как обняла и поздравила меня. Она надела свою булавку выпускницы, так же как Элизабет и Конни, которые, как всегда, появились вместе.

– Он… он приезжал? – Я постаралась скрыть свою боль, сделав вид, что изучаю диплом.

– Да. Элизабет и Констанс, к счастью, оказались дома, так что смогли развлечь его.

– Ааа…

– Полковник был таким же говорливым, как всегда, – сказала Элизабет, послав Конни насмешливую улыбку, которую та вернула, сморщив свой курносый, покрытый веснушками носик.

– Никогда не встречала такого зануду, как он, – презрительно фыркнула Конни.

– О нет, он не зануда, просто он… осторожный, – сказала я, будучи сама такой же.

– Вот где моя девочка! – мелкими шажками к нам подбежал папа; до этого он был оттеснен толпой восторженной публики и парой газетчиков. – Мы так гордимся тобой, Энн!

– Да, ты просто молодец! – Мама снова прижала меня к себе.

Кон, моя маленькая сестренка, взяла два моих свидетельства с отличием и стала их изучать. Потом делано вздохнула.

– Удивительно! Еще одно достижение Морроу, до которого мне надо дотянуть!

– Жалко, что здесь нет Дуайта, – вырвалось у меня, и все с удивлением посмотрели на меня.

Само собой разумелось, что мы не должны были упоминать о недавних «сложностях», постигших моего брата. Но слова Кон напомнили мне, что имелся по крайней мере еще один Морроу, у которого существовали трудности в соблюдении семейных традиций.

У Дуайта появились галлюцинации. Суровые письма папы, призывающие его «собраться», не помогли; в конце концов мама поместила его в санаторий в Южной Каролине. Это была всего лишь временная мера, напомнила она нам, но совершенно необходимая.

При упоминании имени Дуайта наступила неловкая тишина. Мама вертела в руках перчатки, папа дергал галстук.

– Мы решили, что лучше ему остаться дома и набраться сил перед путешествием, – сказала мама, и взгляд ее стал стеклянным, что придавало ей какой-то странный, отсутствующий вид. Она произнесла это, отвернувшись от отца, который проявил внезапный интерес к пучку сырой травы, прилипшей к верху его белого ботинка. Кон и Элизабет тоже стояли, уставившись в землю, а Конни Чилтон отступила на несколько шагов, словно была не уверена, должна ли слушать подобные речи.

– Ты его слишком балуешь, – проворчал папа, не глядя на маму, и впервые за все эти годы я почувствовала трещину в их отношениях.

Невероятная близость моих родителей была такой же неотъемлемой частью моего детства, как любимый медвежонок Рузвельт, у которого недоставало одного глаза. Мои родители никогда не спорили и не перечили друг другу, они решали и говорили в унисон, и временами я чувствовала себя одинокой в их присутствии. Любимой – да, но иногда одинокой.

Но теперь…

– Я не балую его. Мальчик испытывает боль, – резко произнесла мама, и я впервые услышала, что она повышает голос на отца. Но потом она отвернулась, как будто стараясь взять себя в руки, а папа большими шагами направился к машине. Его лицо было красным, плечи опущены, так что костюм сидел на нем еще более мешковато, чем обычно. Кон смахнула со щеки несколько прозрачных слезинок и рысцой побежала вслед за отцом.

Я повернулась к Элизабет, чтобы увидеть ее реакцию; она сжала губы и поежилась, потом повернулась к своей подруге Конни Чилтон. Мне показалось, что та хочет что-то сказать, но Элизабет предупреждающе сжала ее руку.

Постояв несколько секунд, я последовала за мамой.

– Мы все делаем правильно, – прошептала я ей, – Дуайт нуждается в профессиональной помощи. Что я могу сделать? Мне неважно, что папа это не одобряет. Я хочу помочь.

– Девочка моя, – она благодарно улыбнулась, – ты иногда бываешь такой замечательной, такой спокойной и надежной. Не знаю, понимаешь ли ты, как сильно я полагаюсь на тебя.

Я отвернулась, чтобы не показать внезапных слез. Всю жизнь я мечтала, чтобы мама обратила внимание на меня, хотела выйти из тени Элизабет. И узнать, что это наконец произошло, было для меня лучшим подарком в день окончания университета, гораздо более драгоценным, чем любые награды.

– Вероятно, у тебя множество планов, – мамин голос приобрел свой обычный умиротворяющий тон, – но если бы ты смогла побыть в Инглвуде этим летом, чтобы присматривать за строительством нового дома, а не ехать с нами в Мехико-Сити, это была бы такая помощь, Энн. У Элизабет и Конни много планов, и мне было бы спокойнее знать, что ты находишься дома, да и Дуайт смог бы… в смысле если он соберется путешествовать, то наверняка сначала захочет побыть какое-то время дома. Как ты на это смотришь?

Я обрадовалась, когда она попросила меня об этом. У меня все еще не имелось никаких планов на лето. Следить за строительством, помогать брату в его трудном состоянии – все это было благословенной альтернативой сидению без дела, раздумьям и чтению газет, полных статей и фотографий о некоем полковнике Чарльзе Линдберге. И мыслям о том, чем, черт возьми, мне надо заниматься всю остальную жизнь.

– Конечно, я не против. Я ведь обещала тебе помочь, – сказала я и удивилась, увидев слезы на ее глазах. Незаметно смахнув их, она весело позвала Элизабет и Конни, которые шли, так тесно прижавшись друг к другу, что их головы, обе белокурые, почти соприкасались. – Эй, о чем это вы шепчетесь? Конни, не рассказывает ли тебе Элизабет секреты про полковника?

Элизабет и Конни отскочили друг от друга и засмеялись – слишком громко, как мне показалось. Как будто мама случайно задела кого-то за живое.

– Да, миссис Морроу, именно об этом мы и секретничали, – жизнерадостно произнесла Конни, сжав руку Элизабет.

И я не могла не заметить, что лицо Элизабет внезапно покраснело, глаза засияли, и она пожала руку Конни в ответ.

Мама с улыбкой повернулась ко мне, взяла мой диплом, прижала его к груди, и снова на ее глаза навернулись слезы.

Но потом взгляд прояснился и опять стал решительным.

– Энн, дорогая, я действительно очень горда за тебя, – сказала она с непривычной серьезностью, – ты ведь знаешь, я тоже пыталась получить награду Джордан, когда была выпускницей. Но мне это не удалось, а тебе – да.

Я улыбнулась, тронутая и обезоруженная ее признанием. Мама нечасто испытывала разочарование. Это было не в ее природе – вспоминать о прошлом. Теперь она менялась прямо на глазах. Может быть, виной тому была болезнь Дуайта – она заставила маму остановиться, задуматься и, возможно, обвинить в чем-то себя?

Или, может быть, на нее повлияло мое окончание университета; закончилась еще одна ступень детства, теперь моя последняя. Может быть, мама почувствовала, что стареет, становится более уязвимой. Сжимая мой университетский диплом, она словно хотела прижать к груди всех своих детей в последний раз перед тем, как мы разлетимся в разные стороны.

Что явилось причиной этого редкого приступа чувствительности, я ее не спрашивала. Вряд ли обретенная степень бакалавра давала мне право спрашивать о том, что творится в сердце моей мамы. Мне пока еще не нужна была такая осведомленность и та ответственность, которую мама на себя взвалила.

Мне не хотелось отпускать ее руку. Я чувствовала, что она нуждается в чьем-то надежном плече, чтобы опереться на него. Держась за руки, мы направились к ожидавшей нас машине.

– Дуайт, хочешь, на ужин приготовят что-нибудь особенное?

Я стояла в дверях студии; мой брат сидел за пустым отцовским столом и смотрел в окно. Мне не нравилось, когда он сидит вот так, в тишине, уставившись в одну точку. Но это было все же лучше, чем слушать странный, как будто принужденный смех, от которого я слишком часто вздрагивала в последние дни. С тех пор как я видела его на Рождество, что-то изменилось, хотя в основном он выглядел так же, как всегда. По-прежнему крепкий, коренастый, как футболист, с волосами неопределенного цвета – нечто среднее между моим темным и белокурым Элизабет. Он одевался так же, как и раньше, ухаживал за собой, по-прежнему болел за «Янки» и мог целый день рассуждать со мной о сравнительных достоинствах Лу Герига[14]по сравнению с Бейбом Рутом[15], если я имела хоть минимальное представление о том, кто они такие.

Но его заикание усилилось. И приступы этого странного, как будто подавляемого смеха одолевали его в самые неподходящие моменты – обычно когда он занимался со своим частным репетитором. Он слишком часто с угрюмым видом сидел, уставившись в окно. Иногда я просто подходила и трясла его, требовала, чтобы он немедленно перестал или хотя бы сказал мне, в чем дело. Однажды он проговорил, опустив голову: «Ужасно быть Дуайтом Морроу-младшим. Ты даже не представляешь, Энн. Для меня это чересчур».

Я действительно не представляла, но все с большим беспокойством начинала осознавать, что есть слишком много неведомых мне вещей. Теперь я была уже взрослой, имела право судить об этих первых трещинах на идеальной поверхности отношений в моем семействе и не могла не задаться вопросом, чего же еще я не понимаю в них. Мое детство казалось безоблачным, привилегированным, и не только благодаря стараниям родителей. Мы всегда были вместе, нас никто никогда не отправлял учиться в закрытые частные школы, как практиковалось в других преуспевающих семьях, хотя, конечно, няни и гувернантки у нас были. Детям внушали с самого раннего детства, что их родители посвятили свою жизнь более важным целям, чем следить за тем, вычищены ли у нас зубы и смазаны ли зеленкой содранные коленки.

Но мама обязательно читала нам вслух не менее часа в день, независимо от того, как сильно была занята. Даже будучи такими маленькими, что приходилось подкладывать на сиденье энциклопедии, чтобы возвышаться над обеденным столом, мы, дети, обедали вместе с родителями вечером и присутствовали при разговорах о политике и философии. Бывали пикники на свежем воздухе и летние месяцы, проведенные в Мэне, а также путешествия за границу, где папа читал нам Шекспира в Лондоне и Вольтера в Париже. Тем не менее нам никогда не позволялось кичиться своим богатством. Сколько у нас денег? Мне никогда не приходило в голову спрашивать об этом. Имелся некий запас, к которому мы могли прибегнуть, если в этом возникнет необходимость и если мы будем этого достойны. И почему-то всегда ожидалось, что мы достигнем каких-то высот. Может, это и послужило причиной проблем Дуайта; как от сына от него ожидали большего, чем от Элизабет, Кон или меня.

– Дуайт, я спросила, что ты хочешь на ужин, – повторила я свой достаточно безобидный вопрос.

В это время он смотрел на малиновку, прыгавшую по столу на террасе, как раз напротив окна студии. Сегодня он хотя бы отдернул портьеры, и комната казалась не такой мрачной и душной с этими темными панелями на стенах.

– Делай что хочешь, Энн.

– Не странно ли, что мы здесь только вдвоем? – Я села на стул с потертым кожаным сиденьем, взяла подушку и прижала ее к груди. – И как будто играем в хозяев дома. Неужели мы стали взрослыми?

– Лучше тебе поскорее привыкнуть к ведению домашнего хозяйства. Когда выйдешь замуж, это будет единственное, что тебе придется делать. К счастью.

– Ох, не говори так! Какое в этом счастье?

– Это все, что ты должна делать, Энни. Все, чего от тебя ожидают.

– Не думаю, что это большое счастье, – я прекрасно знала, что это правда; я уже получила пять приглашений на свадьбы моих только что закончивших университет подруг, – лично я не собираюсь выходить замуж.

Я вызывающе тряхнула головой.

– Что, никто тебя не достоин?

Я посмотрела на него и увидела слабый отблеск прежней насмешливой улыбки.

– Нет. Просто нет ни одного претендента. Я слишком редкий бриллиант для любого смертного мужчины.

– Ты всегда хотела выйти замуж за героя, Энн. Помнишь?

– Ох, Дуайт, это была обыкновенная болтовня маленькой девочки. Каждая маленькая девочка хочет выйти за героя. Как это глупо! Мне не получить предложение даже от молочника. Пойми, я вообще не хочу выходить замуж – таково мое решение. Предпочитаю оставаться независимой.

– Ты? Независимой? – Дуайт насмешливо свистнул, и только благодаря его странному, болезненному состоянию я не встала и не ушла, рассерженная и обиженная. – И кем же ты хочешь стать? Учительницей?

– Возможно, – мне не нравились подобные вопросы, слишком похожие на те, которые я задавала себе ночами, лежа одна в своей узкой девичьей постели, – во всяком случае, скорее Элизабет выйдет замуж за героя, чем я.

– Ты имеешь в виду полковника Линдберга?

Мое сердце екнуло, когда я подумала, как быстро и логично он соединил мою сестру с полковником, но кивнула.

– Ну что ж, по крайней мере папа будет рад, – Дуайт помрачнел, – помнишь, как он отчитал меня во время рождественской вечеринки, когда я нагрубил полковнику? Мне тогда здорово влетело.

Его лицо помрачнело, а глаза потускнели.

– Он любит тебя, ты же знаешь.

– Он с радостью заменил бы меня на полковника Линдберга.

– Нет, это неправда. Ты просто глупый.

– Да ну? Когда он в последний раз гордился мной? Когда?

– Когда, когда… Перестань, Дуайт! Сам знаешь, это было много раз!

– Назови хоть один.

Дуайт был совершенно спокоен. Раздражение исчезло. Его голос звучал ровно, лицо не меняло своих оттенков, как теперь бывало постоянно, и это испугало меня больше всего.

В тот момент я действительно не смогла вспомнить, когда папа в последний раз говорил, что гордится Дуайтом. Он твердил, что гордится мной и Элизабет, иногда по самым пустячным поводам: если мы хорошо выглядели или написали ему какое-нибудь особенно приятное письмо.

– Дуайт, не надо ловить меня на слове и немедленно требовать привести пример! Господи, да я не помню, что ела сегодня на завтрак! Но я точно знаю, что ты не прав. Папа любит тебя. Мы все тебя любим.

– Ну да, ты меня любишь, но какое это имеет значение? Ведь ты всего лишь женщина.

– Всего лишь женщина? Дуайт Морроу-младший, стыдно говорить такие вещи!

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Это действительно не имеет значения – когда-нибудь ты упорхнешь и выйдешь замуж за своего героя, и тогда у тебя не останется времени для меня. Так же, как у мамы и отца.

– Ты знаешь, что они с удовольствием приехали бы сюда, но не могут, потому что должны оставаться в Мехико-Сити.

– Как не знать! «Дуайт, ты должен помнить, у нас теперь есть обязанности и обязательства».

Я невольно рассмеялась. Голос моего брата так точно передал папин возбужденный задыхающийся баритон.

– «И у тебя есть обязанности, – продолжал Дуайт, – у твоих сестер есть обязанности. Помни, молодой человек, что образование…»

– «Учеба, учеба», – прервала его я, но внезапно зазвонил телефон на столе у папы, заставив нас замолчать.

Мы оба виновато переглянулись. Неужели папа каким-то образом умудрился услышать нас, хотя находился в Мексике? Думаю, никто бы из нас не удивился, если бы это произошло.

Первым пришел в себя Дуайт. Он поднял трубку и наклонился к телефону.

– Алло, резиденция Морроу, – проговорил он тем же уверенным резким голосом с отцовскими интонациями. Я снова хихикнула, и Дуайт наградил меня озорной улыбкой. Потом мой брат внезапно покраснел, выпрямился в кресле и проговорил: – Мисс Морроу? Нет, ее нет дома. А, вы уверены? Да, она здесь, – и резким движением протянул мне трубку, – это твой герой, Энни.

– Ну, конечно, – я показала ему язык, наслаждаясь этой игрой и желая продолжать ее как можно дольше, и наклонилась вперед с преувеличенным вздохом, – это, вероятно, тот самый молочник.

Плавной походкой я направилась к столу, взяла трубку и прошептала в нее глубоким, чарующим голосом:

– Хеллоу, это Энн Морроу. Это вы, мой герой?

Наступила пауза. Атмосферные помехи и потрескивания проникли в мое ухо. Потом послышался резкий голос:

– Мисс Морроу? Это говорит Линдберг. Чарльз Линдберг.

Мне захотелось бросить трубку и изо всех сил стукнуть своего брата, который трясся в кресле от приступа подавляемого смеха.

– Это… вы?

– Да. Извините, я, наверное, не вовремя?

– Нет… нет! Мой брат… Дуайт – вы встречались с ним, – помните? Он просто дразнил меня. Извините, я имела в виду… Нет, я действительно рада, что вы позвонили. Очень рада. Это… погодите… это Энн Морроу. Не Элизабет. Я – Энн.

– Да, я знаю. Мне сказали, что вы будете сегодня дома. Я звонил вчера, но вы отсутствовали.

– Вы звонили? – Мои колени так дрожали, что пришлось сесть на край стола; Джо, секретарша моей мамы, сказала, что он звонил. Но она сказала, что он звонил Элизабет, а не мне.

Наконец до Дуайта кое-что дошло, он встал и вышел из комнаты, оставив меня одну, причем его глаза по-прежнему весело сверкали. На мгновение забыв о его болезни, я показал ему язык, как сделала бы каждая старшая сестра.

– Мисс Морроу? Вы здесь?

– Да! О да, я здесь!

– Мне очень жаль, что я не смог прибыть на ваш выпускной вечер. С вашей стороны было очень мило пригласить меня. Но я побоялся, что если приеду туда, то вызову переполох, и это не понравится ни вам, ни вашим родным.

– О, вы очень прозорливы, – проговорила я, причем мой язык на полсекунды отставал от моих мыслей.

Наступила пауза. Я слышала его дыхание.

– Значит, вы проведете это лето дома? – в его голосе послышалась нерешительность, как в звуках прогревающегося мотора.

– Да. Я должна заботиться… я буду здесь вместе с братом. Мама и папа вернулись в Мексику.

– Причина, по которой я звоню, – проговорил он поспешно, как будто сожалея о своем звонке, – я хотел спросить вас, не согласитесь ли вы снова отправиться в полет? Я обещал, что еще раз прокачу вас на самолете. Не знаю, помните ли вы это. Но я не нарушаю своих обещаний.

– О! Да, я помню, конечно. – Зажав трубку между щекой и шеей, я крепко ухватилась за край папиного стола из красного дерева, радуясь, что он такой массивный, иначе я взлетела бы до потолка.

– Значит, решено. Я позвоню вам завтра в десять часов утра, если у вас нет других планов.

Конечно, у меня не было других планов. Даже если мама попросила бы меня развлечь короля Англии, я бы отказалась! Но потом, представив, как ответила бы на это предложение Элизабет, я заставила себя небрежно произнести:

– Полагаю, я смогу что-нибудь придумать.

– Нет, если у вас возникнут неудобства…

– О нет! Никаких неудобств! По правде говоря, я ни о чем не мечтаю больше, чем об этом, если у вас действительно есть время.

– Я же сказал, что есть. Значит, в десять часов?

– Хорошо.

– Ну, тогда до свидания, – проговорил Чарльз Линдберг каким-то тусклым, сдавленным голосом и дал отбой.

Я стояла, прижав трубку к уху, а микрофон ко рту, по крайней мере минуту – вполне достаточное время, чтобы Дуайт, тихо постучав в дверь, засунул в комнату свою лохматую голову – ему явно срочно требовалось сходить к парикмахеру.

– Это действительно был полковник Линдберг?

– Похоже, что так.

В оцепенении я положила трубку на рычаг аппарата.

– Кто ему нужен?

– Я.

– Ты? А я думал, он интересуется Элизабет.

– Нет, он действительно хотел поговорить со мной. Дело в том, что он мне просто кое-что обещал. Вот и все.

– Что обещал?

– Он обещал снова взять меня в полет. Он заедет за мной завтра в десять утра.

– В десять утра? Ты уверена, что он имел в виду именно тебя?

– Уверена.

Сколько раз мне надо было повторить, чтобы мы оба поверили в это?

– Гмммм, – Дуайт почесал голову, потом погладил свой живот, – Энни, я есть хочу. Что ты закажешь повару на обед?

– Обед? – Я уставилась на него.

– Ну, ты же только что сказала…

– Пойди на кухню и попроси, чтобы тебе приготовили сэндвич, – я наконец отклеилась от стола, – я не могу тебе помочь, мне надо переодеться!

– Но ведь он приедет только завтра утром!

– Я знаю! У меня почти нет времени!

Я оставила Дуайта стоящим в дверях, все еще чешущим затылок и произносящим сакраментальное:

– Ох уж эти женщины!

– Зато эти мужчины! – бросила я через плечо, уже мысленно роясь в своем платяном шкафу.

По дороге в свою комнату я остановилась и покачала головой, удивляясь своему брату. Как, черт возьми, он мог думать о еде в такой момент?

– Доброе утро, – сказала я, открыв дверь.

Потом подняла голову. Передо мной стоял Чарльз Линдберг, закрывая собой яркое утреннее солнце, светившее в окно. Я и забыла, какой он высокий.

Он изменился. Больше он не выглядел как мальчик. Слегка усталый взгляд пронизывающих голубых глаз, штатская одежда, в которой он, казалось, чувствовал себя гораздо естественнее – твидовые брюки, белая рубашка и галстук, хотя в руках – та самая изрядно потрепанная летная кожаная куртка. Но вместо летного шлема на нем была респектабельная мягкая шляпа, совершенно такая же, какие так любят носить банкиры, включая моего отца.

Из нагрудного кармашка выглядывали солнечные очки – он надел их, когда мы шли к машине.

– Боюсь, что это немного странно, – сказал он, открывая передо мной дверцу.

Когда я села, он обошел машину и вскочил на сиденье шофера, после чего глубже надвинул шляпу.

– Что?

– Эта маскировка, – он жестом указал на свои очки, – иногда мне удается одурачить прессу, если они не сели мне на хвост. Но сегодня не думаю, что им это удалось. В ту минуту, как они увидят нас вместе, они объявят о нашей помолвке. За последнее время я был помолвлен со множеством женщин.

Внезапно он сообразил, что сказал что-то не то, и его рука, готовая включить зажигание, замерла на месте.

– Я не имел в виду…

– Все нормально, – проговорила я поспешно, – я поняла.

Он кивнул, завел машину, и мы с ревом понеслись по кольцевой дороге, ведущей к частному шоссе, которое выводило нас на главный путь. Мы ехали в новом «Форде» кремового цвета с открытым верхом. Я натянула глубже свою шляпку, придерживая ее рукой и молясь, чтобы ее не унесло ветром. Каким-то загадочным образом его шляпа сидела на голове как приклеенная.

К моему удивлению, он ехал на довольно умеренной скорости. Для человека, который так любит летать, на земле он казался осторожным и осмотрительным, постоянно оглядывался через плечо, наблюдая за ехавшими сзади машинами. Кроме того, во время движения он не разговаривал. После нескольких минут полной тишины я почувствовала себя такой же лишней, как и маленький зеленый паучок, случайно заползший на ветровое стекло. И поэтому все время, пока мы двигались по городу, и потом, когда выехали на Лонг-Айленд и помчались по совершенно неизвестной мне дороге, я спрашивала себя: не ошибся ли он, пригласив не ту сестру Морроу. Прошло полчаса, потом сорок пять минут, но он по-прежнему не произнес ни одного слова, даже не смотрел в мою сторону. Мы не виделись несколько месяцев, но он явно не чувствовал особого желания поговорить со мной. Поэтому из чувства протеста я тоже закрыла свой рот на замок.

Я посмотрела на свои ручные часики, потом на неподвижное лицо рядом со мной. Его глаза были скрыты круглыми очками с дымчатыми стеклами, на лоб надвинута шляпа-неслезайка.

Он не только молчал, но и не выражал никакого желания слушать. Так что я предалась созерцанию, наслаждаясь прекрасным летним днем и полнотой бытия рядом с ним. Только единожды я нарушила молчание; это произошло, когда мы ехали по узкой дороге, с обеих сторон окаймленной молодыми березами.

– Смотрите, они как будто кланяются нам! – Я не смогла сдержать смеха, указывая на верхушки деревьев, словно танцующих перед нами и кланяющихся от утреннего ветерка. Чарльз кивнул, но продолжал смотреть на дорогу, и я вновь замолчала, смущенная своей неуместной восторженностью.

Наконец мы свернули на длинную дорожку, покрытую гравием, которая вела к открытому полю. Я увидела два стоящих самолета. Вдали возвышался огромный белый дом во франко-нормандском стиле, окруженный хозяйственными постройками.

Чарльз затормозил, двигатель зафыркал, потом замолчал. Он повернулся ко мне.

– Ну что же, это было очень приятно, – сказал он с неожиданной улыбкой, и я невольно рассмеялась.

– Вы любите водить машину? – Я потрогала рукой кожаную обивку, во время пути покрывшуюся пылью.

Это был, несомненно, прекрасный автомобиль.

– Боюсь, что да. У меня раньше был мотоцикл, тогда я демонстрировал перед публикой фигуры высшего пилотажа. Это была необыкновенная маленькая машинка, но я продал его, чтобы заплатить за мой первый самолет по имени Дженни.

– Вы все свои средства передвижения называете человеческими именами?

– Я? О нет! «Дженни» – это некое подобие самолета, излишки военного имущества. Его использовали за границей, а потом переоборудовали для других целей. Я возил на нем почту.

– А-а.

– Во всяком случае, – он снял солнечные очки и шляпу и погрузил руку в свои пшеничного цвета волосы, – так сложилось.

– А где мы находимся?

– У моих друзей есть частное летное поле. До сих пор никто из репортеров про него не разнюхал.

– Понятно. – Я увидела полоску воды узкого залива, блестевшую вдалеке под густой листвой небольшой рощи. – Здесь красиво.

– Да. Гуггенхаймы мне помогали во всем, – он неопределенно махнул рукой, и я поняла, что он имеет в виду все то, что происходило с ним после. После перелета через Атлантику, – Гарри разрешает мне пользоваться его самолетами; я заказал совсем новый. «Дух Сент-Луиса» уже поставлен на консервацию.

Я услышала нотку горечи в его голосе, как будто у маленького мальчика отобрали любимую игрушку.

Потом он кашлянул и выбрался из машины.

– Сегодня хороший день для полета, – проговорил он, взглянув на небо, вышел из машины, обогнул ее и открыл передо мной дверцу.

Потом широким шагом направился к двум серебряного цвета самолетам, сверкавшим на солнце. Я поспешила за ним. Ради меня он не стал замедлять шаг, и снова мне пришлось пуститься вприпрыжку, чтобы поспеть за ним.

– Вы больше не поднимались в небо со времени нашего полета? – Мы добрались до ближайшего самолета – закрытого моноплана, у которого размах крыльев был больше, чем у второго самолета. Он был уже развернут в направлении взлетной полосы.

– Нет, – и внезапно я вспомнила, что летала. Как я могла об этом забыть? Может, это не считалось, потому что было без него? Или потому, что я чувствовала себя предательницей, летая с кем-нибудь другим?

– Здесь вам будет более комфортно, чем в прошлый раз. Мы скоро начнем использовать самолеты этого типа для долгосрочного пассажирского перелета. Такие, только еще больше. Вам не надо надевать летные очки.

Он открыл передо мной маленькую дверцу и помог взобраться в кабину. Внутри было ужасно жарко – просто как в печке, оттого что кабина нагрелась на солнце. Так что я сняла свой жакет, радуясь, что надела под него хлопчатобумажную блузку с короткими рукавами. Необходимости в бриджах не было, поскольку имелись четыре плетеных стула, прикрепленные к полу – два спереди, два сзади, с мягкими сиденьями. Я заняла свое место на переднем пассажирском месте так же непринужденно, как будто находилась на званом чаепитии.

Чарльз забрался на место пилота и бросил быстрый взгляд на панель управления, нажав там несколько кнопок, а также несколько педалей и рычагов на полу. Потом протянул мне палочку жвачки, ужасной мятной жвачки, но я приняла ее с благодарностью и сразу же начала жевать. Он завел мотор, который тут же стал фыркать и чихать. Одновременно начал крутиться пропеллер. На этот раз он был установлен дальше, чем во время первого полета, когда я чувствовала на лице порывы ветра. В закрытой кабине я могла видеть только то, что творится впереди, и частично то, что сбоку. Рев мотора был заглушенным, хотя достаточно громким.

– Поехали, – проговорил Чарльз и плавно потянул за рычаг управления. Самолет побежал по взлетному полю, постепенно набирая скорость, и я вновь почувствовала резкий скачок, потом ветер подхватил нас и стал поднимать все выше, выше, выше.

В то самое мгновение, когда мы оторвались от земли, я заметила, что Чарльз выглянул в окно со своей стороны, очень внимательно осмотрелся вокруг, потом выглянул снова. Его пальцы сжали рычаг, и он что-то тихо пробормотал.

– Что? – спросила я, изо всех сил стараясь не завопить от радости, когда мы взлетели так близко от верхушек сосен, что они чуть не оцарапали днище самолета.

Чарльз не ответил, и я, пожав плечами, продолжала наслаждаться видом. Залив с белоснежными птицами-парусниками, красивые большие здания, которые я узнала, – это были дома папиных приятелей-банкиров, яркая зелень, волнующаяся под крылом. Самолет раскачивался и дергался, набирая высоту, заставляя мой желудок совершать собственные эскапады, но потом выровнялся, и мое сердце воспарило вслед за ним. Опасения по поводу Дуайта, сомнения и страхи перед грядущим, терзания насчет моего назначения в жизни – все куда-то исчезло. В душе воцарились свет и ясность; вытянув руки и ноги, я нежилась в лучах теплого солнца. Потом повернулась к своему компаньону. Но вместо беззаботной улыбки, которую я ожидала увидеть, я увидела застывшую маску. Рот Чарльза превратился в тонкую линию, а красивые голубые глаза сузились в стальном напряжении.

– Мы потеряли колесо, – крикнул он сквозь пульсирующее гуденье двигателя, и я поняла, что приятная беседа откладывается на неопределенный срок.

– Когда? – крикнула я.

– При взлете. Я почувствовал – что-то не так. Оно осталось на земле.

– И что? Мы ведь находимся в воздухе, зачем нам колеса?

– Приземление. Будут проблемы. – Это все, что он сказал.

Потом нажал несколько кнопок на панели, пробормотал что-то, похожее на сложную математическую формулу, и кивнул сам себе.

Я хотела задать ему еще вопросы, но перекрикивать шум мотора показалось глупым.

– Очень шумно, – сказала я, показывая на свои уши.

Чарльз кивнул.

– Некоторые пользуются ватой – засовывают ее в уши. Я не пользуюсь. Пропадает чувство полета.

Я кивнула, с трудом поняв, что он сказал.

Некоторое время мы летели молча. Потом он снова повернулся ко мне. На лице его была напряженность, лоб пересекали тревожные складки, как будто он о чем-то напряженно размышлял.

– Нам придется полетать некоторое время, чтобы сжечь топливо. Тогда приземляться будет безопаснее! – крикнул он. – У вас нет других планов на сегодня? Я вас ни от чего не отвлекаю?

Меня рассмешил его последний вопрос. Казалось, он больше беспокоится насчет моих повседневных дел, чем о самолете! Я рассмеялась, приведя его этим в недоумение.

– Нет!

– Прекрасно, – сказал он, и его глаза расширились, а улыбка стала явственнее, – хотя это означает, что вы не отделаетесь от меня еще некоторое время.

– Не могу подумать ни о ком другом, от которого я больше не хотела отделываться, – ответила я.

И это было правдой. Кого еще я хотела бы видеть рядом с собой в подобной ситуации? Никого.

Боялась ли я? Странно, но страх совершенно отсутствовал. Я была так уверена в Чарльзе; мы летели вперед и вперед, от неослабевающего шума мотора немного болела голова, но больше меня ничего не беспокоило. Я совершенно забыла про «проблемное» приземление, которое нас ожидало. Наоборот, я была почти благодарна сложившейся ситуации. На долгие часы мы с ним остались в небе наедине. Мы вместе переживаем нечто необычное, и это связывает нас друг с другом. Я жадно упивалась ситуацией, совершенно забыв об опасности.

– Возьмите рычаг, – внезапно приказал он, и в глазах его появился озорной огонек.

– Что?

– Возьмите рычаг управления.

– Я… я не могу.

– Почему? Вы ведь хотите научиться?

Почему он так решил, я не знала, но, как только он произнес это вслух, я поняла, что он прав. Наконец-то я могла чем-то заняться. Прямо сейчас, до того как смогу все обдумать и проанализировать.

– Просто летите, – крикнул Чарльз, – и не бойтесь. Вы сможете.

Я наклонилась вперед, вытянув левую руку. Его рука все еще сжимала рычаг, и какое-то время обе наши руки управляли полетом. И хотя мы даже не смотрели друг на друга, я почувствовала разряд, прошедший сквозь меня, и уверена, что он почувствовал то же самое. Его дыхание участилось.

Потом он убрал руку. Теперь я сама вела самолет. Сначала плавно, потому что все еще думала о его руке, касающейся моей, и не беспокоилась о том, что я делаю в реальности. Потом до меня дошло, что я на самом деле управляю самолетом! – и я изо всех сил ухватилась за рычаг управления, что заставило его резко дернуться вправо. То же самое проделал и самолет. Он начал наклоняться, все мое тело покрылось холодным потом, рука задрожала, я попыталась выровнять самолет, после чего он сделал резкий крен в другую сторону.

Чарльз не издал ни звука. Он по-прежнему сидел, сложив на груди руки, позволяя мне самой искать выход, почему-то уверенный, что я смогу это сделать. И, в конце концов, хотя руки все еще дрожали, сердце забилось ровнее, и я успокоилась. Я смогла выправить самолет, ощущая, что он борется со мной, как лошадь, и вспомнила, как чувствительны лошади к удилам. Это понимание в конечном итоге и научило меня летать. Как будто в руках у меня вместо штурвала были поводья и я управляла лошадью. Даже преодолевать маленькие воздушные ямы, которые нам попадались, казалось не более трудным, чем прыгать на лошади через препятствия.

Не знаю, как долго я управляла самолетом. У меня заболело плечо, и Чарльз, щелкнув выключателем на приборной доске, посмотрел на свои часы и кивнул головой.

– Теперь поведу я. Мы садимся.

– О. – Я отпустила рычаг после того, как он взялся за него.

Тоном, не допускающим возражений, Чарльз велел мне взять подушки с двух задних сидений и обложиться ими, что я и сделала.

– Я посажу нас вон там, – он указал на поле с более длинной взлетно-посадочной полосой, чем то, с которого мы взлетели, – нам нужно дополнительное пространство.

– Хорошо.

Я была спокойна. Он тоже. Воздух внутри самолета внезапно обрел вес, вдавливая меня в сиденье, и наши голоса зазвучали глухо у меня в ушах. Мне все еще не было страшно. Я доверяла Чарльзу Линдбергу, мужчине, который покорил небо, и не сомневалась, что он сможет вернуть меня обратно на землю в целости и сохранности.

Мы сделали над взлетной полосой несколько кругов, спускаясь все ниже и ниже. Несколько человек выбежали из соседнего здания, чтобы посмотреть на нас. Они махали нам, и я помахала в ответ.

– Они делают нам знаки, чтобы мы не приземлялись, – на лице Чарльза застыла жесткая усмешка, – заметили, что у нас нет колеса.

– Их ожидает интересное зрелище! – Я продолжала махать фигурам, которые бешено прыгали внизу.

– Соберитесь, и, как только мы остановимся, немедленно расстегните ремень, и выскакивайте из самолета. Если дверь не будет поддаваться, выбивайте окно и вылезайте наружу. Потом бегите как можно дальше от самолета. Можете это сделать для меня?

Его последние слова лишили меня спокойствия. Они проникли куда-то внутрь, под ребра, и я кивнула, крепче ухватившись за подлокотники. Земля стремительно приближалась, и я инстинктивно вдавила голову в плечи, чувствуя, но не видя, как самолет коснулся земли. Какое-то мгновение мне казалось, что все прошло успешно, но потом я услышала, как что-то треснуло внизу под нами.

– Колесо, – проговорила я, а может, Чарльз. Это было единственное слово, которое произнес один из нас или мы оба.

А потом все перевернулось вверх ногами.

Когда самолет остановился, я все еще находилась вверх тормашками, потом перевернулась обратно. Я услышала треск и звук рвущейся материи. Вспомнив его слова, я протиснулась в иллюминатор, вылезла наружу, спрыгнула вниз и побежала, как велел Чарльз, прочь от самолета, который лежал вверх колесами, и пропеллер все еще вращался, как детский флюгер.

Наконец я остановилась, и мой бок пронзила боль. Но я знала, что это только потому, что я запыхалась. Мы сделали это! Я сделала то, о чем он меня попросил, и со мной все в порядке, с ним все в порядке…

Но так ли это? Где он? В панике я оглянулась вокруг. Поблизости были люди – те самые, которым я только что махала так беспечно, и они спешили ко мне. У фермеров были вилы, совсем как в кино, но Чарльза я нигде не видела. Я позвала его по имени, не услышала ответа и побежала обратно к самолету, но вдруг почувствовала, что кто-то сжал мою руку и потянул назад. Я оглянулась – это был он. Растрепанный, на щеке кровоточащая царапина и широкая улыбка на лице. Глупо улыбаясь, мы смотрели друг на друга, пока нас не окружила толпа. Люди толкали нас, спрашивали, все ли с нами в порядке. Чарльз вздрогнул и отошел от меня. Только теперь я заметила, что он поддерживал правой рукой свой левый локоть.

– Вы ранены? – спросила я, испытывая желание дотронуться до него, но непонятная сила не давала мне ступить ни шагу.

– Думаю, я немного ушибся, – на лице появилась гримаса боли, – но это пустяк.

– Вам надо немедленно ехать к доктору, – начала я, но была прервана криками: «Это он! Чарльз Линдберг собственной персоной! Счастливчик Линди!»

И вскоре большая толпа людей устремилась к нам. Откуда они взялись, я не знала. Все хотели потрогать его, потрясти, спросить, все ли с ним в порядке. Несколько человек направились к самолету, но Чарльз резким, грубым голосом крикнул им, чтобы они не приближались. Кто-то заметил и меня и стал спрашивать мое имя.

– Мисс Морроу, – твердила я в оцепенении. У меня не было ни царапины, одежда не была порвана – и вскоре они снова обратились к Чарльзу, который пытался организовать несколько человек, чтобы помочь перевернуть самолет.

– Как мы доберемся домой? – крикнула я сквозь шум и суматоху, ухватив его за рукав здоровой руки. Начинало темнеть, и я внезапно вспомнила про брата. Дуайт начнет беспокоиться, если я не вернусь домой к ужину.

– Я позвоню Гарри, – прокричал Чарльз в ответ, – он приедет и заберет нас. Надеюсь, что в его доме на ферме есть телефон.

Наконец я пробралась сквозь толпу и села на пень, стоявший так удобно, как будто кто-то спилил это дерево прямо для меня. Никто меня не беспокоил, и я почувствовала себя странно обособленной от всего происходящего. Самолет, все еще перевернутый вверх дном, лежал как черепаха на спине и казался каким-то огромным непонятным чудовищем. Единственное, от чего я не могла отвести глаз, была стройная фигура Чарльза, который поспешно двигался вокруг самолета, давая указания. Временами он останавливался и смотрел в мою сторону, и на лице его выражалось беспокойство, как будто он боялся потерять меня. Тогда мое сердце совершало скачок, как в то мгновение, когда я впервые поднялась в воздух.

Через некоторое время меня начало клонить в сон. Вероятно, я даже заснула, но почувствовала, как кто-то тормошит меня за плечо.

– Мисс Морроу, мисс Морроу!

Я открыла глаза, зевнула и, взглянув вверх, увидела некрасивого мужчину примерно на десять лет старше Чарльза. У него были гладко зачесанные назад волосы, как у банкира, и искренняя улыбка летчика.

– Пойдемте со мной, – сказал он, и я послушно подчинилась, поскольку внезапно появился Чарльз, который тоже последовал за ним. Мужчина довел нас до сверкающей черной машины, представившись мне как Гарри Гуггенхайм.

– Вы из тех Гуггенхаймов, которые занимаются горным делом? – Я подавила зевок.

– Да. Я знаком с вашим отцом.

– О.

Когда мы удалялись от летного поля, все фермеры и их родственники махали нам на прощание так сердечно, как будто мы только что побывали у них в гостях. Чарльз соорудил из своего шарфа повязку и не показывал вида, что ему больно. Сидя на переднем сиденье, он весело рассказывал Гарри наши приключения, а я сидела сзади. Я поймала свое отражение в оконном стекле и улыбнулась. Гарри Гуггенхайм увидел это и тоже расплылся в улыбке.

– Мне очень приятно было познакомиться с вами, мисс Морроу, – проговорил он, когда мы подъехали к его поместью, где стоял автомобиль Чарльза, «Форд Родстер» кремового цвета, – надеюсь, что мы встретимся снова при менее экстремальных обстоятельствах.

– Я тоже на это надеюсь.

Чарльз распахнул передо мной дверь, и я вышла из машины.

– Прости, что так получилось с самолетом, Гарри, – проговорил Чарльз, хотя в его голосе я не услышала никакого сожаления, – я его починю.

– Не волнуйся, старина. Я рад, что с тобой все в порядке.

И они оба пожали друг другу руки с неподдельной искренностью.

В полной тишине мы с Чарльзом уселись в его машину и так же молча пустились в путь в сгущающейся темноте. Он включил фары и поехал – каким-то образом ему удавалось переключать передачи и вести машину одной рукой – еще более спокойно и хладнокровно, чем раньше; никто из нас явно не спешил добраться до места назначения.

Постепенно мы разговорились. Впервые это действительно было похоже на настоящий разговор. Адреналин все еще бродил в нашей крови, превратив двух стеснительных людей в болтливых сорок.

Чарльз делился со мной надеждами на будущее авиации; своим чувством долга обеспечить это будущее, убедить простых американцев, что летать теперь не более опасно, чем ездить в автомобиле, может быть, даже безопаснее.

Он также рассказал мне о полетах, которые планировал совершить; он мечтал проложить самые короткие маршруты не только между городами, но и между континентами.

– Вы можете вообразить перелет в Австралию, который займет меньше недели? – в ответ я могла только удивленно покачать головой.

– Я люблю путешествовать по морю и океану, – призналась я, – это очень успокаивает.

– Согласен. После приземления в Париже лучше всего мне спалось на судне, на котором я плыл домой. Они не позволили мне лететь обратно на самолете, хотя я хотел это сделать. Тогда я впервые понял, что моя жизнь принадлежит не только мне.

– Не могу представить этого чувства.

– Безусловно, это было необычно. Я никогда не думал об этом аспекте моих поступков. Я все время был сосредоточен только на полете. И первоначально единственное, о чем я думал, – это доброта и участие множества людей – моих спонсоров, а также моих помощников, конструкторов и механиков, которые построили самолет. Но почти сразу же после приземления я понял еще одну вещь – появилось ужасное сознание того, что теперь меня никогда больше не оставят в покое. Люди всегда хотят от меня того, чего я не могу им дать. Ведь я всего лишь перелетел через океан.

– Как вы узнали, что сможете это сделать – долететь до Парижа? Когда так много ваших предшественников потерпело неудачу, откуда вы знали?

Он кивнул, очень серьезно.

– Я произвел расчеты. На самом деле я никогда не рискую без необходимости. Обратите внимание: никто никогда не думал о том, чтобы лететь в одиночку, – все считали, что это занятие для двух пилотов, из-за длительности перелета. Но я понял, что если лететь одному, то можно взять гораздо больше топлива и получить больше шансов, даже если собьешься с курса. К тому же я лучший летчик из ныне живущих, я это знаю.

Его уверенность в себе была так очевидна, но выражена так скромно и с таким достоинством, что я могла лишь восхищаться ею. В отличие от людей, которые нуждались в поощрении, он не говорил громко, ничего не преувеличивал. Он просто был.

– Вы полетели бы через океан, если бы знали, что за этим последует – все это внимание, шум в прессе?

– Да. Это слишком важная задача, ее надо было осуществить. К тому же я все еще надеюсь, что они оставят меня в покое.

– Кто «они»?

– Да все: пресса, публика, старые школьные приятели, всякие назойливые незнакомцы. Дельцы, которые налепили мое имя на все, начиная от курток и кончая песнями и танцами.

Я покраснела, радуясь, что наступившая темнота скрывает мое лицо. Еще недавно в колледже я старательно разучивала танец под названием «Линди Хоп».

– Даже киношники, – возбужденно продолжал Чарльз, и мне показалось, что он почти благодарен, что есть слушатель, которому он может все это высказать, – Уильям Рэндольф Хёрст[16]предложил мне миллион долларов за то, чтобы я сыграл себя в художественном фильме или хотя бы появился в кадре, но я отказался. Когда я сказал «нет», он не поверил, сказал, что каждый имеет свою цену. Но у меня нет цены. И он все продолжает осаждать меня предложениями – меня теперь все одолевают просьбами.

– Но вы не можете тратить на них свою жизнь.

– Свою жизнь я могу тратить только на себя. Забавно, но я действительно чувствую бремя ответственности. Слишком много людей обращает на меня свои взоры.

В замешательстве я отвела взгляд от дороги. Хотя было темно, я пыталась по глазам Чарльза прочитать, что у него внутри. Они больше не сверкали. Теперь его уверенность граничила с высокомерием. Видя сухую тонкую линию его рта, стальной взгляд и уверенную руку на рулевом колесе, я впервые почувствовала темную сторону славы.

– Ну да, теперь все пользуются своим влиянием. Но вы ведь знаете, что «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно» – так говорят.

– Что? Что это за высказывание такое?

– Это больше всего любит цитировать лорд Эктон[17]. Вы не слышали? Впрочем, это неважно.

Я запнулась, заметив, как застыло его лицо, и поняла, что после его трансатлантического перелета не так уж много людей осмеливалось возражать ему или поучать его.

Однако я не могла забыть те долгие месяцы, когда он не удосужился написать мне хотя бы пару строк, поэтому выпалила:

– Я считаю – опасно признавать, что все на вас смотрят, даже если так оно и есть. Не обязательно придавать этому такое большое значение. Это может изменить человека, знаете. Сделать его более жестким.

– Вы так думаете?

– Да.

– Думаете, я жесткий?

– Ну, не совсем.

Я не жалела, что обидела его. Он спросил мое мнение, и я его высказала.

Некоторое время мы оба молчали. Потом он что-то пробормотал и кивнул, внимательно взглянув на меня. Дальше мы опять ехали в молчании.

– Боюсь, что я один говорил все время, – наконец вырвалось у него, и я втайне обрадовалась, что он первым почувствовал необходимость прервать молчание. Я доказала ему, что мы на равных, хотя бы в упрямстве. По сравнению с другими молодыми людьми, которых я знала, он почти ничего не рассказал о себе. Я не узнала ничего ни о его семье, ни о детстве, словно он начал жить только после перелета через Атлантику. Но, вероятно, так оно и было – непрестанный шум в прессе, сходящая с ума публика, кинохроника, манифестации и чествования. Теперь все это стало частью его жизни, с которой он – с радостью или без – должен был смириться.

– Не беспокойтесь, – уверила я его, – мне все очень понравилось. Весь этот день, даже отвалившееся колесо.

– Немногие женщины сказали бы это, – он одобрительно улыбнулся, и я выпрямилась на сиденье, чувствуя себя гораздо выше своих пяти футов, – расскажите мне что-нибудь о себе, Энн. Чем вы собираетесь заниматься?

– Это сложный вопрос.

– Да нет, это простой вопрос на самом деле. Что вы хотите делать? Есть та одна-единственная вещь, о которой вы не можете не думать? Для меня это был мой перелет.

Во время всех тех долгих часов, когда я перевозил почту, я не мог заставить себя не думать о нем, ломал голову над этим вопросом, пока не нашел выход. И когда я понял, что надо делать, то сделал это. Итак, что вы хотите делать?

Увидеть пирамиды. Сделать так, чтобы мой брат стал здоровым и счастливым. Выйти замуж за героя – так много мыслей, из которых надо выбирать одну, так много идей, копошащихся в голове… Надо их как-то собрать воедино перед тем, как что-то произнести.

Чарльз Линдберг продолжал терпеливо ждать ответа; я видела это по его поднятому вверх подбородку с ямочкой, по спокойному взгляду. Провести вместе целый день – сначала в небе, а потом и на земле с таким храбрым, замечательным человеком! Впервые ощутить себя женщиной, а не школьницей – я чувствовала, как внутри распускается что-то незнакомое. И я произнесла то, в чем боялась признаться даже себе:

– Мне бы хотелось написать великую книгу. Только одну. И я была бы удовлетворена. С помощью слов помочь людям увидеть то, что вижу я, вернее, постараться это сделать.

Чарльз молча изучающе смотрел на меня, его лицо было бесстрастно. А потом мужчина, который пересек океан только благодаря силе своей воли и веры, произнес:

– Вы это сделаете.

Неужели все так просто? Я откинулась на сиденье, глядя на дорогу, бегущую впереди; мы приближались к городу, впереди уже сверкали уличные фонари и толпились группы зданий. Неужели все так просто – поставить перед собой цель, а потом добиться ее? Всю жизнь я боролась со страхами и сомнениями; я не была так красива и изящна, как Элизабет, не была мальчиком, как Дуайт, не была такой искрящейся весельем хохотушкой, как Кон. У меня были блестящие энергичные родители. Я всегда чувствовала себя в их тени, и, должна признаться, отчасти меня устраивало это положение, потому что избавляло от необходимости принимать решения и позволяло лишь предаваться раздумьям каждую минуту каждого дня. Теперь мне нужно было просто перестать так много думать и начать строить планы или еще лучше начать действовать. Именно так, как я поступила сегодня после того, как самолет перевернулся.

Просто появился тот, кто не позволил мне бездействовать. С ним я стала другой. Лучше, умнее.

Наконец мы въехали на подъездную дорогу нашего дома. Я почувствовала прилив теплоты и духовной близости – и чуть не заплакала при виде знакомых зеленых ставней, сказочного фасада с украшениями, похожего на пряничный домик, широкой галереи с каменными колоннами, обитой коленкором плетеной мебели, так уютно расставленной. Вскоре мы все покинем этот дом и переедем в новый, который уже почти закончен в другой части Инглвуда. Но здесь, в этом уютном домике, незримо присутствовало мое семейство и ждало меня, хотя разум и твердил мне, что внутри только один Дуайт. Именно эта реакция была такой естественной и сильной для меня – нахлынуло и накрыло с головой внезапное, всепоглощающее чувство дома.

Я повернулась к Чарльзу, желая разделить с ним это счастье, ведь у него было мало родных. Мысль, что он уедет обратно в полном одиночестве, один перед всем миром, пронзила меня.

– Не хотите ли… – начала я, но остановилась.

Он смотрел на меня так пристально, что я невольно вздрогнула. Он изучал меня, изучал, стараясь найти что-то важное. Я могла только отчаянно надеяться, что он найдет то, что искал.

– Есть еще одно обстоятельство, – проговорил он, и голос его не звучал столь же уверенно, как обычно, – довольно неожиданное.

– Да? – Я подумала о своем поведении; неужели я его чем-то смутила?

– Возможно, вам неизвестно – да, конечно, неизвестно. В последнее время я кое-чем занимаюсь. Поставил перед собой задачу – найти ту, с которой смог бы делить свою жизнь. – Он замолчал, как будто ждал, что я что-нибудь скажу.

Но я лишь молча смотрела на него. Он кашлянул и продолжал:

– Одиночество… Мне было очень одиноко последние несколько месяцев. И я подумал, что будет лучше иметь рядом того, кто разделит со мной… все это. С того дня, как мы встретились в Мехико, должен сознаться, я думал о вас. Что касается сегодняшнего дня, то вы все сделали очень хорошо. Как настоящий летчик.

– Спасибо, – ответила я серьезно, понимая, что это, наверное, самая большая похвала из его уст.

– Также есть еще одна вещь, – проговорил он со странной болезненной улыбкой, – я никак не могу выбросить ее из головы. Когда мы сегодня были там, наверху, я впервые испугался. Не за себя – я никогда не боюсь за себя. Я всегда знал, что со мной все будет в порядке. Странная вещь, но я испугался за вас. Испугался, что вы получите какую-нибудь травму. Должен вам сказать, что я никогда раньше не испытывал такого чувства. Честно говоря, сначала я даже не понял, нравится ли мне оно, – он засмеялся, – но теперь знаю, что нравится – не то, что вы находитесь в опасности, а то, что у меня появилось сильное желание вас защищать. И это кое-что значит.

– Что именно?

– Это означает, что я должен спросить, не согласитесь ли вы выйти за меня замуж, – тихо ответил он.

– Вы шутите! – вырвалось у меня, я рассмеялась и тут же испугалась, увидев, как дрогнули его ресницы, и поняв, что для него это серьезно.

Я взглянула на свой дом, дом моего детства. Дом, который всегда давал мне приют. Я не знала никакого другого мира, кроме того, который предлагали мне мои родители. Я не знала всего даже про собственную семью. Твердо я знала только одно: мне следует много работать и учиться, готовя себя – к чему? А вот это никто не удосужился мне объяснить.

Да, никто не подготовил меня к этому моменту. Мне и в голову не могло прийти подобное – брак с таким человеком, как Чарльз Линдберг, который совершенно не похож на тех, с кем я была знакома: всех этих банкиров, адвокатов, преподавателей. Умный, смелый, энергичный – эти качества я в нем знала. Но было еще много качеств, о которых я и не подозревала. Впрочем, они наверняка не такие важные.

Это был спокойный, дисциплинированный человек. Очень ответственный. Человек, который нуждался в партнере, чтобы больше никогда в одиночку не летать через океан.

Самый знаменитый мужчина в мире, который увидел меня, стоящую в тени, и каким-то образом понял, что я смелее, чем кажусь с первого взгляда. И я совершила полет на аэроплане, потому что он поверил в меня. Чего же еще мне ждать?

– Мне хотелось бы подумать, – сказала я серьезно, понимая, что он не одобрит, если мой ответ будет слишком скорым. Внезапно все наши месяцы врозь наполнились смыслом. Он строил планы, готовился к этой встрече так же тщательно, как к своему перелету через Атлантику. Я никогда не пойду на неоправданный риск, сказал он мне. Я не сомневалась, что в отношении своих сердечных симпатий он поступал точно так же.

Чарльз кивнул, его лицо было непроницаемо. Затем он вышел из машины, обошел ее вокруг, открыл мою дверь, подал руку и проводил меня до крыльца. И именно этот жест – трогательный галантный жест, этот знак ухаживания – обеспечил успешный результат его предложения, хотя в тот момент я ничего ему не сказала.

Он поцеловал меня на прощание, абсолютно целомудренно; его губы скользнули по моим, но не задержались, хотя я почувствовала, когда его худое тело оказалось близко от моего, что он хотел этого поцелуя. И я почувствовала, что это начало всего. Всего, что я ждала всю мою жизнь.

Чарльз отказался от моего приглашения войти внутрь, ссылаясь на свою травму. Я сказала ему нежно-ворчливым тоном женщины, которая имеет на это право, что ему надо пойти к доктору. Он усмехнулся моему тону и обещал сходить.

Я смотрела, как он спускается по ступенькам и идет к своей машине. И только после того как он уехал, я повернулась и вошла в дом моего детства с таким чувством, как будто захожу сюда впервые. Отчасти так оно и было, потому что впервые я переступила этот порог, став взрослой.

Остальное случилось позже, гораздо позже, после писем и телеграмм и поспешной поездки к моим родителям, тщательно составленного пресс-релиза и последовавшего за ним взрыва удивления и восторга всех газет в стране. После того как я научилась скрываться от прессы, покидая свой дом, научилась засыпать ночью под ослепляющие вспышки фотокамер, проникавшие даже сквозь плотно сомкнутые веки…

После того как мне пришлось уволить слугу, который продал репортерам несколько моих писем, и я поняла, что больше никогда не смогу сказать ни слова и написать ни строчки втайне от всего мира и что мне придется пробираться в город поздно ночью, чтобы примерить свое свадебное платье. И, несмотря на все предосторожности, увидеть свое приданое, включая подвязки и пеньюары, со всеми подробностями воспроизведенное на первых страницах «Нью-Йорк таймс» вместе с информационным бюллетенем выпускников Смита. И наконец, этот волнующий день в гостиной нового дома моих родителей, названного Некст Дей Хилл! Священник объявляет нас мужем и женой, и я чувствую, что сердце готово выскочить из груди, несмотря на плотный шелковый корсаж. Муж целомудренно целует меня в щеку, и все наши друзья и родные хлопают…

Я вижу себя на пороге, глядящую на удаляющегося от меня Счастливчика Линди, Одинокого Орла – нет, нет, моего жениха, – и не могу поверить, что из всех женщин на земле он выбрал меня…

Это было тогда. И только после того как моя прежняя жизнь изменилась так бесповоротно, что я никогда бы не поверила в нее, не будь реальных вещественных доказательств – фотографий, карт, паспортов и вырезок из желтых газет, – только тогда я поняла, что ни разу в тот вечер ни один из нас не произнес слово «люблю».

Но нам это было не нужно, уверяла я себя. Когда два сердца испытывают друг к другу такие сильные чувства, нет смысла говорить об этом вслух. Все слова слишком сентиментальны и глупы, Чарльз для них слишком необыкновенен. А теперь и я стала такой же.

Мы оба были слишком необыкновенными. Для обычных слов, произносимых обычными супружескими парами.

* * *

1974

Когда через сорок семь лет мы пересекаем страну, летя первым классом, я не могу не думать о том, что он это ненавидит.

Чарльз всегда считал, что первый класс – это самое плохое, что случилось с авиацией, хуже всего, что сделали коммерческие авиалинии, хуже, чем энергичные стюардессы в своих слишком смелых юбках, хуже, чем пилоты, спрятанные за шторой или дверью; хуже, чем упорные усилия заставить пассажиров вообще забыть, что они летят высоко над землей. Как будто бы тебя закрыли в консервной банке, любил говорить он. Перекрыли все входы. Снабдили питьем. Велели расслабиться. Люди могут опустить жалюзи на окнах и вообще забыть, что находятся на высоте тридцати тысяч футов[18]над землей.

Я бросаю взгляд на его лицо. Оно совсем прозрачно, лишено красок. Его глаза закрыты. Он настоял на том, чтобы мы сидели открыто, пока входят другие пассажиры, хотя имелась штора, предусмотрительно предоставленная авиалинией, скрывающая нас всех – доктора, няню, детей, меня. Он лежит на носилках, установленных на нескольких сиденьях первого класса. К его руке – очень тонкой, похожей на ветку молодого деревца, – прикреплена бирка. На нем брюки цвета хаки и спортивная рубашка с короткими рукавами.

Несмотря на свою слабость – когда его вносили на борт, мы все окружили его, как будто заслоняя от здоровых, – он сидел, выпрямившись, и жестом ответил на приветствие первого и второго пилотов, которые стояли на верху трапа и смотрели на него со слезами на глазах.

Даже этот легкий жест обессилил его. А теперь он спит.

Я открыла свою сумочку и смотрю на письма. Мне хочется безжалостно бросить их ему в лицо, хочется потребовать, чтобы он прочел их вслух, чтобы наконец услышать от него хоть что-то честное и правдивое, идущее от сердца. Даже если эти письма написаны не мне – и почему они написаны не мне? Или достаточно того – как всегда было достаточно, – что он поставил меня на первое место; выбрал меня теперь, чтобы быть рядом с ним?

Я с треском захлопываю сумочку; конечно, я не могу этого сделать; не могу заставить его читать эти письма вслух в присутствии моих детей.

Поэтому я молча сижу рядом с ним – преданная жена, как скажет каждый, преданная помощница в этом его последнем перелете. Мы достигли требуемой высоты, и бодрое «дин-дон» прозвучало, разрешая нам вставать и ходить, если мы этого захотим. Скотт несет вахту; он сидит через проход от своего отца, вглядываясь в его лицо. Я не знаю, о чем он думает, что вспоминает. Я только знаю, что у него из всех моих детей был самый тяжелый путь к всепрощению.

Джон молча смотрит в окно. Он вырос молчаливым, еще более молчаливым, чем его отец. Но в отличие от него Джон не чувствует себя непринужденно в воздухе. Его дом – море, его страсть – населяющие море существа.

Лэнд вылетел накануне и встретит нас в Гонолулу; его задача организовать транспортировку в отдаленный конец острова Мауи, чтобы Чарльз был ближе к дому, который построил для нас. Хороший, послушный Лэнд; если страсть его отца – небо, брата – вода, то его страсть такая же, как его имя – земля. Почва. Крепкий уроженец запада, фермер.

Девочки сейчас со своими семьями – Рив в Вермонте, Энси во Франции. У обеих маленькие дети, и они не могут сопровождать нас в этом последнем путешествии, поэтому попрощались раньше.

Как я люблю своих детей! Как я благодарна им за все, что они мне дали: радость, разочарования, надежды; повод, чтобы жить дальше, когда я думала, что не имею такового. А теперь и внуков. Но достаточно ли этого? Достаточно, чтобы спасти эту семью, когда – если – я обнародую то, что знаю?

Я дотрагиваюсь до мужа, еле-еле, как в самом начале, когда не могла даже поверить, что имею на это право. Только теперь вместо молодого бога – старик, находящийся на краю смерти. Он вскоре должен уйти, но память о нем останется. Я хотела в эти последние дни вспомнить все самые лучшие мгновения нашей жизни вместе, которые были невероятно прекрасны.

Разве не это должна вспоминать жена, когда муж лежит на смертном одре? Разве она не должна забыть все плохое и, главное, простить?

Но он еще раз отнял у меня права жены. Из-за писем в моей сумочке я никогда не смогу забыть годы, когда я скучала по нему, хотела его, недоумевала, почему он может находиться со мной только несколько дней, а потом начинает мерить комнаты большими шагами, подолгу смотреть в окна и снова строить планы надолго улететь от меня. Мой собственный секрет не кажется мне теперь таким важным, ведь его нельзя даже сравнить с тем, что он скрывал от меня.

Я смотрю, как он лежит – странно спокойный, до неузнаваемости худой – рот приоткрыт, челюсть отвисла. Впервые он не приказывает никому из нас, что надо делать, думать или чувствовать.

И я понимаю, что предательство сильнее прощения. Еще одна вещь, которой Чарльз научил меня за целую жизнь уроков, лекций и наставлений.

Глава четвертая

Май 1929-го

Предельный уровень. Газоизмещение. Размах крыльев. Дроссельный клапан. Подъемная сила. Технические термины, которые мне нужно понять и запомнить, определения, которые я должна заучить наизусть, как часть моей новой роли.

Хорошо прожаренный ростбиф. Никаких соусов. Овощи, доведенные до точки безнадежности. Куски белого хлеба в добавление к каждому блюду. Еще один не менее важный список, жизненно необходимый для моей новой роли в новой жизни.

Посещала ли я когда-нибудь университет? Имеется ли у меня вообще образование? В первые недели брака с самым знаменитым человеком в мире (таким знаменитым, что я сотнями получала письма со следами слез от молодых девушек, обвинявших меня в том, что я украла у них будущего мужа; таким знаменитым, что вместо того, чтобы как невеста принимать традиционные поздравления, я слышала за спиной завистливый шепот; таким знаменитым, что кинозвезды приглашали нас на медовый месяц в свои поместья и режиссеры хотели снять фильмы о нашем бракосочетании), я не могла в это поверить. Ведь мне еще так многому предстояло научиться.

Хотя я по-прежнему очень мало знала о моем муже, от меня теперь ожидали, что я знаю о нем все. Его вкусовые пристрастия и антипатии, его требования к гардеробу – просто сшитые костюмы из коричневого твида, накрахмаленные белые рубашки, однотонные галстуки и всегда одни и те же потрепанные коричневые ботинки, которые он носил еще с тех пор, как перевозил почту. Также от меня требовалось знать его планы на каждый день – таинственным образом, интуитивно, начиная с самого первого мгновения нашей совместной жизни.

В то первое утро я проспала. Уставшая от всех приготовлений, постоянного напряжения от необходимости уклоняться от встречи с прессой – мы провели неделю перед свадьбой, уехав открыто, а потом петляли по окрестностям, чтобы сбить их со следа, – я проспала.

К тому же я была вымотана своей первой брачной ночью. Не проявляя желания целовать меня публично, за закрытыми дверями мой муж оказался очень пылким любовником. Его руки – сильные изящные руки, которые так восхитили меня в Мехико, – оказались ненасытными и любопытными: сначала они исследовали, а потом предъявили права на каждую часть моего тела, вызывая во мне одновременно удовольствие и боль. Но больше удовольствие.

Это удовольствие повторилось несколько раз за ночь, и поэтому в то первое утро я проспала. Мы решили провести наш медовый месяц, катаясь на пароходе, когда весь мир будет пялиться в небо в поисках «счастливых и отважных небесных новобрачных». Пароход тихо покачивался, побуждая меня проснуться. Я сопротивлялась, цепляясь за сон. Мне снилась моя сестра Элизабет. Ей двенадцать, а мне десять лет, и она спрятала мою любимую куклу и не говорит мне, где она, смеясь над моими слезами.

Прежде чем я совсем проснулась, я разозлилась на нее, угрожая рассказать все маме; когда же снова погрузилась в дремоту под лучами солнца, проникавшего в нашу каюту, я вспомнила. Мне было не десять лет, и я не злилась на мою сестру, но она не выходила из моей головы все эти последние несколько недель.

Сначала эта путаница на следующий день после нашего неудачного приземления, когда газеты сообщили, что полковник Линдберг и мисс Элизабет Морроу чудом избежали гибели, когда их самолет при взлете потерял колесо.

– Не могу понять, – твердила Элизабет, позвонив мне домой на следующее утро; я слышала шелест газетных страниц у нее в руке, – с чего они взяли, меня ведь даже не было в Нью-Джерси?

– Там была я, – сказала я и объяснила, что произошло, – просто я твердила, что я мисс Морроу. Я не сказала им, как меня зовут.

– Ты? – повторяла она снова и снова, вызывая мой гнев и раздражение. – Ты? Полковник Линдберг пригласил тебя? Он полетел с тобой?

– Да, – повторяла я, испытывая непреодолимое желание сказать ей и все остальное, но понимая, что не должна это делать, пока Чарльз не поговорит с мамой и отцом.

А потом, когда я получила возможность сказать ей все до того, как папино министерство напечатало краткое сообщение, что полковник Линдберг женится на мисс Энн Морроу, дочери посла, газеты снова все переврали. Они продолжали сообщать, что невеста – Элизабет (а не я), которая «на сегодняшний день является самой прелестной девушкой в мире и которую галантный Линди решил сделать своим вторым пилотом в жизни».

Папино министерство напечатало еще более краткое заявление, опровергающее газетное вранье. И тогда наконец газеты удосужились вспомнить, что у посла Морроу имеется еще одна дочь.

Когда мы с Элизабет наконец встретились вскоре после объявления о моей помолвке с полковником, я бросилась к ней с извинениями.

– О, Элизабет, какая ужасная путаница в этих газетах! Мне очень жаль, что они сделали такую ошибку. Они заставили тебя выглядеть, как…

– Брошенная невеста? – Она легко рассмеялась, покачав головой, но я успела увидеть боль в ее голубых глазах.

– Нет, нет, конечно, нет, это просто…

– О, Энн, я не обращаю внимания на прессу! Честно, ни капельки! Просто… просто…

– Что, что?

Элизабет схватила меня за плечи, глядя мне в лицо полными слез глазами, и прошептала:

– Я так хочу, чтобы ты была счастлива! Ты должна мне верить!

Она бросилась в свою комнату и заперла дверь. С того самого мгновения между нами возникла какая-то неловкость; наши роли поменялись так внезапно, что ни одна из нас не знала, как себя вести. Элизабет всегда была единственной золотой девочкой. Я же довольствовалась тем, что находилась рядом.

За одну ночь я превратила Элизабет, красавицу, предмет всеобщих желаний, в старую деву. Брошенную старую деву к тому же. Хотя она никогда не обвиняла меня, я это чувствовала. У нее в голове имелись мысли, которые она хотела мне высказать, но не могла; это становилось очевидным каждый раз, когда она резко меняла предмет разговора или отводила глаза, если Чарльз находился в комнате.

Но все же она пришла на мою свадьбу, даже проверила, на месте ли бутоньерка у Чарльза, и ослепительно улыбалась в течение всей церемонии.

Так что не муж, а сестра занимала мои мысли, когда я окончательно проснулась в то первое утро своей замужней жизни. Чувствуя незащищенность, ранимость, я внезапно вспомнила, что под моим пахнущим плесенью, царапающимся шерстяным одеялом я совсем голая. Вспомнив, почему на мне ничего нет, я улыбнулась и потянулась к мужу, но обнаружила, что рядом со мной пусто.

– Чарльз! – Я осмотрела крошечную сырую каюту, примыкавшую к такой же крошечной сырой кухне в поисках какой-нибудь одежды; заметив незнакомый фланелевый халат, не думая, кому он принадлежит, я закуталась в него, надела теннисные туфли и по узкой лесенке поднялась на палубу.

Мой муж стоял, наклонившись над столом, дочерна загорелый и необыкновенно красивый в толстом белом рыбацком свитере и голубой морской фуражке, чувствуя себя в море так же непринужденно, как и в воздухе. Взглянув с восхищением на его руки, завязывающие узлы на толстом белом канате с уверенностью бывалого моряка, я покраснела; мое тело все еще хранило память об этих руках, ласкавших меня.

– Поздно встаешь, – сказал он, и его пронзительные голубые глаза скользнули по мне, вобрав всю меня; халат неплотно прилегал к телу, и я плотнее запахнула поношенную материю, но Чарльз все равно покраснел. Потом улыбнулся.

– Извини.

Я подошла к нему и на какое-то мгновение растерялась, не зная, что делать. Надо его поцеловать? Обнять? Сумеречная близость прошлой ночи, казалось, испарилась при свете дня, и он больше не был моим мужем, моим любовником, который вскрикивал в темноте, снова и снова; это опять был Чарльз Линдберг, Одинокий Орел.

Я все еще не привыкла к тому, что имею право находиться рядом с ним.

Но все же решилась нежно погладить его по руке, в ответ он так же нежно погладил меня по плечу, и мы оба облегченно вздохнули. Я подумала, что мы не всегда будем так неуверенны друг с другом, и захотела сказать ему об этом, но не могла найти нужных слов. Молчание, начинала понимать я, постепенно постигая негласный курс обучения, являлось ответом, наиболее удобным для моего мужа.

Мы оба повернулись, чтобы обозреть отрывавшийся вид. Мы находились примерно в четверти мили от берега. Шлюпка, в которой мы подъехали к прогулочному судну, была закреплена на корме. Небо сплошь затянули облака. Стоял конец мая, и воздух еще не был наполнен влажностью летних штормов. Ни одного дуновения ветерка.

– Что у тебя по расписанию? – Я повернулась к мужу с озорной улыбкой – ведь это был медовый месяц. Не могло быть никакого расписания, только поздние завтраки (для лежебок), ужины при свечах – и много ночей, похожих на вчерашнюю. Я даже захватила несколько своих стихотворений, которые хотела ему показать; я представляла, как он читает их вслух в сумерках при свете свечей.

– Я собирался выйти в море в восемь тридцать. Но ты спала, так что мы вылетели из графика. На камбузе есть консервы, можешь приготовить завтрак. После того как приберешься – тебе придется драить палубу каждый день, – мы сможем поднять якорь. Я планирую добраться до Блок-Айленда к половине первого. Самолет уже ждет нас, так что нельзя задерживаться слишком долго.

– Но… – моя голова закружилась от количества информации; я не могла ее сразу переварить, – Блок-Айленд? Что мы будем делать на этом Блок-Айленде? Я знаю здесь один прекрасный маленький ресторанчик, и мы могли бы…

– Никаких ресторанчиков. Нас обнаружат. Нам надо сделать остановку, чтобы заправиться и взять запас еды.

– Но я… я не умею готовить. В колледже я ходила на курсы по домоводству, но это было так давно. Я не уверена, что знаю, как…

– Научишься. В любом случае ты должна научиться для наших совместных полетов.

– Но я думала, что мы…

– Найди яйца, бекон, сухое молоко и кофе, – Чарльз кивком указал на лестницу, ведущую в камбуз, – когда мы тронемся в путь, я возьму книги и морские карты, и мы начнем.

– Начнем что? Какие книги и морские карты? Чарльз, пожалуйста, немного помедленнее и более конкретно. – Мой голос задрожал, я была озадачена и даже разочарована. Что происходит с моим медовым месяцем?

Мой муж вздохнул, и угол его рта дернулся вниз.

– Ты незамедлительно начнешь учиться летать и, кроме того, освоишь навигацию. Я планирую путешествие на Восток, чтобы нанести на карту маршруты пассажирских полетов. Самолет, естественно, буду вести я, но ты тоже должна уметь это делать. Ты будешь выполнять работу штурмана.

– Я… я – штурманом? – Какое ужасное слово. Магеллан был штурманом. Колумб тоже был штурманом. Как я могу делать такую работу? – Ты уверен? – спросила я взволнованно, завязывая пояс халата потуже. – Ты уверен, что хочешь этого?

– Конечно! Чего еще я могу хотеть? Кому еще я могу доверить все это, кроме тебя, моей жены? А теперь я хочу, чтобы ты приготовила мне на завтрак яйца.

Я могла лишь молча смотреть на него, ошеломленная всем тем, что теперь требовалось от меня. Прошлая ночь – меня осенило – была всего лишь началом. Чарльз Линдберг выбрал меня; само по себе, это было почти невозможно осмыслить, и я пока не могла это сделать. Но теперь я начала понимать, что это означало на самом деле. Я должна стать не только его женой, но и вторым пилотом. Я буду не только варить ему яйца, но и выполнять работу штурмана во время полета на Восток. Я хотела сказать: «Я постараюсь», но вовремя остановилась, поняв, что слово «постараюсь» для него неприемлемо.

Вместо этого я сказала:

– Конечно. Как мне их приготовить?

– Просто свари.

– Прекрасно. Я тоже так люблю.

Я не любила вареные яйца, но поняла, что лучше об этом умолчать.

Ну вот, я усвоила еще один урок. И так быстро.

На Блок-Айленде нас сразу же обнаружили. Как только мы сошли на берег, чтобы пополнить запасы еды, какой-то мужчина сказал:

– Эй, а вы не тот парень Линдберг? И его новая невеста?

Я напряглась, готовая броситься бежать. К моему крайнему удивлению, Чарльз просто почесал нос и сплюнул, чего я раньше за ним не наблюдала.

– Тот парень Линдберг? Не-а. Что ему тут делать? Я слышал, они вроде бы полетели в Мэн.

– А, точно. Я теперь припоминаю, что тоже слышал по радио что-то в этом роде.

Чарльз повернулся и подмигнул мне, и я подавила улыбку. Я почувствовала его радость, его озорное удовольствие от своей проделки по тому, как он впервые на публике схватил меня за руку. Он крепко сжал ее и продолжал держать, пока мы неторопливо передвигались по маленькой рыбацкой лачуге, затариваясь яйцами, зерновым хлебом и кофе. (Сегодня утром мне пришлось сделать три попытки, чтобы приготовить приемлемый кофе, и даже тогда Чарльз крякнул и зажмурился, когда пил его.)

Это были мгновения, когда я почувствовала себя действительно замужем. Даже прошлая ночь не заставила меня ощутить твердую почву под ногами. В памяти сохранялся ледяной взгляд Чарльза, когда я встала на цыпочки, чтобы получить от него свадебный поцелуй; я испытывала неловкость, позируя фотографам в дни, предшествовавшие нашей свадьбе, когда Чарльз ни разу не прикоснулся ко мне, ни разу не улыбнулся, ни разу не повел себя как влюбленный.

Но здесь, в этой бедной лачуге, мой муж потянулся ко мне, крепко обнял, и все напряженные недели на публике, предшествовавшие нашей свадьбе, исчезли из моей памяти. Мы вновь пережили любовную магию того вечера, когда он попросил меня выйти за него замуж. Мое сердце совершило сумасшедший скачок, как самолет, попавший в воздушную яму, и я не смогла скрыть улыбку. Я даже потерлась лицом о колючую ткань его свитера, как кошка о руку своего хозяина. Думаю, он был удивлен и растроган.

Мне не хотелось уходить из этой лачуги, не хотелось прерывать очарование этого удивительного и одновременно самого обычного мгновения, когда муж и жена обсуждают достоинства кукурузных хлопьев по сравнению с крученой пшеничной соломкой. По-моему, я уже тогда понимала, что такие мгновения в нашей семье будут очень редки.

Как я это поняла? Может, ощутила по запаху, как животное чует опасность? Или услышала, как животное слышит опасность в звуке треснувшей ветки? Ведь мы были животными, Чарльз и я, окруженные, затравленные; как только мы вышли из лачуги, все еще прижимаясь друг к другу в легком тумане нашей изумительной, дразнящей близости, нас окружила толпа зевак, репортеров и фотографов.

– Это они! – крикнул кто-то, и мы отпрыгнули друг от друга, как будто пойманные за чем-то противозаконным. Почему? Я не знала. Я чувствовала только шок от смущения и вины. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, колени дрожали.

– Чарльз! Чарльз Линдберг! Полковник! Энн! Миссис Линдберг! Энни! Посмотрите сюда! И вот сюда! Как замужняя жизнь? Смогли отдохнуть вчерашней ночью?

Гогот, аплодисменты, вопросы, вопросы и повсюду люди, они смотрят на меня, поедают меня глазами с ног до головы, и я краснею от этих взглядов. Я слышала о старинных «кошачьих концертах» под окнами новобрачных, когда родственники и друзья шпионят за парочкой, вспугивая их и придумывая злые шутки в самые неподходящие моменты. Это был «кошачий концерт», самый настоящий публичный «кошачий концерт», и я помертвела, понимая, о чем они сейчас думают.

– Чарльз! Чарльз! – Я повернулась, ничего не видя от вспышек софитов.

Толпа придвигалась все ближе. Что будет, когда они доберутся до нас? Проглотят, прожуют и выплюнут косточки? Что там говорил Шекспир насчет «фунта плоти»? Я не могла справиться с охватившим меня страхом; я воображала, как нас обоих сейчас растопчут на пристани, и чувствовала, что нахожусь на грани своей первой истерики. Все вокруг начало кружиться, и я, боясь упасть, ухватилась за Чарльза.

– Бежим, Энн! Скорее! – Чарльз толкал меня перед собой, в то же время пытаясь защитить от толпы. Я извивалась, чтобы оглянуться, но он шипел: «Иди вперед!» У него были совершенно дикие глаза, а лицо – застывшая маска, которую я впервые увидела в Мехико.

Я прижала сумку с продуктами к груди, боясь, что раздавлю яйца. Это было глупо, но я думала о том, не растрепались ли у меня волосы, и знала, что так оно и есть, что они имеют смешной и неряшливый вид, как и моя одежда: мешковатый свитер, рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи и теннисные туфли. И так я появлюсь во всех газетах страны. Сердце провалилось куда-то вниз. Ведь это по иронии судьбы и будет мой официальный свадебный портрет. Мы не фотографировались во время свадебной церемонии из страха, что кто-нибудь станет торговать этими фотографиями.

Неужели это должно было стать фотосвидетельством моего замужества? И сумасшедший спринт сквозь строй репортеров, рыбаков, бизнесменов, женщин и детей в безумном количестве, вопящих, пытающихся схватить меня; людей, которые по какой-то причине прибежали посмотреть на нас, которые считают, что имеют право сводить нас с ума в наш медовый месяц. Никто никогда не увидит мой эксклюзивный бледно-голубой наряд из французского шелка, букет ландышей, собранных в саду нашего поместья, – теперь все это превратилось в прекрасный сон. Я бежала, наклонив голову, и слезы текли по моим щекам.

Наконец мы добрались до Муэтт – толпа гналась за нами, словно за беглыми преступниками, – и обнаружили, что скрыться невозможно. Разношерстная флотилия судов – прогулочных лодок, каноэ, рыболовных суденышек – покачивалась на воде, окружая нас. Их пассажиры столпились на палубах и даже в одном случае забрались на мачту, чтобы посмотреть на нас.

– Что будем делать? – Я обернулась, шмыгая носом и вытирая слезы.

– Жалко, что сейчас у нас нет самолета, – проворчал Чарльз, – нам надо переждать. Наверняка в конце концов появятся полицейские и заставят их убраться. Я запрошу помощь по радио, как только мы доберемся до нашего судна.

Какая-то женщина пробилась сквозь толпу и подбежала ко мне.

– Чарльз! – Прежде, чем я поняла, что происходит, она потянулась ко мне; Чарльз попытался встать между нами, но она обвила меня руками и сжала в крепком объятии.

– Ты, дорогая девочка, ты! Сделай так, чтобы он был счастлив и спокоен, слышишь? И пусть бог подарит тебе маленького Линди как можно скорее!

– Я… я… – Я извивалась в ее руках, стараясь вырваться; она была толстой и пахла свежими дрожжами, и ее сумка все время ударяла меня по шее.

– Пожалуйста, – сказал Чарльз, оттаскивая ее от меня, – пожалуйста, оставьте нас в покое. Мы ценим ваши добрые порывы, но сейчас нам хочется остаться одним.

Я шагнула на скользкую палубу нашего прогулочного судна, чудесным образом удержав покупки, хотя чуть не упала, больно ударившись коленками. Чарльз помог мне подняться и проводил на камбуз. Он взял у меня продукты, ничего не сказав про мои дрожащие руки и слезы, которые продолжали бежать из глаз, хотя я старалась смахнуть их.

Я ждала, что он успокоит меня, сожмет в своих объятиях и скажет что-нибудь нежное. Но вместо этого он посмотрел на свои часы.

– Постарайся, чтобы обед был на столе в восемнадцать тридцать, – сказал он и, нагнув голову, скрылся в нашей маленькой каюте, где у него был радиопередатчик. Через мгновение я услышала его спокойный голос, передающий сообщение. Снаружи по-прежнему раздавалось шарканье ног по настилу, возбужденные голоса, однако по непонятной причине никто не взобрался на борт нашего катера. Очевидно, все они собирались оставаться на суше, наблюдать и ждать. Я скрутила волосы в узел на затылке и побрызгала водой в лицо. Чарльз вернулся на камбуз, нагруженный книгами и картами; он разложил их на шатком столике, на котором я готовила, вернее, разогревала банку говяжьей тушенки на маленькой газовой горелке, и разломил батон черствого белого хлеба.

– Не давай им достать тебя, Энн, – сказал он, изучая страницу одной из книг и записывая на ней что-то, – не позволяй им заставить тебя плакать. Никогда не позволяй им брать верх.

– Я не знала, что мы на первой линии фронта.

– Да, мы на войне. Лично я – еще с Парижа. Мне жаль, что ты оказалась тоже в нее втянута. Но я благодарен судьбе, что больше не должен оставаться один.

– Ты рад?

– Да. – Он посмотрел на меня и улыбнулся; его улыбка сделала со мной то, что делали все его улыбки – такие редкие и такие драгоценные. Она заставила мое сердце воспарить, кожу ощутить внутренне тепло; она высушила мои слезы и придала смелости.

Так что я подала на стол обед в этом невозможном шатающемся камбузе, освещенном одной тусклой лампой, гипнотически раскачивающейся под потолком и бросающей длинные тени на наши лица.

После того как я убрала со стола, муж принялся учить меня, как летать. В процессе обучения я наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть диаграмму двигателя, и потерлась лицом о рукав его свитера. С тихим вздохом он погладил мою щеку и прижал меня к себе, прежде чем продолжить обучение.

А в это время снаружи толпа продолжала нараспев скандировать наши имена – леденящие душу песнопения, которые рвали мне нервы.

И я поняла, что это цепи, скрепившие нас навечно. Не потеря колеса при взлете, не проведенная накануне ночь и даже не клятвы, которые мы произнесли, и обещания, которые мы дали в присутствии наших семей.

Нет, это был опыт преследуемых. Состояние двух животных, двух жертв, изо всех сил старающихся избавиться от тех, кто может причинить им вред, даже если желает добра.

Попутный ветер. Вертикальный стабилизирующий компонент. Продольная ось. Отклонение от курса.

Продолжать двигаться. Опустить глаза. Никогда не улыбаться. Никогда не перечить.

Список правил, которые я должны была выучить, становился больше с каждым днем. Но я одолела их все. Должна была это сделать. Без них я никогда бы не справилась с моей новой ролью жены летчика.

Глава пятая

Октябрь 1929-го

Великая летчица, прежде чем зайти в комнату, помедлила в дверях. На ней был ее повседневный наряд – брюки, блузка и шарф, несмотря на то что это было официальное мероприятие. У нее были коротко подстриженные волосы пшеничного цвета и высокая, стройная фигура. Ее сходство с моим мужем бросалось в глаза и явно не было случайным.

– Странно, что она не изменила свое имя на Шарлотту, – пробормотала Кэрол Гуггенхайм, когда аудитория разразилась аплодисментами. Великая летчица улыбнулась, скромно наклонив голову, но я увидела торжество в ее глазах. В отличие от моего мужа, она наслаждалась вниманием аудитории.

– Она идет сюда, – прошептала я.

Чарльз, Кэрол, Гарри и я стояли посредине гостиной Гуггенхайма в Фаласе, их загородном имении, огромном нормандском замке, который я впервые увидела прошлым летом. Прием был устроен в нашу честь после последнего нашего перелета через всю страну. Только Гарри и Кэрол смогли убедить Чарльза посетить такой многолюдный вечер.

– Добро пожаловать обратно, сэр. – Великая летчица подняла руку к голове, по-военному четко приветствуя моего мужа, и просияла своей ослепительной улыбкой.

Чарльз, улыбаясь, пожал ей руку. Из угла комнаты сверкнула вспышка фотоаппарата, и Кэрол тут же шагнула вперед, чтобы защитить меня, и нахмурилась; она всегда напоминала мне молодую львицу, горячо защищающую своих детенышей – в данном случае меня с Чарльзом. Кэрол и Гарри всегда присматривали за нами, помогая отличить честолюбцев и карьеристов, которые хотели использовать нас, от тех, кто на самом деле старался помочь нам или хотел стать нашим другом. Их дом в заливе, окруженный просторами полей и лесов, стал для нас раем, в котором мы могли скрыться от прессы; мы были там желанными гостями в любое время, и нам не задавали никаких вопросов.

– Гарри, никакой съемки, – прошипела Кэрол, нервно глядя на Чарльза.

Но мой муж не выглядел напряженным; он казался спокойным, даже счастливым, дружески болтая с Великой летчицей.

Гарри отхлебнул шампанского и пожал плечами.

– Я не могу обыскивать всех, ты же знаешь. Но я поговорю с этим парнем.

И прокладывая путь своими широкими плечами, он легко пробрался сквозь толпу людей, которых я едва знала, но которые были приглашены, чтобы поздравить меня – поздравить нас – с возвращением домой. Моих родных нигде не было видно, хотя они очень любили Гуггенхаймов; Кон, Дуайт, мама и отец были в Мексике, а Элизабет всегда находила причину, чтобы остаться в Инглвуде вместе с Конни; они готовились к открытию школы своей мечты.

«Добро пожаловать, первая небесная пара!» – гласила лента, висевшая над каминной доской. Она прямо указывала на наше теперешнее занятие. Мы летали. Никто даже не собирался делать вид, что мы такие же, как и все остальные новобрачные, которые вместе ведут домашнее хозяйство, коллекционируют фарфор и дружески обсуждают бюджет.

Чарльз и я провели первые месяцы нашей совместной жизни в воздухе, пересекая страну, испытывая каждое новое летное поле, которые вырастали, как тюльпаны весной в этот новый век авиации. Все было возможно, будущее казалось таким же безбрежным и бесконечным, как само небо.

И мы летали, чтобы обеспечить всем возможность летать. Сразу же после нашего медового месяца Чарльз был назначен командиром одной из первых пассажирских линий – ТАТ – и, как ко всему в своей жизни, очень серьезно отнесся к этому назначению. Ему было мало просто одолжить свое имя для привлечения общественности и инвесторов; он настаивал на том, чтобы самому нанести на карту наши маршруты и чтобы я была вторым пилотом во время его полетов. Он даже пилотировал первый официальный рейс гражданской авиации. А я была объявлена первой официальной «воздушной хозяйкой».

Камеры репортеров застрекотали, и группы кинозвезд и знаменитостей, включая губернатора Калифорнии, ослепительно улыбаясь, начали двигаться по красной ковровой дорожке, держа в руках дорожные сумки. Но это была не кинопремьера; они были пассажирами первого рейса, и по другую сторону дорожки стояли мы с Чарльзом на фоне сверкающего трехмоторного самолета марки «Форд». Нас слепили вспышки софитов, Мэри Пикфорд беззастенчиво флиртовала с моим мужем, а я весело улыбалась, делая вид, что не обращаю на это внимания.

Мне не стоило волноваться. Мэри Пикфорд была слишком труслива, чтобы решиться полететь на самолете. Освятив самолет шампанским, она осталась на земле, в то время как Чарльз разыграл настоящее шоу, надевая свою летную куртку. Я подыграла ему, надев смешной фартук поверх моего легкого цветного платья, когда мы сопровождали наших гостей по короткому временному трапу. Чарльз пилотировал самолет до первой заправочной остановки в Аризоне, а я развлекала и обслуживала десять пассажиров, сидевших на плетеных стульях, по пять с каждой стороны, Каждый пассажир размещался около собственного иллюминатора, а также имел бархатную штору для личного пространства, лампу для чтения, зажигалку для сигар и пепельницу. Я предлагала пассажирам журналы, помогала двум официантам разносить ресторанную еду на настоящем фарфоре и разливала кофе из серебряного кофейника. Когда мы преодолели первую воздушную яму, все инстинктивно повернулись ко мне, в их глазах был ужас. Я ободряюще улыбалась, и вскоре все уже вели себя как опытные пассажиры.

Мы также совершили полет, чтобы успокоить и подбодрить страну, когда, через два месяца после инаугурационного полета, ТАТ, теперь прозванная «Линией Линдберга», потерпела свою первую аварию. Самолет попал в аварию около Маунт Вильямс, Нью-Мексико, где поблизости не было никаких дорог. Чарльз решил, что обязан, как лицо компании, найти его, так что я забралась позади него в открытую кабину «Локхид Веги»[19]и смотрела в оба, не совсем понимая, что именно мы ищем. Меня чуть не вырвало, когда мы его обнаружили. Почерневший, искореженный самолет выглядел как сломанная и брошенная детская игрушка. Стиснув кулаки, я ударила себя по коленям, чтобы почувствовать боль, как чувствовали ее пассажиры. Я знала, что выживших не было: да и откуда им быть, если самолет после падения загорелся? Мы подлетели к нему так близко, как могли, но этого было недостаточно, чтобы увидеть тела, чему я была даже благодарна; я записала координаты, которые прокричал мне Чарльз, и передала их поисковой группе, когда мы приземлились в пятидесяти милях от места катастрофы на ровном клочке пустыни. В качестве первой леди воздуха через неделю, на открытии мемориала жертвам катастрофы, я бормотала пустые слова сочувствия родственникам погибших, гордая, что не разочаровала Чарльза и не поддалась эмоциям, хотя мне очень хотелось заплакать вместе с ними. Два дня спустя, снова поднимаясь по трапу пассажирского самолета (полупустого – публика еще была напугана), я уверенно улыбалась, позируя фотографам, чему сама с трудом поверила, увидев свою фотографию в газетах.

Конечно, я чувствовала уверенность. Чарльз пилотировал самолет, и я знала, что все будет в порядке. Просто тем беднягам не повезло, что самолетом управлял кто-то другой.

Мы также летали, чтобы устанавливать рекорды, чтобы исследовать. И не только мир, небо, но и наш брак.

Я никогда не видела, чтобы мой муж столько улыбался, как в тот день, когда я впервые сама управляла самолетом, после месяцев теории и практических полетов, которые были втиснуты между нашими официальными обязанностями в ТАТ.

Взлететь было просто; голова была так переполнена схемами и методиками, что мне было просто некогда бояться. Я только на минуту расслабилась после напряженных мгновений взлета и сразу же вспомнила, что, хоть и делала это сто раз раньше, Чарльз всегда находился в кресле инструктора.

Сейчас в самолете, кроме меня, никого не было. И невероятность того, что происходило – я лечу одна, полагаясь лишь на свою сообразительность и знания, заставила мои вены внезапно наполниться расплавленным свинцом, сердце упасть куда-то в область желудка и бусинки пота выступить на лбу. Я приказала себе сконцентрироваться на приборах, хотя на одно тошнотворное мгновение они слились в мешанину линий, кругов и цифр. Ветер, который я всегда приветствовала, внезапно стал гибельным; несмотря на изучение физики и аэродинамики, мне казалось чудом, что он просто не швырнул на землю это маленькое механическое приспособление для полета. Как я могла вообразить, что в состоянии самостоятельно удержать самолет в воздухе?

Потом я вспомнила, что Чарльз стоит внизу и наблюдает за мной, все время наблюдает и проверяет меня. Чтобы увидеть, соответствую ли я его стандартам, потому что после нескольких месяцев нашего брака я предполагала, что он в этом не уверен. Честно говоря, я тоже.

Но другого выбора не было, и я заставила себя маневрировать – накреняться, делать виражи направо, налево, осторожно следовать самой простой схеме приземления, не спуская глаз с полоски земли и держа руку на тормозе. Я посадила самолет лишь с парой толчков – рефлекторно я резко дернула рычаг во время посадки. Когда я полностью сбавила скорость, дав пропеллеру медленно прекратить вращение, Чарльз подбежал ко мне. Его лицо было открытым и мальчишеским, глаза сверкали.

– Хорошая девочка! Как ты себя чувствуешь? – Он помог мне выбраться на крыло, где я, шатаясь, остановилась – ветер наконец сказал свое слово, чуть не сбив меня с ног.

– Замечательно!

– Я горжусь тобой.

– Я знаю.

И он сжал меня в своих объятиях, прямо здесь, на взлетной полосе, не обращая внимания на репортеров, которые бежали к нам со своими блокнотами и карандашами. Я прошла проверку – не только мою личную проверку, но первую проверку моего замужества. Он был ведущим, я следовала за ним, и это значило, что я не должна отставать. Теперь я доказала, что я смогу.

Иногда, должна признать, я бывала так напугана, что не могла найти слов, чтобы рассказать ему – как тогда, когда позволила мужу практически сбросить меня с вершины горы. На самом краю скалы, удерживаемая крепкой, рубчатой веревкой, я сидела в новом планере, окаменев от страха, ухватившись руками за рычаг управления так крепко, что он оставил отпечатки на руках, хотя сама я этого почти не чувствовала. Мое лицо было парализовано, хотя я знала, что каким-то непонятным образом улыбаюсь беспечной улыбкой Чарльзу, репортерам и фотографам, столпившимся вокруг. Потом веревку перерезали, и я закрыла глаза. Я попыталась вспомнить инструкции, которые давал Чарльз: «Постарайся найти правильное воздушное течение, а потом доверься ветру! – чувствуя, как сердце клокочет где-то в горле, и уверенная, что меня сейчас расплющит о какую-нибудь гору.

Но все обошлось. Я поймала воздушный поток и впервые испытала то волнующее чувство полета, о котором так долго мечтала. Гордо парящее существо, похожее на птицу и мало нуждающееся в остальном мире, – это я! Я кричала от радости, не стыдясь этого, потому что здесь никто не мог меня услышать. Плавно скользила, то поднимаясь вверх, то внезапно падая вниз. Казалось, полет длится уже много часов, но на самом деле это были минуты. Я описывала круги, все ниже и ниже, потом довольно тряско приземлилась на поле. А когда вылезла из самолета, к нему подъехало несколько машин, и я увидела ошарашенное лицо какого-то мужчины, высунувшееся из окна.

– Откуда вы прилетели? – спросил он, изумленно глядя на меня.

– Вон оттуда! – Я показала на вершину горы и рассмеялась, увидев его вытаращенные глаза. Только что я стала первой американкой, управлявшей летательным аппаратом.

Мы с Чарльзом гордились такими мгновениями. В то время как я записывала на свой счет все больше одиночных полетов на пути к моей лицензии пилота (потом Чарльз тщательно спрятал ее вместе со своей – на случай, если какой-нибудь музей ею заинтересуется), я начала изучать астронавигацию.

Как все летчики, я предпочитала полагаться на панель управления, но Чарльз настаивал, чтобы я научилась ориентироваться по звездам, как в свое время сделал он, готовясь к перелету через Атлантику. Я не испытывала никакой радости при пользовании секстантом, тяжелым, неудобным прибором, напоминающим помесь телескопа с транспортиром. Им почти невозможно было пользоваться во время полета, поскольку я никогда не могла выровнять самолет настолько, чтобы точно зафиксировать линию горизонта. И очень долго я не могла найти Полярную звезду. Как ни старалась, даже ради спасения души.

– Господи помилуй, да вот она, Энни, – шипел Чарльз раздраженно во время наших редких вечерних прогулок по окрестностям Некст Дей Хилл – роскошного нового дома моей матери. Странно, но я считала его только ее домом, а не их с папой. Некст Дей Хилл был маминой мечтой! Большой дом с флигелями, эффектными просторными холлами и даже бальным залом. И великолепными садами, по которым я любила гулять вместе с мужем, хотя мне все еще трудно было поверить в сказку: Чарльз совсем не казался мне моим мужем. Слишком большая часть нашей совместной жизни проходила на публике, где он вызывал такую безумную страсть и поклонение, что я иногда и сама смотрела на него так же восхищенно, как и все остальные.

К тому же, хотя мы были женаты уже несколько месяцев, мы все еще между полетами останавливались и отдыхали в Некст Дей Хилл. Словно никто не ожидал, что мы когда-нибудь купим собственный дом. Вместо этого мы покупали самолеты. Маленький двухместный «Куртис» – для меня, гораздо больший, специально приспособленный «Локхид Сириус» – для намеченного нами полета на Восток. Все же мы были первой летной парой.

– Видишь? – Чарльз хватал меня за руку – не романтично, как любовник во время неторопливой прогулки, а нетерпеливо, как учитель размечтавшуюся ученицу, – и указывал на ночное небо, – Полярная звезда. Самая яркая звезда на севере.

– Нет, – вон самая яркая звезда, – я указала на другую звезду, висевшую ниже над горизонтом.

– Это не звезда, это планета. Венера.

– Но она самая яркая!

– Но это не звезда. Ты, похоже, вообще не изучала астрономию!

– Не изучала! Я изучала литературу и поэзию. Могу сказать тебе, кто первый перевел Сервантеса. Ты ведь этого не знаешь, не так ли? – Я знала, что затрагиваю опасную тему – любой намек на недостаток образования у Чарльза мог заставить его повернуться на каблуках и оставить меня посреди сада без всяких объяснений. Но что-то в его взгляде, полном такого бесконечного, невероятного превосходства, заставляло меня противоречить. – Это был Томас Шелтон, – продолжала я безрассудно, устав от постоянных лекций и нравоучений.

Почему у нас не может быть нормального брака? Какая еще молодая пара, бродя по залитому луной саду и вдыхая запах жимолости и свежескошенной травы, станет спорить о разнице между звездами и планетами? Неважно, что я всегда знала, что не выйду замуж за обычного мужчину; но, устав от пристального внимания публики, от постоянных попыток незнакомых людей ворваться в нашу комнату в отеле в совершенно неподходящее время лишь для того, чтобы взглянуть на нас, в одно прекрасное мгновение я поняла, что с меня достаточно.

– Это было в 1612 году, – резко проговорила я, – вышел первый перевод «Дон Кихота» на английский.

Чарльз прищурился.

– Просто замечательно, Энн, но я сомневаюсь, чтобы это пригодилось нам, когда мы ночью будем пересекать Берингово море. Еще раз, какая из них Полярная звезда?

Отрезвленная его терпением, я снова взглянула в небо. Звезды, которые всегда выглядели такими поэтичными и вдохновляющими, теперь оказались просто еще одним предметом моего изучения, потому что на этом настаивал мой муж. Я смотрела на небо и не видела в нем никакой поэзии, лишь поле для возможных ошибок.

В эту ночь в первый раз я успешно разыскала Полярную звезду. Это была та самая звезда, чей ледяной свет больше всего напоминал мне взгляд моего мужа.

Праздничная вечеринка у Гуггенхаймов устраивалась, чтобы отметить наш последний триумф – десятидневный перелет через Карибское море с Хуаном и Бетти Трип по заданию новой авиалинии Хуана – «Пан-Американ». После этого Чарльз и я несколько дней летали на маленьком двухместном самолете с открытой кабиной над джунглями в Мексике, где жили майя. Нас попросили сфотографировать с воздуха развалины Чичен-Итца[20], чего раньше никто не делал. Производя фотосъемку, мы обнаружили еще одни развалины.

Кроме археологического значения, для меня этот полет был значим тем, что после деловой части, когда переговоры с Хуаном и Бетти завершились, у нас появилось долгожданное время, которое мы могли провести вдвоем. Драгоценное время вдалеке от любопытных глаз, ожиданий, чествований и бесконечной суеты моих родственников. Только когда Чарльз и я оставались наедине – как правило, высоко в небе, видя мир так, как его не видел никто другой, – я чувствовала себя его равноценным партнером, а не просто довеском, держащимся в его тени. Сидя позади Чарльза или изредка занимая его место, когда он уставал, я твердой рукой сжимала рычаг управления, пронося Одинокого Орла над джунглями и горами.

Два года назад я была просто студенткой, не способной принять ни одно самостоятельное решение. Теперь я прокладывала новые пути по небу, ставила рекорды, покоряя высоты, которых никогда не смогла бы достичь без него. Как, черт возьми, могут жить простые смертные? Набирая высоту, или падая в воздушную яму, или покачивая крыльями самолета, я не чувствовала ничего, кроме жалости к девушкам, с которыми ходила в школу и университет. Они осели на земле, чтобы вести скучную обыденную жизнь, и вышли замуж за скучных обыкновенных мужчин.

Но по-настоящему узнать собственного мужа, а не знаменитого летчика мне было суждено на земле, в кемпинге под мексиканским небом. Он рассказывал мне о том, как мальчишкой проводил много времени на лоне природы в одиночестве на берегах Миссисипи в Миннесоте. Его отец, Си Эй Линдберг, никогда не ходил вместе с ним, поскольку к тому времени был уже конгрессменом и проводил большую часть времени в Вашингтоне. Хотя Чарльз редко говорил о своем отце, у меня создалось впечатление, что между ними имелось какое-то непонимание, возможно, даже разрыв в отношениях. О своей матери он говорил гораздо более охотно.

– Она меня воспитала, – признался Чарльз в один душный вечер под крики попугаев макао, бесшумной беготни крошечных ящериц в подлеске – окружении весьма экзотическом, – вернее, меня воспитали мать и дядя. Отец был не очень… ответственным в этом отношении. А мои сводные сестры… в общем, не стоит об этом говорить. Это одна из причин, почему я женился на тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты из прекрасной семьи с хорошей наследственностью без всяких изъянов. У нас будут замечательные дети.

– Чарльз! Ты смотришь на меня, как на племенную кобылу! Как будто это была единственная причина, по которой ты на мне женился! – Я рассмеялась, подняв голову, чтобы посмотреть на него.

Он улыбнулся мне, ущипнул за кончик моего большого носа и сказал:

– Ты не ценишь собственных достоинств.

– О! – Я оттолкнула его руку, хотя всегда любила его поддразнивания, лишь подчеркивающие нашу удивительную близость здесь, так далеко от остального мира. Без нашей авиации мы никогда бы не смогли найти путь обратно к цивилизации, но пока мне этого не хотелось. – Что значит никаких изъянов? А может, у меня есть страшная двоюродная бабушка, которую мы прячем на чердаке?

– Неужели? – Его улыбка увяла. Он смотрел на меня изучающим взглядом, который я иногда у него замечала. Тогда я чувствовала себя, как бабочка, приколотая булавкой к гербарию.

– Нет, конечно, нет! – На одно короткое мгновение я вспомнила о Дуайте – несмотря на протесты отца, мама организовала для моего брата возможность покинуть Амхерст на некоторое время после еще одного «трудного периода», во время которого его снова стали мучить галлюцинации. Она отправила его в санаторий в Массачусетсе и велела отцу перестать посылать ему письма с указаниями немедленно взяться за ум.

Чарльзу было известно лишь то, что мой брат взял академический отпуск, и я решила, что он не должен знать больше, во всяком случае, пока. Раньше у меня никогда не было секретов от мужа, я даже не совсем понимала, почему решила теперь поступить так; поэтому чувствовала себя неловко, когда он обнимал меня.

Но Чарльз не замечал этого; его мысли был заняты собственным отцом.

– Знаешь, ведь он дал мне денег, чтобы я поступил в летную школу. И я восхищался им, ведь он очень смело вел себя во время войны. Он был против нашего вмешательства в войну, поэтому потерял место в конгрессе. Но нет смысла дальше обсуждать его. Ты знаешь все, что тебе нужно знать. Он умер за несколько лет до моего перелета через Атлантику.

– Он так и не узнал, чего ты достиг?

– Для меня это не имело значения – главное, что мама жива и знает обо всем. Я ведь сказал, что она единственная, кто меня воспитал.

Эванджелина Лодж Линдберг была холодной, отстраненной женщиной с такими же необыкновенными голубыми глазами, как у ее сына. Во время нашей свадьбы она сидела рядом со своим братом с каменным выражением лица. Не то чтобы она не одобряла меня или наш брак – просто у нее была собственная жизнь, отличная от жизни ее сына. Она всегда казалась такой далекой, постоянно отклоняя мои приглашения вежливыми, но безразличными письмами. Хотя Чарльз однажды сказал мне, что она очень волновалась, когда он совершал перелет через Атлантику, даже обругала фотографа, который попросил ее послать воздушный поцелуй в камеру для своего сына.

– Мы, Линдберги, так не поступаем, – сказала она бедняге, к большому удовольствию Чарльза.

Мое сердце изнывало от сочувствия к мужу, желая дать ему все, чем он был обделен до встречи со мной: любовь, заботу, теплоту и верность семейного круга. Хотя он упорно твердил, что одобрение его отца ничего не значило, я видела его сгорбленные плечи, как будто на них навалилась тяжесть, и не могла не вспомнить Дуайта. Конечно, сыновья всегда нуждаются в одобрении своих отцов. Гораздо больше, чем дочери.

Мы сидели, глядя на огонь. Небо было усыпано яркими звездами, которые теперь, когда я доказала свою власть над ними, опять вернулись ко мне в качестве объектов восхищения и удивления. Я могла наслаждаться их красотой, а они – наблюдать за мужчиной и женщиной, прилетевшими сюда вместе как муж и жена.

И это был величайший подарок, который мне когда-либо преподнесла авиация. Нет, не чувство свободы, а вот это чувство: постоянства, единения и гармонии с собой и миром, ощущение себя достойной и необходимой единственному человеку в мире, который раньше не нуждался ни в ком. До встречи со мной.

По его настоянию я даже прочитала наизусть несколько своих стихотворений. Хотя я уже находилась так далеко от своей прошлой жизни, что не могла найти ее на карте даже с помощью секстанта, собственные стихи легко всплыли в моей памяти. Я была уверена, что не смогу их вспомнить. Но для своего любимого мужа и неподражаемого любовника я смогла это сделать. И глядя в лицо Чарльза – лоб слегка нахмурен, в глазах нежность и внимание, – я слышала свои стихи, как будто в первый раз, и верила, что в них что-то есть, возможно, талант, который стоило развивать.

Чарльз долго молчал после того, как я закончила, потом медленно кивнул.

– Иногда, – проговорил он, и голос его дрогнул от удивления, – я не могу вспомнить, какой была моя жизнь до того, как я тебя встретил.

Я была переполнена этими словами – неожиданным подарком. Мой муж редко говорил о своих чувствах или даже о своем настроении; я научилась ориентироваться, полагаясь на собственный инстинкт, так же как научилась вести самолет. Его молчание могло быть ледяным, когда он хотел обособиться от меня; легко было определить по складке у рта, упрямой ямочке на подбородке. Но все чаще и чаще я чувствовала, что его молчание становится одобрительным. Как будто он стоял у открытых ворот и ждал, когда я войду и присоединюсь к нему.

– Я тоже такого не припомню, – уверила я его, дотрагиваясь до ямочки на подбородке, которую я так любила.

Он нежно поцеловал мой палец, потом прижал к себе, так, что я видела только его глаза и слышала только его сердце. Мне хотелось, чтобы это путешествие не кончалось никогда. Тогда я бы пела ему песни и читала свои стихи, как Цирцея[21]; и мы облетели бы остальную часть света, недосягаемые, как два Икара.

Но нам пришлось вернуться назад – спуститься с облаков на землю. Стоя в гостиной Гуггенхаймов, мы опять были обычными мужем и женой, пусть и на необычном по пышности приеме; смелые исследователи в мире людей, больше не одинокие. Звон бокалов, грудной смех светских львиц, идиотские вопросы тех, кто никогда не путешествовал иначе, чем в первом классе роскошного лайнера – все говорило о том, что мы вернулись обратно. Какой лживый, разочаровывающий мир!

Великая летчица – убедившись, что все в комнате слышали, как она обсуждает моторы с моим мужем, – наконец вспомнила о моем присутствии. Почти такая же высокая, как Чарльз, она улыбнулась, нагнувшись ко мне с покровительственным видом.

– Очень милый наряд, – сказала она, бросив на меня небрежный взгляд.

– Благодарю вас.

– Скажите, Энн, вы когда-нибудь читали «Собственную комнату»?

Я открыла рот, потом громко рассмеялась. Она серьезно? По беспокойному взгляду Амелии Эрхарт[22]я поняла, что серьезно.

– Простите? – спросила я вежливо.

– Последний роман Вирджинии Вулф. Обязательно прочтите. Это написано для людей вроде вас.

– Людей вроде меня? Что вы имеете в виду?

– О, Энн! Вы такая милая крошка! – Амелия рассмеялась своим громким лошадиным смехом. Стоявший рядом со мной Чарльз оцепенел. Он не любил Амелию; много раз он говорил, что я гораздо лучший пилот, чем она, хотя никогда не критиковал ее публично. Теперь он смотрел на меня, думая, смогу ли я пройти это последнее испытание.

Я колебалась. Можно управлять самолетом, избегая столкновения с горами, ориентироваться по звездам, но как мне прилюдно защитить себя? В этой комнате, полной народу, я выпрямилась и достойно встретила взгляд Великой летчицы. Она с пренебрежением смотрела на мое цветастое платье, шелковые чулки и туфли на высоких каблуках, и тут меня осенило. Я не выглядела как летчица! Мой образ соответствовал статусу супруги авиатора. Его чересчур разодетая жена. И этим все сказано.

Мне стало дурно. Что-то предательски пульсировало в желудке; что-то переворачивалось в нем, напоминая мне самым простым способом, что я, в конце концов, земное существо.

Так что с вполне естественной радостью – и, должна признать, с некоторым превосходством – я, глядя снизу вверх, улыбнулась Великой летчице.

– Благодарю за совет, Амелия. Люблю почитать что-нибудь новенькое. Не думала, что вы так эрудированы.

Кэрол Гуггенхайм подавила смех, а Чарльз отвернулся, но я успела уловить улыбку на его лице.

– Чарльз, можно тебя на минуту? – Я отвернулась от Амелии, взяла мужа за руку и твердой походкой направилась с ним в отгороженную часть комнаты, подальше от блеска растерянной улыбки Великой летчицы. Я слышала, что она сказала за моей спиной что-то, встреченное взрывом смеха, но мне было все равно.

– Тебе надо было более резко поставить ее на место, Энн, – начал Чарльз, – ты ведь летаешь лучше, чем она.

– Зачем? Она просто глупа. И мне плевать, что она думает обо мне. На свете есть более важные вещи, – ответила я легкомысленно, почти дерзко.

А потом я положила руку на плечо своего мужа и приподнялась на цыпочки, чтобы прошептать ему кое-что на ухо. Вечер в нашу честь продолжал шуметь где-то вдалеке, а я в это время сообщала Чарльзу, что вскоре ему предстоит пройти испытание большее, нежели заслужить звания выдающегося летчика или знаменитого авиатора.

Ему предстояло стать отцом.

Глава шестая

Май 1930-го

На тротуарах Нижнего Ист-Сайда царил хаос. Вокруг было так шумно, душно и грязно, что я на мгновение дрогнула. Тошнота поднималась вверх, и я подумала: что будет, если я упаду в обморок прямо посреди Хаустон-стрит и об этом напечатают в газетах. Какова будет реакция Чарльза?

А я-то думала, что у меня уже прошла эта утренняя тошнота! Сделав несколько глубоких вдохов, я поняла, что просто еще не привыкла к Нью-Йорку. Моя предыдущая жизнь сильно отличалась от этой, там я спокойно ходила по тротуарам. Там постоянные гудки клаксонов, плач детей, непрекращающийся гул разговоров, вездесущие звуки бура дорожных рабочих – все это было просто шумовым фоном. Таким же, каким теперь был для меня рев двигателя самолета.

Я не привыкла к такой толкотне, как здесь. Всегда находилась вдали от толп народа – в воздухе с Чарльзом или в приятном семейном окружении в особняке моих родителей; под защитой шоферов и горничных или полицейского сопровождения на публичных мероприятиях. Я раньше никогда близко не сталкивалась с таким количеством народа. В последний раз мы были в публичном месте сто лет назад – ходили с Чарльзом в театр смотреть «Июньскую луну» Джорджа Кауфмана. На мне был парик с челкой и очки; он приклеил фальшивые усы и тоже надел очки. Мы выглядели так глупо, что хохотали как дети, играющие в переодевания; подавляя смех, мы по отдельности вошли в театр и сели через ряд друг от друга под прикрытием своей измененной внешности. Но нас очень быстро разоблачили, и пришлось прервать представление, поскольку в театре началось что-то невообразимое. В сопровождении полиции добравшись до нашей машины, я чувствовала себя такой разбитой, так переживала за актеров, что больше мы не решались появляться в публичных местах.

Короче, я совсем забыла, что такое находиться одной в толпе и какую фобию можно при этом испытывать.

Но даже для человека, привыкшего к большому городу, прогулка пешком по Нижнему Ист-Сайду была рискованным предприятием. Другие районы, например Манхэттен, настойчиво стремились к будущему: почти завершенная громада Крайслер-билдинг уверенно рвалась вверх, так же как и старающееся затмить соседа Эмпайр-стейт-билдинг – здесь же все казалось застывшим в прошлом веке. Матери иммигрантов носили черные платья ниже колена и покрывали голову платками; чахлые дети играли деревянными игрушками, если вообще их имели; лошади по-прежнему тянули товарные фургоны. Прошлогодний крах на фондовой бирже уже повлиял на остальные части города – имелись сведения об очередях за хлебом севернее Вашингтон-сквер, – но здесь этого совсем не ощущалось. Почему Элизабет и Конни думали, что смогут найти здесь студентов для своей новой прогрессивной школы, было для меня загадкой. Хотя я не могла не восхищаться их стремлением к благотворительности.

Я повернула за угол на Аллен-стрит и, пройдя несколько кварталов, добралась до Деланси. Чарльз не знал, что я отправилась в город одна; он бы никогда этого не разрешил. Он даже запретил мне ездить в город на поезде, поэтому я сказала ему, что поеду на машине. Но после того как мы добрались до Хаустон-стрит, я попросила Генри, шофера, высадить меня.

– Остальную часть дороги мне хочется пройти пешком, – объяснила я, снимая пальто, потому что майское солнце стало припекать неожиданно сильно.

Генри подъехал к тротуару и осторожно припарковался. Он был единственным, кто водил наш «Роллс-Ройс», но обращался с ним так осторожно, как будто получил его во временное пользование и совершенно не притязал на шоферское место. Его подбородок, увенчанный бакенбардами, был тяжелым и неподатливым, и сам он напоминал персонаж из комиксов. Папа требовал от персонала, чтобы они все были гладко выбриты, однако по какой-то причине Генри являлся исключением.

– Мисс Энн, – начал Генри с фамильярностью старого дядюшки, к чему я давно привыкла, – мистеру Чарльзу это не понравится. И вашим родителям тоже. Мне было сказано, чтобы я доставил вас прямо к агентству. Вы должны быть там, а не в этой части города.

– Да, но мне надо пройтись и подышать воздухом, поэтому я прошу тебя высадить меня здесь.

– Но в вашем положении, мисс Энн, я не думаю…

– В моем положении врачи рекомендуют побольше гулять.

– Но вы же знаете, что вас могут узнать. Вы знаете, как мистер Чарльз…

– Да, Генри, я все понимаю. Но я так давно не гуляла вот так, в одиночку. Это будет приключением и нашей тайной. Обещаю, что не скажу ни единой душе! А если возникнут трудности, я придумаю, что сказать Чарльзу. Никто не станет винить вас.

– Ах, мисс Энн. – Генри сокрушенно покачал головой, потом вздохнул.

Он не знал, как теперь со мной обращаться, на что я и рассчитывала. Никто не знал. Мама была единственным человеком в семье, который не смотрел на меня так, как будто каждую минуту я могу расколоться на множество кусочков. Все мужчины – включая Чарльза – внезапно стали бояться не только за меня, но и меня самое. И в то время, как я не чувствовала себя такой хрупкой – наоборот, теперь, приблизившись к восьмому месяцу, я ощущала себя более непобедимой, чем когда-либо раньше, – и научилась ловко пользоваться их боязнью противоречить мне.

– Генри, пожалуйста. Мне надо немного пройтись – это принесет пользу и мне, и ребенку. Понимаешь? Это нужно ребенку.

Генри снял очки – он недавно стал носить их, что причиняло ему большие неудобства, – и окинул меня отеческим взглядом. Потом снова надел очки, вздохнул, чтобы я смогла осознать всю глубину его неодобрения, вылез из машины и обошел ее, чтобы открыть передо мной дверь.

– Я буду ждать вас у офиса мисс Элизабет ровно через час.

– Спасибо, вы такой хороший!

Выйдя, я поспешила вперед по кишащей людьми улице, чувствуя себя студенткой, которой удалось удрать с лекции, пока мной не овладел приступ тошноты и не скрутила паническая атака. Я бы села на каменную тумбу, находившуюся поблизости, если бы не была уверена, что Генри едет сзади в своем «Роллс-Ройсе», пристально наблюдая за мной и не обращая внимания на крики и насмешки местных мальчишек, бегущих рядом с машиной, старающихся дотронуться до ее сверкающей поверхности своими чумазыми ручонками.

Я продолжала идти дальше, глядя прямо вперед на затылки идущих людей. Вскоре испуг отпустил, и я немного успокоилась. Чего я боюсь? Сколько штормов и бурь я преодолела в небе, никогда не страшась последствий.

И почему я всегда испытывала дикий ужас, прячась за каждым углом, когда мои ноги твердо стояли на земле?

Не поднимая глаз и не улыбаясь, чтобы не встретить чей-нибудь взгляд, я продвигалась вперед шаг за шагом. Те, кто видел мои фотографии, мог сразу же узнать меня по широкой, рвущейся наружу улыбке, которой я сама удивлялась. Никогда в жизни я не чувствовала в себе такого веселья и беззаботности, о которых говорила эта улыбка.

Кто-то толкнул меня, обгоняя, потом остановился и уставился прямо на меня. Это был мужчина, небритый, одетый в поношенное черное пальто. Я услышала, как он втянул ноздрями воздух. Он сделал шаг по направлению ко мне, и я напряглась, ожидая услышать привычное: «Скажите, вы так похожи на нее – вы не миссис Линдберг?»

В ту же минуту я ускорила шаг, заставляя себя не бежать, что только привлекло бы ко мне внимание. Но ничего не произошло. С колотящимся сердцем я постепенно замедлила шаги, а потом не удержалась и оглянулась. Мужчина по-прежнему стоял, уставившись на меня, но не улыбался, не просил автограф, не благословлял меня и не слал пожеланий. Его лицо ничего не выражало. Он сплюнул на мостовую явно в моем направлении, почесал нос, в последний раз мрачно оглядел меня, повернулся и пошел своей дорогой.

Он узнал меня, я была в этом уверена. Но то, что он ничего не сделал, просто смотрел на меня в упор, испугало меня больше, чем если бы он изо всех сил стал выкрикивать мое имя.

Покачав головой, мысленно посмеявшись над собой, я продолжила путь. Разве не я хотела, чтобы никто не поднимал шум? Просто пройтись по улице на свежем воздухе и вспомнить, что такое обычная повседневная жизнь.

Мне нужно было избавиться от мрачных мыслей, которые начинали все больше одолевать теперь, когда я собиралась подарить миру новую жизнь.

Однако, добравшись до узкого каменного здания со шторами из набивного ситца веселого желтого цвета и молодыми геранями в плоских кашпо на небольшой веранде, я буквально взбежала по ступенькам, чтобы поскорее укрыться под его крышей. Открыв парадную дверь, я очутилась в комнате, переполненной молодыми женщинами с усталыми лицами и маленькими детьми. Когда я вошла, все головы повернулись ко мне, и я непроизвольно отшатнулась и закрыла лицо сумочкой. Это был инстинктивный жест, я не хотела никого обидеть.

Опустив голову, я добралась до женщины в накрахмаленном белом халате, сидевшей за столом. Медсестра взглянула на меня с услужливой улыбкой и тут же узнала. Издав тихое восклицание, она вскочила и, схватив меня за руку, быстро провела мимо матерей и их детей, многие из которых были слишком легко одеты даже для такого теплого дня. Когда мы шли мимо них, я чувствовала их усталые, полные осуждения взгляды – на моем красивом цветастом платье, шелковых чулках, блестящих кожаных лодочках, дорогой сумочке, безукоризненно белых перчатках. Я чувствовала вину даже за свой запах – запах духов «Шанель № 5» – подарок президента Франции.

– Миссис Линдберг, – прошептала медсестра, и это услышали несколько посетительниц. Я увидела, как они напряглись и повернулись ко мне, глядя на меня с явным любопытством, – у мисс Морроу сейчас посетители, и она хотела бы, чтобы вы подождали ее здесь. – Она провела меня через приемную, постучала в дверь, открыла и пригласила жестом меня войти.

До меня не сразу дошло то, что она сказала, поэтому я вздрогнула при виде Элизабет, разговаривавшей с молодой женщиной, держащей на коленях ребенка. У обоих – женщины и ребенка – были красные слезящиеся глаза; все трое оглянулись на скрип двери, когда я вошла. Элизабет улыбнулась заговорщической улыбкой, я улыбнулась в ответ; мы обе сегодня сбежали из-под надзора.

У моей сестры пару месяцев назад случился легкий сердечный приступ. Доктор уверил нас, что не о чем беспокоиться; просто последствия ревматизма, которым она болела в детстве. Элизабет всегда была немного болезненной, хотя ее недуги, как и болезнь Дуайта, мы в семье никогда не обсуждали. Но, как и мне, ей было предписано отдыхать в Некст Дей Хилл, а не удирать в город.

Даже в новом с иголочки просторном доме моих родителей я чувствовала себя под неусыпным надзором, задыхалась от безграничной энергии моей матери; бесконечных заседаний каких-то комитетов и постоянных настоятельных просьб, чтобы я на них присутствовала. Теперь, когда мы не могли летать из-за моего положения, Чарльз большую часть времени проводил в городе, посещая всевозможные встречи и мероприятия, от которых раньше шарахался, как от чумы. Я знала, что Элизабет испытывает то же, что и я, поэтому они вместе с Конни Чилтон спланировали этот побег в город. Я не предупредила ее, что намереваюсь сделать то же самое.

– Энн! И ты тоже? Мама точно убьет нас обеих, когда узнает, что мы исчезли!

Конни Чилтон встала со своего места за столом.

– Чтобы не было недоразумений, я в этом не участвовала. Кто-то должен оставаться на стороне вашей матери.

– Сначала я собиралась встретиться в городе с няней нашего малыша, – проговорила я, – но мне было жизненно необходимо выбраться на волю. И я не могла не поддаться искушению последовать вашему примеру.

Элизабет посмотрела на свои изящные часики, и легкая морщинка пролегла на ее гладком лбу. Она покачала головой.

– К сожалению, мы почти ничего не сделали, – она встала, чтобы проводить к выходу женщину с ребенком, – большое спасибо, я все поняла, – сказала она ей и со вздохом закрыла дверь.

Потом посмотрела на Конни, та тоже покачала головой и вычеркнула чье-то имя из списка.

– Возможно, мы были отчасти введены в заблуждение, – сказала Конни.

Однако она не казалась обескураженной. Она улыбнулась, так что ее веснушки запрыгали на круглых щеках и широком носу.

Конни Чилтон была примитивной, земной силой; если бы не ее безупречное воспитание, мои родители смотрели бы на нее с некоторой опаской. Но ее отец закончил Йельский университет, мать – Смит; у них был пентхаус в Нью-Йорке и дом в Саратоге. Несмотря на все это, я часто думала, что Конни была бы гораздо больше на месте, управляя крытым фургоном, несущимся через прерии, чем сидя в ложе с бокалом шампанского.

– Нам следовало быть умнее, – сказала Элизабет, – мы не можем требовать, чтобы люди из Нижнего Ист-Сайда привозили своих детей в Инглвуд на обучение. Возможно, когда-нибудь мы откроем школу здесь. Но сейчас, я думаю, мы должны удовлетвориться тем, что обучаем школьников средних классов северного Нью-Джерси.

Она слабо улыбнулась; она была такой худенькой, и цвет ее лица был такой восковой, что мне стало за нее страшно.

В этом не была одинока. Конни твердой рукой посадила мою сестру на стул, потом повернулась и проделала то же самое со мной, практически силой заставив меня плюхнуться на маленький диван.

– Вот так! Кто-то должен присматривать за вами обеими, сестры Морроу – ох, извините, миссис Линдберг.

Элизабет рассмеялась, и по непонятной причине я рассмеялась тоже. Наше общее заточение в Некст Дей Хилл не способствовало общению, мы видели друг друга довольно редко, только во время семейных обедов и ужинов. Между нами по-прежнему существовала некая холодность. Элизабет всегда была вежлива с Чарльзом, хотя никогда не была сердечна. Мне так хотелось, чтобы он познакомился с прежней Элизабет – раскованной и остроумной девушкой, какой она была в самом начале их знакомства, а не с этой чрезмерно вежливой, чопорной родственницей. По отношению ко мне она всегда выказывала свою привязанность, изящно обвивая рукой мои плечи, но иногда я чувствовала, что это просто шоу. Когда Чарльз был далеко, мы по-прежнему поддразнивали друг друга.

И вот здесь, вдалеке от Инглвуда, среди этого неблагополучного окружения, я увидела ту сестру, по которой скучала. Но как только я села и потерла лодыжки, которые опухли даже после такой короткой прогулки, я почувствовала, что ее холодная вежливость вернулась.

– С тобой все в порядке, Энн? – спросила она.

Конни села рядом со мной на потрепанный кожаный диван. Интересно, сколько молодых матерей, как та, которую я только что видела, сидели здесь в таком же состоянии, как я, но при совсем других обстоятельствах?

– Да. – Я почувствовала себя виноватой, все здесь напоминало о тех, кто не так благополучен. У меня все было в порядке; за мной следили, ухаживали, каждые две недели меня осматривал доктор, для ребенка уже была готова прекрасная детская и гораздо больше одеял, пеленок, чепчиков и всевозможных нарядов, чем ему или ей сможет пригодиться. Когда я заболевала, меня заставляли лежать. Когда мне хотелось каких-нибудь необычных блюд – протертую селедку на тосте, как прошлым вечером, – их сразу же готовили для меня. Моего ребенка не просто ждали – его ожидали, как принца крови. В «Геральд Трибюн» даже был раздел, посвященный рассуждениям насчет пола, имени и астрологического значения даты предполагаемого рождения младенца Линдбергов.

– Ты просто неотразима, – Конни погладила мою руку, – полненькая и очаровательная.

Она бросила взгляд на мою сестру в поисках подтверждения. Элизабет бодро кивнула, собираясь что-то сказать, но передумала и промолчала.

Брови Конни взлетели вверх, и она повернулась ко мне.

– Очень бледная, – проговорила она, – он слишком на тебя давит.

– Он? – переспросила я, прекрасно понимая, кого она имеет в виду.

Конни, в отличие от Элизабет, не скрывала своей неприязни к моему мужу, который, в свою очередь, тоже не выказывал к ней особой симпатии. «Она слишком любопытна, – однажды проворчал он после не самого приятного обеда, во время которого Конни изводила его вопросами о его религиозных и политических убеждениях, – и слишком занята делами посторонних людей».

– Чарльз, вот кто, – сказала Конни, – священный полковник Линдберг. Тащит тебя то туда, то сюда, не спрашивая, хочешь ли ты этого, принуждая к такому образу жизни. Этот ваш последний полет – когда надо было побить мировой скоростной рекорд, а ты, между прочим, беременна. Он даже не считается с твоим положением.

– Я сама хотела лететь с ним, – возразила я, хотя, по правде сказать, меня в этом полете все время тошнило.

За пару недель до этого мы приобрели в Калифорнии наш самый новый самолет, «Локхид Сириус», и на большой высоте – двадцать тысяч футов – пересекли всю страну за четырнадцать часов и сорок пять минут, на три часа быстрее предыдущего рекорда. Я все время испытывала пульсирующую головную боль от высоты и запаха топлива, и меня так тошнило, что я едва смогла выбраться из самолета. Я сделала это только после того, как Чарльз свистящим шепотом приказал мне. При вспышках камер я выбралась наружу, меня трясло, но я улыбалась приклеенной жизнерадостной улыбкой и махала рукой.

Но ведь я сама хотела совершить этот полет.

– Представьте себе, я люблю летать, – сказала я со смехом, стараясь разрядить обстановку. Меня не покидало странное чувство, что Элизабет и Конни терпеливо, как две кошки, ждали лишь удобного момента, чтобы вцепиться в меня, – хлебом не корми, обожаю это делать. И умею, – не удержавшись, добавила я, – причем очень хорошо. Даже Чарльз говорит, что я – одна из лучших летчиц, которых он знает.

– И мы гордимся тобой, – перебила Конни, – но ведь это его жизнь, а не твоя, не так ли? Когда ты последний раз делала что-то для себя?

Я нахмурилась и вспомнила покровительственный тон Амелии Эрхарт.

– Ты читала «Собственную комнату»?

– Сто лет назад, – проговорила Конни все в том же наступательном тоне, как будто противоположная точка зрения не принималась, – и Чарльз никогда не делает ничего и никуда не ходит, если это не касается лично его. И тебе не разрешает.

– Это неправда, – я посмотрела на Элизабет, надеясь на помощь. Но она, казалось, полностью разделяла слова Конни, – он состоит в стольких советах по авиации и, конечно, хочет, чтобы я его сопровождала на все банкеты и обеды. И он помогает отцу, участвуя в его избирательной кампании, и конечно, и мне приходится ходить с ним. Мама тоже ведь ходит, вы знаете.

Мой отец покинул должность посла и готовился баллотироваться на свободное место в Сенате от Нью-Джерси. Чарльз ему много помогал, дав его кампании свое имя и перевозя отца на самолете по штату для выступлений.

Конни фыркнула.

– Когда ты в последний раз настаивала, чтобы он сопровождал тебя куда-нибудь? Когда ты последний раз делала что-то для себя – ходила в клуб или еще куда-нибудь?

– Сегодня, – возразила я весело, – я ведь здесь, не так ли?

– Единственный раз со времени окончания университета?

– Да ладно вам! Нет, не может быть!

Я не могла выдержать соболезнующий и одновременно вызывающий взгляд Конни. Опустив глаза, я разглядывала сумку, которую держала в руках, пытаясь вспомнить. Когда же я в последний раз ходила куда-нибудь сама? Учась в университете, я по крайней мере раз в месяц ездила в город в сопровождении Элизабет Бэйкон. Мы ходили по магазинам, посещали шоу, иногда даже заходили в одно кафе, где нелегально продавали спиртные напитки, хотя я все время боялась попасть в облаву. И Элизабет Бэйкон – неужели я не видела ее со времени своей свадьбы? Я хотела, чтобы она была подружкой невесты. Но Чарльз настоял на том, чтобы присутствовали только члены семейства, и я понимала его мотивацию. Был слишком велик риск, что на церемонию проникнут представители прессы. Но почему мы не встречались после этого? Она прислала мне замечательный подарок, это я помнила весьма смутно – все наши свадебные подарки еще лежали неразобранными, поскольку у нас не было собственного дома, где мы могли бы их разместить. Но все равно не существовало объяснимой причины, по которой я не могла с ней встретиться. Я смутно вспомнила, что она мне звонила, кажется, даже несколько раз, а я ни разу ей не перезвонила. Вероятно, я была слишком занята, изучая штурманское дело, или находясь в полете, или совершая поездки с Чарльзом на какое-нибудь из бесчисленных мероприятий, которые все слились в одно. Как правило, все они заканчивались тем, что мы, измотанные, ехали домой на заднем сиденье машины, а между нами на сиденье лежал очередной кубок, или диплом, или почетный знак, на котором было выгравировано его имя.

Его имя. Мое – никогда.

Я подняла глаза. Элизабет изучающе смотрела на меня, сочувственно, но пристально, как будто ждала, что я дам правильный ответ на невысказанный вопрос. Интересно, что они хотят от меня услышать? Что у меня нет друзей и больше нет собственной жизни? Что я не видела ни одной из своих одногруппниц со времени окончания университета?

Все это было правдой; Кэрол Гуггенхайм была единственной женщиной за пределами моего семейства, с которой я относительно близко общалась, и лишь только потому, что с ней дружил Чарльз.

Я тяжело опустилась на стул. Неудивительно, что полчаса назад я ощущала такое беспокойство, идя в одиночестве по тротуару. Чарльза не было рядом, он не позаботился обо мне в этот раз, как заботился постоянно. Это был импульсивный поступок; возможно, первый, который я предприняла за последние два года – с тех пор как решила стать женой и служанкой самого знаменитого человека в мире.

– Я, как это… я собиралась делать то, что хочу, – запинаясь, начала объяснять я, – мы были… я была просто очень занята. А теперь, когда родится ребенок, мы наконец купим собственный дом. Мы уже обсуждали с архитектором одно место под Принстоном.

Я подняла глаза, ненавидя себя за свои услужливые интонации, как будто я просила их одобрения.

И от сознания того, что все время, когда я чувствовала вину перед Элизабет, она, оказывается, жалела меня, я покраснела. Остальная часть человечества восхищалась моим мужем – и восхищалась мной за то, что я забочусь о нем, летаю вместе с ним, а теперь еще за то, что скоро подарю ему наследника.

И то, что моя собственная семья испытывала ко мне совершенно другие чувства, потрясло меня.

– Новый дом? Это замечательно, – пришла в восторг Элизабет. – Конни, разве это не замечательно?

Конни кивнула, явно не выражая восторга – да, конечно. Наконец-то.

– Ужасно хочется увидеть чертежи, – проговорила Элизабет с энтузиазмом.

Я отвернулась, потом посмотрела на часы и встала, чувствуя раздражение отчасти потому, что вынуждена была опереться на плечо Конни, чтобы не потерять равновесие.

– Становится поздно, надо идти. Мне предстоит еще разговор с кормилицей, она ждет меня в конторе на Парк Авеню. Мамина подруга рекомендовала эту фирму – они специализируются на ирландских нянях, которых Чарльз… которых я предпочитаю.

– Конечно, они неплохие. А мы должны вернуться к общению с бедными женщинами, хотя на самом деле мы вряд ли найдем кого-нибудь, кто захочет переехать в Инглвуд, – Элизабет оживилась, как будто все опять пришло в норму, – знаешь, Энн, ты должна подумать о том, чтобы нанять кого-нибудь из наших протеже. Не правда ли, это хорошая мысль, особенно в такие ужасные времена? Всем нужна работа, а мама всегда была так щепетильна насчет слуг. Но ты ведь хочешь принести какое-нибудь реальное добро, правда?

– Неужели ты действительно думаешь, что полковник Линдберг разрешит нечто подобное? – Конни весело рассмеялась.

Она была права: Чарльз никогда не разрешил бы ничего подобного. Но мои щеки запылали от гнева, когда я услышала, с какой насмешкой Конни сказала это.

– Я сама буду принимать решения, касающиеся обслуживающего персонала в доме, – холодно сказала я, зная, что несколько лукавлю.

– Это замечательно! Значит, ты это сделаешь? – Элизабет обняла рукой мою располневшую талию. – Энн, дорогая, пожалуйста, не думай, что мы набрасываемся на тебя.

– Боюсь, что именно так я и подумала, – фыркнула я, натягивая перчатки.

– Мне очень жаль, дорогая. Просто нам так редко удается поговорить наедине. Ты ведь знаешь – мне очень нравится Чарльз, но… просто у него слишком сильный характер, а у тебя…

– Слабый? – Я прямо встретила взгляд моей сестры; она первая отвела глаза, и на ее щеках появился нежный румянец.

– Нет, конечно, нет, Энн. Просто мягкий и… Ты всегда готова помочь людям. На самом деле мы с Конни говорим, что ты сейчас находишься в таком важном положении – ты, сама. Подумай, насколько у тебя сейчас больше возможностей помогать другим.

– Я планировала нанять няню-ирландку, – неуверенно (нет, скорее, мягко) повторила я.

Конни села на диван, глядя на меня с неодобрением. В это мгновение я ненавидела ее абсолютную уверенность в своей правоте. Внутренне я, как и Чарльз, содрогалась от идеи взять няней для своего ребенка девушку, не имеющую опыта и из сомнительного окружения.

– Обязательно обдумаю ваше предложение, – наконец сказала я, мечтая поскорее вернуться в свое убежище, к Чарльзу, который наверняка уже ждет меня. Мы всегда обедали вместе; это было правилом. Если кому-то из нас нужно было уйти из дома, он всегда возвращался домой к обеду. Чарльз говорил, что для мужа и жены важно как можно скорее завести такую привычку. Я, конечно, соглашалась с ним. Да и почему мне не соглашаться с тем, что мой муж хочет проводить со мной время? Я ведь сама этого хотела.

– Прекрасно, это все, о чем мы просим, – сказала Элизабет, провожая меня до двери, – увидимся вечером дома.

– И прошу, никаких тяжелых мыслей, – добавила Конни, – ты ведь знаешь, что я считаю вас, Морроу, лучшими.

– Прекрасно. Тогда позаботься об Элизабет. Сделай так, чтобы она вернулась домой вовремя и смогла отдохнуть, – не сдержалась я.

Мне захотелось защитить сестру, обращаться с ней, как с ребенком – так же, как она обращалась со мной. Она казалась такой нежной, такой неприспособленной для этого жестокого мира.

Я прошмыгнула мимо них, стоящих плечом к плечу в рамке дверного проема. Быстро идя по коридору к приемной, я почувствовала огорчение; похоже, я опоздаю на назначенную встречу.

Генри со своим «Роллс-Ройсом» ожидал у дверей, чтобы с комфортом умчать меня. Мне не надо было беспокоиться о такси или метро. И даже об обеде – несомненно, он тоже будет дожидаться меня по возвращении домой. В эти дни мне ни о чем не надо было беспокоиться.

Наши перелеты, когда я была такой сильной, такой независимой, такой энергичной, теперь казались лишь смутным воспоминанием. Неужели мы с Чарльзом были верными партнерами только в небе, когда находились вдали от остального мира с его ожиданиями и претензиями?

Я внезапно остановилась посреди душной комнаты, заставив себя оглянуться вокруг и встретить взгляд каждой женщины, находившейся в ней. Мне нужно было посмотреть на этих абсолютно нормальных земных женщин, жизнь которых так отличалась от моей. Мне нужно было разглядеть их, понять, какой я могла бы стать, если бы была одной из них. Я должна была увидеть это своими собственными глазами, а не глазами Чарльза.

Я видела старомодные платья и головные уборы, кое-где отделанные кружевами. У большинства женщин были темные глаза, густые волосы, землистая кожа; красивых было совсем не много. Все эти женщины просто хотели помощи, хотели относительного благополучия для своих детей. Внезапно я ощутила прилив сочувствия, кровное родство с этими женщинами.

Моя улыбка смутила их, большинство отвели глаза. Те немногие, которые этого не сделали, смотрели на меня с нескрываемым возмущением, вспыхивающим в темных, голодных глазах. Некоторые откровенно разглядывали мой живот; одна взмахнула головой и сказала что-то, чего я не расслышала, а потом рассмеялась.

– Что она здесь делает, – услышала я чье-то бормотание, – эта богачка?

– Это жена полковника Линдберга, – прошептала в ответ другая, – что ей надо?

– Пришла с очередным визитом, – громко сказала одна из женщин, – бьюсь об заклад, что у них в доме ни к кому не придираются.

Несколько женщин разразились понимающим смехом. Я помертвела от унижения. Теперь я не могла просто выйти и сесть в «Роллс-Ройс», потому что все тогда бы увидели, что он принадлежит мне. Элизабет и Конни пристыдили меня за то, что я была женой Чарльза, эти женщины – за то, что я была богатой.

Стоило ли удивляться, что, когда я находилась в тени моего мужа, мной восхищались лишь за то, что я нахожусь рядом с ним? Стоило ли удивляться, что я искала и находила убежище среди облаков, где могла чувствовать себя гораздо более сильной и уверенной, чем на земле?

Да и что могли знать две незамужние девицы? Если бы я была замужем за физиком, я была бы миссис Доктор. Если бы замужем за адвокатом, то была бы миссис Адвокат. Ни одна замужняя женщина не имеет собственной индивидуальности, даже моя собственная мать, со всей ее энергией и образованием. Прежде всего она была женой сенатора. То, что я была женой летчика, авиатора, делало меня другой, но не в меньшей степени зависимой от своего мужа. И я, и эти женщины знали то, чего не знала моя драгоценная сестра, образованная и принципиальная, обладающая высокими идеалами.

Ободренная этим открытием, я повернулась и направилась обратно в кабинет Элизабет. Не постучав, открыла дверь.

– Элизабет, ты просто не понимаешь…

Я осеклась и застыла, не в состоянии переварить открывшуюся передо мной сцену.

Элизабет сидела на коленях у Конни; их руки обвивали друг друга; их губы – их губы – соприкасались. Они не отстранились друг от друга – ох, почему они этого не сделали? Они остались сидеть в прежней позе. Повернув головы, обе молча смотрели на меня. Я задохнулась, и мне показалось, что я только что упала в шахту лифта. Это была не моя сестра. Это не могла быть моя сестра.

Мы продолжали смотреть друг на друга, потом Элизабет соскользнула с колен Конни. Ее лицо было красного цвета, тело тряслось. У меня как будто пелена упала с глаз. Тайные взгляды, которыми они обменивались, безразличие, с которым Элизабет всегда обращалась с мужчинами, как будто они ее совсем не интересовали, – теперь я понимала, что так оно и есть.

То, что мне казалось ее ревностью по отношению к моему браку с Чарльзом, на самом деле являлось неприязнью. Неестественность и натянутость наших отношений происходила вовсе не потому, что я отобрала у нее того, о ком она мечтала. Это открытие было неприятно – я была совершенно по-детски разочарована. Неужели в глубине души мне нравилась ее зависть?

– Энн, пожалуйста, – услышала я голос моей сестры, голос, который, казалось, раздавался с расстояния в тысячу миль, – ты не должна…

Я так и не услышала, чего я не должна; я повернулась и, не разбирая дороги, бросилась через приемную на улицу. Генри заботливо усадил меня на заднее сиденье машины и укрыл пледом, как будто я была инвалидом.

Пока мы ехали, перед моими глазами стояла эта картина – две женщины, держащие друг друга в объятиях. Элизабет, целующая женщину – Конни?

Никаких отклонений от нормы, как сказал Чарльз в ту ночь, когда мы ночевали под открытым небом. Наши дети будут безупречными. Я положила руку на живот и почувствовала, как ребенок плавно двигался внутри моего живота, беспокойный, невинный…

Безупречный.

– С вами все в порядке, мисс Энн? У вас такой вид, как будто вы повстречали привидение!

Я покачала головой.

– Все нормально, Генри.

Я знала, что никогда никому не расскажу о том, что видела. Особенно Чарльзу. Слишком многих людей это может ранить. Ради моего ребенка, моего замужества, меня самой никто никогда не должен это узнать. И больше всего ради моей сестры.

Я должна была защитить Элизабет, ведь для Дуайта я так и не смогла ничего сделать. Точно так же я должна буду оберегать своего ребенка, когда он родится.

И внезапно я ощутила непривычную силу и решимость. И ощутив ее, почувствовала, как согрелись мои дрожащие члены, успокоилось прерывистое дыхание. Меня больше не огорчало, что я опоздаю на встречу, не заботило, будет ли Чарльз ждать меня к обеду или нет, и не волновало, что думают обо мне эти женщины в приемной. Все это не имело значения, потому что теперь я чувствовала, что готова к рождению ребенка.

Готова к материнству, единственному путешествию, в котором мой муж не может меня сопровождать.

Глава седьмая

– Посмотри в объектив! Милый, посмотри в объектив!

Я стояла позади Чарльза, улыбаясь моему сыну. Маленький Чарли сидел на высоком стуле, махая ложкой, а перед ним на подносе лежало пирожное с воткнутой в него одной свечкой. Мама и отец стояли позади меня; мы все махали руками, агукали и вели себя гораздо глупее, чем ребенок. Он просто смотрел на нас с комической серьезностью, сжимая в пухлом кулачке серебряную ложку, и в конце концов мотнул головой, как будто удивляясь, что за странные существа эти взрослые.

– Прекрасно, – сказал Чарльз, щелкая затвором, – мы его увековечили!

– Тогда, может, стоит освободить его?

Я подошла к малышу. Теперь, когда мы перестали вести себя как дрессированные обезьяны, он переключил свое внимание на пирожное и разламывал его с помощью ложки, смеясь и радуясь производимому им беспорядку. Мое сердце таяло, наблюдая за ним; какое же это блаженство – делать из пирожного кучу крошек с помощью ложки! Каким невинным, каким дивным был мой малыш! Мне до безумия захотелось схватить его на руки и сжать в объятиях, но я поборола свой порыв.

Материнский инстинкт нужно сдерживать; я повторяла эту фразу по сто раз в день. Чарльз и я решили воспитывать сына по методу Уотсона[23], который был тогда в большой моде. Это был строго научный метод – день Чарльза-младшего был расписан по минутам. Кормления происходили в одно и то же время, так же как и сон, игры и т. д. Ничто не пускалось на самотек, и, что самое главное, ребенок поощрялся к самостоятельному развитию без ненужного, потенциально вредного влияния неуемной материнской любви.

В соответствии с выбранной методикой сразу же после рождения ребенка я была почти полностью освобождена от забот о нем. Мое тело снова стало необычайно легким и гибким, я как будто летала. Няне, которую я наняла, были даны точные инструкции, как вести себя в детской. Когда мы были дома, то видели ребенка только несколько раз в день. Его нам показывали скорее как экзотического представителя флоры или фауны, чтобы мы могли им восхищаться. Когда его клали мне в руки, завернутого в очаровательный маленький сверток, я не знала, что с ним делать. У меня не было никакой привязанности к вопящему краснолицему существу, которое больше всего на свете хотело сосать свой кулак.

Я знала, что это мой сын, помнила, как с трудом выбралась из темноты, когда он родился, как увидела ямочку на подбородке, точно такую, как у Чарльза, и улыбнулась от облегчения, что он не похож на меня; его нос был очаровательной пуговкой, а глаза смотрели прямо мне в душу. Откинувшись на подушки с удовлетворенным вздохом, я почувствовала себя по-королевски; я сделала свое дело. Произвела на свет наследника, о котором Чарльз и все вокруг так мечтали. В то время как я восстанавливала силы наверху, внизу дверной звонок в доме моих родителей не переставал звонить целыми днями.

Приходили ворохи поздравительных телеграмм вместе с цветами и подаркам – Луис Б. Майер[24]прислал маленькую кинокамеру; Эл Джолсон[25]обещал прийти к нам домой и спеть «Сонни бой» лично моему ребенку; Уилл Роджерс[26]прислал ему пони. В воскресенье после его рождения в церквях по всей стране отслужили службы; музыканты сочиняли колыбельные в его честь; его именем называли школы. Некоторые сенаторы в Конгрессе предлагали сделать день его рождения национальным праздником.

Я никогда не видела Чарльза таким взволнованным, а потом, когда все было закончено, таким гордым, как в тот день. Он был еще более горд, чем тогда, когда я в первый раз самостоятельно вела самолет. Он держал меня за руку до того момента, когда боли стали слишком сильными и вокруг меня засуетились врачи и сестры, и не отходил ни на минуту. Даже чтобы выкурить сигарету или совершить еще какой-нибудь огорчительный поступок, которые так часто делают мужчины в такие минуты. Он оставался рядом, и каждая деталь этого дня отпечаталась в моем сердце. Мне навсегда врезалась в память эта картина: морщины волнения на его всегда гладком лбу, его успокаивающее бормотание, когда я почти не могла разобрать слов, и это от мужчины, который был всегда так скуп на эмоции.

И потом его лицо, когда я очнулась – рот открыт в изумлении, он смотрел на своего сына, как на какое-то чудо, словно не верил, что это могло стать логическим результатом предыдущих девяти месяцев. На лице Чарльза больше не было маски вежливости, которую он носил постоянно, на нем теперь отражались надежда и восторг.

Именно поведение моего мужа, его ранимость и беспокойство за меня потрясли меня в тот день, а не поразительный факт появления на свет нашего ребенка. Небольшое удивление, и только. Потребовалось время, чтобы понять и оценить это событие.

Но теперь, в его первый день рождения, осознание важности этого события пришло ко мне. Я влюбилась в своего сына приблизительно через такое же время, которое потребовалось мне, чтобы влюбиться в его отца. Не сразу, а после ряда все более удивительных событий. Когда он в первый раз улыбнулся. Когда он в первый раз помахал ручкой, увидев меня. Когда я в первый раз смогла расчесать его кудряшки – рыжевато-белокурые, как у Чарльза. Когда он, сидя у меня на коленях, в первый раз погладил меня по лицу, изучая его почти так же скрупулезно, как когда-то делал его отец, как будто пытался запомнить на всю жизнь.

У меня чуть не разорвалось сердце, когда он в первый раз сказал «мама» и посмотрел не на меня, а на няню.

– Думаю, мне следует отдать в печать одно из этих фото, – проговорил Чарльз, надевая крышечку на объектив своего «Кодака», – возможно, это удовлетворит этих стервятников, этих проклятых газетчиков. Как минимум это даст им новый материал, чтобы не писать про очереди за хлебом и про гувервилли[27].

Стоял июнь 1931-го; депрессия больше не была кошмарной фантазией, а стала мрачной реальностью. Однако в манящем тепле раннего летнего солнца было легко представить, что здесь, в доме моих родителей, мы находимся в дивной сказке. Мама и отец на время приехали из Вашингтона, где папа теперь был младшим сенатором от Нью-Джерси. Дуайт чувствовал себя лучше, занимаясь с частным учителем и по-прежнему находясь в санатории в Массачусетсе. Кон проводила дома летние школьные каникулы.

Сады, казалось, все распустились прошлой ночью, стараясь изо всех сил украсить ранние побеги невероятно яркими цветами. Поляна, за которой ухаживала целая армия садовников, была такой зеленой, такой ухоженной, что казалась искусственной. Именинное пирожное моего сына было любовно приготовлено нашим поваром. Бетти Гоу, новая няня, застыла на заднем плане в своем легком наряде и голубом свитере, наброшенном на плечи, готовая взять ребенка, если он начнет капризничать.

Но тени уже сгущались вокруг нашего идеального маленького мирка.

– Если ты не дашь фото с его дня рождения, – сказала я Чарльзу, когда все остальные направились в дом, чтобы отнести подарки, – газеты наверняка начнут писать всякую ерунду о том, что с ребенком не все в порядке.

– Мне не нравится предлагать своего сына как выкуп, – пробормотал Чарльз, пристально оглядывая сад, как будто выискивая фотографа, притаившегося за деревом, – зачем им это надо?

– Если мы не дадим им информацию, они напечатают от себя какую-нибудь чушь. Мы не дали им сделать фотографии после его рождения, и они тут же отомстили, написав, что он не совсем нормальный.

– Ты не должна переживать по поводу того, что они пишут. Сколько раз я тебе говорил! – Чарльз бросил на меня сердитый взгляд.

На фоне ярко-синего неба глаза его уже не казались такими голубыми, хотя были ясными и спокойными, как всегда. Его лоб был таким же холодным и гладким; ни морщинки, хотя ему уже скоро тридцать. Он по-прежнему напоминал того серьезного молодого человека, который совершил трансатлантический перелет и приземлился в Париже, только белокурые с рыжинкой волосы начинали немного редеть, и появились легкие морщинки вокруг глаз.

– Все же я его мать. Естественно, мне небезразлично, что о нем болтают, Чарльз. Мне совсем не хочется, чтобы люди считали его калекой, – настаивала я, не понимая, почему это обязательно надо объяснять.

Стал ли он смотреть на меня иначе после двух лет замужества? После рождения ребенка я немного располнела, главным образом в бедрах. И была рада, что мода изменилась и что тонкая мальчишеская фигура, высоко ценившаяся в двадцатые, больше не была в моде.

– Я знаю, ты переживаешь за него. – Чарльз смутился.

Он взглянул на сына, и выражение его лица изменилось; оно смягчилось, потом в одно мгновение стало озорным, губы сложились в хитрую улыбку. Прежде, чем я могла остановить его, он выхватил ложку из рук ребенка.

Малыш отреагировал на это громким ревом. Его глаза и личико покраснели, и слезы полились по щекам.

– О, Чарльз! – Я ненавидела такие его выходки; когда он становился шотландским репейником, как называла это Бетти, впадал в свое дьявольское настроение, дразня и мучая всех, кто попадался на пути. Как будто неотесанный и грубый почтовый пилот пытался одним последним отчаянным усилием вырваться наружу, прежде чем навсегда будет заключен в мраморную статую, в которую постепенно превращался мой муж.

– Чарльз, отдай ему ложку, – умоляла я, стараясь забрать ложку, но он держал ее высоко над моей головой.

– Нет, мы должны научить его, что иногда не получаем того, что хотим, – проговорил Чарльз, размахивая ложкой так, чтобы ребенок мог ее видеть.

– Но он ведь еще маленький! – Мое сердце сжалось, потом рванулось к сыну, как будто стараясь защитить его, когда этого не могли сделать мои руки. Я знала, что, если сделаю хотя бы шаг, Чарльз встанет у меня на пути. Бетти тоже стояла, не шелохнувшись, хотя каждый ее мускул, казалось, стремился к ребенку. Потом она посмотрела прямо на меня, ее подбородок был поднят, глаза бросали вызов; мне стало стыдно от этого взгляда. Казалось, он говорил мне: «Я только прислуга, а вы-то его жена и мать ребенка. Вы можете что-то сделать».

Но я не могла; я могла лишь беспомощно наблюдать, как Чарльз-младший продолжал вопить и махать ручками, ища свою ложку, поддержку, хоть что-нибудь. Чарльз-старший смотрел на своего сына с леденящей душу улыбкой, а я твердила себе, что он совсем не радуется, причиняя ему зло. Я говорила себе, что так он пытается закалить своего сына, даже в столь нежном возрасте, что он действительно считает, что помогает ему, что он тот хороший отец, какого сам хотел иметь в детстве.

Слезы жгли мне глаза, я все моргала и моргала, руки и грудь болели и рвались защитить моего сына. В то мгновение, когда я поняла, что больше не выдержу, на террасу поспешно вышла мама.

– В чем дело? – Она подбежала к своему внуку и схватила его с высокого стульчика, не обращая внимания на то, что подол ее шелкового платья немедленно покрылся смесью слез, слюней и крошек пирожного. Она успокаивающе агукала и похлопывала ребенка. У Чарльза сузились глаза, и я испуганно схватила его за руку. – Почему вы все столпились вокруг? Мой бедный маленький человечек! – Она стала ходить с Чарли по террасе, так ловко похлопывая его и подбрасывая, что во мне шевельнулась ревность, которая еще увеличилась, когда малыш затих и положил головку на ее плечо. Его личико все еще было мокрым от слез.

Но ревность тут же сменилась злостью на себя. Почему я не могла просто проигнорировать поведение своего мужа так же, как сделала мама?

Потому что она вскоре возвращалась в Вашингтон, а я оставалась здесь с Чарльзом, от которого во всем зависела.

– Она его портит, – проворчал муж, бросая ложку на поднос.

– Это его день рождения. Сегодня его можно побаловать. – Я села за стол рядом с мамой и Чарли. Вскоре там появилась куча подарков, принесенных Конни и папой. И я не могла не обратить внимания на контраст между этим явным, даже афишированным проявлением любви к моему сыну с жестокостью, да, именно жестокостью, только что продемонстрированной Чарльзом. Я чувствовала, как разрывается, причем не в первый раз, мое сердце, выбирая между ними – моим ребенком и моим мужем.

После того как были развернуты все подарки – малыш проявил мало интереса к самим подаркам, больше ему понравилось играть с лентами, которыми они были завязаны, – мы задержались на террасе. Был такой прекрасный день, что никто из моего вечно спешащего семейства на этот раз не захотел уйти. Все были рады побыть вместе.

– Папа, ты выглядишь усталым, – я с улыбкой повернулась к отцу, – они совсем заездили тебя в Вашингтоне?

– Никто не может заездить Морроу. – Однако он продолжал, сгорбившись, сидеть в кресле, не замечая, что на его галстук просыпались крошки пирожного.

– Тебе надо просто подождать. Боюсь, что все станет гораздо, гораздо хуже.

Мама покачала головой. Ее седые волосы, уложенные в простой пучок, на солнце казались совсем белыми. На лице появились новые морщинки, как и у отца. Их не было до того, как он стал сенатором.

– Знаю, – папа слегка пошевелился, – Гувер совершенно не умеет быстро оценить положение дел и отреагировать на ситуацию, должен с горечью это признать.

– Правда? Я этого не замечал, – вмешался Чарльз, глядя куда-то в пространство, словно изучая какую-то неизвестную звезду на небе, которую видел только он.

Я уже наблюдала это его качество, и раньше я считала его признаком храбрости и дальновидности. Но теперь оно показалось мне проявлением безразличия, как будто близкие люди для него ничего не значили.

– Гувер – хороший человек, – продолжал мой муж, пристально глядя в пространство и вздыхая, – просто вся система прогнила. Капитализм, по существу, дал трещину. Посмотрите, что творится в Германии. Яркий пример того, что все идет не так, но по крайней мере ее лидеры стараются найти выход. Они не просто сидят и смотрят, а стараются залатать зияющую рану и надеются, что толстосумы все сделают.

Мои родители обменялись взглядами. Я знала, что они не хотят возражать Чарльзу; никто никогда не хотел перечить Чарльзу. В нем все по-прежнему видели смелого двадцатисемилетнего парня, единственного в своем роде, который взял в плен человеческие сердца и мысли. Тридцатиоднолетнего мужчину полюбить было труднее.

– Ну что же, позвольте сказать вам, молодой человек, – начал отец, когда я попыталась отвлечь его, махая руками перед лицом ребенка, который все еще находился на руках у мамы и тянулся к нитке жемчуга, которую она проворно отводила от пухлой ручки.

– Дуайт, Чарльз, за столом никаких разговоров о политике, – попыталась вмешаться мама, но отца уже нельзя было остановить.

– Вы хотите стать социалистической нацией, – продолжал он, – как Германия? Где почти нет свободной прессы в наши дни?

– Но они пока еще не социалисты, – прервала его Кон со своей солнечной открытой улыбкой, – Гитлер еще не украл выборы у Гинденбурга, хотя может это сделать в следующий раз.

– Не думаю, что германский народ выберет Гитлера, – убежденно проговорил Чарльз, – хотя согласен с некоторыми аспектами деятельности его партии. По крайней мере у него есть предвидение.

– Не знаю, что и думать о сложившейся там ситуации, – сказал папа, качая головой, – мне не нравится никто из них. Гинденбург – это наследие кайзера.

– Гинденбург – всего лишь марионетка. Он не играет никакой роли. Германия не имеет веса в общем миропорядке; она никогда не восстановится после Версаля, но если такое случится, то только благодаря такому человеку, как Гитлер – у него по крайней мере есть энергия. Он может завладеть умами людей. Но у нас и самих хватает неприятностей.

– Неприятностей? Внешних или внутренних? – Отец пристально взглянул на Чарльза.

– И тех и других.

Отец кивнул и откинулся в кресле, тяжело дыша. Потом повернулся к Кон.

– Мне нравится, что ты интересуешься происходящими событиями, детка.

– А как иначе, – она пожала плечами, – когда твой отец – сенатор?

– Ах эти дочери, – простонал папа, – да, женщины в нашем семействе командуют парадом. Радуйся, что у тебя родился сын, – обратился он к Чарльзу.

– Как это делаешь ты, дорогой, – сказала мама так тихо, что я не сразу услышала ее слова. Кон и я обменялись взглядами, а папа только кивнул и еще глубже утонул в кресле.

– Мы так давно не собирались вместе, – проговорил он устало, – Энн, как только нам удается заполучить домой вас с Чарльзом, у твоей сестры обязательно оказываются какие-нибудь срочные дела. Что такого неотложного имеется в штате Мэн, что Элизабет не может приехать к нам даже на день рождения собственного племянника?

– Ей необходим отдых, – напомнила я ему.

– Она вообще когда-нибудь видела маленького Чарли?

– Ну, конечно, папа. – Я почувствовала, как краснею, и опустила глаза.

По правде говоря, видела она его нечасто, поскольку была очень занята своей новой школой и, кроме того, изо всех сил старалась избегать меня. Она уезжала в Нассау, в Мэн, и все это ради восстановления сил; во всяком случае, так она пыталась это представить всем остальным членам семейства.

Но со мной она была более честной, что не могло не ранить.

Я помнила ее первый приезд после рождения малыша. Я была все еще в постели, груди болезненно горели и налились молоком, а сама я вся дрожала от слабости, когда Элизабет ворвалась в комнату, держа в руках огромного плюшевого жирафа.

– Боже, взгляни на себя! – воскликнула она, сама этого как раз не делая – не глядя на меня. Ее щеки были алого цвета, глаза так блестели, что я заподозрила в них слезы. Она прямиком устремилась к детскому столику для переодевания, где временная няня хлопотала около ребенка. Элизабет с благоговением уставилась на малыша, потом резко отскочила и стала рыться в своей сумке – я подумала, что она ищет сигарету, – но затем вспомнила, где находится, и раздраженно захлопнула сумку. Она нервно и смущенно огляделась, как будто никогда не видела раньше мою спальню, и я поняла, что она сейчас так же стремительно исчезнет, если я не заговорю первой.

– Пожалуйста, приготовьте нам чай, – попросила я няню, которая кивнула, положила ребенка в плетеную кроватку и вышла. Потом я похлопала рукой по кровати, указывая на место рядом с собой, и кивнула сестре, – Элизабет, пожалуйста, сядь хоть на минуту. Я хочу поговорить с тобой, как…

– Как раньше? – Элизабет печально улыбнулась, но подошла ко мне и села на кровать.

Пока она устраивалась, я рассматривала ее. Она была все такой же тонкой и бледной, почти прозрачной. Я видела голубые вены под ее фарфоровой кожей. Ее белокурые локоны, казалось, потеряли свой блеск, хотя об этом было трудно судить, поскольку она туго стянула их простой коричневой лентой.

– Нет, не так, как было раньше. – Я улыбнулась, глядя на кроватку у окна, где вздыхал и ворковал мой новорожденный сын.

– Нет, по-прежнему уже не будет никогда, – признала Элизабет, нервно расстегивая перчатки.

– Я собиралась поговорить с тобой, – начала я, но Элизабет протестующе подняла руку.

– Не надо, Энн. Я знаю, что это не так. И ты не хотела, и я тоже не хотела. Мы были в этом доме воскресными гостями, всегда такими вежливыми друг с другом, но и только.

– Знаю, – согласилась я, – тебе сейчас трудно смотреть на все это, – я обвела жестом комнату, указывая на цветы, огромные корзины фруктов и конфет, присланные конгрессменами, сенаторами и президентом моего университета. Даже президент Гувер прислал букет из Белого дома.

– Энн, в тот день…

– Это неважно, – прервала ее я.

Мое лицо горело от смущения; внезапно я увидела ее снова, сидящую на коленях Конни Чилтон, такую беспомощно-уступчивую.

– Нет, важно. Очень важно, и мы обе знаем это. Дело в том, что… мне очень стыдно, Энн. Ты даже не знаешь, как мне стыдно.

Я не ответила; я просто не знала, что сказать.

– Конни и я… в том положении, что ты нас увидела – это то, против чего я боролась так долго. Я не хочу быть такой… правда, не хочу. Мы были друзьями, работали рядом, но потом что-то случилось – что-то на меня нашло. А вот ей не стыдно, и я думаю, что от этого еще хуже. Я не могу иметь нормальную жизнь, как у тебя… и теперь твой ребенок… О, Энн, я тоже хочу этого! Хочу обычной жизни с мужем и детьми и не знаю, как это сделать. Просто не знаю! Не с моими болезнями, не с моей слабостью!

Она прикусила губу, слезы текли по щекам, и она не стирала их. Но по-прежнему не смотрела на меня.

– Элизабет, я не понимаю. Хотя очень хочу понять.

И это было правдой; всеми фибрами души я пыталась почувствовать, что творится в очевидно страдающем сердце моей сестры. Но это было так далеко за границами моего представления о жизни.

– Энни, ты только верь, что я люблю тебя – правда люблю! И что я счастлива за тебя. Со мной все будет в порядке – просто должно пройти время. Я обязательно найду выход. Ой, посмотри на часы! – Она вздрогнула. – Я должна вернуться в школу, Конни будет ждать меня. Она тоже посылает тебе свою любовь. Энн, пожалуйста, постарайся понять – мне очень тяжело видеть тебя сейчас такую… С ребенком, мужем, переполненную счастьем. Я хочу радоваться, но мне просто тяжело. Похоже, я очень многое делаю неправильно. Но, пожалуйста, прими мое частое отсутствие, мое желание разобраться в себе – и ради бога – постарайся объяснить это маме. Сможешь?

Я кивнула, захлебываясь во внезапно нахлынувшей страшной тоске. Теперь, став матерью, я хотела снова быть полноценной сестрой и дочерью. Желание сохранить прежние связи, определить роли, понять загадки и лабиринты отношений в семье было очень сильным. Я надеялась, в чем-то наивно, что рождение моего ребенка вернет Элизабет обратно в мою жизнь. Но теперь поняла, что происходило как раз противоположное. Я смотрела на мою сестру, стоящую около детской кроватки и с горечью глядящую на моего сына. С невыносимой, надрывающей сердце тоской.

– Элизабет?

– Что? – Она не повернулась ко мне, и я внезапно поняла, как сильно изменились наши роли – она, склонившаяся над своим племянником, выглядела униженной и побежденной.

– С тобой все будет в порядке. – Я говорила точно так, как отец с Дуайтом. Нет, надо иначе. – Я хочу сказать, что тебя здесь всегда ждут. Это твой дом, возможно, он больше твой, чем мой. Ты ведь знаешь, скоро мы переедем – я хочу, чтобы у моего сына был собственный дом. Но я хочу также, чтобы он знал, что такое семья. И я хочу, чтобы он знал свою тетю Элизабет.

Ее лицо прояснилось. Она улыбнулась и подбежала, чтобы поцеловать меня на прощание.

Это был последний раз, когда мы по-настоящему говорили друг с другом. Прошел уже почти год. Покорно присутствуя на большинстве семейных встреч, Элизабет старалась обособиться от остальных, даже от мамы. Ее здоровье не улучшалось; врачи предупреждали, что ее сердце постоянно подтачивается ревматизмом.

Я чувствовала на себе внимательный взгляд мамы, но неотрывно смотрела на сына и улыбалась ему. Мой блаженно невинный крохотный сынишка узнал меня и просиял. Я чувствовала крепкую непрерывную связь между нами. Как будто невидимая нить была протянута от его губ к моему сердцу.

– Я думаю, мы сможем переехать через месяц, – проговорил Чарльз, внезапно дергая за эту нить. В груди саднило; почему он решил сказать это именно сегодня, выбрав из всех дней именно этот – день рождения нашего сына? И мой день рождения тоже, потому что сегодня был двойной праздник; торт и шампанское для меня были приготовлены позже.

– Ох, Чарльз, давай не будем говорить об этом сегодня, – мне пришлось оторваться от ясного, доверчивого взгляда сынишки. Я этого не заслуживала.

Прошло четыре года после исторического перелета Чарльза через Атлантику. «Дух Сент-Луиса», теперь подвешенный на стропилах в Смитсоновском университете, выглядел хрупким и старомодным по сравнению с огромными сверкающими самолетами и пароходами нового поколения. Слава Чарльза, казалось, возрастала с каждым годом, но это его не радовало: он сетовал, что осталось мало неисследованных маршрутов, мало мест для его подвигов. Ведь ему еще не было и тридцати!

Теперь он планировал смелую и опасную экспедицию, чтобы нанести на карту летные маршруты сначала над Арктикой, а потом в Восточном полушарии. Естественно, я должна была сопровождать его в качестве второго пилота. Вот для чего я непрестанно тренировалась с тех пор, как мы поженились; теперь мне все было ясно. Чарльз учил меня не только быть пилотом и штурманом, но также оставлять тех, кого я любила, ослабляя узы моего семейства, отрывая меня от всех и вся, кроме него. Без исключений. Даже для нашего сына.

Что ж, я была прилежной ученицей. Всегда была такой; в конце концов, я ведь Морроу.

Я выучила азбуку Морзе и получила лицензию радиста третьего класса. Я овладела астронавигацией. Научилась управлять нашим тяжелым новым гидросамолетом «Сириус», который был намного больше тех самолетов, которыми я управляла раньше.

Но оказалось, что меня не так просто принудить к покорности. В последнее время, когда мне надо было прощаться с сынишкой, я не могла сделать это без слез.

– Чарльз, как долго по твоим подсчетам мы будем отсутствовать? – Я нервно скомкала носовой платок с инициалами «М» (что означало Морроу), вышитыми в углу. Чарльз пока еще не сообщал никому о длительности полета, включая меня. Одинокий орел. Иногда мне казалось, что он будет таким всегда, даже с женой и ребенком. В очень многом он вел прежнюю жизнь молодого пилота, перевозящего почту, сидя один в своей кабине и планируя будущее без учета желаний других людей.

– Не менее шести месяцев. Если наш перелет на Восток пройдет благополучно, мы сможем обогнуть и остальную часть земного шара. Было бы глупо останавливаться на полпути.

– Что? – вскрикнула я, и ребенок, испугавшись, снова заплакал. – Шесть месяцев? Вокруг земного шара? Когда ты придумал все это?

– Только недавно. Нет никаких разумных причин, препятствующих этому плану. У Хуана Триппа из Пан Ам просто слюнки текут при мысли о такой возможности.

– Ты обсуждал это с Триппом до меня? Тогда пусть он с тобой и летит! «Нет разумных причин»! А как насчет Чарли? – Потянувшись к сыну, я поцеловала его в щечку и почувствовала, что она соленая от слез.

Мои руки сжали его теплое тельце.

– Что ты имеешь в виду? За ребенком прекрасно ухаживает Бетти. Зачем тогда приглашать няню? – С искренним удивлением Чарльз повернулся ко мне и маме.

– С одной стороны, конечно, но… это слишком долгое отсутствие, – ответила она, и ее глаза расширились от сострадания ко мне.

– А я думаю, что это прекрасная мысль, – сказала Кон, и в ее глазах запрыгали веселые искорки, – как здорово! Привезете мне кимоно!

– Это прекрасная, просто превосходная мысль, – в голосе папы слышалось одобрение, хотя он с сожалением посмотрел на меня, – вы станете гордостью нации.

– Энн, – Чарльз подвинул свой стул ближе к моему, – у тебя просто расшатались нервы. Мы ведь планировали этот перелет много месяцев.

– Я знаю, но… я просто не понимала, что мы будем отсутствовать так долго. О, Чарльз, а как же ребенок? Он в таком возрасте, когда уже понимают… он поймет, что меня нет рядом. Раньше он этого не знал, он был слишком маленьким. Тогда мое отсутствие не имело большого значения. Но теперь… – Подавляя желание расплакаться, я зарылась лицом в мягких кудряшках сына.

– Энн, – голос мужа был низким и терпеливым, как хорошо отлаженный механизм, – послушай, мне совсем не хочется, чтобы ты становилась рабыней домашних дел. Ты стоишь большего. Я не хочу навсегда терять тебя в детской.

– Знаю, знаю и не хочу тебя подводить! Но мы никогда не оставляли Чарли больше чем на две недели – а теперь ты говоришь о шести месяцах!

– Энн, это наша жизнь – летать! Это наша работа. Поэтому я женился на тебе. Я знал, что ты станешь моим вторым пилотом. Я думал, что ты этого тоже хочешь. Думал, тебе нравится летать со мной.

– Так оно и есть! Конечно, мне нравится – я обожаю это!

Встретив его явно смущенный взгляд, я вспомнила наш полет в Мексику, когда мы фотографировали развалины; вспомнила нашу близость, чистоту нашей любви, слишком глубокой, чтобы выразить словами. Как я смогу расстаться с этим?

– Думаю, я смогу полететь с кем-нибудь еще, – задумчиво проговорил Чарльз, как будто ища решение сложной проблемы, – конечно, любой пилот будет прыгать от счастья, если ему предложат сопровождать меня. Кстати, Уайли Пост[28]сегодня утром прислал мне телеграмму.

– Нет! – Я восприняла эти слова, словно он предложил взять вместо меня любовницу; я почувствовала, что меня предают. – Нет, конечно, ты не полетишь ни с кем, кроме меня! Но Чарли, я не могу оставить его!

Муж схватил меня за руку.

– Ты нужна мне, – пробормотал он, – нужна. Ты моя команда. Ты всегда будешь моей командой.

Он отошел от меня и, ожидая ответа, уселся на свое место.

В этом-то и дело! Чарльз Линдберг не станет извиняться, не станет умолять. Он сказал все, что считал нужным по этому вопросу, остальное зависело от меня. Опустив голову, так что моей щеки касались кудряшки сына, такие же золотистые и шелковые, как кисточки колосьев пшеницы, я почувствовала, как в сердце образуется трещина, и поняла, что теперь оно навсегда будет расколото надвое. Чарли нуждался во мне, в этом не было сомнения. Он был моей плотью и кровью.

Но и Чарльзу я была нужна, и это было настоящее чудо! Еще раз во мне шевельнулось то головокружительное недоумение. Почему он выбрал именно меня из всех людей на земле? Он подарил мне весь мир и все небо; но он мог и отнять у меня все это одним движением руки. Кто я без него?

Я поняла с усталой покорностью, что, чего бы он ни попросил, куда бы ни пошел, я буду следовать за ним. Чарльз был ветром, который нес меня то туда, то сюда, поднимал над землей и держал на плаву, швырял, как беспомощного бумажного змея, но также дал мне крылья, благодаря которым я могла долететь до солнца.

Как мог маленький ребенок противостоять ему?

– Конечно, – сказала я, все еще гладя щекой мягкие волосы сына, – конечно, ты прав. Мы отправимся так далеко, как только возможно, и это будет потрясающе. Ты просто застал меня врасплох, вот и все.

К моему удивлению, Чарльз поцеловал меня в щеку. Он никогда не делал этого на публике – даже при родителях.

– Хорошая девочка, – сказал он нежно, и я взглянула в его радостные глаза и почувствовала, что все вокруг – даже ребенок у меня на руках – куда-то исчезает.

Все, кроме него. Я улыбнулась и дотронулась до ямочки у него на подбородке, которую так любила; тот момент, когда я увидела, что у нашего ребенка точно такая же, стал счастливейшим в моей жизни.

– Простите, мистер Чарльз. – Главный садовник, Джонсон, подбежал из-за угла дома.

Все вопросы по дому перешли теперь от папы к Чарльзу; это происходило медленно, но неотвратимо, и папа, кажется, даже этого не заметил.

– Да, Джонсон.

– Тут… здесь… – Старик Джонсон остановился, чтобы стереть пот со лба большим полосатым носовым платком.

– Что случилось? – Голос Чарльза стал строгим.

– Тут нарушительница, сэр. Какая-то женщина настаивает на том, чтобы увидеть маленького Чарльза. Она сказала, что хочет что-то сказать ему в день его рождения.

– О, неужели опять? – Я крепче сжала ребенка, и Бетти Гоу подбежала к нам, словно намереваясь сделать то же самое. Я улыбнулась, тронутая участием, светившимся в ее глазах. – Уверена, что не о чем беспокоиться, – постаралась успокоить я нас обеих.

Бетти кивнула, с трудом пересиливая желание ухватиться за пухлую ножку ребенка.

– Я разберусь с этим, – мрачно проговорил Чарльз. Он дотронулся до своего нагрудного кармана – я знала, что там находится револьвер. Он носил его при себе.

К этому времени тень полностью покрыла нас. Я вздрогнула, и не только от холода. Без яркого радостного солнца, украшающего все вокруг, было слишком очевидно, что это далеко не волшебная сказка.

Мы жили в состоянии самой обыкновенной осады с самого дня рождения нашего сына. Даже еще раньше. Мне пришлось рожать его здесь, в Некст Дей Хилл. В моей комнате была устроена акушерская палата, потому что мы не могли рисковать и ехать в больницу; было слишком много возможностей подкупить медицинский персонал, чтобы они пропустили репортеров и фотографов в родильную палату.

Но теперь незнакомые люди стали появляться около наших дверей – приходили просто так, словно мы их приглашали!

Я уже так долго сама не отпирала дверь, что не была уверена, что помню, как это делать. Мы платили частным детективам, чтобы они оберегали нас, а в глубине подъездной аллеи находился полицейский пост. Но, несмотря на все предосторожности, люди иногда перебирались через соседскую ограду. Это были репортеры и фотографы, имевшие простое задание – поймать в объектив Чарльза-младшего. Но были и другие – те, кого депрессия лишила работы, и они почему-то считали, что мы можем им помочь.

Какой-то мужчина утверждал, что должен дотронуться до ребенка, чтобы излечиться от рака. Одна женщина клялась, что ее собственный ребенок был украден сразу после рождения, что она уверена, что это сделали мы, и что Чарли ее малыш. Бесчисленные ясновидцы требовали, чтобы им показали ладонь Чарли, хотели дотронуться до его головки или посмотреть его астрологическую карту. Большинство были просто несчастными людьми, искавшими помощи. Но были и другие.

Среди тысяч поздравительных открыток попадались просьбы о деньгах; письма со следами слез, рассказывавшие о несчастьях и потерях. Просьбы иногда сопровождались угрозами похитить нашего ребенка и потребовать за него выкуп. Хотя Чарльз и старался скрыть от меня такие письма, я была уверена, что уже не одного человека с оружием задерживали полицейские, дежурившие около нашего дома. По мере того как настроения в стране становились все более мрачными, чувство недовольства, первые признаки которого я уловила в комнате ожидания конторы Элизабет, обратилось на нас – первую пару воздуха. Мы знамениты и успешны; то, что два года назад все американцы праздновали, теперь стало для них источником гнева и негодования. Качества, которые принесли Чарльзу такое шумное признание: его стоицизм, упорное стремление к совершенству, его способность подниматься выше обыденных деталей жизни – теперь критиковали и осмеивали в прессе.

– Чего еще они от меня хотят? – проворчал как-то Чарльз, показывая мне газетный заголовок, гласивший: «Что сделал Линдберг для нас за последнее время?»

Теперь оказалось, что они хотят забрать его счастье. И главную его составляющую – его ребенка.

– Я уверен, ничего страшного, но, пожалуйста, держи ребенка в доме, просто из осторожности.

Чарльз проговорил это тем спокойным тоном, которым когда-то сообщил мне во время нашего первого полета, что мы потеряли колесо.

Я, должно быть, не смогла скрыть свое беспокойство, потому что его черты смягчились, в уголках глаз появились морщинки, и он улыбнулся нежно и тепло только нам двоим – мне и малышу.

– Все будет в порядке, Энн. Не огорчайся. Ты ведь знаешь, я всегда смогу защитить вас. Пойду и разберусь со всеми, поговорю, и в конце концов они оставят нас в покое. Теперь ты видишь, что этот полет больше нельзя откладывать? Понимаешь, как он важен? Он отвлечет внимание от ребенка и снова сфокусирует его на нас. Мы сможем все выдержать. Маленький Чарли – нет.

– Да, но… Чарльз! Именно поэтому я и боюсь оставлять его! Вдруг что-нибудь случится, когда нас не будет рядом? Когда ни я, ни ты не сможем защитить его?

Я кивком указала на револьвер в его нагрудном кармане.

– Мы наймем еще детективов, и полиция усилит охрану. Я все уже спланировал. Мы не можем все время жить в страхе, Энн. Ты это понимаешь?

Он тревожно вглядывался в мое лицо, проверяя меня, как всегда. И я дрогнула.

Я кивнула, не в силах подавить вздох, и чтобы заглушить его, пришлось прижаться к груди Чарльза. Когда я почувствовала, как его сильные руки неловко обвились вокруг меня, улыбнулась ему ясной понимающей улыбкой – той самой беззаботной улыбкой, которой я всегда улыбалась фотографам.

Малыш помахал Чарльзу и сказал «пока!» так счастливо, что мое сердце чуть не раскололось на части. Вслед за мамой, отцом и Кон через застекленные створчатые двери я направилась в отцовский кабинет. Чарльз вышел, чтобы совершить обход дома и окрестностей. Джонсон последовал за ним на расстоянии нескольких шагов. Я не могла не улыбнуться при виде садовника с лопатой в руках в качестве средства защиты от злоумышленников.

Несколько слуг оказались вместе с нами в кабинете; Вайолет Шарп, одна из горничных, вдруг запричитала: «О, бедный малыш!» – и заплакала.

Кон, округлив глаза, отправилась ее успокаивать. Вайолет всегда была весьма экспансивна.

– Шшшш, – прошептала я Чарли, лепетавшему счастливую младенческую чепуху, сидя у меня на руках, – все в порядке. Папочка позаботится о тебе. – Но я не могла заставить себя не думать о том, что может случиться, когда Чарльза не будет здесь, даже при наличии полицейских, дежуривших около дома.

– Энн, дорогая.

Я обернулась. Мама смотрела на меня, и в ее глазах отражалось волнение.

– Я останусь дома с малышом и Бетти, – сказала она твердо, – я изменю свои планы. Это тебе поможет?

Я кивнула. Я была так ей благодарна, что мне захотелось сделать для нее что-то необыкновенное и замечательное. Но я могла только улыбнуться ей сквозь слезы поверх головки моего сынишки.

Я вспомнила о своем детстве, обо всех моментах, когда скучала по ней, обо всех случаях, когда недоумевала, почему ей надо исчезать из дома так поздно на какие-то встречи. Это нельзя было сравнить с моим теперешним состоянием. Но я скучала по своей маме, как скучают все дети.

Теперь я спрашивала себя: а скучала ли она по мне? Все эти годы скучала ли она по своим детям, вынужденно ли она занималась всей это деятельностью рядом со своим мужем? И не пыталась ли она теперь наверстать потерянное?

Я улыбнулась ей понимающе, благодарная за то, что уже достаточно взрослая, чтобы получить второй шанс простить и понять ее как женщина и мать. Я поцеловала малыша в макушку его нежной пахнущей молоком головки; от него пахло мылом «Айвори» и теплой фланелью. И прошептала молитву за его всепрощение.

Потому что теперь могла лишь смотреть вперед и ждать дня, когда он станет достаточно взрослым, чтобы подарить мне его.

Глава восьмая

– Энн, Энн, прыгай!

Вода, грязная, пенящаяся, отвратительная, хлынула на меня. Мы находились в нашем самолете; на одно мгновение он завис над рекой Янцзы, готовый коснуться воды. В следующую минуту самолет сделал крен в одну сторону, и вода хлынула, замуровывая нас внутри, как в гробнице. Скорее с любопытством, чем со страхом, я подумала: «Сейчас мы утонем». Никогда не предполагала, что придется умереть именно так.

Потом спокойный, но властный голос моего мужа, приказывающего мне прыгать, проник в мое оцепеневшее сознание, и я прыгнула, как он велел. Как во время нашего первого полета. Инстинкт выживания, моя уступчивая природа; возможно, сочетание того и другого. Выпрыгнув из самолета, я очутилась во вспенившемся потоке Янцзы, боясь, что меня потянет на дно тяжелый парашют, пристегнутый на спине, и громоздкий летный костюм. Мысленно я молилась, понимая, что на это раз мне не выбраться. И никогда больше не увидеть своего малыша.

Я нахлебалась грязной воды, прежде чем каким-то невероятным образом мне удалось вынырнуть на поверхность только для того, чтобы осознать, что парашют сейчас утянет меня вниз. Вода снова сомкнулась над головой, я не могла дышать. Извиваясь в панике, как угорь, я ухитрилась сбросить парашют и всплыть наверх, хватая воздух. Потом меня вырвало, и я вспомнила обо всех тех моментах, когда так тщательно кипятила воду перед тем, как почистить зубы или умыться.

Среди мужских голосов, раздававшихся с приближающейся лодки, я распознала голос Чарльза, звавшего меня по имени.

– Я здесь! – Я помахала рукой и поплыла к нему.

Чарльз пристально смотрел на поверхность воды, его волосы слиплись, лицо было покрыто грязью. Когда он увидел меня, его глаза расширились от облегчения, и он помахал мне в ответ.

– Плыви прочь от самолета, – крикнул он, перекрывая ветер, крики и тарахтенье лодки. Я кивнула и поплыла в сторону от самолета, прокладывая путь сквозь нагромождение кружащихся палок, бревен и других обломков, уносящихся с бурлящим потоком.

Наш самолет, наш прекрасный «Локхид Сириус» лежал на боку: один огромный поплавок торчал из воды, второй выглядывал снизу. Вода заливалась в открытую кабину, и я вздрогнула от мысли о своем погубленном радиопередатчике. Этот самолет был нашим домом последние два месяца с 27 июля 1931 года.

Именно в этот день самолет под названием «Летающие Линдберги» был привезен на летное поле на Ист Ривер, находившееся около Квинса в Нью-Йорке. Наш огромный черно-оранжевый «Сириус» располагался на платформе, спускавшейся к реке, на двух огромных понтонах, ожидая, когда мы поднимемся на борт. В эти понтоны, тщательно взвешенное, было загружено все, что могло нам понадобиться в многомесячном путешествии сначала в Арктику, потом на Восток и еще дальше. Там находилась одежда – запасные штаны, рубашки и летные костюмы для каждого, а также теплые парки. Там же лежали консервные банки с едой, посуда для кипячения воды, комплект для первой помощи, упакованный для нас начальником колумбийского пресвитерианского медицинского центра; рекомендательные письма, подписанные лично президентом Гувером; якорь, весла, надувная лодка, запасные парашюты, огнестрельное оружие, боеприпасы, снасти для рыбной ловли, запасной радиопередатчик и одеяла.

Окруженные репортерами, фотографами и документалистами с их жужжащими камерами, мы ждали, пока два механика проводили финальную проверку «Сириуса». Кто-то из мужчин-репортеров спросил Чарльза о технических трудностях предстоящего полета. Меня спрашивали женщины-репортеры, как я буду вести домашнее хозяйство в самолете и одновременно выстукивать послания азбукой Морзе, которую я изучала много недель: «Двигатель барахлит. Пришлите помощь. Местоположение неизвестно». Не один раз меня пытали насчет моих технических навыков, поскольку я официально была назначена радистом. В заднем отделении меня ждал радиопередатчик со всеми катушками и проводами, трубка находилась на полке справа от меня, приемник помещался в ногах рядом с антенной. Я должна была сгибаться в три погибели, когда мне нужно было что-то передать. Массивный шумный динамо-мотор находился позади моего сиденья и время от времени давал мне пинок под зад.

– Миссис Линдберг, какую одежду вы берете с собой в полет? Вы собираетесь демонстрировать японцам новую весеннюю моду? Вы будете скучать по вашему сыну?

– Да, – ответила я им всем, возблагодарив бога за то, что пришло время отправления. Я помахала рукой и улыбнулась фирменной беспечной улыбкой. Чарльз соорудил небольшую лестницу, которая помогла мне преодолевать огромные поплавки, после чего я взобралась на крыло, а потом и в кабину самолета. Мы уселись на свои места, Чарльз впереди, я сзади. Затем Чарльз завел мотор. Набирая скорость, мы пронеслись по воде, что вызвало огромную волну, окатив всех репортеров, к моему большому удовольствию.

Первой попытке взлететь помешала лодка, полная операторов с камерами, подплывших слишком близко. Вторая попытка была успешной, хотя я затаила дыхание, когда Чарльз, маневрируя, прокладывал путь через скопление самолетов, переполненных репортерами, которые находились так близко от нас, что я могла видеть полоски на галстуках-бабочках операторов (операторы кинохроники, как я обнаружила, всегда носили галстуки-бабочки по причинам, которые я никогда не могла постичь).

Но скоро все они остались позади, и мы на прощание лихо покачали крыльями, своеобразный личный автограф Чарльза. Только тогда я увидела, что плечи мужа расправились; он повернулся ко мне с ликующей усмешкой, которая заставила меня громко расхохотаться. Мы наконец-то остались одни, и нам предстояло величайшее приключение, о котором напишут в книгах по истории. Давно уже Чарльз не выглядел таким счастливым и свободным.

Мы должны были пересечь Канаду и Аляску, пролететь над Беринговым проливом, обогнуть Сибирь и вдоль островов Японии добраться до Китая. Во время полета мы питались сырой рыбой вместе с эскимосами, ночевали в ярангах, ютились в палатках золотоискателей в Анкоридже, сидели на бамбуковых циновках в японских дворцах и принимали участие в древней чайной церемонии. Везде, где мы приземлялись, нас окружало местное население, даже если это население состояло из десятка солдат на далеком островном аванпосту. В воздухе мы были партнерами; я вела самолет, когда Чарльз уставал или когда ему надо было сверить с картой наш маршрут. Но на земле мы всегда были разделены; я должна была находиться вместе с женщинами, поскольку все считали, что я интересуюсь только домашними обязанностями. Я потеряла счет вопросам о том, как мне удается держать в чистоте кабину самолета.

Чарльз остроумно и непринужденно отвечал на эти вопросы от моего имени; иногда я ловила его сочувственные взгляды. Однако на помощь мне он пришел только один раз. Это было в самом начале нашего путешествия, в Оттаве. Ожидая, когда начнется банкет в нашу честь, я обнаружила своего мужа сидящим на полу в приемной в окружении приятелей-пилотов.

Чарльз становился совсем другим среди пилотов и механиков. Я поняла это в самом начале нашего брака, во время нашего первого показательного полета на запад. Внезапно великий авиатор, за которого я вышла замуж, опять стал Тощим для всех своих старых коллег и механиков; тех, кто по-прежнему перевозил почту или делал трюки на авиашоу. Они подшучивали друг над другом, рассказывали смешные истории, и я смотрела на него в эти минуты с умилением и радостью. Ведь, в конце концов, мой муж так и остался мальчишкой.

Поэтому я улыбнулась, увидев их всех, устроившихся на земле и выглядящих, как шумная компания парней, играющих в стеклянные шарики. Они изучали карты, энергично кивая во время обсуждения маршрутов в глубь Арктики и подшучивая друг над другом. Но потом один из пилотов внезапно оглянулся и увидел меня; он фыркнул и проворчал, обращаясь к Чарльзу:

– Я бы никогда не взял свою жену в такой полет.

Чарльз не рассердился; вместо этого он просто пожал плечами и ответил, гордо посмотрев в мою сторону:

– Не забывайте, она – член команды.

Я зарделась от гордости. Это было мое самое приятное воспоминание об этом полете; может быть, даже обо всем нашем браке. Потому что в это мгновение все поняли, что мы – действительно равные партнеры; я была равной ему, равной каждому мужчине в этой комнате.

Но потом Чарльз и его друзья снова вернулись к картам, и я оказалась окруженной нарядными, увешанными золотом матронами с элегантными прическами в вечерних платьях. Я тоже была в платье, на котором остались складки, потому что оно лежало сложенным в нашем багаже, а мои волосы представляли собой массу растрепанных кудряшек, нелепо торчащих вокруг лица. Мгновение моего триумфа прошло так же быстро, как и наступило, и я поспешно ретировалась, сознавая неопределенность своего положения – ни пилот, ни светская дама.

Я знала, что до конца жизни буду тосковать по этому одобрительному взгляду, по чувству приобщенности и уверенности в том, что я что-то в этой жизни значу.

Были и другие, менее приятные моменты в этом путешествии. Однажды, когда мы летели над Арктикой, туман стал таким густым, что мы не видели, где приземлиться. Или минута, когда горючее было почти на исходе, потому что нам приходилось отклоняться от маршрута, чтобы обойти стороной штормы, заставлявшие наш самолет брыкаться, как дикий мустанг. Я не знала, приземлимся ли мы благополучно или упадем на землю.

Мгновения, когда я злобно ругала себя за то, что поверила словам Чарльза о том, что он лучший пилот на свете, что он всегда будет защищать меня и что я снова увижу своего ребенка. Мгновения, когда я закрывала глаза, ослепленная туманом, белой слепотой, и единственным образом, который стоял передо мной, было личико моего ребенка. Я представляла его так реалистично, что мне хотелось закричать; смущенная, нежная улыбка, ямочка на подбородке, круглые голубые глаза, которые никогда не лгали и верили, что я вернусь обратно.

Мгновения, когда я боялась, что этого не случится.

После каждого шторма, каждого слепящего тумана, каждого зубодробительного приземления на узкую полоску земли, когда крылья самолета чиркали по скалам и утесам, а мои руки дрожали, отстегивая привязные ремни.

Но Чарльз – каждый раз! Каждый Божий раз! – вылезал из кабины, поворачивался ко мне с улыбкой и восклицал: «Ведь это было здорово, правда?» Он утверждал, что мы ни разу не подвергались опасности, настаивал, что все это я придумала и что слишком много переживаю. А не забыла ли я упаковать сэндвичи для обеда?

Что я могла сделать в такие минуты? Только восхищенно кивнуть и упрекнуть себя за то, что я не такая сильная, как он, что я недостойна, недостойна быть членом команды!

Итак, мы продолжали наше путешествие, нанося на карту маршруты, распространяя добрую волю по земному шару и посылая домой письма, когда это было возможно. Мы достигли Китая в конце сентября, и наша миссия превратилась в миссию милосердия. Река Янцзы разлилась так сильно, что десятки тысяч людей потеряли кров, многие утонули, а остальным нечего было есть. Я провела в полете бесчисленное количество часов, доставляя столь необходимые лекарства в отдаленные деревни. Мы уже готовились к продолжению путешествия, чтобы выполнить последний благотворительный полет, когда «Сириус» опрокинулся и упал в Янцзы.

Нас с Чарльзом спасли моряки, подняв на борт британского корабля под названием «Гермес». Каким-то образом им удалось вытащить самолет из воды. Стоя на палубе, завернутая в затхлое одеяло, я увидела в крыле и фюзеляже огромные дыры.

– О нет, – простонала я, чувствуя, что меня сейчас стошнит. При виде повреждений, причиненных нашему самолету, который, как я верила, доставит меня к нашему сыну, мне стало дурно. Теперь я осознала, что это невозможно.

– Я смогу его починить, – пообещал Чарльз, – попросим, чтобы «Гермес» доставил нас в Шанхай, где я, скорее всего, смогу достать необходимые детали. Я не допущу, чтобы на этом наше путешествие закончилось.

– Нет, конечно, нет, – простонала я.

Холодная дрожь сотрясала все мое тело, и я не могла ее унять, как не могла избавиться от жестокого разочарования. Он починит самолет, конечно, он его починит! И скоро мы продолжим полет над оставшейся частью земного шара, устремляясь к новой опасности, новой невероятной ситуации, которую ни один простой смертный не может вынести. Сколько из них мы сможем обмануть? Сколько бед еще должно выпасть на нашу долю, пока даже удача Счастливчика Линди не изменит ему?

Я отошла от Чарльза. Меня мутило от воды, которой я наглоталась; я провела языком по зубам и почувствовала на деснах песок. Поспешно выбравшись на палубу, я перегнулась через перила, и меня вывернуло наизнанку. Организм отчаянно старался избавиться ото всей гадости, которой я нахлебалась. Я дрожала, хотя было довольно тепло. Позади я услышала голос мужа, выкрикивавшего приказы матросам, которые старались сделать что-то с нашим самолетом.

Корабль изменил курс и направился в Шанхай, где нам предстояло сделать остановку. С каждым днем гвоздь, застрявший в моем сердце, входил в него глубже. От сознания, что момент, когда я увижу своего малыша, возьму его на руки, почувствую, как его пальчики сжимают мои ладони, все время откладывается.

Становилось темно, а я все еще была покрыта слоем грязи; теперь я отчаянно старалась добраться до нашей тесной каюты. Я хотела только одного – запереть дверь и принять горячий душ, смыть с себя грязь и отчаяние, а потом взглянуть на фотографии маленького Чарли, которые, слава богу, остались целыми и сухими. Мои ноги ослабли от напряжения, но я уже почти добралась до лестницы, ведущей вниз с палубы, когда ко мне подбежал офицер.

– Миссис Линдберг? Миссис Линдберг! – Он махал желтым листком бумаги. Телеграмма – я поняла это мгновенно. Я застыла, не в состоянии сделать ни шага. – Дорогая миссис Линдберг, мне очень жаль…

– Что? Ребенок? О, мой малыш!

К нам уже бежал Чарльз.

– Энн, сначала дай мне посмотреть, что там такое.

Он выхватил телеграмму из рук офицера и прочитал ее. В эти мгновения в моей голове проносились все те слова, которые я скажу ему, если с нашим ребенком что-то случилось. Все упреки, все обвинения; слова, злобные, горькие, обвиняющие, рождались в моем мозгу и готовы были слететь с губ, когда я услышала, как мой муж произнес очень тихо:

– Это твой отец.

– Что? Папа?

– Да. Он… он умер, Энн. Удар. Сегодня утром, вероятно.

– О! – И я улыбнулась.

Чарльз посмотрел на меня с удивлением, потом обнял за плечи. Он сделал краткое заявление газетчикам, которые всегда присутствовали на корабле, потом извинился и быстро повел меня вниз в рубку радиста. Затем он телеграфировал моей маме, что мы немедленно возвращаемся домой.

Все это время муж серьезно и озабоченно смотрел на меня. Я знала, что он ждет, когда я сорвусь и дам волю своим эмоциям, к чему он всегда относился с презрением, совершенно не понимая такого поведения. Но на этот раз даже он понял, что такое потеря отца. Конечно, я должна быть вне себя от горя.

Но как я могла объяснить, отчего я чувствовала облегчение? Да оттого, что с маленьким Чарли все было в порядке, что мы в конце концов не утонули в Янцзы. И еще оттого, что меня покинул только мой отец.

Что я увижу моего малыша, и скорее, гораздо скорее, чем я могла мечтать. Мой отец умер. Горестное событие освобождало меня от обязанностей второго пилота, члена команды моего мужа. В тот момент я не могла горевать по этой причине.

Я лишь чувствовала бесконечное счастье человека, который избавился от огромной, невыносимой ноши. Я едва могла заснуть той ночью, с нетерпением дожидаясь утра.

Мы сели на пароход, направлявшийся обратно в Сан-Франциско, где наняли самолет и полетели через всю страну. Мы не столкнулись ни с какими штормами или другими препятствиями. Три недели спустя, когда автомобиль наконец довез нас до Некст Дей Хилл, я, опередив мужа, бросилась в дом. Пробежала мимо горюющей мамы, убитых горем сестер, молчаливого брата и, едва касаясь ступенек, взлетела наверх.

Выхватив сына из рук растерянной няни, я закружилась с ним по наполненной светом детской, шепча, что никогда, никогда-никогда больше не оставлю его.

* * *

1974

Мы достигли острова Мауи, места, которое он в конце концов выбрал в качестве своего последнего дома. Дальняя часть острова, местечко под названием Хэна, настоящие джунгли: визгливые крики птиц, прыгающие рыбы и рев океана – такой громкий, что его вряд ли можно было назвать успокаивающим. Последние несколько лет Чарльз перестал интересоваться новыми технологиями и современными достижениями. Вместо этого он обратил свою страсть на изучение окружающей среды – спасение тропических лесов, сохранение от вымирания туземных племен. Он влюбился в Гавайи и даже построил там двухкомнатную хижину, якобы для нас, но фактически для себя одного. Он знал, что я никогда не соглашусь жить постоянно так далеко от родных мест, от наших детей и внуков, наших воспоминаний – и, возможно, именно это и стало главной причиной.

Он нашел место, где собирался готовиться к смерти.

Хижина находится слишком далеко от ближайшей клиники, поэтому мы сняли другой дом, и меня огорчает, что он должен будет умереть в чужих стенах. Но он кажется вполне довольным; его больничная кровать стоит в гостиной, расположенная так, что океан, находящийся в нескольких ярдах отсюда, виден до горизонта. Кровать снабжена соответствующими приспособлениями, но нет ни прикрепленных к нему трубок, ни шумных приборов, никто не проверяет его пульс каждые пять минут, все уходят по его команде. Он провел эти последние два дня тихо, делая записи в промежутках между короткими периодами сна; было несколько моментов, когда я думала, что он уже ушел, не попрощавшись; но потом с облегчением слышала его неровное, свистящее дыхание. Его записи являлись детальным планом, что мы должны сделать после того, как его дыхание остановится навсегда.

Дальше от берега, в другой маленькой хижине, рабочий мастерит длинный узкий гроб для останков Чарльза.

Глубоко в джунглях, примерно в миле от океана, двое других мужчин роют могилу. Она располагается на участке, где вполне достаточно место для двух гробов; Чарльз уже информировал меня, куда мне придется лечь, когда придет мое время. Далеко-далеко от остального мира, имея только его в качестве компаньона; то самое, о чем я когда-то мечтала и из-за чего покинула своего ребенка сорок три года назад.

Скотт уехал после последнего умиротворяющего разговора с отцом; его жена и ребенок находятся во Франции, он уже давно их не видел. Джон тоже должен вернуться в Сиэтл к своей семье. Лэнд остается, он то входит в дом, то выходит, предлагая сменить меня. Но я отказываюсь, весьма раздраженно. Я хочу, чтобы он оставил меня сейчас. Я должна поговорить с Чарльзом, а время уходит с пугающей скоростью. С каждым хриплым вздохом Чарльз теряет частицу жизни.

Наконец я велю Лэнду сходить на место могилы и убедиться, что там все идет нормально. Я жду, наблюдаю, и наконец Чарльз хрипит, кашляет и просыпается с мучительными судорогами, моргая, как будто удивлен, что все еще жив.

– Который час? – По привычке он пытается поднять левую руку, чтобы взглянуть на запястье, которое стало слишком слабым и тонким для часов.

– Два часа пополудни.

Я протягиваю ему стакан с водой. Он не может держать его самостоятельно, поэтому я пою его сама. Мне хочется заплакать, больно видеть его таким беспомощным, таким слабым.

Но потом я вспоминаю о письмах, лежащих в моей сумочке. Я ставлю стакан на маленький столик из тикового дерева и возвращаюсь, становясь прямо перед кроватью, чтобы он мог меня видеть.

У меня нет времени на повторный разговор; я начинаю его прямо сейчас, прежде чем он снова заснет.

– Сиделка дала мне твои письма, – говорю я.

Он устал и болен, и его глаза сейчас скорее серого цвета, чем голубого, они почти молочные.

– Какие письма? – спрашивает он.

И я понимаю, что он действительно не помнит.

– Твои письма, – отвечаю я с терпением учителя, помогая ему вспомнить, потому что мне позарез нужно, чтобы он вспомнил и возникло то состояние полной откровенности между нами, которое мне было так необходимо, – все три письма. К тем женщинам.

– О. – Он моргает, как будто старается сфокусировать свой взгляд. Потом поворачивается, чтобы взглянуть на катящиеся и разбивающиеся о берег волны за окном.

– Письма к твоим любовницам – думаю, я могу их так называть? Твоим содержанкам? – Я делаю нервный вздох; я репетировала это ровно сорок восемь часов, даже во сне. Я не стану запинаться, плакать и кричать; сегодня я уже делала эти вещи, бродя по берегу перед рассветом, и лишь глухой прибой был сильнее моей ярости. – К тем женщинам, которых ты скрывал все эти годы.

– Я ничего не скрывал от тебя. Я все рассказал.

– Мне нужно знать почему. Мне нужно знать как – как ты смог так поступить со мной? С твоими детьми в особенности? Как ты мог нас так ранить?

Я чувствую, как слезы ярости жгут меня.

Я отворачиваюсь и не могу видеть его лицо, когда он шепчет:

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, Энн. Разве я это сделал?

– Да, сделал! – Я поворачиваюсь к нему, готовая продолжать, но он прерывает меня:

– Нет. Не сейчас, а тогда. Еще тогда, в тридцать втором. Ребенок.

Удар, как всегда, прямо в сердце, но не такой разрушительный, как раньше. Время, как все говорили мне тогда, смягчает боль.

– Ты? Что ты имеешь в виду, говоря, что ты нанес мне удар? Чарльз, разве ты не помнишь – они нашли человека, который…

– Нет. Это был я. Это всегда был я.

Напрягшись каждым мускулом под натиском воспоминаний, я жду. Это конец? Это все?

Но он начинает хрипло дышать, потом дыхание становится ровнее. И я понимаю, что он опять погрузился в сон.

Глава девятая

Март 1932-го

– Бетти, как ты думаешь, стоит его купать сегодня?

– Не знаю. Он все еще шмыгает носом, миссис Линдберг. Думаю, нет.

– Ты, как всегда, права, Бетти.

Я улыбнулась ей, она просияла и на мгновение стала похожа на молоденькую девчонку. Хорошенькая рыжеволосая улыбчивая Бетти Гоу обладала таким авторитетом в детской, что я остро ощущала разницу в нашем возрасте. Мне было всего двадцать пять, а ей уже двадцать девять. Поэтому я всегда чувствовала, что наши роли должны поменяться, что ей следует быть матерью, а мне служанкой. Она знала гораздо больше, чем я.

– Я думаю, надо просто переодеть его, надеть новую ночную рубашку, – я вздрогнула от вопросительной интонации в моем голосе, – я буду внизу, надо проследить за приготовлением обеда для полковника. Я вернусь перед тем, как вы уложите его в кроватку. Надо было захватить для него больше одежды. Жду не дождусь, когда мы перевезем все вещи.

Я оглядела просторную детскую, заново покрашенную и оклеенную обоями – единственную комнату в нашем новом доме, которая была полностью меблирована. До сих пор мы приезжали сюда только на уик-энды без Бетти; нас было только трое, я играла роль матери семейства и сама заботилась о малыше, зная, что вряд ли успею принести так уж много вреда, потому что наступит понедельник, приедет Бетти и наведет порядок.

Но когда Чарли проснулся в прошлый понедельник, хлюпая носом и в лихорадочном состоянии, я решила остаться, пока ему не станет лучше. Сегодня – в среду утром, я позвонила в Некст Дей Хилл и попросила Бетти приехать, потому что сама не очень хорошо себя чувствовала. Ухаживать за больным ребенком оказалось более хлопотно, чем я предполагала, и я сильно переживала из-за своей неопытности. Короче говоря, я нуждалась в ее помощи, особенно с тех пор, как Чарльз, по обыкновению, утром уехал в город.

– Спасибо, что приехали, – снова сказала я Бетти, – надеюсь, у вас не было никаких планов на сегодняшний вечер?

– Мы с Редом собирались в кино, но я позвонила ему и сказала, что не смогу пойти, и ему пришлось смириться с этим.

И она весело подмигнула мне. Я мысленно позавидовала ей. Мы с Чарльзом были женаты уже почти три года, но я до сих пор не была в нем уверена.

С ребенком на руках, спокойная, собранная, Бетти не производила впечатления влюбленной женщины, и я горячо надеялась, что так оно и есть. Ее бойфренд, Ред Джонсон, был достаточно симпатичным. Но я так сильно рассчитывала на Бетти, что не хотела, чтобы она выходила замуж и покидала нас.

– И он разозлился? – Я ненавидела совать нос в чужие дела, но у нас с Бетти обычно было так мало общих тем для разговора, помимо ребенка.

– Ничего, переживет, – ответила она насмешливо, – он знает, что наш Чарли у меня на первом месте.

Я улыбнулась, несмотря на то что была поражена. Я была мамой ребенка, но не могла и подумать о том, чтобы сказать Чарльзу что-либо подобное.

– Ну что ж, хорошо, – проговорила я, внезапно почувствовав смущение. Я оказалась чересчур любопытной, – пойду посмотрю за приготовлением обеда.

Бетти кивнула и поднесла ко мне маленького Чарли. Его нос был заложен, и он шумно дышал ртом. Однако он не вел себя как больной ребенок. Он улыбнулся и помахал мне ручкой, прежде чем Бетти забрала его, чтобы поменять подгузники.

Прошло пять месяцев со времени смерти папы. Пять месяцев горя на поверхности, но совершенного удовлетворения в глубине души, поскольку наконец после двух лет отсрочек, вызванных спорами Чарльза сначала с одним архитектором, потом с другим, наш дом около Хопвелла, Нью-Джерси, в шестидесяти милях от Манхэттена, был полностью готов. Отложив все планы о будущих полетах, я полностью отдалась радости материнства. Я чуть не душила своего сынишку поцелуями и проводила все дни в детской, занимаясь вязанием или штопкой. Малыш весело играл у моих ног, а Бетти суетилась рядом со своей шотландской расторопностью и юмором. Я его баловала и радовалась этому. Имела на это право, потому что ждала еще одного ребенка. Скоро маленький Чарли получит братишку или сестренку для игр, и мое внимание будет обращено не только на него одного. Поэтому я щедро одаривала его им теперь.

Конечно, я тосковала по отцу. Но, полностью поглощенная заботами о собственном семействе, тосковала по нему меньше. Мой отец умер, а я ожидала новую жизнь. Разве это не было естественным ходом событий?

Я хотела заботиться о маме, но она не позволяла мне этого. Ее здоровье было на редкость хорошим; она без сожаления покинула свою квартиру в Вашингтоне.

– Это убило его, – сказала она прямо в тот день, когда навсегда переехала в Некст Дей Хилл. – Вашингтон. Политика. Он не имел к этому склонности, но не мог отказаться.

– Что ты будешь делать? – Я не могла представить будущего мамы без отца, так слаженно они всегда трудились вместе над одной общей целью – его карьерой. У нее было так много энергии, так много решительности. Куда же ей девать их теперь?

– Не переживай за меня, – ответила она довольно загадочно, – лучше переживай за своего мужа.

– Чарльз? Почему я должна переживать за него? Из всех людей на земле Чарльз меньше всего нуждается, чтобы за него волновались.

– Всё меняется, и мир тоже. Ты меняешься. Даже если ты этого пока не осознаешь.

– Что за странная мысль! Я такая же, как всегда – простая старушка Энн, – и рассмеялась, любуясь собственным отражением в зеркале, и погладила себя по животу.

Еще не было заметно, но скоро, я знала, я снова стану пышкой.

– Нет, не такая. Ты мать, а не только жена. Это большая разница, но я не уверена, что твой муж когда-нибудь это поймет. Мой так и не понял.

Я с недоумением посмотрела на маму – удивительно мудрую женщину. Почему она не была такой честной и откровенной, когда я росла? Тогда ее внутренняя жизнь была скрыта не только от остального мира, но и от ее детей. Единственное, что я всегда могла наблюдать, – это безупречность ее брака, в сияющей поверхности которого мои собственные сомнения и страхи отражались в стократном увеличении. Только папе разрешалось ошибаться; его любили, к его ошибкам относились снисходительно, и мама, улыбаясь, утешала и успокаивала его.

Стремились ли мы, женщины, всегда оставаться в тени своих мужей? Я прямо из колледжа пересела в кабину самолета, не имея времени на осмысление, кто я такая на самом деле. Но до сих пор я была лишь благодарна Чарльзу за то, что он спас меня от этого решения, за то, что показал мне нужное направление. При этом я подозревала, что у меня есть черты, которых Чарльз не понимает; его не интересовали тайные уголки моей натуры. Я не обижалась – он был так занят. Я была так занята. Мы были молоды. У нас еще было время понять друг друга; еще было время создать брак, подобный браку моих родителей.

– Мне очень жаль, – вырвалось у меня.

– Жаль? Чего?

– Того, что папа умер, так и не узнав тебя по-настоящему – что ты представляешь сама по себе, а не только как его жена.

– О, Энн, – мама улыбнулась, нежно погладив меня по щеке, – не стоит меня жалеть. Никто не знает правды о замужестве, кроме мужа и жены. Особенно дети! Мы знали друг друга, дорогая! Можешь быть в этом уверена. Я ведь сказала – не жалей меня. Огорчайся по поводу собственного брака. Мы, женщины, должны беречь домашний очаг. Предоставленные самим себе, мужчины пустят все на самотек, и оно выйдет из строя, как ржавый двигатель самолета. Это мы должны следить за тем, чтобы дела шли гладко. Дорогая, жизнь с Чарльзом никогда не будет простой. У тебя впереди гораздо больше трудностей, чем было у меня.

– Но справлюсь ли я?

– Справишься. Должна справиться. Потому что у тебя нет другого выбора. А теперь дай мне, пожалуйста, вон те полотенца, чтобы я могла их сложить.

Мы стали укладывать полотенца в корзину. Мне хотелось спросить маму: «Но какой ценой? Сколько тебе стоили все эти годы? Сколько они будут стоить мне?»

Но я не спросила. Она была права. Детям совсем не обязательно знать все о браке своих родителей. А моя мама, со всеми своими удивительными качествами, не умела предсказывать будущее.

– Надеюсь, тебе не будет одиноко, ведь мы не так уж много времени будем проводить здесь, – вместо этого сказала я.

– Так и должно быть, – бодро ответила мама, – два капитана на одном корабле – из этого никогда не выходит ничего хорошего. Вам двоим нужно собственное жилище. А у меня по-прежнему есть Элизабет, Дуайт и Кон, ты же знаешь. Надеюсь, что моя семья еще нуждается во мне!

– Элизабет точно нуждается.

– Почему ты это говоришь?

– Ну, ты же знаешь – ее здоровье.

– Доктора иногда ошибаются. С Элизабет все будет в порядке. Все будет отлично.

Мама улыбнулась, возможно, слишком энергично, и сложила полотенце с такой силой, что я подумала – складка может остаться навечно.

Я кивнула и, похлопав ее по руке, была удивлена, когда она задержала мою руку дольше, чем всегда. Темное облако от мысли, что она может потерять своего ребенка, промелькнуло в маминых глазах; такой хрупкой, такой слабой была Элизабет в эти дни, она больше не казалась полноценной личностью.

– Но мы не уходим из твоей жизни, – напомнила я ей со смехом, – у нас все еще нет полного комплекта мебели, и проще оставаться здесь, пока у нас не будет все приобретено. Здесь так замечательно!

Я всегда считала Некст Дей Хилл роскошной гостиницей, местом, где я могу бездельничать, где для меня готовят вкусную еду и можно не заботиться о деталях. Я также знала, что мой сын будет здесь в безопасности, ведь тут есть охранники и собаки. Полиция в Инглвуде тоже всегда была в нашем распоряжении. И, ослабевшая от постоянных позывов тошноты, сопровождавших мою теперешнюю беременность, я наслаждалась, что за мной ухаживают и балуют и мне не надо организовывать и вести собственное домашнее хозяйство.

– Конечно, можешь оставаться сколько захочешь, дорогая. Я так люблю, когда ты здесь! И не думай о Чарльзе. Похоже, что он не особенно доволен.

– Да, ты права.

Чарльз мечтал о моей второй беременности – хотя не так сильно, как мечтал о первой, – но после смерти моего отца его несколько раздражало то, что он называл «гаремом Некст Дей Хилл».

– Береги свой брак, Энн, – мама положила на стопку последнее полотенце и поднялась, собираясь уходить. Я улыбнулась – она выглядела так по-викториански в своем элегантном платье, со старомодной прической, с часами, приколотыми к блузке, – Чарльз не похож на твоего папу.

– Я знаю, – я печально кивнула, – это единственная вещь, которую тебе не обязательно говорить мне.

Пожелав сынишке спокойной ночи, я отправилась вниз, чтобы проконтролировать приготовление еды для мужа, огорчаясь, что мама не видит меня в роли хозяйки дома. Правда, пока я никак не могла до конца войти в свою роль, слишком сильно вжившись в образ второго пилота.

Но я действительно любила его, наше поместье на четырех сотнях акров на вершине скалистого утеса около Хопвелла, штат Нью-Джерси. Причина, по которой мы выбрали это место, заключалась в том, что его непросто было разыскать. Чарльз и я несколько раз едва не заблудились, хотя газеты услужливо напечатали карту местности с названиями всех дорог. Нам больше не надо было бояться людей, которые «просто зашли», как это случалось в Некст Дей Хилл, – подъездная дорога была в милю длиной. Чарльз надеялся, что мы сможем привить нашим детям вкус беззаботного деревенского детства, которое знал он, не обремененного видом охранников и полиции.

Я на мгновение остановилась на лестничной площадке нашего первого настоящего семейного дома. Это был большой дом, хотя и довольно уютный; от центрального холла перпендикулярно отходили два крыла, в одном из которых находились гостиная и кабинет, во втором – кухня и столовая. Лестница вела на второй этаж, где располагались пять спален и детская. Я краснела, когда Чарльз настаивал на подобном расположении, говоря, что это понадобится для нашей «династии». Детская примыкала к нашей комнате, хотя Чарльз не был от этого в восторге. Но я не сдалась и настояла на этом.

Большая часть дома уже была покрашена и оклеена обоями, но несколько комнат еще не были закончены. Кое-где на каменных полах не было ковров и не хватало мебели, и лишь двое слуг пока жили здесь постоянно – Элси и Олли Уотли, английская пара средних лет. Чарльз должен был вернуться из города, его ожидали в любой момент; ему хотелось нанять шофера, чтобы не тратить ни одной драгоценной минуты своего времени, но пока он сам сидел за рулем своего старого «Родстера». Мы заказали новый «Форд», но его пока не доставили.

– Элси?

Я вошла в светлую и уютную кухню. Все здесь было белого цвета, за исключением солнечно-желтых плиток на стене около плиты. Сегодня вечером, когда за окном свистел мартовский ветер, кухня так и сияла теплом и спокойствием.

– Да, миссис Линдберг?

– Думаю, сегодня вечером мы будем ужинать в столовой. Пожалуйста, затопите там камин.

– Хорошо, мэм. Когда вернется мистер Чарльз?

– Думаю, его можно ждать в любую минуту.

– О нет, миссис Линдберг, – Олли просунул голову в кухню, – звонил полковник Линдберг. Сегодня он будет поздно.

– Ну что ж, оставьте ужин разогретым. Я буду его дожидаться.

Я стала подниматься наверх, но на полпути остановилась; я услышала какой-то неясный шум.

– Олли?

– Да, мэм.

– Вы что-нибудь слышите?

Снова послышался какой-то стук, как будто что-то ударялось о стену дома.

– Возможно, где-то отошла непрочно прибитая кровля. А возможно, это флюгер крутится. Я обязательно посмотрю утром.

– Спасибо.

Я продолжала подниматься по лестнице к детской, оклеенной обоями, на которых были изображены синие кораблики – этот рисунок выбрал Чарльз.

«А что мы будем делать, если следующей у нас родится девочка?» – как-то я решила его подразнить.

«Этого не может быть», – прорычал он с таким гордым мужским самодовольством, что я рассмеялась.

Бетти сидела на полу с иголкой во рту и куском фланели на коленях.

– Бедный малыш заплевал свою ночную рубашку, – объяснила она, вынимая иголку, – я боялась, что он испачкает новую, поэтому надела ему нижнюю рубашечку. Я взяла свою старую фланелевую нижнюю юбку.

– Очень умное решение. – Я подошла к ребенку. Он стоял в кроватке, укутанный в пеленку.

– Мама! – радостно закричал Чарли, подбегая ко мне.

Вдруг он закашлялся, и его личико покраснело.

– Бедный маленький барашек! – Я стала рыться в буфете, пока не нашла пузырек с мазью Викс[29]; я удивилась, что он у нас есть: всегда все забывали на старом месте, когда переезжали на новое (что случалось уже дважды). – Теперь мама намажет твою грудку.

– Нет, нет! – Он оттолкнул мою руку с удивившей меня силой, и я рассмеялась, придерживая его крепкое маленькое тельце и втирая жирное, пахнущее камфарой вещество в нежную кожу на его груди. Бетти протянула мне новую рубашку, и я надела ее ему через голову.

– Так-то лучше.

– Лючче, – согласился он, немедленно уступая.

– А теперь мы пойдем спать-спать, – проворковала я, надевая на него новую пижаму из серой шерсти.

– Спать-спать, – улыбаясь, снова согласился он.

Я отнесла его в кроватку, стоящую напротив внутренней стены дома, чтобы ему открывался прекрасный вид из окна. Его комната выходила на восток, она находилась в задней части дома, так что солнце было первое, что он видел по утрам.

– Засыпай, мой мальчик, и папа придет поцеловать тебя, как только приедет домой, – пообещала я.

Чарльз иногда проводил в детской больше времени, чем я; ему доставляло наслаждение выставлять рядами всех деревянных солдатиков сынишки, а потом смотреть, как маленький Чарли сбивал их всех с ног резиновым мячиком – милитаризованная версия боулинга. И этот человек, который был так неутомим, что даже небо казалось для него недостаточно большим, проводил бесчисленные часы, обучая своего сына названиям всех животных в его маленьком зоопарке. Вид двух голов, склоненных друг к другу в сосредоточенном созерцании, переполнял мое сердце радостью, и мне хотелось схватить их обоих и прижать к себе.

Однако бывали и огорчения. Чарльз время от времени решал, что надо заняться воспитанием сына. Однажды он поместил детский манеж в саду и оставил там ребенка одного на целый час. Глотая слезы, я наблюдала за этим, зная, что не могу освободить его. Малыш сначала играл, потом, устав, начал плакать и вопить, поняв, что его оставили в одиночестве. Он ковылял по манежу, хватался за перила и тряс их, вне себя от гнева и страха, пока наконец не свалился в углу и не заснул, посасывая большой палец. Только после этого Чарльз позволил мне выбежать из дома и взять сына. На его горячих щечках все еще виднелись слезы, потные кудри прилипли к голове.

– Это принесет ему пользу, – наставительно говорил Чарльз, поднимаясь вслед за нами по лестнице, – чем раньше он научится полагаться на себя, тем лучше. Ты слишком балуешь его.

Я не могла ему возражать. Он действительно верил в то, что говорил. Ведь, по его словам, сам он получил именно такое воспитание – и посмотрите, чего он достиг!

Что я могла возразить? Ничего. Я была сентиментальна и слаба – я была всего лишь мать. И я больше не удивлялась, почему мать Чарльза предпочитала жить вдалеке от своего сына. Эванджелина жила в Детройте и приезжала навестить нас только раз в году. Когда родился маленький Чарли, она послала ему комплект энциклопедий. Она явно не баловала своего собственного сына, но заслужила его восхищение, а также восхищение всей страны. Чего ей не хватало, насколько я могла знать, так это любви.

Будет ли мой сын любить меня, когда станет достаточно взрослым, чтобы понимать, что такое любовь? Я укутала его в одеяло и улыбнулась; невозможно было сопротивляться желанию дотронуться до ямочки на его подбородке. Я сама не была уверена, что знаю, что такое любовь. За исключением одного – моего сына, уютно свернувшегося калачиком, доверчиво ухватившись за мой палец. Он послушно закрыл глаза и издал тихий удовлетворенный вздох.

Я нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб, потом осторожно вытащила свой палец из его влажного кулачка и велела Бетти ослабить металлические приспособления на его ручках. Чарльз настаивал на том, чтобы мы отучили его сосать свои пальцы. Для меня эти штуки выглядели, как средневековые приспособления для пыток, но, казалось, ребенка они не беспокоят; они прикреплялись к его рукавам, и металлические головки плотно сидели на его больших пальцах. Бетти включила верхний свет и ночник, что всегда вызывало неодобрение Чарльза. Но он еще не вернулся домой; не сговариваясь, мы решили, что ничего страшного не произойдет, если оставить ночник включенным до его приезда. Стало прохладно, и я подошла к окну, чтобы закрыть ставни. На угловом окне они покосились и неплотно прилегали к стене. Возможно, именно их удары о каменную кладку дома я и слышала.

Бетти подошла, чтобы помочь мне, но даже мы обе, высунувшись из окна и дергая изо всей силы, не смогли закрыть ставни. Поэтому мы оставили их открытыми, заперев окна. Я увидела, что небо затянуто низкими тучами, сквозь которые изредка пробивалась луна. Выйдя, мы осторожно закрыли за собой дверь, потом остановились в холле. Как всегда, оставшись с Бетти наедине, когда она не хлопотала вокруг ребенка, я не знала, что ей сказать.

– Я подожду полковника внизу, – проговорила я, – если в детской станет душно, приоткройте одно из окон.

Бетти кивнула и направилась в свою комнату, примыкающую к детской, а я спустилась в свой кабинет, где Элси затопила камин. Сев за стол, я вынула свои записи. По настоянию Чарльза я начала писать рассказ или, возможно, повесть о нашем путешествии на Восток.

– Ты ведь единственный писатель в семье, – напомнил он мне после нашего возвращения из путешествия, когда журналы начали настойчиво требовать письменного отчета о нашем путешествии, – я занят, и, кроме того, тебе следует начать писать что-то более серьезное, чем бесконечные письма родственникам. Ты должна это сделать, Энн.

Во всех случаях, когда он заставлял меня что-то делать, я это делала. Или, скорее, старалась сделать. С туманом в голове, вызванным беременностью, наслаждаясь уютной семейной жизнью с моим сыном и мужем в нашем новом доме, я не достигла больших успехов. Я так счастлива, как не была уже давно.

А Чарльз? За него я не могла поручиться.

В последнее время он ездил в город чаще, чем летал на самолете, вынужденный председательствовать на заседаниях всевозможных советов и комиссий, возмущаясь, что бюрократия старается разрушить едва сформировавшуюся авиацию. Он также занимался проблемой искусственного сердца; поскольку болезнь Элизабет с каждым днем все больше прогрессировала, мой муж недоумевал, почему нездоровое сердце нельзя просто заменить новым, как поврежденный мотор. Этим вопросом он стал заниматься вместе с ученым по имени Алексис Каррель[30], французом, который, по утверждению Чарльза, был гением. А мой муж употреблял этот эпитет крайне редко.

Счастливчик Линди. Он покорил небо, теперь собрался покорять медицину. Имелось ли хоть что-нибудь, с чем не смог бы справиться Чарльз Линдберг? Я же могу лишь находиться дома, поскольку вынашиваю ребенка, а за вторым большую часть времени ухаживает более компетентная женщина, поскольку я совершаю попытки овладеть силой художественного слова, чего от меня ожидает мой муж. И терплю поражение за поражением, и начинаю дремать над рукописью, вместо того чтобы записывать, или читать, или просто пройтись по окрестностям, чтобы подышать свежим воздухом, восхититься своими четкими отпечатками на мокрой земле и просто тем, что я существую. Счастливая. Спокойная. Довольная. Новые слова в моем словаре, слишком смелые, чтобы осмыслить их, даже если я знала, что мой муж смеется над столь впечатляющей лексикой.

Несмотря на свои достижения и ненормированный рабочий день, Чарльз никогда не был доволен или удовлетворен. На днях я случайно увидела его перед отъездом на работу; он стоял перед высоким зеркалом в прихожей Некст Дей Хилл – худая, напряженная фигура в знакомом твидовом костюме. Он очень долго смотрел на свое отражение, как будто не узнавал этого заурядного бизнесмена, держащего в руках портфель, а не парашют. И я почувствовала тревогу, глядя на его удаляющуюся фигуру и в первый раз задумавшись над тем, а вдруг сегодня – день, когда он решит прыгнуть в самолет и улететь от меня навсегда.

Сидя за столом, я, должно быть, снова задремала. Внезапно меня разбудил звук подъезжающей к дому машины. Наш терьер, Вагош, который тихо сопел у моих ног, даже не пошевелился.

– Должно быть, это Чарльз, – проговорила я вслух, хотя находилась одна в комнате. Я откинула голову, сжала губы и схватила ручку, чтобы казаться погруженной в работу над своими воспоминаниями.

Но Чарльз не вошел в дом, вероятно, я слышала не шум подъезжающей машины, а что-то другое. Возможно, это был ветер.

Чарльз появился минут через двадцать. Я услышала, как он вошел в кухню из гаража; Бетти и Элси обе поздоровались с ним. Я посмотрела на часы; было почти полдевятого.

– Как поездка? – спросила я Чарльза, когда он вошел в гостиную.

– Неплохо. Я уже начинаю привыкать. Полтора часа или около того. Ты много успела сегодня написать?

Я поспешно перевернула страницы, чтобы он смог увидеть, как много я сделала.

– Кое-что. Пришлось повозиться с малышом, пока не пришла Бетти.

Чарльз провел в городе два дня, работая с Каррелем; я не видела его с воскресенья.

– Как Чарли?

– Лучше.

Я пошла вслед за Чарльзом в нашу спальню, где он наскоро умылся перед ужином. Потом мы вместе поужинали в столовой, в которой было прохладно, несмотря на ярко пылающий камин. После ужина мы сидели и разговаривали о прошедшем дне, и я все время боролась с одолевающей меня дремотой, хотя обычно наслаждалась этим уже ставшим традиционным ритуалом. Но сегодня, стараясь следить за его рассказом о работе над механическим сердцем, я с трудом заставляла себя не клевать носом. Наконец с понимающей улыбкой Чарльз предложил мне отправиться спать.

– Боюсь, что ты прав, – согласилась я, и мы оба поднялись наверх; Чарльз быстро принял ванну и спустился в свой кабинет, чтобы еще немного поработать. Я долго наслаждалась, лежа в ванной с книгой, стараясь прогреть свои замерзшие косточки. Даже с самой современной системой отопления в доме было холодно.

Закутавшись в теплый халат, я вышла из ванной с покрасневшей кожей, мокрыми волосами, уже готовая нырнуть в теплую постель. В тот момент, когда я откидывала одеяло, чтобы лечь, в комнату без стука ворвалась Бетти; она запыхалась, как будто бежала.

– Ребенок у вас, миссис Линдберг?

– Нет. Может быть, его взял полковник?

Не говоря ни слова, она повернулась и выбежала из комнаты, и ее шаги застучали вниз по лестнице. Несколько мгновений я стояла, прикованная к полу, как будто мои ноги разучились двигаться. Вновь послышались шаги на лестнице, голоса, и Чарльз вместе с Бетти ворвались в спальню.

– Малыш у тебя, Чарльз? – спросила я, все еще находясь в каком-то заторможенном состоянии. Почему мы ищем Чарли в десять часов вечера?

Мой муж повернулся и бросился в детскую. Я побежала за ним и вдруг, затаив дыхание, вспомнила, что ночник все еще включен. Но потом я увидела, что включены все лампы; детская была наполнена веселым светом, который освещал открытое окно, бьющийся от ветра ставень и пустую детскую кроватку.

– Мистер Линдберг, это не одна из ваших шуток? – Бетти изо всех сил сжимала пальцы.

Чарльз не ответил. С мрачным лицом он бросился обратно в нашу спальню.

– Я вошла к малышу, чтобы проверить, как он спит, как я всегда делаю, и почувствовала холод, – голос Бетти прерывался, – такой холод! Я бросилась к кроватке, но его там не было. Я включила свет и увидела, что окно открыто. Где он? О, где же он?

При виде ее дикого взгляда меня охватила дрожь. В комнату вбежал Чарльз с винтовкой в руках, и у меня подогнулись колени. Моего малыша не было там, где я его оставила. В первый раз в его жизни я не знала, где он.

– Чарли, Чарли, где ты? – закричала я, бегая взад-вперед и поднимая разбросанные вещи – носовой платок, книжку, – как будто это могло помочь. Я носилась по комнатам второго этажа, смутно понимая, что Чарльз и Бетти, а потом еще Олли и Элси делают то же самое. Мы все бегали из комнаты в комнату, сталкиваясь в холле, и на мгновения меня одолел приступ дикого смеха, как будто все мы являлись персонажами фильма братьев Маркс[31].

Потом мы спустились вниз и стали судорожно искать там, заглядывая под столы, в шкафы, даже в каминную трубу.

Затем снова понеслись наверх, в детскую, где внезапно все остановились еще в дверях, и я наконец осознала, что означает открытое окно. И я увидела – только сейчас – конверт – маленький белый конверт, вроде тех, которыми я пользовалась, чтобы послать приглашение на обед или благодарность за что-либо. Он лежал на подоконнике.

– Чарльз!

В мгновение он был около меня; он увидел, на что я указываю, и на его лице появилось страшное выражение. Он бросился к подоконнику, но потом с видимым усилием остановился.

– Вызовите полицию, – рявкнул он, и Олли стремительно рванулся вниз.

– Полицию? Вскрой конверт! Посмотри, что там написано, Чарльз, может, там говорится, где находится ребенок! – Почему он не бросился к конверту и не вскрыл его немедленно?

Я кинулась вперед мимо него, но он схватил меня за обе руки и оттащил назад.

– Нет, Энн, нет! Мы не можем – мы должны дождаться полиции. Это – это улика. У них есть эксперты, которые снимут отпечатки пальцев. Мы не можем дотрагиваться до него, пока они не приедут.

– Улика? – Ужасное осознание стало заползать, как червь, в мое сердце, мой мозг, хотя я боролась против него, боролась, стараясь сохранить один последний драгоценный уголок неведения. С трудом я повернула голову и посмотрела на мужа; за ним я увидела маленький всхлипывающий силуэт Бетти, круглое, недоумевающее лицо Элси. Я с трудом заставила себя повернуться к Чарльзу и встретить его взгляд. Я не нашла спасения от моего надвигающегося осознания в его глазах – мутных от страха и сомнения впервые за все время нашей совместной жизни.

– Энн, у нас украли ребенка, – сказал он, и я почувствовала, как его руки охватили мои плечи, готовые поддержать меня, если я начну падать.

Но я не упала. Я только кивнула и почувствовала внезапный холод в сердце и пустоту в груди, на которой столько раз покоилась головка моего ребенка, так уютно и беззащитно. О, так беззащитно – Чарли был только маленьким мальчиком, он нуждался во мне, он плакал и звал меня сейчас…

Я подбежала к открытому окну, перегнулась через подоконник в холодную черную ночь, где завывал ветер и на небе не было ни звезд, ни луны, ни поддержки и утешения для моего мальчика…

Я звала его, снова и снова, пока мне не стало казаться, что в горле застрял кусок наждачной бумаги, и глаза не стали слезиться от холодного ветра, хлеставшего в лицо.

И когда я наконец замолчала, упав в раскинутые руки моего мужа, единственным звуком, который я слышала, были удары отставшей кровли, упорно колотившей по стене дома.

Весь дом был ярко освещен; в кухне орало радио; телефон разрывался от звонков; незнакомые люди нанесли грязь по всему дому. Я сидела на стуле в коридоре второго этажа. На меня никто не обращал внимания, все ходили за моим мужем из комнаты в комнату, как хвост за кометой.

Когда они вышли из детской, один из мужчин держал конверт в руке, на которой была хлопчатобумажная перчатка; он держал его большим и указательным пальцами, как будто это какой-то дурно пахнущий грызун. Всей толпой они стали спускаться в кухню. Я услышала бормотание. Потом крики, потом снова бормотание.

Между тем еще несколько полицейских с фонарями ворвались в дом, и грязные следы их ног жирно отпечатались поверх других на моих новых коврах.

Никто не спрашивал меня о событиях, приведших к несчастью, никто не задал мне вопроса, есть ли у меня хоть какие-то догадки по поводу того, что произошло. С тех пор как прозвенел первый звонок в дверь и появился первый полицейский, Чарльз был единственный, к кому они обращались. И я приказала себе сидеть тихо и не мешать; эти люди знали, что делать, им предстояло разыскать моего ребенка. Если я буду вмешиваться, им станет труднее делать свою работу.

Поэтому я сидела на стуле, вцепившись руками в колени и так сильно сжав зубы, что они заболели.

– Миссис Линдберг, – я подняла голову. Передо мной стояла Элси, – выпейте чая. Это вас подбодрит.

Я покачала головой. Зачем мне эта бодрость? Зачем мне вообще какие-то хорошие условия, когда мой сын…

– Вам нужно набраться сил. И не только для пропавшего мальчика, но и для того, которого вы ожидаете.

И в первый раз я вспомнила. Я ведь ношу ребенка. Я должна заботиться о его или ее здоровье. Ради Чарли.

Отстранив Элси, я вскочила с кресла, бросилась вниз и схватила непромокаемый плащ из стенного шкафа в прихожей. Помедлив в дверях кухни, я увидела группу мужчин официального вида, совещающихся, сидя за столом. Большинство было в запачканных коричневых полицейских мундирах, поверх которых были надеты короткие плащи. Чарльз сидел во главе стола.

– Чарльз, я…

Все лица обратились в мою сторону; на всех выражалось удивление.

– Я подумала, что лучше мне выйти и помочь…

– Энн, подойди сюда. – Это был приказ, и я подчинилась; я подошла к мужу, который уступил мне свое место.

– Энн, эксперт исследовал конверт, собрал улики, но здесь нет отпечатков пальцев. Мы только что открыли его – это требование выкупа.

Я кивнула. Теперь было точно доказано, что мой малыш не просто куда-то вышел или был положен не на то место, как пара очков. Случилось что-то гораздо более ужасное. Это было подтверждено, и теперь мы должны были удовлетворить любые их требования и получить его обратно. Это все казалось таким логичным; что-то вроде плотной завесы спокойствия спустилось на меня впервые с тех пор, как Бетти опрометью вбежала в мою комнату – как давно это было? Я посмотрела на часы, висевшие над плитой. Было десять минут первого ночи. Прошло всего лишь два часа. И целая жизнь.

Кто-то – эксперт? – положил передо мной маленький белый листок бумаги. Я боялась прикоснуться к нему, чтобы что-нибудь не повредить. Нагнувшись вперед, я прочитала:

Дорогой сэр!

Пригатовьте 25 000 долларов бумашками по 20 долларов 15 000 долларов бумашками по 10 долларов и 10 000 долларов бумашками по 5 долларов. Через 2–4 дня мы инфармируем вас куда доставить деньги. Предупреждаем, чтобы вы не обнородовали это на публике или уведамили полицию. Ребенок в добрых руках. Подлинность всех писем подтверждают подпись и три прокола.

На месте подписи было два синих кружка. Они были объединены жирным красным клеймом, пробитым тремя квадратными отверстиями.

– Чарльз! Мы рассказали полиции! – Я вскочила, трясясь от гнева. – Как ты мог? Понимаешь? Он же пишет, что нельзя!

Не знаю, почему я решила, что похититель – мужчина, просто я не могла вообразить, что женщина может похитить ребенка другой женщины.

– Энн, конечно, нам необходимо было информировать полицию. Отпечатки пальцев, например: эксперты теперь работают в детской, чтобы сравнить все незнакомые отпечатки пальцев с нашими.

– Но ведь в письме так написано!

– Энн.

И Чарльз посмотрел на меня; жесткий и непреклонный взгляд, который я так хорошо знала; раздраженный взгляд учителя, старающегося вдолбить в меня азы астронавигации.

– Да. Да, конечно. Мы дадим ему деньги. А потом получим ребенка. – Я снова села.

Над моей головой они стали обмениваться взглядами, как будто считали, что мне их логики не понять. Я перехватила один – от мужчины, который был выше и лучше одет, чем другие. На нем была не полицейская форма, а костюм от портного; на лацкане виднелся начищенный форменный значок, а толстую грудь пересекал ремень, на котором висела кобура. Его взгляд, в отличие от других, не был скрытным; он был твердый, сочувствующий и оттого еще более страшный.

– Здесь все не так просто, – сказал этот мужчина, не удосужившись объяснить, что он имеет в виду, затем небрежно кивнул мне, – полковник Норманн Шварцкопф, мэм. Суперинтендент полиции штата Нью-Джерси.

Было что-то непоколебимо твердое в этом незнакомом человеке; он напоминал мне огромное дерево с глубоко уходящими в землю корнями. Его лицо было таким же резким и грубым, как кора дуба, на котором странно смотрелись лихие усы цвета соли с перцем. У него были глубоко посаженные умные глаза и нос картошкой, как у У. К. Филдса[32]. Я все еще смотрела на него, а другие уже начали обсуждать записку и все ее скрытые смыслы.

– Первое, что надо будет сделать, – это снова обыскать периметр. Как только взойдет солнце, – возбужденно проговорил муж, – мне придется отвечать на все звонки: вы можете установить коммутатор в гараже, полковник? Нам надо организовать что-то вроде штаб-квартиры или опорного пункта, как на летном поле.

Никто не возражал ему; все энергично кивали. Я обвела глазами группу, сидящую за столом. Все эти полицейские, включая полковника Шварцкопфа, ждали указаний от Чарльза. Но разве не было другого пути?

– Летное поле? – не удержалась я.

Чарльз прочистил горло и продолжал, даже не взглянув на меня:

– Мы не должны показывать это письмо никому: я знаю газетчиков. Они попытаются проникнуть в дом, надо быть настороже. И этот знак – два круга с дырками. Это ключ. Благодаря ему мы сможем точно отличить похитителей от всех остальных.

– Совершенно верно, – кивнув, сказал полковник Шварцкопф.

– Полковник, вы будете руководить людьми. Я стану контролировать все из дома, включая все сообщения, входящие и исходящие. Энн, – Чарльз наконец удостоил меня взглядом, – тебе надо будет составить список вещей, которые понадобятся ребенку – продукты, распорядок дня, – в случае, если похитители спросят, как о нем заботиться.

Все соглашались с тем, что он говорил; каждый план, каждый список – мой муж был чемпионом по составлению планов и списков, – каждое правило, которое он устанавливал. Если кто-то позвонит или доставит информацию, Чарльз лично должен увидеться с этим человеком. Все опросы должны проводиться в его присутствии. Ни один штрих не должен быть упущен, даже самый легкий или незначительный.

Мне предписывается оставаться наверху, не мешать, отдыхать и мыслить позитивно – он так и сказал, чтобы все слышали:

– Энн, я знаю тебя. Я знаю, что ты беспокоишься, я понимаю твои страхи. Но ты не должна, слышишь меня? Ради ребенка ты не должна поддаваться эмоциям.

– Но, Чарльз… – я попыталась преодолеть ледяные волны, которые, я чувствовала, скоро сомкнутся над моей головой, – что вы знаете о…

Я внезапно остановилась. Я не могла. Не могла возражать ему, не могла его даже спрашивать – я видела это по полным обожания глазам всех присутствующих. Чарльз был легендой. Я была истеричной матерью пропавшего ребенка. Это было написано на каждом лице.

Чарльз же был не только отцом ребенка, он был величайшим героем нашего времени. К тому же он был энергичен и полон планов, которых ему так не хватало в последнее время. Он просто грыз удила, рвался руководить этим предприятием, самым важным делом в его жизни, полной важных дел и предприятий. Если кто-нибудь и собирался вернуть домой нашего ребенка, ни у кого не было никаких сомнений, что это он. Ведь он полковник Линдберг. Одинокий Орел. Счастливчик Линди.

У меня упало сердце. Я чувствовала, что о моем ребенке забыли в стремлении найти еще раз в Чарльзе Линдберге того героя, в котором все так нуждались в эти темные, беспросветные времена.

Он больше не был юношей, пересекшим океан, теперь он был мужчиной, который без посторонней помощи освобождал своего сына от негодяев-похитителей в самый разгар депрессии.

– Энн. – Чарльз помог мне подняться со стула. Теперь его глаза были ясными и решительными – точно такими, как в день, когда я встретила его и узнала как самого прекрасного и талантливого человека на свете. Его голос не дрожал. Несмотря на внутреннее смятение, мне передались его сила и уверенность, как бывало всегда.

– Энн, они украли нашего ребенка. Но ты должна мне доверять. Я верну его домой.

– Да, – сказала я, удивляясь, что мой голос стал ясным и сильным, таким же сильным, как его голос, – я знаю, ты это сделаешь.

Это было священное, сокровенное мгновение, как будто мы повторяли наши свадебные клятвы. Только на этот раз я не клялась в верности; я клялась жизнью своего ребенка. Мы стояли вместе так близко, как во время нашего путешествия на Восток. Я вручила судьбу моего ребенка в руки моего мужа перед лицом этих испачканных грязью полицейских, в этом доме, сверкающем огнями так, что его было видно за пять миль в темноте, которая окружала его, стремясь ворваться внутрь еще раз, как она уже это сделала однажды в эти бесконечно длинные сутки. Два часа и одну жизнь назад.

Если я дам этой кружащейся темноте снова ворваться внутрь, даже маскируясь под сомнения, она никогда не уйдет. Она навсегда отравит нас обоих. В тот момент я исступленно верила, что мы еще не погибли. Поэтому я кивнула в ответ на слова Чарльза, сказанные так мальчишески-серьезно, с такой душераздирающей уверенностью, что он вернет мне нашего сына. И что у меня нет абсолютно никаких оснований для беспокойства.

Я верила ему, как верила всегда, как всегда хотела верить. Конечно, я ему доверяла, я была его командой. Он был моей командой.

В этот страшный час глубокой ночи, когда восход казался невероятным чудом, какой еще у меня был выбор?

Глава десятая

Ребенок плакал. От волнения я рефлекторно пошевелилась во сне. Сбросив одеяло, я заворочалась с закрытыми глазами, надеясь, что он перестанет. Но он все кричал. Теперь он звал меня по имени, выкрикивал мое настоящее имя – как странно! Не мама, а Энн. «Энн, Энн…»

Я тоже закричала. Я звала его: «Чарльз! Чарльз!» Никогда раньше я не называла его Чарльзом, только Чарли, или Маленький ягненок, или Мальчик-с-пальчик. Бедный малыш! Он ведь даже не знал, как его зовут. Как же он придет, если я буду продолжать звать его по имени? Теперь я бежала; было темно, и что-то продолжало колотиться в стену дома. Ветер завывал за окном, наполняя мои уши унылыми стонами. Я снова стала звать: «Чарльз! Чарльз!», но потом поняла, что он не поймет, не узнает своего собственного имени, даже не расслышит его сквозь стоны ветра. Но я все продолжала кричать.

– Энн! Энн!

Но почему он не зовет меня «мама»? Откуда он знает мое имя? Он действительно пропал? Может быть, прошла жизнь, он теперь стал взрослым, и я больше не узнаю его? Его, этого незнакомца, трясущего меня за плечо и зовущего по имени?

– Энн!

– Чарльз!

Мои глаза были широко раскрыты, однако мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, где я. Я лежала в постели. Мой муж держал меня за плечи, а я боролась с ним, потому что мне надо было срочно в детскую – там плакал Чарли. Вот что меня разбудило – плач Чарли!

– Он уже проснулся? – спросила я удивленно.

Почему на Чарльзе вчерашняя одежда?

– Энн!

– Бетти его накормила?

Я зевнула, протерла глаза, удивленная, почувствовав на щеках следы слез. Я посмотрела на свои мокрые пальцы и поняла, что все еще плачу.

И тогда я вспомнила.

О!

Горе было реальным и кровоточащим, как будто все то, что случилось прошлой ночью, повторялось снова и снова. Я хотела вскочить, хотела побежать в его комнату, но Чарльз остановил меня.

– Отстань! Не держи меня! – кричала я. Он бросил тревожный взгляд на закрытую дверь спальни, как будто за ней кто-то стоял. – Дай мне пройти! – Я стала бить мужа, испытывая от этого какую-то непонятную радость. Как здорово, однако, даже в такое страшное мгновение накинуться на кого-нибудь!

– Энн, тихо. Я разбудил тебя, потому что есть кое-что, на что ты должна посмотреть.

Я перестала бороться с ним. Я сидела тихо, чтобы его слова дошли до моего мозга, а потом до моего сердца. Потом я рассмеялась, веселье просто бурлило во мне. Значит, это был сон, всего лишь сон!

– Малыш? Вы нашли малыша? О, где он? – Я обвила его руками.

Его тело было каменным. Он высвободился из моих рук.

– Нет, нет. Не ребенка, – его глаза сузились, как будто я каким-то образом посягнула на его авторитет, нет, на его компетентность, – соберись, Энн. Снаружи ждет человек. Надо, чтобы ты с ним встретилась. У него, возможно, имеется какая-то информация.

– О, – я кивнула, глядя в сторону. Я не могла показать ему своего разочарования, – который час?

– Восемь часов.

– Ты выглядишь ужасно. Ты совсем не спал?

– Нет. Мы искали повсюду – сначала мы с трудом выгнали репортеров, но многие улики они, вероятно, успели затоптать.

– Вы что-нибудь нашли?

– Лестницу. Разломанную в щепки.

Я кивнула, не совсем понимая, что означали обломки лестницы.

– И следы, мужские следы на земле под окном его комнаты. У прессы, конечно, сегодня праздник. Так что тебе лучше… ну, не знаю. Посмотрим. Если ты хочешь прочесть газеты, они в кухне. Но я бы не советовал. Но, пожалуйста, оденься для встречи с этим джентльменом.

Чарльз пошел за визитером, а я механически стала выполнять ежедневные утренние процедуры. Плеснула воды в лицо, провела щеткой по волосам и начала надевать домашнее платье, но обнаружила, что оно узко в бедрах. Пришлось надеть уродливое желто-черное платье для беременных. Я не смогла не отметить иронии происходящего – новая жизнь так зримо проявилась именно в этот день.

Потом я открыла дверь и вышла в коридор, совершенно не подготовленная к хаосу, который там творился. В детскую то входили, то выходили из нее какие-то люди. Еще большее их количество заляпало грязью все ковры в нижнем холле. Внизу в прихожей были поставлены столы. Я почувствовала холод и, перегнувшись через перила верхнего этажа, посмотрела вниз. Дверь парадного входа стояла открытая настежь: неужели она была открыта всю ночь? Я увидела несколько беспорядочно припаркованных машин, как будто они подъехали в спешке и просто были брошены на подъездной аллее.

– Миссис Линдберг?

Я обернулась. Маленький человечек в темно-синем костюме с прилизанными редкими рыжими волосами, с маленькими бегающими глазками стоял позади меня, держа в руках шляпу. Он был почти моего роста и рядом с моим мужем выглядел как бумажная кукла. Он напоминал иллюстрацию в одной из детских книжек Чарли – зловещего гаммельнского крысолова, самого похожего на крысу. Не хватало только дудочки.

– Да?

– Это тот человек, о котором я тебе говорил! – воскликнул Чарльз с непонятным энтузиазмом. – Пожалуйста, пройдите в комнату.

Он проводил этого странного незнакомца в мою комнату. Наш дом уже превратился в штаб-квартиру несчастья, как сказал Чарльз, но разве нельзя оставить мне хоть одну комнату? Не запачканную грязью, которая проникла уже во весь дом?

– Пожалуйста, – проговорила я, подняв голову и натянув на лицо официальное выражение.

Я жестом указала незнакомцу на стул, а Чарльз и я сели рядом на кровать.

– Миссис Линдберг, я благодарю вас до глубины души за то, что вы приняли меня. У меня есть информация, которую вы, я уверен, будете рады услышать.

В возбуждении маленький человечек смял свою фетровую шляпу. Его глаза светились, и худое бледное лицо стало даже симпатичным.

Мое сердце забилось, и я схватила Чарльза за руку.

– Да?

– Ваш ребенок, он в безопасности.

– Откуда, откуда вы знаете? – спросил Чарльз, сжимая мою руку.

– Он в безопасности, потому что его здесь нет, – человечек встал и начал расхаживать перед нами взад-вперед, – вы не знаете бога, вы поклоняетесь фальшивым идолам. Человек не был предназначен для того, чтобы летать, потому что бог не дал ему крыльев. Бог создал его по своему образу и подобию, а не уподобил птицам. Ваше дитя было отобрано у вас в наказание. Я чувствую свой долг поведать вам о ваших грехах и пробудить раскаяние в ваших сердцах. Если вы это сделаете, тогда Господь обязательно сочтет нужным вернуть вам вашего ребенка, но до тех пор…

Чарльз схватил человечка за руку. Мне показалось, что он хочет выбросить его в окно. Вместо этого он поднял его, протащил через всю комнату – у того смешно болтались ноги – и выбросил за дверь, крикнув: «Вышвырните отсюда этого идиота!» – после чего захлопнул дверь.

Меня трясло; кожа была холодной и влажной, я чувствовала в животе какое-то кружение – или это были толчки ребенка? Мне хотелось только одного – лечь и закрыть глаза, – только сначала отскрести и отмыть каждый дюйм этой комнаты, чтобы избавиться от присутствия этого ужасного незнакомца.

– Это была ошибка, – сказал Чарльз, и у меня появилось дикое желание расхохотаться. Этим так мало было сказано, – я не должен был приводить его к тебе, Энн, прости. Но мне тем не менее кажется, что мы должны выслушать каждого. Мы не можем знать, у кого есть информация, а кто пришел сюда с другими целями. Конечно, я сам должен был расспросить его сначала. Но он так настаивал – настаивал на том, чтобы увидеть тебя, а не меня. Я подумал: ну что же, может, он что-то знает. Я был не прав. Прости меня.

– О, Чарльз! Я не виню тебя.

Почему он стал таким отстраненным и официальным?

– Нет, Энн. Я ответственен за это. Я отвечаю за тебя, особенно сейчас, в твоем положении. Я могу защитить тебя, по крайней мере… – Он отвернулся и прочистил горло перед тем, как подойти к окну.

– Чарльз. – Я шагнула к нему, желая его как-то переубедить, напомнить, что он не один.

Но прежде, чем я сделала еще один шаг, он повернулся и взглянул на меня.

– Я организовал приезд твоей матери, – сказал он, – думаю, тебе понадобится ее присутствие.

– О!

Я снова почувствовала себя потерянной. Со страхом посмотрела в окно на незнакомых мужчин, топчущих луковицы цветов, которые я посадила прошлой осенью. Это тюльпаны, вспомнила я. Голландские белые тюльпаны. Чарли помогал мне. Он носил в корзинке круглые луковицы, потом высыпал их на землю и стал выкладывать в узоры, счастливо воркуя и называя их «тюли».

– Ты слышал что-нибудь про Элизабет? – спросила я Чарльза, стерев со щек следы слез, прежде чем повернуться. – Про Дуайта? Кон?

– Полиция оповещена, они в безопасности, – ответил он.

Мы посмотрели друг на друга и отвели глаза.

– Полицейские с ними разговаривали?

– Я разрешил им. Думаю, это может помочь делу. Энн, полковник Шварцкопф хотел бы побеседовать с тобой, когда ты сможешь. Он хочет поговорить также со слугами. В частности, с Бетти.

Бетти!

– Как она? – спросила я, почувствовав вину: я совсем забыла о ней.

Я не видела ее с прошлой ночи, когда она плача убежала к себе в комнату после того, как Чарльз вызвал полицию. Она так любила маленького Чарли – о, как я могла забыть о ней? Она, наверное, тоже вне себя от горя, как и я. Я должна немедленно пойти к ней.

– Конечно, это абсурд, – продолжал Чарльз, как будто не слышал моего вопроса, – персонал, естественно, вне подозрений. Я сказал об этом Шварцкопфу. Он согласен со мной, но ему нужно задать им кое-какие существенные вопросы, чтобы получить точное представление о времени, – я тоже буду при этом присутствовать. Но я отказал ему в том, чтобы они и их семейства проходили тест на полиграфе. В этом нет необходимости. И газетчики могут что-нибудь пронюхать и раздуть, как обычно.

– Хорошо, – тихо согласилась я.

– Я распоряжусь, чтобы завтрак подали наверх, – проговорил Чарльз, – постарайся немного приободриться. Очень важно не терять надежду. Ради ребенка.

– Знаю, – сказала я.

Мне хотелось убедить его, что я смогу быть сильной. Но я чувствовала, что, если внезапно меня заставят двигаться или просто сделать какой-нибудь неожиданный и неосторожный жест, я просто рассыплюсь на мелкие кусочки. Клетки и молекулы разлетятся по всей комнате – Шалтай-Болтай, как в детском стишке.

О, почему я не могла остановиться и перестать вспоминать детские стихи и сказки этим утром? Все напоминало мне о моем сыне. Все хорошее и все плохое.

Чарльз постоял еще немного, спиной ко мне. Потом его плечи распрямились, голова вздернулась вверх, и он большими шагами вышел из комнаты, не проронив больше ни слова – знаменитая дисциплина Линдбергов. Мой муж, отец моего ребенка исчез у меня на глазах. Теперь он был героем, в котором мы все нуждались, и больше всего он сам. Герой, которого я впервые увидела в кинохронике.

Вся королевская конница, вся королевская рать, мурлыкала я себе под нос, медленно возвращаясь к своей кровати и неся в себе надежду и страх, причем страх стал таким привычным, что я уже не могла представить себе жизнь без него. Он гнездился в глубине моего сердца, в моей утробе, рядом с моим нерожденным ребенком.

Ждать. Ждать. Ждать.

Это было все, что я могла делать. Это было все, чего от меня ожидали.

На следующий день мы получили почтовую открытку из Ньюарка, адресованную «Чарзу Линбергу, Принстон, Н. Й.». На ней было небрежно нацарапано: «Мальчик в порядке, инструкции позже, действуйте по ним». Там не было подписи и знака с тремя отверстиями, как в первом письме, но почерк был настолько похож, что полиция отнеслась к этому серьезно. «Мальчик в порядке» – я повторяла эти слова про себя, как мантру. Прошел следующий день, не принеся никакой информации от похитителей. Хотя от всего остального мира поступило множество сообщений: телефонных звонков, телеграмм, писем. Американские бойскауты находились в полной боевой готовности, и каждый дал торжественное обещание прочесать все дороги и тропы в стране в поисках моего ребенка. Женские институты и другие организации тоже предлагали свои услуги. Они занимались поквартирным обходом в поисках ребенка.

Президент Гувер, который только что проиграл свое переизбрание, предложил услуги недавно сознанного Федерального бюро расследований, во главе которого стоял человек по имени Эдгар Гувер. Полковник Шварцкопф отклонил его предложение, что я сочла мудрым поступком (хотя Гувер настоял на том, чтобы в городе было создано что-то вроде штаба, где он раздавал интервью всем, кто хотел его слушать). Но я не могла вообразить, как действующие из лучших побуждений люди, слонявшиеся вокруг моего дома, кравшие все, что можно было украсть, и делавшие попеременно то грустное, то мрачное выражение лица, могли нам хоть чем-то помочь.

Была призвана национальная гвардия. Фотография нашего ребенка – та, которую сделал Чарльз в его первый день рождения, – появлялась на первых страницах газет каждый божий день, и каждая газета торжественно обещала печатать ее, пока мальчика не найдут. Фото Чарли также появилось на обложке журнала «Тайм». Листовки с описанием похищения были расклеены в каждой телефонной будке в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Коннектикуте. В этих трех штатах также были установлены контрольно-пропускные пункты. Каждому, кто хоть отдаленно выглядел подозрительными – хотя это описание менялось с каждой минутой, – приказывали съехать на обочину, и их транспортные средства осматривались.

Второй раз за пять лет имя Чарльза Линдберга было у всех на устах. Второй раз за пять лет все молились за него, и по всей стране в церквях служили службы.

Те же самые радиокомментаторы, которые сообщали невероятные новости о перелете Чарльза в 1927 году, теперь каждые десять минут выходили со срочным информационным сообщением о поисках его похищенного сына. Всем репортерам было запрещено появляться в пределах наших владений после того ужасного утра, но это ничуть не мешало им сообщать все новые и новые подробности, как будто они там присутствовали. Каждый день я с удивлением читала, во что была одета накануне, выходя из дома (таких нарядов у меня никогда не было), о чем думала и чем занималась. Я читала бесчисленные колонки желтой прессы, прославлявшие мое «терпение мадонны», когда я «ожидала благополучного возвращения моего маленького орленка».

Была ли я терпелива? Возможно, так казалось со стороны тем, кто наблюдал за мной в моем домашнем заточении, которое я покидала лишь для коротких прогулок в серую мартовскую погоду, всегда в сопровождении почтительной и молчаливой группы полицейских. Но это было оцепенение, лишь со стороны напоминавшее терпение. Я не могла поверить, что этот цирк – уже продавались сувенирные фотографии моего ребенка прямо на въезде в наш дом – имел хоть какое-то отношение к моему драгоценному мальчику! Или к моему мужу. Или к моей жизни. Я просто отстранилась. Участвовать во всем этом означало подвергать опасности ребенка, которого я носила, – в этом я не сомневалась. А я не смогла бы вынести потерю обоих моих детей. Я не могла подвергнуть Чарльза такому испытанию.

Ситуация становилась все более фантастической и странной с каждой телеграммой, телефонным звонком, письмом. Медиумы обещали провести сеансы, чтобы определить, находится ли ребенок в «духовном мире». Безумные фанатики хотели изгнать злых духов из нашего дома; одной из них даже удалось пробраться мимо охранников с ведром свиной крови и нарисовать странный символ на нашей парадной двери, прежде чем ее вышвырнули вон.

Но самыми невероятными были предложения некоторых матерей отдать мне своих детей. Как могла мать добровольно расстаться со своим ребенком? И представление, что моего сына можно было просто заменить каким-нибудь другим ребенком. Меня трясло от гнева при одной этой мысли. Тем не менее мы получали десятки таких писем и телеграмм.

Чарльз пытался следить за всем, тщетно стараясь уберечь меня от самого плохого и постоянно твердя, что это лишь вопрос времени и он обязательно вернет мне Чарли. Он почти не ел, спал урывками. Большинство ночей он проводил, сидя в кресле в нашей спальне и глядя на меня, как будто боялся, что я тоже исчезну. Но когда я просыпалась, он с трудом мог смотреть мне в глаза.

Для полковника Шварцкопфа, для орд полицейских и детективов – для всего мира, затаившего дыхание, он оставался спокойным, хладнокровным летчиком, полностью контролирующим себя. Он велел Шварцкопфу и его подчиненным разбирать тысячи писем, доставлявшихся трижды в день в специальном почтовом автофургоне, выискивая малейшие намеки и зацепки, продолжать рыскать по нашему дому и саду в поисках улик. Но он дал понять, что только он один будет общаться с похитителями, и я слышала, как полковник Шварцкопф выразил свои первые сомнения по поводу правильности руководства Чарльза. Я узнала об этом, спускаясь вниз в кухню, чтобы взять стакан теплого молока.

– Вы это серьезно? – услышала я голос полковника, говорившего в своей резкой и прямолинейной манере. Я остановилась у двери. – Вы действительно хотите делать все в одиночку? Полковник Линдберг, в вашем распоряжении вся полиция Нью-Джерси и Нью-Йорка.

– Я абсолютно серьезен. Они должны поверить мне. Это единственный способ вернуть мальчика домой, разве вы не понимаете? Укрепив их доверие, я сделаю заявление, что полиция не станет вмешиваться в наше общение, что я встречусь с ними один и не стану задавать никаких вопросов.

– Вы порядочный человек, полковник?

– Конечно.

– А те, кто украл вашего ребенка, – нет.

Шварцкопф выскочил из комнаты в таком раздражении, что не заметил меня. Через окно я видела, как он выскочил наружу, остановился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, потом вытащил сигарету и закурил, подняв гневное лицо к звездам. Посмотрев вниз, я увидела, как Чарльз тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Я знала, что мне нельзя идти к нему, нельзя показывать, что я видела его в таком состоянии. Он должен знать, что я надеюсь. Это были роли, которые каждый из нас отвел для другого.

И в первый раз я поняла, что это только роли.

Мама приехала в субботу; к тому времени мой сынишка уже четыре ночи спал где-то в другом месте. Звал ли он меня? Или, привыкнув к тому, что меня так часто не было дома, поверил своим похитителям и думал, что я и его отец улетели куда-то далеко? Улыбался ли он им своей прекрасной серьезной улыбкой? Мое сердце не могло вынести этих вопросов, но они все равно приходили, такие же неумолимые, как тот кусок кровли, который по-прежнему бился о стену дома.

– Я не знаю, что тебе сказать! – вырвалось у мамы, как только она увидела меня. – Не могу представить, что ты испытываешь.

Так что мне пришлось самой утешать ее; я проводила ее в кабинет, но внезапно туда ворвался Чарльз.

– Энн, пойдем. Пришло еще одно сообщение.

У меня заколотилось сердце. Я вскочила на ноги и последовала за Чарльзом на кухню. Там опять вокруг стола толпилась куча людей, пристально глядя на белый конверт, лежащий на столе, как будто он мог подпрыгнуть и напасть на них.

«Мы предуприждали вас ничего не предовать Гласнасти и не сообщать Полиции».

Меня затошнило. Я закрыла глаза, но перед внутренним взором еще яснее возник образ моего ребенка, холодного и неподвижного, принесенного в жертву, потому что мы делали все, что следовало делать родителям в подобных обстоятельствах. Но потом я услышала, как Чарльз читает дальше: «Не опасайтесь за ребенка», – и моя тошнота прошла. Я открыла глаза и увидела подпись и три отверстия, как в первом письме.

– Он говорит: «Не опасайтесь!»

– Да, он так пишет. И еще он пишет, что увеличил выкуп до семидесяти тысяч.

Полковник Шварцкопф взял послание.

– Но ведь это замечательно! Это значит, что с ребенком все в порядке!

Я пристально вглядывалась в его лицо, отчаянно ища подтверждения.

– Да, конечно, это добрый знак, – проговорил Чарльз так авторитетно, что прогнал остатки страха, гнездившиеся в моем сердце, – полковник, какой штемпель стоит на письме?

– Бруклинский. Мы уже проверили отпечатки пальцев на письме, но до него дотрагивались сотни рук. Я предлагаю послать наблюдателей на почту в каждом населенном пункте округа.

– Нет, – Чарльз покачал головой, – это их может спугнуть.

– Полковник, мы можем сделать это таким образом, что никто не пронюхает…

– Нет, – голос Чарльза стал громче, и полковник Шварцкопф замолчал, – я сказал – никакой полиции. Разве вы не читали письмо? Думаю, нам надо связаться со Спитале и Битцем.

– Я настоятельно прошу вас подумать…

– Спитале и Битц, – повторил мой муж низким голосом, похожим на рык зверя.

Полковник Шварцкопф стал кусать нижнюю губу, пристально глядя на моего мужа. Чарльз так же пристально смотрел на него.

– Как пожелаете, полковник Линдберг, – пробормотал Шварцкопф, потом посмотрел на своих людей, кивнул и большими шагами вышел из кухни.

Один за другим его подчиненные выходили вслед за ним, и каждый кивал мне на прощание.

«Не беспокойтесь о ребенке». Я знала, что буду повторять эту фразу снова и снова весь этот бесконечный день.

– Чарльз, кто такие Спитале и Битц? – Эти фамилии звучали для меня как имена персонажей водевиля. Я села за опустевший стол. Моя кухня не была больше уютным, гостеприимным местом; в чайных блюдцах дымились окурки, груды пустых кофейных чашек громоздились на стопках газет с кричащими заголовками: «Похищен ребенок Линдбергов!», «Маленький Линди пропал!», «Преступление века – найдут ли когда-нибудь ребенка Счастливчика Линди?»

– Кто они такие? Почему полковник так расстроен? – опять спросила я мужа.

– Энн, я прошу тебя верить мне. Эти люди никогда не имели дело с таким случаем. У них могут быть самые лучшие намерения, но я не хочу все испортить. А ты?

Чарльз устало посмотрел на меня. Мы оба брели по маршруту, который не был нанесен на карту, в страну, которую никогда не видели, хотя и летали очень высоко и возвращались невредимыми. И так же, как когда-то он нуждался во мне как в штурмане, теперь он тоже нуждался в моей вере; без нее он мог не найти дорогу к себе – человек, который никогда не терял присутствия духа, даже когда в одиночку пересекал океан.

– Что ты планируешь предпринять? Что будет твоим… нашим следующим действием?

– Гарри Гуггенхайм поможет мне с деньгами. Я телеграфирую ему о новой сумме. Энн, это все, что я собираюсь обсуждать с тобой в данный момент. Я не хочу, чтобы ты знала больше.

– Почему? Что может быть хуже того, что я уже знаю?

– Есть некие персонажи с довольно сомнительной репутацией, с которыми мне приходится общаться. Но они могут быть очень полезны, даже если мне претит сама мысль о том, что они могут дотронуться до моего сына, даже если я предпочитаю не водить компанию с людьми подобного рода.

– Подобного рода? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду гангстеров, Энн. Аль Капоне предложил мне свои услуги. Вот, теперь ты знаешь. И некоторые бандиты из Нью-Йорка. Они предложили себя в качестве посредников, чтобы не вмешивать полицию, и я считаю, что это лучший путь. Я предпочитаю не говорить тебе больше. Тебе не надо беспокоиться. Твое дело – это не терять надежды.

– Ты постоянно повторяешь мне это, но я не могу не беспокоиться! – меня трясло от бешенства. – Конечно, я беспокоюсь, и ты тоже! Но ты ничего мне не рассказываешь, ты вообще не говоришь со мной, и я не понимаю почему. Чарльз, ведь мы были командой! Я приняла боевое крещение в Янцзы и позволила тебе столкнуть меня с вершины горы на планере, но теперь ты решил, что я слишком слаба, чтобы понять и помочь? Слишком слаба? Чарли и мой сын тоже! – С отвращением я отпрянула от стола. – Неужели ты думаешь, что я так щепетильна? Да общайся ты хоть с дьяволом, если это нужно для дела! Только перестань думать, что можешь защитить меня от всего этого. Ты никого из нас больше не можешь защитить, так что и не пытайся.

Чарльз вздрогнул и поморщился, но я не обратила на это внимания.

– Неужели ты не понимаешь? – спросила я охрипшим голосом. – Это уже случилось. Теперь мы должны вернуть его. Они нам его вернут, как только мы заплатим. Так или нет?

– Конечно, вернут, – Чарльз взял письмо и снова изучил его, – это только вопрос времени. Спитале – один из нью-йоркских парней – уверен, что знает, кто это сделал. Я буду общаться с похитителями через него – дам ему это письмо как доказательство и с ним ответ. Я не знаю, почему полковник хочет сделать по-другому. Неужели он действительно думает, что сможет расставить людей по всему Бруклину и никто этого не заметит?

– Ты собираешься отдать твоему так называемому посреднику это письмо? Но ведь там есть подпись – опознавательный знак, разве можно давать его разглядывать посторонним?

– Энн, как я сказал, это вопрос веры. Мне могут не нравиться эти люди, но у воров тоже существует такое понятие, как честь.

– Что думает об этом полковник Шварцкопф? Ты собираешься сказать ему, что хочешь передать им письмо?

Лицо Чарльза залилось краской.

– Я здесь главный, Энн. Я ведь сказал тебе.

– А я твоя жена и мать Чарли. И я хочу, чтобы ты рассказал о своих намерениях полковнику Шварцкопфу.

Чарльз не ответил. Его гнев был другого рода, чем у меня. Он сдерживал его, как будто внутри сжималась пружина, которую вы не замечали, пока она внезапно не распрямлялась и не ударяла тебя. Я не часто была свидетелем этого гнева. Но теперь я его почувствовала. И если раньше я могла бы испугаться, то сегодня у меня не было страха перед мужем. Был страх только за моего сына.

Наконец Чарльз заговорил, тщательно подбирая слова.

– Энн, я хочу включить в свой ответ список продуктов, которыми нужно кормить нашего сына. Не могла бы ты написать мне его прямо сейчас?

– Да, конечно.

Я встала, сделала движение, чтобы идти, потом задержалась у его стула. Нагнувшись, я поцеловала Чарльза в щеку. Он не ответил. Когда я обиженно отшатнулась, он на мгновение приложил ладонь к моей щеке, притянул к себе, а потом отпустил. Он снова стал изучать письмо похитителей, как будто силился разглядеть в этих небрежно нацарапанных буквах то, что не смогли увидеть остальные.

Я стала подниматься по лестнице; полковник Шварцкопф сидел на лестничной площадке, обхватив голову руками. Услышав шаги, он взглянул на меня. И тут я поняла, что надо делать.

– Полковник! Вы не можете его остановить! – Полковник вскочил в страхе. – Послушайте. Вы не можете помешать Чарльзу в этом. Он должен сделать это так, как считает нужным, – раньше он всегда выбирал правильный путь. Сейчас он не в состоянии понять, что не прав, что это дело ему не по зубам. Но, пожалуйста, прошу вас, делайте то, что вы должны делать.

– У него за спиной?

– Если это возможно – да. Полковник, я говорю серьезно. Я отвечу за это перед Чарльзом. Я не боюсь, как большинство из вас.

– Вы говорите…

– Полковник, послушайте меня внимательно. Я говорю, что мой муж не знает, что надо делать, но никогда не признается в этом. Я признаюсь вместо него. Я говорю, что уполномочиваю вас делать то, что вы должны делать. Опрашивать слуг, почтальонов. Он хочет послать письмо тем людям из Нью-Йорка, а я думаю, что это страшная ошибка. Просто делайте то, что вы должны делать, чтобы вернуть домой моего мальчика.

Полковник в изумлении смотрел на меня. Потом поднял свою огромную, как у бульдога, голову, квадратную, с отвисшим подбородком, и взглянул на закрытую дверь в комнату Бетти, находившуюся в конце коридора. В комнате горел свет, он пробивался в щель под дверью. Когда я в последний раз видела ее? Я не могла вспомнить.

– Могу я опросить мисс Гоу еще раз? Полковник Линдберг сказал…

– Спрашивайте ее о чем угодно, – проговорила я, – проверьте ее на полиграфе. Бетти любит мальчика, но, может быть, кто-то из ее окружения не любит его. Спросите ее про Реда. Потом поговорите с Элси и Олли. Спрашивайте их обо всем, что вам нужно. Всех слуг. И здесь, и в Некст Дей Хилл. Начните с Вайолет Шарп – с ней я говорила в тот день по телефону. Она знала, что мы останемся здесь.

Он скептически разглядывал меня, возможно, стараясь увидеть мать-истеричку. Потом, к моему удивлению, взял мои руки в свои большие ладони и сказал:

– Спасибо, миссис Линдберг. Догадываюсь, это решение далось вам непросто.

Я удивленно рассмеялась. О, эти мужчины! Как мало они знают!

– Нет, полковник, вы ошибаетесь. Мы ведь говорим о моем мальчике. Это было очень легко.

* * *

Прошла неделя. Восемь дней. Десять. Четырнадцать.

Прошло две недели с той страшной ночи. Две недели лишь с одним посланием от похитителей, в котором опять увеличивался размер выкупа. Теперь все в доме приобрело некий ритм, деловой и решительный, хотя все было очень далеко от нормы; собственно говоря, я уже забыла, какой была эта норма. Телефонный коммутатор по-прежнему располагался в гараже; звонили доброхоты, маньяки и люди, которые лишь хотели услышать мой голос или голос Чарльза. Лужайка перед нашим домом была так вытоптана, что превратилась в клочок грязной земли. Полковник Шварцкопф по-прежнему появлялся каждое утро, его люди сновали по всему дому, и я никогда не знала, в какой час дня или ночи меня попросят выйти из моей комнаты, чтобы поучаствовать в еще одном совещании полисменов или детективов. Политики приезжали к нашему дому только для того, чтобы сфотографироваться рядом со сломанной лестницей, которая лежала под окном опустевшей детской.

Только комната моего ребенка оставалась нетронутой после той первой безумной ночи. Тонкий слой пыли покрыл все поверхности. Я приходила туда один раз в день, когда мальчика обычно укладывали в кроватку. Это была уже выработавшаяся привычка, и я не отказалась от нее. Мне казалось, что если я перестану приходить, то надежда будет потеряна навсегда.

К моему удивлению, меня не огорчал царивший в доме хаос. Постоянная активность означала надежду – все эти люди работали, чтобы вернуть домой моего Чарли, потому, что верили и надеялись.

Тянулись дни, и в окрестностях моего дома творились все более странные вещи; даже не выходя наружу, я знала, что в конце подъездной аллеи продают фотографии моего пропавшего сына в качестве сувениров. Самолеты пролетали низко над головой, полные любопытных зрителей и зевак. Эти полеты были организованы с ближайшего летного поля.

Но ничто не могло подготовить меня к газетному заголовку, который я увидела одним промозглым днем, когда редкие снежинки несмело кружились и падали за окном. «Отвергнутая сестра подозревается в похищении ребенка Линдбергов. Почему мисс Морроу не утешает миссис Линдберг?» Рядом была помещена фотография Элизабет многолетней давности, на которой она хмурилась, что было совершенно для нее нехарактерно. Типографская краска на фото была такой темной, что лицо казалось мрачным и даже злобным.

О, Элизабет! Каким образом ее втащили в мой кошмар? Внезапно все эти месяцы отступили назад; я забыла наши сложные отношения, забыла, какой раздраженной она была все это время. Вместо этого я вспомнила свою прежнюю сестру, которая с удовольствием веселилась вместе со мной, успокаивала меня, приводя в то солнечное состояние, которое всегда было ей присуще. Именно она заставила меня настоять на том, чтобы подать документы в Вассар, а не в Смит. Именно она, когда мне было десять лет и я хотела вылить лимонный сок на свои волосы, чтобы они стали такими же золотистыми, как у нее, убедила меня, что каштановые волосы красивее, чем белокурые.

Все считали, что именно она должна выйти замуж за героя, а не я. И теперь мне обязательно нужно было сказать ей, что я поняла, почему она этого не сделала. Я направилась к телефону в парадном холле, но, очутившись перед ним, заколебалась. Я не могла заставить себя поднять трубку. К счастью, мама выбрала этот момент, чтобы выйти из-за угла со стопкой одеял в руках.

– Мама, как ты думаешь, могла бы Элизабет приехать? Достаточно ли у нее сил, чтобы вынести все это?

– Ты видела газету.

Это не был вопрос, я только сейчас заметила, что все еще держу ее в руках.

– Да. Но не по этой причине. Я скучаю по ней и хочу, чтобы она была рядом. Она нужна мне.

Мама положила одеяла на скамейку, а сама опустилась рядом. Она стала тереть глаза и терла их, пока они не покраснели и морщины вокруг них не стали еще глубже. Внезапно я поняла, какой эгоистичной была. Так много человеческих жизней – не только моя – были втянуты в круговорот этих событий.

– Энн, я знаю, что между вами что-то произошло. Я никогда не спрашивала, что именно.

Я молчала. Что я могла ей ответить?

– Поэтому я думаю, что ты первая должна ей позвонить. Хорошо?

– Но, мама, я…

Но пока я протестовала, мама уже набирала номер. Потом она протянула мне трубку.

– Некст Дей Хилл, – ответил настороженный голос. Голос Вайолет Шарп.

– Это Энн.

– О господи! – И со странным всхлипом она передала трубку Элизабет.

– Энн? Есть какие-то новости? – в голосе Элизабет послышалась паника.

– Нет, никаких. Я только хотела… я хочу попросить тебя приехать и побыть немного у нас. Побыть со мной, если ты не возражаешь. Какое-то время.

– Энн! Моя бедная дорогая девочка! Конечно, я немедленно приеду.

– Ты не против? После всего…

– Энн, перестань.

– Я скучала по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, дорогая. Я приеду, как только смогу.

– Спасибо. – Я перешла на шепот, как будто мама могла услышать и понять, почему мы так отдалились друг от друга.

– А теперь пойди и поспи, Энн.

– Перестань говорить, что мне надо делать, – запротестовала я так же упрямо, как тогда, когда мне было десять, а ей двенадцать.

– Никогда!

Я услышала, как она смеется. И годы, и расстояния между нами куда-то исчезли.

Мама взяла у меня телефон и повесила его на стену.

– Моя девочка, тебе надо отдохнуть. Ты ужасно выглядишь. Куда уехал Чарльз?

Я покачала головой.

– Он не говорит мне. Ему звонят в любое время, он встречается поздно ночью с людьми, которых мне не показывает. У него… у него тяжелый период.

Полковник Шварцкопф был так же почтителен, как и раньше, никогда не возражал Чарльзу публично или в прессе, но больше не спрашивал у него разрешения, когда что-то предпринимал. Полковник проводил подробные расспросы наших слуг каждый день и больше не скрывал их от Чарльза. Его также интересовала прислуга из Некст Дей Хилл, в частности, Вайолет Шарп. Мама была очень огорчена этими расспросами; ей хотелось защитить Вайолет, потому что девушка была слишком наивна и впечатлительна. Мне нравилась Вайолет. Да, время от времени у нее случались истерики, но она всегда была приветливой и преданной и со слезами счастья принимала любой знак внимания – будь то подарок, или поощрительная премия, или просто внеочередной выходной.

Но я не могла забыть, что именно она ответила на мой телефонный звонок, когда я звонила и просила Бетти приехать в тот ужасный вторник. Вайолет была самым подходящим человеком, чтобы предупредить кого-нибудь об изменении наших планов. Чарльз был вне себя оттого, что его авторитет поставлен под сомнение. Он никогда бы не подумал, что именно я была ответственна за это. Хотя если бы он задал мне такой вопрос, я не стала бы отрицать. Но он ничего не спрашивал. Возможно, просто не хотел знать.

Гнев, однако, не мог скрыть его огорчения. Я делала вид, что не замечаю теней усталости у него под глазами и то, как на нем висела одежда.

В это утро Чарльз пробормотал что-то насчет новой информации и отправился на встречу с еще одним осведомителем. Я взглянула на него с надеждой и сказала, что верю в него, как делала каждый день после пропажи нашего ребенка. Потом направилась в холодную пустую детскую и стала смотреть из окна, как Чарльз завел машину и с ревом промчался по подъездной аллее, а все полисмены вытянулись в приветствии.

В такие моменты, как этот, мне не хватало веры в моего мужа почти так же, как моего ребенка.

– Поднимись наверх, – снова настойчиво проговорила мама, беря из моих рук газету с ужасным заголовком, – и отдохни. Тебе надо заботиться о ребенке, которого ты носишь.

Я кивнула. Как же я устала от людей, говоривших, что мне надо делать! Но все же я поднялась наверх, собираясь не отдыхать, а сделать кое-какие заметки. В последние недели я снова начала писать стихи. Мрачные, безнадежные стихи. Стихи потерь и отчаяния; сонеты нависшего горя. Я молилась, что когда-нибудь, через много лет, найду их и рассмеюсь над их абсурдностью.

– Миссис Линдберг?

Я подняла глаза в испуге. На пороге стояла Бетти. Одетая в то же ситцевое платье няни и белый передник. Но теперь я взглянула на нее другими глазами. Теперь наши роли стали такими, какими должны были быть. Я – мать. Моя потеря, мое горе было настолько больше и глубже, чем ее, что я чувствовала себя гораздо старше. Каждый день отсутствия моего ребенка добавлял годы к моей жизни. Поэтому я была удивлена, увидев свое отражение в зеркале. Я не сутулилась, волосы по-прежнему были темно-каштановыми, они не поседели за эти две недели.

Бетти же казалась гораздо моложе и неуверенней, чем тогда, когда я впервые увидела ее. Неуверенней, потому что теперь непонятна была ее роль в доме, где больше не было малыша; неуверенней, потому что не знала, надо ли показывать или скрывать свое горе. Неуверенней в нашем хорошем отношении к ней, моем и Чарльза. И хотя я не обвиняла ее, но не могла смотреть на нее без гнева и упрека.

Ведь именно ей было оказано доверие ухаживать за моим сыном, она находилась рядом с ним гораздо больше времени, чем я. Большую часть его маленькой жизни меня не было рядом, и я не могла простить ей этого. Но сильнее я негодовала на себя. За то, что готова была идти за Чарльзом, стоило ему только поманить меня пальцем, снова и снова оставляя своего сына.

– Миссис Линдберг, мне надо поговорить с вами, – прошептала Бетти, плотно закрывая за собой дверь.

Я жестом указала ей на стул, стоящий около окна, а сама села напротив. Деревья, окружавшие наш дом, все еще стояли голые, казалось, что до весны еще целая вечность. И я надеялась, что так оно и будет. Я не смогу видеть, как мир возвращается к жизни, когда со мной нет моего мальчика, чтобы порадоваться весне вместе со мной.

– В чем дело, Бетти?

Она пододвинула ближе свой стул и взяла меня за руку; в изумлении я потянула ее обратно. Она никогда не дотрагивалась до меня раньше; та, которая осыпала моего сына поцелуями, тискала его, никогда даже не пожимала мне руку.

– Пожалуйста, о, пожалуйста, простите меня, миссис Линдберг!

– Простить вас? Простить вас за что?

– За то, что в ту ночь я не была внимательна к нему. Не зашла проверить. Не убедилась, что окна закрыты. За то…

– За то, что сказали Реду, что мы будем находиться здесь? Или за то, что сказали это кому-то еще?

– Нет, нет! При чем тут Ред: вы же не думаете, что в этом замешан он или кто-нибудь из Некст Дей Хилл? Миссис Линдберг, ведь полковник не верит, что мы имеем к этому отношение, как же вы можете?

– Потому что я мать Чарли! Потому что я уже не знаю, во что верить! Никто не знал, что мы были здесь в ту ночь, кроме вас, Элси, Олли и слуг из Некст Дей Хилл. Больше никто не знал! Если кто-то планировал это похищение, они никогда не похитили бы его во вторник ночью, потому что раньше мы никогда не приезжали сюда во вторник! – Я дала волю своим самым мрачным подозрениям. – Но вы знали. Вы сказали Реду. Кому еще вы сказали? Кому? – Я начала трясти ее, и она заплакала.

– Никому. Никому! – Но я все трясла ее, добиваясь другого ответа.

– Энн!

Бетти и я отскочили друг от друга. Она с плачем бросилась к двери, когда Чарльз вбежал в комнату в сопровождении одной знакомой мне личности и со свертком в руках, а я повернулась к окну.

– Энн!

Я стояла, все еще тяжело дыша и сжимая кулаки, – мое горе, моя ярость, сдерживаемые так долго, рвались наружу.

– Энн, ты помнишь Джеймса Кондона?

– Мэм, – проговорил Кондон с нелепым кивком, – миссис Линдберг, я очень рад встретиться с вами опять.

– Очень приятно, – проговорила я, отступив на несколько шагов.

В голове еще звучали слова нашего разговора с Бетти. Я посмотрела на Чарльза. Что еще он мне приготовил? Сколько сумасшедших он собрался мне еще привести?

На прошлой неделе он привел какую-то психопатку – женщину в надушенных шарфах на шее и дешевых драгоценностях, которая схватила мою ладонь своей грязной рукой и поведала мне, что мои линии жизни говорят ей о какой-то большой радости, которая ожидает меня совсем скоро. А через два дня он привел медиума, который предложил провести спиритический сеанс в комнате Чарли.

Кондон являлся последним в серии темных личностей и шарлатанов, который любезно согласился стать посредником между «героем нашего времени» и «гнусными похитителями». На прошлой неделе Чарльз привез его сюда для встречи со мной, даже разрешил ему спать в детской и взять с собой одну из игрушек Чарли на случай, если он вдруг лично сможет встретиться с похитителями.

– Энн, помнишь, я говорил тебе этим утром о новой информации. Кондон поместил объявление в местной газете, и что ты думаешь? Они вышли на контакт с ним! Он с ними встречался!

– Это мой патриотический долг, мадам! – Еще один кивок в мою сторону. – Я просто гражданин, честный гражданин. И похитители должны были почувствовать мою искренность, встретившись со мной.

– Энн, сядь, пожалуйста. – Чарльз прерывисто дышал. Я никогда не видела его таким возбужденным; его глаза были расширены, лицо покраснело. – Вот он, прорыв, которого мы искали. Похитители не хотели говорить с толпой, но по какой-то причине захотели говорить с этим человеком.

– Но откуда мы знаем, что это они? После того как твой связной продал письмо с требованием выкупа?

Произошло то, чего так боялся полковник Шварцкопф – тайный связной Чарльза продал газетчикам письмо похитителей с их подлинной подписью. И теперь мы получали кучи писем с этой подписью с тремя дырками. И было невозможно понять, какие из них подлинные, а какие – фальшивки.

– Потому что здесь есть кое-что еще, – тихо проговорил Чарльз.

Он положил коричневый сверток мне на колени, потом осторожно развернул его, и я увидела кусок серой шерстяной фланели. Серой шерстяной пижамы фирмы «Доктор Дентон». Второй размер.

Я поднесла материю к лицу. Зажмурившись, я вдыхала ее запах, запах моего малыша, его мягких волос, яблочный запах его шампуня, мази Викс, которой я растирала его плечики и грудь в тот вечер. Мне так хотелось почувствовать все это, что на мгновение мне это удалось. Но потом я поняла, что это всего лишь мечта. Материя вообще не имела запаха. Только слабый запах сырости, как будто ее недавно стирали.

Прошло уже так много времени, целых две недели. Если Чарли переодели в другую одежду, то они могли выстирать его пижаму…

Я протянула материю Чарльзу и посмотрела на Бетти тяжелым взглядом.

– Это его пижама? Что вы думаете? Мне нужно, чтобы вы говорили мне правду, Бетти.

– Я думаю, что это она. Я действительно так думаю, миссис Линдберг. Мне кажется, я ее узнала. – Щеки Бетти пылали.

Она неуверенно протянула руку, чтобы потрогать материю.

– Ну наконец-то! Наконец-то мы вышли на правильный след!

Чарльз начал мерить шагами комнату с такой энергией, что чуть не свалил лампу со стола.

– Энн, наконец-то, – сказал он мне – только мне, как будто никого больше не было рядом. Он взял меня за руку и заговорил тихо и настойчиво.

– Бетти только что узнала ее. И ты тоже – я видел это по твоему лицу. Я знаю, ты хочешь быть абсолютно уверена, Энн. Я знаю, какое это для тебя испытание и как тебе тяжело то терять надежду, то вновь ее обретать. Но Кондон говорил с мужчиной, который дал нам это. Он сказал, что все это готовилось целый год, что мальчик хорошо себя чувствует, что он на корабле и о нем заботятся две женщины. Две женщины! Подумай об этом! Он говорил очень уверенно и дал нам вот это! – Чарльз сжал мои руки, как будто хотел передать мне свою убежденность.

Я покачала головой, все еще не в состоянии поверить. Он был прав. Я боялась надеяться. Хотя это единственное, что меня просили делать, – единственная работа, которая была мне поручена. Но в глубине души гнездились сомнения. Однако теперь… ведь Чарльз был так уверен в себе! Наконец, после недель бесполезных поисков, безуспешных шпионских игр он снова стал похож на прежнего Чарльза. Того юношу с ясными глазами. Лучшего пилота на свете.

– Сможешь ли ты, если полковник Шварцкопф согласится… – я еще раз взяла в руки материю, чтобы ее ощущение согрело мое сердце. Чарльз побледнел при моем упоминании полковника Шварцкопфа, но я не обратила на это внимания. Я очень хотела верить Чарльзу, но мне не менее необходимо было мнение полковника Шварцкопфа.

Мое сердце судорожно билось, лицо пылало, но я не уклонилась от его взгляда.

– Понимаю. Это переутомление. Но если полковник Шварцкопф согласится, ну что ж, тогда…

Я кивнула, позволив себе наконец роскошь поверить в чудо.

– Теперь я действительно думаю, что это Чарли. И что же теперь? Мы знаем, что он у них. Тогда, может, просто отдать им деньги? Ведь это так делается? А потом мы получим его назад?

Вскочив со стула, я схватила руку мистера Кондона.

– О спасибо, благослови вас Господь!

Я чуть не расцеловала его, но удержалась. Странный маленький человек кивнул и вытер слезу, скатившуюся по щеке.

Мои глаза были сухи, я почувствовала внезапный прилив энергии и оптимизма. Впервые за эти недели я ощутила голод. Я просто умирала с голоду! Ребенок внутри меня стал толкаться, как будто напоминая, что он тоже проголодался, и я громко рассмеялась.

– Нам так много надо сделать, – сказала я мужу, который снисходительно кивнул, – дом в ужасном состоянии! Я не хочу, чтобы он, вернувшись, увидел его таким. – Чарльз покачал головой, но я едва это заметила. Я продолжала безостановочно расхаживать по комнате, голова была переполнена планами – обычными планами, которые другие семьи строили каждый день. – Знаешь, надо будет достать его весеннюю одежду. Жалко, мы не успеем купить что-нибудь новое. Как ты считаешь, он не сильно вырос? В его возрасте дети растут так быстро. Чарльз, как ты думаешь, Чарли вспомнит нас?

– Конечно, Энн, – пробормотал мой муж, и внезапно я заметила, что все в комнате смотрят на меня так, словно никогда не видели раньше. Вероятно, так оно и было – они не видели раньше такую счастливую, полную надежд женщину.

– Прошу прощения, я просто потеряла голову, – сказала я смущенно, – пожалуйста, идите и занимайтесь вашими делами. Прошу вас, идите! – Схватив Чарльза за руку, я потянула его к двери – к его и всеобщему изумлению. – Отправляйся к полковнику Шварцкопфу, покажи ему материю и организуй все остальное! Мы все этого ждем. Иди!

Смеясь, Чарльз позволил мне вытащить его из комнаты. Кондон последовал за нами, не забыв отвесить замысловатый поклон. Бетти схватила меня за руку, и мы обнялись. Были забыты подозрения, гнев, взаимные упреки; теперь у нас была общая радость. Потом она вышла.

Я направилась к столу и стала составлять список вещей, которые понадобятся нам по возвращении малыша. Чарльз хорошо натаскал меня! До того как мы встретились, я не была сильна в составлении списков, теперь же для меня это не составляло труда. И это все благодаря моему мужу – еще одно чудо, которое он сотворил!

Но прежде чем начать, я поймала себя на том, что пишу только одно слово, то, которое я не разрешала себе писать и говорить…

Надежда!

Глава одиннадцатая

Стояла середина мая. Прошло больше двух месяцев со дня похищения моего мальчика.

Теперь в доме было непривычно тихо. Коммутатор все еще работал, но теперь мы получали не больше сотни звонков за день. Полицейские и различные незнакомцы больше не толпились в нашем доме; Элси давно вычистила все ковры, натерла до блеска полы и убрала походные кровати.

Меня пугала тишина и наведенный порядок. Все эти люди трудились, чтобы вернуть мне моего ребенка, потому что все еще считали, что шансы есть. Но тишина, воцарившаяся в доме, говорила об исчезновении надежды.

Полковник Шварцкопф по-прежнему сохранял штаб в доме, работая независимо от Чарльза, хотя Чарльз последовал одному его совету – заплатил выкуп людям Кондона помеченными купюрами, чтобы за ними можно было проследить.

Но полковник больше не верил в то, что мой малыш жив. Он, конечно, не говорил Чарльзу, но я могла прочесть это по его глазам.

За последний месяц поиск приобрел какое-то нелепое направление. Без ведома полковника Шварцкопфа полиция штата послала человека, чтобы проверить печь для сжигания мусора в нашем подвале. Он настоял на том, чтобы мы с Чарльзом его сопровождали. Подозрительно разглядывая нас, когда мы стояли около пылающей печи, он тщательно исследовал пепел.

– Ищу фрагменты костей, – сообщил он нам холодно.

Я отскочила, наткнувшись на моего окаменевшего мужа. Никто из нас не сказал ни слова несколько часов после того, как этот человек неохотно покинул наш дом, с пустыми руками, но все еще подозрительно глядя на нас и делая немыслимые предположения.

В другой раз я услышала снаружи повторяющиеся глухие удары; выглянув из окна столовой, я увидела на земле несколько сломанных лестниц и одну целую, приставленную к дому под окном детской. Полицейский стоял на ее середине, на расстоянии пяти футов от земли. В руках у него был мешок муки размером с полуторагодовалого ребенка. Со зловещим треском лестница разломилась на три куска, там же, где сломалась настоящая лестница. Полисмен уцепился за один кусок лестницы, а его товарищи поддерживали ее, стоя внизу. Мешок упал на землю с тошнотворным звуком, ударившись о каменный фасад дома, сопровождаемый удовлетворенными криками: «И так каждый раз, точно, как та лестница, которую мы нашли! Этот мешок весит столько же, сколько ребенок, верно?»

Я рухнула на пол, ударяя себя в грудь руками и трясясь от звериного воя, который эхом отдавался от стен.

Весна упорно продолжала наступать, с полным пренебрежением к нашему отчаянию. На прогулки я ходила в сопровождении Элизабет. Я искала предзнаменования во всем, что меня окружало, так же, как и она.

– Энн, посмотри на молодые листочки! Тюльпаны вылезли из земли, – сказала она однажды, когда стало пригревать солнышко.

– Но они все вылезают криво, потому что луковицы были вытоптаны и перевернуты.

– Ну да, ведь по ним ходили полицейские, – проворчала она, – на следующий год все будет в порядке.

– На следующий год, – я покачала головой, не в состоянии это постичь, – что с нами станет на следующий год?

– Чарли будет почти три года, а младший уже начнет ползать! – Элизабет рассмеялась. – Представляешь, во что тогда превратятся эти цветы?

Я с трудом улыбнулась, стараясь себе это представить. Но нового ребенка я могла себе представить только как Чарли. А трехлетний Чарли… к своему ужасу, я не могла увидеть его лицо; в моем воображении он, повернувшись спиной, убегал от меня. И не возвращался.

– О! – Внезапно я остановилась, охваченная ужасом, не в состоянии сделать и шага.

– Что такое? Энн? Тебе плохо?

– Нет, просто какая-то глупость. Не могу увидеть Чарли. О, Элизабет, а что, если…

В отличие от моего мужа и мамы, которые упорно не разрешали говорить мне о мрачных предчувствиях, моя сестра позволила мне задать этот вопрос.

– Не знаю, Энн. Не знаю. Но тебе надо как-то продолжать жить. Ты должна. Ты ведь не одна. У тебя есть Чарльз, и мама, и Кон, и Дуайт. У тебя есть я.

– Я знаю.

Я сжала ее руку. Слабую тонкую руку, такую прозрачную, что я могла видеть, как бьется пульс. Я постоянно молилась за нее. Мне необходимо было, чтобы Господь пожалел ее, потому что, если она покинет меня, мне не с кем будет больше говорить. Какими же глупыми мы были раньше!

– Мне нужно сообщить тебе один секрет, – проговорила она, когда мы вновь двинулись по аллее, – я влюблена. В Обри. Обри Моргана, ты его знаешь. Мы собираемся жить в Уэльсе, в его имении. После того как поженимся.

Она проговорила это несмело, как будто боялась спугнуть словами свое счастье.

– Элизабет, это правда? А что насчет Конни? Замужество – ведь это так непросто. Даже если ты идеально подходишь для него, как…

– Как ты?

– Знаешь, в юности я всегда думала, что ты просто создана для замужества, но теперь, набравшись кое-какого опыта, мне кажется, что ты в какой-то мере переросла его. Ты уверена, что хочешь выйти за Обри?

– Да, Энн. Именно этого я и хочу. Та борьба с Конни – я для нее недостаточно сильна, так что я отошла от этого. Так проще. К тому же Обри – добрый малый. Он хочет облегчить мне жизнь. И мне не будет так трудно, как с Конни. Все будет гораздо проще.

Я взглянула ей в лицо. Оно сияло, как у настоящей невесты.

– Тогда я счастлива за тебя. Мама знает?

– Нет, мы решили, что лучше будет подождать до тех пор, пока… до возвращения Чарли.

– Ты любишь Обри?

Было глупо спрашивать, любит ли он ее. Конечно, любит. Все любили Элизабет.

– Да. О, Энн! Он так трясется надо мной, говорит, что я должна слушать докторов. Но что они знают? Они хотят, чтобы я жила, как инвалид, но я не собираюсь этого делать. Слишком долго я ждала этого состояния удовлетворенности.

Я сжала ее руку и не стала говорить о том, что ей действительно надо слушаться докторов. Или радость станет прелюдией к трагедии. Она разрешила мне мое отчаяние. Я должна разрешить ей быть счастливой. И мы продолжили прогулку, взявшись за руки, погруженные каждая в свои мысли.

Во многом благодаря Элизабет, ее участию и пониманию я снова начала вести записи в своем дневнике. Наконец что-то оттаяло и прорвалось внутри меня, и я должна была вылить это на бумагу, не думая о том, что скажет муж. Когда я вышла за Чарльза, он велел мне прекратить вести дневник, опасаясь, что кто-нибудь украдет его и продаст газетчикам. И я согласилась.

Как смешно теперь было вспоминать время, когда мои мысли могло занимать что-то кроме моего ребенка!

Теперь, оставаясь пленницей в этом недостроенном доме, я собралась снова взяться за перо. Если мне не позволено плакать, неистовствовать и молиться в реальной жизни, я смогу сделать это на бумаге. Иногда мои эмоции пугали меня, поскольку даже Чарльз не избежал моей ярости. Но те страницы я сожгла, остальные спрятала, не имея желания ни перечитывать их, ни уничтожить. Мой дневник был важен для меня, ведь, помимо горестей, я поверяла бумаге свои, пусть маленькие, победы и выигранные сражения.

– Ты видела сегодня полковника Шварцкопфа? – спросила я маму вечером 12 мая.

Я находилась в своей комнате и писала дневник. Она принесла мне чай.

– Около получаса назад ему позвонили по телефону, и он уехал.

– Может быть, это был Чарльз?

Мама улыбнулась своей горькой улыбкой и покачала головой.

– Не думаю, дорогая.

Я кивнула, я не была разочарована. У меня было столько разочарований за последнее время, что для новых просто не осталось места. Постоянные сообщения от Кондона с новыми инструкциями от похитителей, хотя выкуп уже был заплачен. Недели, которые проходили без малейших известий о Чарли. Сумасшедшие, проникавшие в дом и сообщавшие, что имеют информацию. Постоянная погоня за химерами, которую предпринимал Чарльз. С одним и тем же решительным, мрачным выражением лица он надевал шляпу и исчезал куда-то.

Теперь он отсутствовал уже несколько дней, совершая полет вокруг Кейп Мей в поисках лодки, о которой сообщил ему еще один осведомитель, на этот раз по имени Куртис. Откуда появилась эта лодка, я не знала. Но вдруг на этот раз…

– Чарльз сегодня звонил? – спросила я, не глядя на маму.

Она была сама доброта, терпение, страдание и отчаяние; она и Элизабет были для меня в эти дни всем. Всем, чем не мог быть мой муж до тех пор, пока не вернет домой маленького Чарли.

– Нет, дорогая, – сказала мама со вздохом.

Потом она нагнулась, поцеловала меня в щеку и вышла.

Беря чашку, я увидела книгу, которую читала раньше, – «Добрая земля». Мое чтение прервалось на том месте, когда О-Лан убила свою дочь в припадке голодного бешенства. Теперь я сомневалась, что когда-нибудь смогу ее прочесть до конца. Я бросила ее на пол и взяла из стопки что-то легкомысленное – «Несравненный Дживз».

Улегшись на кровать, я попробовала читать. Но через несколько минут глаза стали слипаться. Сон был спасением. Не надо было думать, не надо переживать. Книга выпала из моих рук, я зарылась головой в подушку и отгородилась от мира плотно закрытыми веками. Но прежде чем мое сознание полностью отключилось, в дверь постучали.

– Чарльз? – Я с виноватым выражением села на кровати; он не любил, когда я спала днем. – Чарльз, это ты?

Дверь отворилась, но это был не Чарльз.

В дверях стояла мама, за ней – полковник Шварцкопф. Я не смотрела на маму, мой взгляд был прикован к лицу полковника. И я все поняла прежде, чем смогла перевести дыхание и приготовиться; прежде, чем он успел сказать хотя бы слово. Трясущимися руками я схватила подушку и прижала ее к груди, как будто она могла защитить меня от того, что я сейчас услышу.

– Миссис Линдберг, – начал он, и его голос был хриплым от непривычного волнения, – миссис Линдберг, мне очень жаль, но я должен сказать вам это.

– Энн, Энн, – прошептала мама и заплакала.

Меня начало трясти.

– Тело было найдено сегодня утром, – продолжал полковник, – его нашел шофер. Шофер грузовика, – уточнил он, как будто это была важная деталь, – в пяти милях отсюда. Разложившийся… тело ребенка. Примерно полутора лет…

– Энн, наш малыш… теперь он вместе с папой.

Мама плакала, и мне казалось, что два голоса – один механический, а второй полный сочувствия – сплетались в мелодию, то проникая в сознание, то исчезая и разрывая пополам мое сердце.

– Как? Как же? – Я смотрела по очереди на каждого из них, ища подтверждения.

И нашла его в погасших глазах полковника, в его трясущейся челюсти, в мамином мгновенно постаревшем лице. Горе изменило каждую черту ее лица, как будто гигантская рука стерла все то хорошее, что когда-либо случалось с ней.

А мое сердце – оно исчезло. Исчезло вместе с моим мальчиком. Я стала просто пустым сосудом, раковиной, и моя душа улетела прочь. Откуда-то сверху я видела себя, сидящую на кровати, мамины руки обнимали меня…

А потом, все еще плывя, паря наверху – но не летя, – я увидела пустую кроватку. Пустую комнату. Мои пустые руки. Но мое сердце напомнило мне яростно, мстительно, что оно не погибнет так просто, как мой ребенок; оно раскололось, пронзив мою душу, а осколки рассыпались на алмазы с острыми краями.

– Я знала, – услышала я свой задыхающийся голос, – я знала с самого начала…

Он ушел навсегда. Мой золотой мальчик, мой прелестный, серьезный маленький человечек. Ушел. Его больше нет на этой земле, нет больше в моей жизни. Он мертв.

Мертв. Мертв. Мертв. Убит.

– Как… как его…

Я не могла дышать. Я старалась не потерять сознания – боролась за то, чтобы чувствовать, испытывать боль. Я должна была сделать это для моего сына. Это было единственное, что я теперь могла для него сделать – и вообще в целой жизни. Она зияла передо мной – огромная бездна тьмы и горя, и я поняла в это мгновение, что вечно буду искать его. Вечно буду видеть пустую кроватку, пустое место за столом, пустую дату в календаре, которая могла бы означать день его рождения, окончания учебного заведения, женитьбы.

«Моя любовь к тебе на веки вечные», – любила напевать я своему малышу, качая его на руках – ох, он был такой маленький! Такой милый! Веки вечные казались тогда подарком. Теперь это был пожизненный приговор.

– Удар по голове, – проговорил полковник Шварцкопф, изо всех сил старясь смягчить свой грубый голос.

Он все еще стоял в дверях, как будто боясь, что его присутствие может нанести еще больше вреда, чем только что произнесенные слова.

– О!

Когда он сказал это, я почувствовала страшный толчок в сердце. Я вскрикнула и отшатнулась, так же как, должно быть, сделал мой мальчик. Но в отличие от него я знала, что должна буду переживать этот удар опять и опять, каждый день, всю оставшуюся жизнь.

– Мы считаем, что его убили сразу же, миссис Линдберг, в ночь похищения. Потому что тело находилось там уже давно.

– Но как… как вы тогда определили, что это он?

– Зубные слепки, физическое совпадение – волосы, например, одежда, – та самая пижама, которую Бетти опознала в ту ночь. Кстати, Бетти помогла опознать тело.

– О нет! – Даже в таком горе я не могла не посочувствовать ей, молодой девушке, которой пришлось выполнить такую ужасную работу.

– Ваш муж сейчас направляется к коронеру, чтобы сделать то же самое. Нам нужен член семьи, понимаете.

– Чарльз! Как же вы это сделали – где он был?

– Мы связались с ним по радио – он находился на лодке, ожидая разговора с этим Куртисом. Теперь он возвращается. Эти люди одурачили его, миссис Линдберг.

– О, полковник, вы не можете сказать ему это! Нельзя ему такое говорить.

Мысль о том, что его дурачили все это время, убила бы Чарльза. Он был гордым – воплощенная гордость. Репутация так много значила для него. Он не мог…

Нет! Теперь мне нельзя было думать о Чарльзе. Мои мысли принадлежали моему мальчику. Внезапно я увидела его. Я увидела его, лежащего на земле среди листьев, холодного и неподвижного. Действительно ли он умер сразу же после похищения? Или страдал еще какое-то время? Звал ли он меня? Его личико, залитое слезами, предстало в моем воображении, с невинными голубыми глазами, ямочкой на подбородке. Это было невыносимо. Я услышала пронзительный вопль отчаяния и поняла, что это кричу я. Мне не нужны были ни Чарльз, ни мама, ни вода, ни воздух, ни жизнь – единственное, что мне было нужно, это мой ребенок. Он был мне нужен так, как ему нужна была я. Я жаждала прижать его к своей груди, схватить на руки. Мои протянутые руки хватали лишь воздух – судорожные, бесполезные движения.

В какой-то момент полковник Шварцкопф вышел. Позже неслышно вышла мама, и я услышала ее всхлипы в коридоре около моей спальни. Потом я впала в оцепенение, похожее на сон. Все, что я помнила: это темнота, жара, одежда, прилипшая к телу, волосы спутанными прядями разметались по плечам, рука прижата ко рту, как будто старается задушить рвущийся крик боли.

Когда я проснулась, подушка была мокрой. Я все еще плакала. На этот раз у меня не было блаженных минут, когда я могла бы забыться. Я мгновенно вспомнила о том, что произошло. Мой мальчик был мертв. Ребра болели, в горле саднило, казалось, что я не смогу открыть глаза – так они распухли.

Я услышала кашель и шевеление. Слишком обессиленная, чтобы поднять голову, я с трудом открыла глаза и увидела мужа, неловко сидящего в кресле у моей кровати. Его одежда была мятой, лицо заросло щетиной, волосы спутаны. Наверное, именно так он выглядел, когда приземлился в Париже после тридцатишестичасового бессонного перелета.

Я не хотела, чтобы он был здесь. Я не хотела иметь с ним дела, не хотела брать себя в руки, чтобы не показывать своего раздражения и говорить какие-то слова. Я ненавидела его и хотела только одного – чтобы мое горе оставалось только со мной одной.

– Энн. – Он устало потер глаза.

Я была уверена, что за окном уже темно, хотя шторы были плотно задернуты. Была ночь. Как долго я спала?

Я лежала, и моя голова, мое изнывающее от боли тело было глубоко вдавлено в кровать ужасной тяжестью того, что я узнала.

– Ты проснулась, – проговорил Чарльз. Его голос был хриплым и лишенным интонаций, – Энн, они… я решил, чтобы тело… мальчика… кремировали.

Его тело исчезло? Я не смогу увидеть Чарли даже один последний раз, не смогу попрощаться с ним?

– Как ты посмел? – Ярость – наконец-то блаженство ярости накатило на меня, как волна. Она подтолкнула меня, стиснула мои руки, дала мне силы говорить. – Как ты посмел? Почему? Почему ты не спросил меня, хочу ли я этого? Это мой ребенок! Мой!

Чарльз отвел глаза.

– Его сфотографировали, Энн. Репортеры. Прежде чем я попал туда, они ворвались, и кто-то сделал фотографии его тела. Там не было… это не был… наш мальчик, не тот, кого мы хотим запомнить. Я не мог позволить, чтобы это случилось снова. Ты меня понимаешь? Я должен был это предотвратить – они не могут забрать его у нас таким. Они не имеют права.

Я чувствовала ужас и отвращение, поднимавшиеся в горле, казалось, что меня сейчас стошнит. Комната закружилась, и я закрыла глаза.

Чарльз принес мне стакан воды, осторожно поставил его на ночной столик у кровати, потом снова сел. Он не потянулся ко мне, а я не повернулась к нему.

Через некоторое время я опять уснула; это был тревожный, прерывистый сон. Во сне я боялась, что могу не проснуться, но потом понимала, что это не имеет значения.

И все это время рядом сидел муж и смотрел на меня. Я слышала, как он прошептал:

– Я думал, что смогу привезти его домой. Думал – я был уверен, – что верну его тебе.

Я не знала, с кем он разговаривает, кого он хочет убедить – меня или себя.

Это ужасно, когда вы не можете увидеть своего мертвого ребенка. Когда вы не можете дотронуться до него, поиграть его волосами, положить любимую игрушку в его спящие руки и прошептать слова прощания.

Тогда вы навсегда приговорены искать его. Потому что в какие-то моменты, когда вы ослабляете контроль над своим здравомыслием, вы не можете не думать: «Я не знаю наверняка, что он умер. Я не знаю этого, потому что не видела его». И поэтому, куда бы вы ни пошли, вы ищете его. В метро. В толпе. На детских площадках.

Время движется неотвратимо. И вы знаете, что, когда вы все еще ищете жизнерадостного малыша, золотоволосого ангела, ему уже пять лет. Потом десять. И теперь…

Он стал взрослым.

Мне пишут какие-то мужчины, и каждый уверяет, что он – мой сын. Малыш Линдберг, так они называют себя. Взрослые люди, прожившие большую часть своей жизни, уверяют, что скучают по мне и удивляются, как я могла оставить их. Пишут, что это была ошибка, ложный слух, шутка, которая затянулась. Что они всю свою жизнь ждали, что я их найду.

Довольно долгое время мне хотелось посмотреть на этих людей. Почти сразу же после того, как жарким июльским днем, когда безжалостно пекло солнце, Чарльз один отправился в полет над проливом Лонг-Айленд, чтобы развеять прах нашего ребенка. После этого появились письма, телефонные звонки и неожиданные стуки в дверь. Мне хотелось встретиться с каждым из этих незнакомцев. Даже когда мама и Элизабет говорили мне, что это больные люди или мошенники, которые хотят причинить нам еще больше зла. Даже когда Чарльз запретил мне это, угрожая запереть меня в спальне, а сам спустился вниз и вышвырнул за дверь очередного «сына».

Но все же имелся крошечный уголок в моем сознании, где гнездилась мысль: «А что, если Чарльз ошибся в тот день в морге? Что, если слепки зубов перепутали? Что, если мой малыш все еще жив?»

Я никогда не встречалась с ними; я никогда не впускала этих людей в мой дом. Я никогда не ответила ни на одно из их писем. Но я прочла их все.

Я запретила себе искать лицо, которое так хорошо помнила – до того дня, когда я не смогла этого сделать. Это произошло так внезапно. Его дорогое маленькое личико стояло перед моими глазами, когда я открывала их утром – а потом оно исчезло. Пропало, как и вор, который украл его. С того момента я могла вспомнить только его застывшее изображение на одной из фотографий, той, с его первого дня рождения. Той, которую мы разрешили опубликовать и которая появилась потом на постерах, сообщавших о его исчезновении и расклеенных во всех городах страны, объединяя людей сначала в молитве о спасении, а потом и в горе.

Страна долго не забывала это горе. Годовщины наступали и проходили. Были приняты законы для защиты детей; законы, названные именем моего сына. Было следствие. Сенсационное, страшное следствие – процесс века, как назвали его газеты и продавцы сувениров, а также знаменитости, которые посещали заседания суда и повсюду трубили об этом. Однажды я присутствовала на заседании, давая показания, и видела слезы на глазах у всех. У всех, кроме того человека, которого обвиняли в убийстве моего сына. Его нашли в конце концов, потому что он тратил деньги, которые были помечены по настоянию полковника Шварцкопфа. Оказалось, что по крайней мере один из тех мошенников, которые морочили голову мужу, когда наш убитый сын уже лежал в лесу, наполовину засыпанный землей и листьями, тоже участвовал в этом.

Я не могла смотреть на этого человека, лишь мельком бросила взгляд на его плоское равнодушное лицо. Так что я никогда не узнала, какие чувства он испытывал во время процесса.

Обвиняемый был казнен на электрическом стуле. Некоторые говорили, что он не настоящий преступник или по крайней мере не единственный, кто участвовал в похищении. Но точно так же, как стране нужен был герой, ей нужен был и злодей, а этот человек прекрасно подходил под образ преступника, с его резким акцентом, убогой иммигрантской наружностью и глазами, один из которых угрожающе косил. Даже если злоумышленников было больше, потому что ходили такие слухи, хотя Чарльз не позволял им просочиться в наш дом, этот человек был один посажен на электрический стул – что называется, око за око. Возмездие. Но я не чувствовала облегчения.

Я вообще ничего не чувствовала, даже боль от родов не могла преодолеть это оцепенение. У меня родился ребенок, новый ребенок, другой ребенок. Мы назвали его Джоном, просто так, в честь его самого, того, кто пришел после.

Как только мое тело немного восстановилось, я снова согласилась полететь вместе с Чарльзом. Я даже настаивала на этом, к его удивлению и, думаю, благодарности. Высоко в небе мы были одни, недостижимые, как прежде. И только тогда я смогла почувствовать глубину своего горя. Зная наверняка, что Чарльз не услышит меня на своем переднем сиденье, я дала волю слезам.

Я искала признаки переживаний у Чарльза и не находила их. В ту первую ночь я не могла говорить с ним и не хотела, чтобы он разговаривал со мной. Но потом это прошло. Горе стало больше неба, где мы летели вместе, и нам необходимо было прочертить на карте путь для нашего нового совместного путешествия длиною в жизнь.

Однажды, отправившись в полет без определенной цели (что бывало редко), кроме той, чтобы дать нам возможность остаться в одиночестве, мы приземлились на острове недалеко от побережья штата Мэн. Стояла поздняя осень, Джону только что исполнилось два месяца, и он остался под надежным присмотром мамы, детективов и двух обученных свирепых сторожевых собак в Некст Дей Хилл. Стояла холодная погода, океан был стального серого цвета. Под огромным крылом отремонтированного «Сириуса» Чарльз и я свернулись калачиком на одеяле и, стуча зубами, пытались согреться чаем из термоса.

– Чарльз, помнишь, когда мы впервые взяли в полет Чарли – в тот день у Гуггенхаймов, когда Кэрол сильно простудилась? – Я улыбнулась от воспоминаний; сначала Чарли кричал, потому что ему заложило уши, но потом уселся мне на колени и хлопал в ладоши.

– Может, стоит заменить стекло в кабине? – Чарльз вылил свой чай на землю и завинчивал крышку термоса до тех пор, пока она не треснула. – Мы пролетели столько миль на этом самолете. А ведь приближается европейский картографический перелет.

– Делай, как считаешь нужным. Помнишь, как Чарли хлопал в ладоши, когда мы приземлились, и кричал: «Чо! Чо!», и ты подумал, что он говорит «горячо», но я сразу поняла, что это значит «еще».

– Я дам телеграмму в «Локхид». Там же можно будет проверить твой передатчик. Ты ведь говорила, что он барахлит?

– Да, конечно, так и сделай. Чарльз, а помнишь…

– Помню.

Он сунул мне в руки термос, потом отошел, чтобы я не могла видеть выражение его лица. Я видела только силуэт высокой прямой фигуры в коричневой летной куртке, резко выделяющийся на фоне серого неба и стальной воды. Ветер развевал его золотисто-рыжие волосы, так похожие на кудри Чарли, и совершенно не схожие с цветом волос Джона, которые были гораздо темнее.

– Конечно, помню. Как ты можешь думать, что я забыл все это? – услышала я его голос через шум прибоя и крики чаек.

– Но ты никогда не говоришь о нем. Я думаю, нам это нужно. Иногда мне кажется, что я единственная, кто потерял всё…

– Нет, Энн. Но придется все это забыть. Все. А теперь надо лететь назад.

Потрясенная, я смотрела, как Чарльз Линдберг уверенной походкой идет обратно к самолету с решительным выражением лица, как на кадрах кинохроники. И видела себя, забирающуюся в самолет позади него, как на тех же кадрах.

Как и раньше, в самолете я сидела позади моего мужа и делала все, что должна была делать. Заносила на карту наш курс, передавая его всем, кто был настроен на нашу волну. И представляя, как маленькие сгустки горя разлетаются по широте и долготе.

Но никаким секстантом я не могла определить глубины его горя и знала, что это будет всегда отравлять мое сознание и настраивать против него. Это будет отравлять нас обоих – Счастливчиков Линдбергов, Первую пару воздуха. А мне очень нужно было сохранять представление о нас как о едином целом. Это было все, что у меня осталось. Я не могла потерять и это тоже.

И мне надо было верить, отчаянно верить, что, когда бы мы ни пролетали над заливом, он смотрит вниз на волны, как это делала я, и чувствует внезапный приступ боли, такой острой, что у него темнеет в глазах. И в этот мучительный момент вспоминает золотоволосого мальчика со счастливой застенчивой улыбкой.

Я убедила себя, что не слышала плача мужа по погибшему сыну из-за рева мотора; что в небе, стремительно набирая высоту, рассекая воздух… в небе, где он всегда видел один пейзаж, следовал одному курсу и был всегда гораздо более значимым, чем на земле…

…мой муж нашел возможность оплакать нашего сына.

* * *

1974

Я гляжу на него, пока он спит в убогой хижине на пустынном берегу, так же, как он смотрел на меня в ту ужасную ночь много лет назад. Подавив свой гнев, я поправляю его одеяло, с удивлением обнаруживая скрытый даже от меня ручеек нежности внутри себя к этому человеку и всему, что мы пережили вместе.

Это неожиданный, желанный подарок – спокойные, мирные мгновения, и я решаю дать ему поспать немного дольше, прежде чем его предательство снова наполнит меня гневом, так же неотвратимо, как волны, разбивающиеся снаружи о скалы.

Прошло сорок два года, думаю я, глядя на своего умирающего мужа, но до сих пор мы так и не смогли полностью постичь все то, что потеряли в ту ужасную мартовскую ночь.

Глава двенадцатая

Август 1936-го

– Хайль Гитлер!

Толпа прокричала эти слова, в едином порыве вскинув руки. Тревожно ерзая на своем месте, я не знала, что делать. Надо ли присоединиться? Я была благодарна за букет, который держала в руках; наклонив голову, я вдохнула запах белых, похожих на звезды цветов – эдельвейсов, как сказала мне молодая девушка, которая преподнесла мне их со скромным реверансом.

Я взглянула на Чарльза. Он сидел рядом со мной, выпрямившись, как всегда; никогда он не сомневался в том, что надо делать, как себя вести. Он просто был самим собой, не обращая внимания на чужое мнение, даже в этой толпе, и я не могла не восхищаться им. Канцлер Гитлер собственной персоной стоял на платформе в нескольких десятках метров от нас. Красные флаги со свастикой – черным знаком, похожим на лопасти пропеллера, поворачивающиеся в обратную сторону, висели перед ним, позади него, над ним; они свешивались с каждого балкона и парапета огромного стадиона «Олимпия». Белые олимпийские флаги с переплетенными кольцами тоже присутствовали, но по количеству не могли даже приблизиться к флагам нацистской партии.

Наши принимающие на этот день, герр Геринг и его жена, сидели около нас в частной ложе; Трумэн и Кей Смит, американский военный атташе и его супруга, также были рядом. Мы находились в Берлине уже больше недели, и сегодня наш последний день пребывания совпал с открытием летних Олимпийских игр 1936 года. Чарльз надеялся, что нам удастся поговорить с канцлером Гитлером, но теперь стало ясно, что он должен удовлетвориться лишь возможностью сидеть рядом с ним.

Настоящий спектакль, в который была превращена церемония открытия, не предусматривал никакого содержательного разговора; возбужденная толпа, нескончаемые залпы салютов, песни; я охрипла от криков. Я не особенно хорошо говорила по-немецки; мне этот язык казался резким и грубым; мое ухо не находило его благозвучным, и поэтому ум просто отказывался понимать его. Во время нашего пребывания я надеялась на Кей как на переводчицу.

– Разве сегодня не прекрасный день, герр полковник? Разве Берлин не прекрасный город? Уверен, что вам он показался именно таким, хотя вы, безусловно, побывали во многих городах, не так ли?

В восторге от собственной шутки герр Геринг шлепнул себя по ляжке. Он говорил на прекрасном английском, хотя и с сильным акцентом. Это было сюрпризом, поскольку сам он больше всего был похож на свиновода из детской книжки – огромный, тучный, с сияющим широким крестьянским лицом.

Чарльз вежливо улыбнулся.

– Да-да, – громко проговорил он, стараясь перекричать приветствия толпы, когда следующая делегация атлетов строем вошла на стадион, – Берлин производит глубокое впечатление. Мы в восхищении от нашего пребывания здесь.

– Мы так горды, что вы проинспектировали подразделения люфтваффе – в Америке вы называете это военно-воздушными силами. Вы сами военный, и нам очень важно ваше мнение.

– Я польщен. Хотя как военный я не могу дать каких-то серьезных советов, вы понимаете. Если бы Соединенные Штаты и Германия были бы союзниками, тогда другое дело.

– Конечно. Мы просто рады, что вы наконец посетили Германию. Франция и Англия не могут одни узурпировать вас!

И Геринг снова расхохотался, хотя это больше было похоже на рев осла. Он был очень весел, общителен и готов к услугам. Хотя имел не самые изысканные манеры. Меня удивляло, как он смог подняться до такого положения – министра люфтваффе – в правительстве канцлера Гитлера.

Его жена снисходительно улыбалась; это была настоящая Брунгильда, дочь скандинавских богов. Дородная, розовощекая, с белокурыми косами, уложенными короной на голове, почти такого же роста, как и ее муж. Со мной она обращалась очень холодно.

Толпа снова взревела.

– Смотрите! Это американская команда!

Выпрямившись в кресле, я с гордостью смотрела на ряды одетых во все белое американских атлетов, маршировавших вдоль трибун. С гордостью я отметила, что они, в отличие от команд других стран, не наклонили свой флаг перед ложей канцлера, хотя это вызвало в толпе рокот возмущения.

– Чарльз, как они прекрасно смотрятся! – обратилась я к мужу.

Чарльз сдержанно кивнул.

Я заметила группу мальчиков, которые подошли к ложе канцлера Гитлера. Они были одеты в черные шорты и коричневые рубашки гитлеровской юношеской организации. Им всем было не больше пяти или шести лет. Чувствуя знакомую тяжесть в сердце, я улыбнулась, когда самый маленький серьезно поклонился канцлеру.

Прошло больше четырех лет, но я все еще не могла смотреть на малышей, не думая о нем.

Мой муж их не заметил; в своей целеустремленной манере он был поглощен церемонией, которая развертывалась перед нами. Он казался спокойным, даже счастливым – таким он был всю эту неделю. Конечно, он реагировал на восторженный прием толп, и в глазах его я видела огонек, смущенный огонек удовольствия. Тот же самый, который я увидела впервые в хронике после его приземления в Париже. Когда еще его лицо было открытым и мальчишеским, когда он еще не вкусил темной стороны славы.

Но тогда я была просто девочкой, сидящей в кинотеатре и восхищающейся героем экрана.

Подавив вздох, я повернулась к толпе, многие в которой улыбались и махали Чарльзу, временами бросая нам букеты цветов. Мне было интересно, кого они видели, глядя на меня. Дочь посла? Жену авиатора?

Или мать погибшего мальчика?

Наконец министр Геринг заметил мое присутствие; до этого он не сказал мне ни одного слова. Я вообще вызывала у него мало интереса, его внимание было приковано к одному Чарльзу. Даже человек такой важности, как герр Геринг, вел себя как восторженный поклонник моего мужа.

– Вам тоже нравится Германия, фрау Линдберг? Видите, как вас любит весь мир? Как писательнице, вам, конечно, хочется написать про нас?

– Вы писательница? – осведомилась его жена с самодовольной ухмылкой на розовых губках. – Вы?

– Миссис Линдберг знаменитая писательница, – бросилась Кей Смит на мою защиту.

Несмотря на свою миниатюрность – она была еще меньше меня, – она обладала абсолютной уверенностью в себе. Я была рада, что она взяла на себя функцию моего адвоката. Я восхищалась ею и испытывала к ней необычайное расположение, хоть мы и были едва знакомы.

– Знаменитая? – промурлыкала фрау Геринг. – Тогда прошу прощения. Я не знала.

– Не такая уж знаменитая, – поправила я Кей, – я написала несколько статей и книгу о нашем перелете на Восток.

– Которая стала бестселлером, – заметил Чарльз, строго глядя на меня.

Я кивнула и, почувствовав, как покраснело мое лицо, нагнулась, и спрятала его в прохладные цветы, которые держала в руке. Мне было приятно, что кто-то сказал о моих успехах, потому что сама я все время находилась в тени. Или в тени моего горя, или в тени Чарльза.

По настоянию Чарльза – почему я вообще решила поверять свои мечты человеку, который никогда не верил в мечты, а верил только в поступки? – я решилась начать писать. Я попыталась воскресить свою любовь к языку, к игре словами, как будто это были цветы, из которых надо постоянно составлять всевозможные букеты. Я попыталась вспомнить, что некогда имела собственные мечты, прекрасные мечты, а не кошмары про пустую детскую кроватку и распахнутое окно. Это было непросто; мои юношеские стихотворения теперь казались мне глупыми. Реальность так сильно вторглась в мою жизнь, что цветистые стихи стали ненужными и смешными.

Но Чарльз настаивал на том, чтобы я занялась чем-то кроме оплакивания нашего сына, считая, что это принесет мне только пользу. Я подозревала, что он также считал, что это будет полезно и для него; еще один трофей – образованная и талантливая жена. Сначала – права пилота, теперь – бестселлеры. Ко мне предъявляли высокие требования.

И, как всегда, я подчинилась. Мой одинокий протест против его авторитета был шрамом на глади нашего брака, но, похоже, он был виден только мне одной. И я прикладывала все усилия, чтобы все так и оставалось.

Проработав много месяцев над записками о нашем путешествии на Восток, я не была удовлетворена результатом; я считала, что не смогла передать наивность и цельность времени, предшествовавшего гибели моего сына. Однако книга получилась неплохой, и Чарльз гордился ей, хотя я не могла не сознавать, что большинство людей купило ее просто из нездорового любопытства. Записки безутешной матери – можно ли прочесть между строк ее трагедию? Я представляла, как люди лихорадочно пожирают страницы, стремясь найти следы тайных слез, случайно прорвавшихся эмоций и подавленных вздохов.

– Германия – страна поэтов и писателей; вы, конечно, это знаете, – продолжал герр Геринг, – Гете, Шиллер…

– Томас Манн, – продолжила я, – «Волшебная гора» – одна из моих любимых книг.

Кей внезапно закашлялась.

– А! – Геринг уставился на меня. Улыбка добродушного фермера все еще оставалась на его лице, но в глазах светилось какое-то странное выражение. – Манн. Да. Какая жалость, что он женат на еврейке.

Моя улыбка увяла.

– А какое это имеет отношение к его романам и рассказам? Это великая литература.

– Это еврейская пропаганда, бред душевнобольного, опасный для государства. Манн изгнан из страны. Ему запрещено возвращаться в Германию, о чем вы наверняка знаете.

Я об этом не знала. С недоумением я смотрела на этого человека в нацистской форме, чью угрожающую улыбку освещало яркое солнце, и чувствовала себя, как только что вылупившийся цыпленок, старающийся приспособиться к непонятному, слепящему наступлению жизни. Инстинктивно я отпрянула назад, упершись в холодную жесткую скамью, и схватила за руку Чарльза.

– Что? – Он, не отрываясь, следил за действием, происходившим внизу.

– Ничего, – спокойно проговорил Геринг, – фрау Линдберг, вам не холодно? Вы побледнели.

– Нет. – Повернувшись к улыбающимся лицам и развевающимся флагам, я постаралась забыть о зловещей тени, которая только что упала на меня.

Я попыталась отвлечься, глядя на неистовое веселье, царившее передо мной. Делегации множества стран заполнили стадион. Развевались флаги, публика на трибунах неистово кричала «Зиг Хайль!». Все выглядели упитанными, хорошо одетыми и счастливыми. Все были высокими и красивыми. Так похожи на моего мужа, подумалось мне; особенно выгодно он выделялся своей нордической внешностью на моем незначительном фоне. Шведская кровь сквозила в каждой линии его худого тела, каждой пряди его золотистых волос, он сливался с толпой немцев, радостно махавших своими странными нацистскими флагами.

Неудивительно, что он чувствовал себя здесь как дома.

Дом. Теперь это слово стало чужим для меня.

Прошло четыре года. Четыре года, несколько домов, самолеты, страны, океаны, вереницы случайных знакомств, никому из которых не было разрешено стать близкими, – все это было теперь между нами и той серой, дождливой весной. Временами мне казалось, что с того времени прошла целая жизнь; но бывали дни, когда я просыпалась, и утро было таким же мрачным и серым, как тогда, и мне представлялось, что все это было только вчера.

Для Чарльза события 32-го года остались в прошлом, о них никогда больше не следовало говорить. Он теперь так и называл похищение сына: «Событие 32-го года». Как будто это была только страничка в истории его жизни, и я теперь думала, что так оно и есть. В статье в энциклопедии под заголовком «Линдберг, Чарльз» после параграфа о его историческом перелете было написано: «События 1932 года, завершившиеся смертью его сына и тезки Чарльза Линдберга-младшего, двадцати месяцев от роду».

Однажды, через год после того, как было найдено тело моего мальчика, Чарльз случайно застал меня плачущей в саду под деревом в Некст Дей Хилл. Я пробиралась сюда каждый день, думая, что он не знает об этом. Чарльз появился внезапно. Он смотрел на меня, и его губы неприязненно кривились. Потом он набросился на меня, как будто ждал этого мгновения многие месяцы. Он поносил меня, называл слабой, безнадежно сломленной.

«Так оно и есть! – хотелось мне крикнуть. – Я действительно сломлена! Потому что его нет!»

– Какая глупая потеря времени, – продолжал он своим бесстрастным, высокомерным тоном, – подумай обо всем, что ты могла бы сделать. Вместо этого ты предаешься жалости к себе, давая ей уничтожать тебя, изменять до неузнаваемости. В каком состоянии книга о нашем путешествии? Ты ведь хотела написать большую книгу, помнишь? Что ты сделала за последние несколько лет, Энн? Что?

Я следовала за тобой, куда бы ты ни шел. Я принесла новую жизнь в этот мир. А потом ее у меня украли. Я не могла остановить слез; все плакала и плакала, моя голова сгибалась все ниже с каждым уничтожающим словом, каждой убийственной фразой. Он был прав. Я ничего не видела, кроме своего личного горя. И никогда не смогла бы совершить то, что удалось ему. Я слишком неуверенна в себе, позволяю другим влиять на себя – Элизабет, например, до сих пор нянчится со мной, убеждает, что мне нужно время, чтобы излечиться и все забыть.

Я презирала себя за то, что позволяла ему говорить с собой подобным тоном, и никогда бы и не сделала этого, если бы со мной был мой малыш. Весь гнев, наполнявший меня во время этого тяжелого испытания, когда я не могла действовать сама, а должна была подчиняться чужой воле, улетучился, исчез, был уничтожен так же тщательно, как и тело моего ребенка.

Чарльз никогда раньше не позволял себе разговаривать со мной подобным образом. Мы оба изменились, но тогда я не могла видеть, что с ним сделала эта трагедия. Я знала только то, что меня она ранила так сильно, что мне казалось, что я хожу на сломанных ногах, скрепленных только самыми тонкими нитками, слишком слабыми, чтобы стоять.

Но я осушила слезы и уверила его, что никогда больше не буду плакать в его присутствии. Потом поднялась в нашу спальню, нашла небольшой чемоданчик и методично, как будто готовясь к одному из наших полетов, стала укладывать туда вещи. Сначала мое белье, потом несколько платьев, выходной костюм, три ночные рубашки. За всем остальным я могла прислать позже, когда найду в городе квартиру, достаточную для Джона и себя, достаточную для своего горя. Но слишком маленькую для Чарльза.

Я уходила от него. Гнев покинул меня, на его место пришел спокойный рационализм. Я оставляла этого холодного мужчину, незнакомого человека, который смеялся над моим горем. Мы с Джоном начнем все заново, и возможно, у нас тогда появится шанс. У меня появится шанс оплакать Чарли, мой единственный способ излечиться – я это знала. А у Джона будет возможность вести жизнь, не омрачаемую тенью его отца. Я найду нам квартиру в районе Центрального парка, чтобы Джону было где играть. Все организую сама, ведь я женщина, которая умеет найти дорогу по звездам, так что в метро я как-нибудь разбираться научусь. Я найду для Джона хорошую школу, возобновлю знакомство со старыми друзьями, например, с Бэйконами, или найду новых знакомых, которым будет интересно со мной, Энн, просто Энн. Я буду плакать, когда захочу. И смеяться тоже.

Я переоделась, надела любимые замшевые туфли, в которых всегда казалась выше, чем была на самом деле, и, выйдя из спальни, стала спускаться по лестнице. Маме я позвоню позже из города и попрошу ее привезти мне Джона.

– Энн?

Я остановилась. Мое сердце выскакивало из груди, лицо пылало от сознания вины. Я обернулась. Чарльз стоял рядом, держа в руках блокнот и карандаши.

– Куда ты идешь? – Он посмотрел на чемодан, который я держала в руках.

– Я хочу… собралась навестить Кон в городе. Только на уик-энд.

– Ну что ж, это неплохая мысль – тебе надо немного развеяться.

Но он хмурился, не совсем понимая, в чем дело.

– Да, я тоже так думаю. Скажи маме, что я позвоню позже.

– Хорошо. Энн, когда ты вернешься, у меня есть одно предложение. – Он протянул мне блокнот и карандаши, как будто предлагая мне их. – Думаю, что тебе нужно опробовать. Я имею в виду книгу о нашем полете на Восток, – он улыбнулся умоляющей, застенчивой улыбкой, которой я не видела уже много лет, – сам я не смогу сделать это так объективно, а написать об этом нужно обязательно. Ты единственная, кто может это сделать. Ведь это ты писатель в нашей семье, а не я.

Стыдясь встретить его взгляд, я посмотрела в окно. Мама катала Джона в коляске взад-вперед по дорожке сада. Даже с такого расстояния я могла разглядеть широкий, как у викингов, лоб Джона, его русые волосы более темного оттенка, чем у его отца.

– Я подумаю, – сказала я.

– Прекрасно. Желаю хорошо провести уик-энд.

– Постараюсь.

Я повернулась, чтобы идти, но почувствовала, как его пальцы сжали мое запястье. Чарльз наклонился и неожиданно чмокнул меня в щеку, потом взял мой чемодан и последовал за мной к машине. Когда машина тронулась, я оглянулась назад. Чарльз все еще стоял на аллее с блокнотом и карандашами в руке и смотрел на меня. Он не махнул мне на прощание. Я тоже.

Я вернулась в понедельник утром, уставшая от двух ночей, проведенных в гостевой комнате Кон, беспокойно ворочаясь без сна в кровати, слишком широкой для меня одной. Вернулась назад, хоть и была уверена, что никогда больше не смогу говорить с моим мужем о нашей общей трагедии.

Вернулась из-за блокнота и кучки карандашей.

Поняла, конечно, что Чарльз думает, что этим помогает мне, стараясь отвлечь от моего горя, и была тронута. Лучше он ничего не мог придумать. Но все же мне нужно было чего-то большего, чтобы я смогла найти выход. Печаль стала моей постоянной спутницей, хотя больше я не плакала. Как тень, она сопровождала меня в солнечные дни и влияла на мое настроение в облачную погоду.

Я даже видела ее, мою печаль, следующую за мной. Спускаясь по трапу в тот день, когда мы впервые прилетели в Англию, почти год назад. Джону было только три года; Чарльз нес его на руках, а я толкала коляску по направлению к ожидающим репортерам и операторам. Мое горе было не единственной вещью, которая преследовала нас на этой узкой тропинке; разочарование, отвращение и ужас также гнали нас через океан.

За два месяца до того, как мы покинули Америку, около дома прямо под окном детской Джона был пойман незваный гость с лестницей в руках.

А еще раньше меня чуть не затоптала толпа, когда я имела неосторожность одна отправиться в Маси по совету доктора. Глупо, но мне тоже казалось, что новая шляпка поднимет мое настроение. Только я подошла к красной фетровой шляпке с пером, как оказалась окруженной толпой покупателей. Все они пристально смотрели на меня, ожидая каких-то действий – наверное, думали, что я потеряю самообладание. Некоторые начали бормотать что-то одобрительное, другие выкрикивали мое имя. Даже в состоянии испуга – потому что толпа теснила меня назад, прижимая к стеклянному прилавку, – я завидовала им. Неистово. Потому что это были женщины, которым новая шляпка или вид незнакомки, лицо которой они узнали из газет, могли принести счастье. И когда полиция явилась мне на помощь, как раз вовремя, потому что мое пальто уже трещало под напором жадных, просящих рук, я поняла, что больше никогда не смогу стать такой, как они.

Но кульминация наступила, когда Чарльз вез на машине меня и Джона домой от педиатра. Внезапно к нам сзади очень близко подъехала какая-то машина. Другая машина, свернув, встала перед нами. Выругавшись, Чарльз вынужден был съехать с дороги. Наша машина врезалась в дерево с такой силой, что я прикусила кончик языка и со страхом почувствовала во рту вкус крови. Малыш сидел у меня на коленях и остался цел и невредим; он заплакал только после того, как я крепко прижала его к груди, пытаясь защитить от людей, окруживших нашу машину.

С диким криком Чарльз выскочил наружу и бросился на них, и в этот момент меня ослепила яркая вспышка. Фотографы, пронеслось у меня в голове. Я нагнулась, закрывая сына, и мое облегчение оттого, что это не были похитители детей, мгновенно сменилось возмущением их беспардонным поведением. Чарльз кричал на них, спрашивал, есть ли у них совесть, уважение к людям, но в ответ получал только новые вспышки камер, наглые вопросы о том, как мы переносим свое горе и как воспитываем нашего второго ребенка, помня о смерти его брата.

Единственное, что я могла сделать, – это остаться на месте. Мои руки так крепко обвились вокруг Джона, что им пришлось бы разорвать их, чтобы добраться до него, а Чарльз в это время кричал толпе, что первый, кто решит ворваться в машину, будет застрелен без предупреждения. Внезапно наши глаза встретились. Снова мы были одни против всего мира. Если горе не могло сплотить нас, это могло сделать чувство самосохранения.

В тот вечер мы капитулировали. Мы упаковали наши вещи и глубокой ночью уехали к Гуггенхаймам. Там мы спрятались в глубине их огромного поместья, решая, что делать дальше. Гарри и Кэрол были бесконечно гостеприимны, без единого слова пригрев в своем теплом и спокойном мире заходящегося от крика ребенка. Кэрол очень нравилось возить коляску с Джоном по своим безупречно подстриженным лужайкам и часами молча шагать рядом со мной. Ее искренняя привязанность была бальзамом, пролившимся на мою израненную душу.

Доброта Гуггенхаймов была беспредельна, но мы знали, что не можем оставаться в их поместье вечно. Мы решили продать штату дом в Хоупвелле за смешную сумму. После тех майских событий мы пытались жить в нем, но там было слишком много призраков.

Мы сердечно простились с Гуггенхаймами, мамой и Кон и поручили Дуайту следить за нашими финансовыми интересами в Соединенных Штатах. Мы забронировали себе место на грузовом судне до Англии, оказавшись единственными пассажирами. Вечером накануне отплытия Чарльз написал письмо в «Нью-Йорк таймс», в котором объяснял, почему мы покидаем страну, для которой он так много сделал. В обдуманных словах, в которых тем не менее сквозил гнев, он открыто осуждал отсутствие морали, безнравственность, ставшую частью характера каждого американца. Он обвинял прессу – и тех, кто за ней стоял, – в смерти нашего сына. Он выражал желание вернуться в страну, которую любит, но только тогда, когда снова сможет назвать себя гражданином толерантного и доброго общества.

Мы сняли поместье Лонг Барн, находившееся недалеко от Лондона, где, казалось, вновь обрели спокойствие. Чарльз мог ходить по покрытым туманом и копотью от труб улицам Лондона, почти не привлекая любопытных взглядов. Незнакомцы больше не появлялись у наших дверей; деревенским констеблям была знакома каждая машина, каждый велосипед на много миль вокруг. Я могла оставить ребенка спать в доме с двумя нянями и тремя сторожевыми собаками и чувствовать необходимость подняться наверх в детскую и проверить, все ли в порядке, четыре раза за ночь, а не сорок, как раньше.

Но самое лучшее, что мы с Чарльзом вечерами совершали долгие прогулки по саду, как делали, когда только поженились, когда он пытался научить меня распознавать звезды. Теперь он ничему не старался научить меня, да и я не испытывала к этому особого желания. Мы шли в молчании, боясь или просто не умея объединить наши мысли, но просто дыша одним воздухом, восхищаясь одной и той же луной.

Когда мы вместе смотрели на небо, нам всегда было хорошо вдвоем.

Его дни были по-прежнему наполнены научными изысканиями, работой с экспертами по летному делу над улучшением качественных показателей топлива, а также продолжающимся сотрудничеством с Алексом Каррелом, который сопровождал нас в переезде через океан вместе со своей женой и жил на маленьком острове в Бретани. Однажды я прочитала статью в журнале о некоем ученом Годдаре, работавшем над устройством под названием ракета. Я показала статью Чарльзу, который стал после этого переписываться с ним и помогать ему искать финансирование.

В конце концов мир добрался до моего мужа даже в нашем сельском доме в английской глубинке. Через Ла-Манш полетели приглашения от различных правительств Европы с просьбой дать экспертную оценку их новым коммерческим авиалайнерам и аэропортам, как он раньше делал в Соединенных Штатах. Когда он снова начал принимать эти приглашения, я покорно смахнула пыль со своих летных очков. Трудно описать, что я чувствовала, оставляя Джона в незнакомой стране с чужими людьми после всего, что произошло. Наверное, это был страх – сильнейшее чувство, которое так презирал Чарльз и которому я не могла сопротивляться. Ужас притягивал меня к моему ребенку и отталкивал от него; страх привязаться слишком сильно, ужас потерять его. Как я потеряла его брата, которого он никогда не увидит.

Страх, что Чарльз, который так надежно спрятал нас, может позабыть вернуться назад.

И вот опять, как прежде, он – на переднем сиденье, я – на заднем – летели в европейские столицы знакомиться с самолетостроительными заводами и новыми аэропортами. Мы даже прокладывали новые пассажирские маршруты, хотя их становилось все больше. Эпоха летчиков-исследователей закончилась, и ничто не свидетельствовало об этом более красноречиво, чем все увеличивающееся число военных самолетов, которые мы видели в наших поездках.

Ни у какой страны их не было столько, сколько мы увидели на летном поле в окрестностях Берлина на этой неделе, и я все думала: произвело ли на Чарльза это зрелище такое же ошеломляющее впечатление, как на меня.

– Это удивительная возможность, – жадно затягиваясь сигаретой, проговорил Трумэн Смит. Разговор происходил во время нашего первого приезда в Берлин.

Он эффектно щелкнул колпачком серебряной зажигалки и положил ее в нагрудный карман. Он являл собой олицетворение военного – было невозможно вообразить его не в форме, и я действительно никогда не видела его в штатском. Его фигура идеально подходила для военной одежды – высокий, широкоплечий, с тонкой талией.

– Что именно?

Кей и я вернулись после короткого посещения их квартиры, где мы остановились. Она была расположена на чистой, тихой улице, похожей на все улицы Берлина. Я никогда не видела такого чистого города.

– Приглашение полковнику от Геринга осмотреть самолеты люфтваффе. Просто поразительно! Это уникальная возможность.

Министр Геринг встречал нас на летном поле, когда мы приземлились, и уверял, что правительство будет радо исполнить любое наше пожелание, хотя это не был официальный дипломатический визит. Он даже пригласил Чарльза посетить их военно-воздушные объекты, что крайне заинтересовало Трумэна.

– Меня сюда пригласила «Люфтганза», а не нацистское правительство, – напомнил ему Чарльз.

Согнув свое худое долговязое тело, он смог устроиться на атласном позолоченном кресле. Внутри дом был отделан Кей с утонченным вкусом, хотя и не лишенным практицизма.

– Да, но нацистское правительство, полковник, не к каждому обращается с такими предложениями. Они явно наращивают свою военную мощь, но нам пока не удалось узнать ничего конкретного. Это может стать прекрасной возможностью получить интересующую нас информацию.

– Я здесь как гражданское лицо, – настойчиво повторил Чарльз, – я не политик и не выполняю никакой военной миссии.

– Времена меняются. Быстро, возможно, быстрее, чем вы можете представить.

Трумэн благожелательно улыбнулся нам обоим, я поняла, что он имел в виду. В наших предыдущих поездках в различные европейские страны я тоже чувствовала, что за последние четыре года мы с Чарльзом были так поглощены нашей собственной жизнью, так плотно залезли в защитную раковину собственного изготовления, что жизнь шла мимо нас. Мир вокруг менялся быстро, почти непрерывно. Рушились монархии, на смену им приходили диктаторы. Муссолини и его чернорубашечники пришли к власти в Италии, а теперь и в Эфиопии. Сталин вызывал много шума угрозой распространения коммунизма. Живя в Европе, нельзя было не слышать бряцания оружия, раздававшегося со всех сторон.

– Полковник, вы находитесь в очень завидном положении. У вас нет политического статуса, однако вы фигура мирового значения. Все уважают ваши достижения, и всех интересует, что вы будете делать дальше. Это ведь лучше самого лучшего паспорта, понимаете? Вы желанный гостью всюду – даже в Советском Союзе.

– Да, нас пригласили посетить их аэропорты, – проговорил Чарльз мягко, все еще притворяясь, что его это не приводит в трепет.

Однако он выпрямился и перестал барабанить пальцами по подлокотнику кресла.

– Вам предоставлена беспрецедентная возможность. Уверяю вас, Гитлер не стал бы делать этого ни для кого больше. И вы сможете принести огромную пользу вашей стране, если поможете мне подготовить рапорт о германских военно-воздушных силах.

– Но ведь это двуличие, почти шпионаж?

– Нет, они ведь не просили вас не сообщать о том, что вы видели. Возможно, это является частью их плана – немного раскрыть свои карты Америке, чтобы она обратила внимание. Это правительство – я просто говорю, что у них все предусмотрено заранее. Вы заметили, что, когда вас встречали после приземления, там совсем не было прессы?

Мы с Чарльзом обменялись взглядами; это было первое, что мы заметили.

– Гитлер контролирует прессу, – заметила Кей, наливая себе коктейль из серебряного шейкера.

Она напомнила мне маму – у нее были такие же большие, как у совы, серые глаза. Всегда начеку, даже когда она вкрадчиво мурлыкала и сглаживала споры. Разница была в том, что Кей была гораздо более очаровательной, с модно уложенными золотисто-каштановыми волосами и в жемчужно-зеленом с косым разрезом платье от Вьоне[33]со смелым декольте. Чарльз никогда бы не разрешил мне надеть подобный наряд. Невольно я почувствовала себя рядом с ней серой мышкой в своем скромном синем бархатном платье, купленном у респектабельного, но не особенно модного портного на Риджент-стрит.

– Гитлер запретил прессе освещать ваш визит.

– Какое счастье! – воскликнула я.

Бровь Кей поползла вверх.

– Вы ведь не хотите сказать, что то, что Гитлер душит свободную прессу, это хорошо?

– Нет, конечно, нет. Просто нам повезло – не придется сражаться с прессой. – Мы с Чарльзом снова обменялись взглядами.

Мы не могли им объяснить, чего мы натерпелись от прессы; тот, кто не жил нашей жизнью, не смог бы понять наших чувств. Ведь именно американская пресса погубила нашего маленького сына. Она печатала карты с маршрутом до нашего дома, сообщала о каждом нашем передвижении, а потом – это было последней каплей – фотографировала его мертвое тело в морге. Мы подвергались насилию во всех смыслах этого слова.

– Я все еще испытываю неловкость от вашего предложения, Трумэн, – запротестовал Чарльз, довольно слабо, надо сказать. Я знала, каким несгибаемым он мог быть, когда хотел этого, – а что скажут в «Люфтганзе»?

– Они скажут то, что захочет Гитлер, – насмешливо проговорила Кей.

Трумэн прочистил горло.

– Я понимаю, что боевая авиация работает над созданием новых двигателей. Уже созданы необычайно мощные моторы, во всяком случае, ходят такие слухи.

– Правда? – Чарльз встал, чтобы налить себе коктейль, и я онемела от удивления. Я редко видела, чтобы он выпивал, только вино за обедом, изредка бренди с Гарри Гуггенхаймом. – Мне бы очень хотелось увидеть «Мессершмит».

– Уверен, что это будет для вас организовано, – улыбнулся Трумэн, – я слышал, что мотор «стуки» они тоже усовершенствовали.

Чарльз отхлебнул свой коктейль – сухой мартини, который Кей приготовила из большого количества джина, плеснув туда немного вермута; его щеки покрыл румянец, он улыбнулся.

– Тогда я готов. Если вы настаиваете, я приму предложение герра Геринга и помогу вам с рапортом. Естественно, я дам комментарии только по научным аспектам. Политики я касаться не буду.

– Конечно, – с радостью согласился Трумэн, – никто не ждет от вас оценки политической ситуации – в конце концов, вы ведь летчик, а не государственный деятель и далеки от всего этого.

Я замерла, глядя на мужа. Он ледяным взглядом смотрел на Трумэна, подбородок выдвинут вперед, уголок рта надменно приподнят. Он отхлебнул большой глоток мартини и поставил стакан на столик так резко, что чуть не разбил его.

Не стоило говорить Чарльзу Линдбергу, что он может, а что нет. Когда-то ему тоже говорили, что он всего лишь водит почтовые самолеты и не является опытным летчиком, который в состоянии совершить трансатлантический перелет. Мне иногда казалось, что он совершил перелет через Атлантику только потому, что слишком многие уверяли, что ему это не под силу.

Несмотря на то что окна кабинета были закрыты, я почувствовала какой-то странный сквозняк, как будто изменения происходили даже в воздухе. Мне не надо было смотреть на мужа, чтобы понять, что назревает что-то опасное.

Впечатление от предолимпийской Германии, которую мы видели в те дни, когда совершали объезд фабрик, летных полей, музеев и школ, пролилось бальзамом на наши израненные души. Верный своему слову, канцлер Гитлер держал прессу в загоне; мы могли расслабиться и смотреть, слушать и не бояться, что каждое наше слово будет неправильно истолковано или использовано против нас. У жителей Германии, не имевших почти ничего, в отличие от нас, иностранцев, была цель; депрессия не разрушила их гражданственности, как было в других странах. Мы не видели ни одной очереди за хлебом или в бесплатную столовую. Никаких протестов, никаких рабочих, бродящих по улицам с плакатами, никаких кричащих заголовков, ниспровергающих то одну политическую партию, то другую. Никаких заколоченных витрин магазинов, никаких ферм с объявлениями о продаже на воротах, никаких детей, играющих на улицах палками и камнями, потому что ничего другого у них не имелось.

Люди, с которыми мы встречались, просто светились здоровьем: розовые щеки, белые зубы, сияющие волосы. Очаровательные маленькие девочки в широких юбках в сборку, довольные матроны с малышами на руках. Гитлерюгенд – юноши в коричневой форме – патрулировали улицы, как благовоспитанные бойскауты, подбирая разбросанный мусор, поднося старикам корзинки с продуктами. Я посещала детские сады – киндергартенс, где малыши вскидывали руки в приветствии и пели песни, прославляющие канцлера Гитлера.

– Герр Гитлер любит детей, – объяснила мне одна учительница, – здоровые дети – это наше будущее. Он поощряет людей с чистой расой заводить семьи.

– С чистой расой?

– Тех, у кого здоровая генетика. Кто имеет генетическое превосходство.

Я кивнула и вспомнила, как однажды Чарльз упомянул о том, что у наших детей безупречное происхождение. Но что значит «генетическое превосходство»? У меня имелись кое-какие подозрения на этот счет, и я уже собиралась задать несколько вопросов, но была быстро увлечена к машине и увезена на ланч в пивной ресторан.

Чарльз и я в течение дня редко бывали вместе; он посещал военные и самолетостроительные заводы, я – школы и музеи. Но по ночам с нами происходило то, чего не случалось уже очень долгое время.

Страсть. Наша страсть вновь разгорелась в Германии. Чарльз был оживлен, лучился надеждой и оптимизмом, чего я не наблюдала у него с 1932 года. Тогда путешествия, работа, переезд в Европу – казалось, ничто не удовлетворяло его. Теперь все было иначе. Опять он едва мог дождаться, пока я вечером сброшу шелковые чулки и лифчик. Жаждущими руками, голодными губами он наполнял меня до краев своими надеждами и оптимизмом. Наши тела пульсировали и трепетали, как от электрического разряда. В его руках я была легкой, бесплотной, как струйка дыма, которую могли удержать только они.

– Нам надо переехать сюда, – сказал Чарльз вечером накануне отъезда, – и жить здесь – возможно, не в Берлине, но где-нибудь в Германии. В Мюнхене, может быть. Говорят, там красивее и есть горы.

– Правда? – Я поднялась на локте.

Мы лежали в кровати среди смятых простыней.

– Энн, сейчас в Европе нет никакой другой страны, которая может сравниться с Германией. Гитлер ведет свою страну в новую эпоху! Сравни ее с Англией. Англией с ее древней империей и устаревшей авиацией! Сейчас всё зависит от авиации, и Германия, без сомнения, в этом лидер. Не думаю, что Гитлер замышляет войну. На самом деле я искренне верю, что это не так. Это страна с развитыми технологиями, не только с идеологией. Идеология – что она может значить, если не подкреплена современной техникой? Здесь – прорыв в будущее.

– Здесь нас оставили бы в покое, – пробормотала я, блаженно вспоминая свободу последних дней, когда не надо было постоянно бояться фотографов, поджидающих, когда я совершу какую-нибудь неловкость или – боже упаси! – что-нибудь вполне ординарное, но под снимком можно сделать смешную подпись. Я не могла представить, чтобы здесь за мной кто-нибудь гнался по улице. Я даже могла позволить себе на ночь оставить своего ребенка в кроватке в комнате с открытыми окнами, чтобы он мог дышать свежим ночным воздухом, – подумай об этом, Чарльз! Уверена, что мы могли бы иметь прекрасный маленький домик прямо в центре города, и не пришлось бы переезжать на отдаленный остров или изолированную ферму. Я могла бы ходить в театр! В оперу! За покупками!

Произнеся вслух эти слова, я поняла, как сильно скучала все время по этим простым вещам – занятиям по истории искусства и культуры, общению с людьми. Как будто нам перестали давать какое-то усыпляющее и отупляющее лекарство. Мне безумно хотелось всего того, чего я раньше была лишена. Все любимые, глупые, дорогие сердцу вещи, которые другие делали, даже не задумываясь о них. Зайти в магазин без предварительных звонков и вынужденного проникновения через черный ход после закрытия магазина. Отправиться в театр, не изменяя внешнего вида. Встречаться с друзьями в ресторанах. Вывезти своего ребенка в коляске на улицу и смотреть, как он играет с другими детьми в парке.

– И никто не будет нас беспокоить: канцлер Гитлер позаботится об этом, – продолжала я, – представляешь, как хорошо иметь официального политика, который нас защищает! Но, Чарльз, это очень серьезное решение – мы ведь и языка-то не знаем. Мы здесь вообще ничего не видели – только то, что разрешил канцлер.

Даже в состоянии возбуждения я не могла отделаться от чувства, которое преследовало меня всю эту неделю – подозрения, что Германию показывают нам, как одну из маленьких деревень, которые мы видели во время нашего полета в Южную Америку, в Анды. В один туманный день вы можете ходить по красивым, вполне обычным улицам и совсем не видеть гор, но все же вы знаете, что они окружают вас со всех сторон – там, за серым туманом. Здесь меня не оставляло такое же чувство – что имеется что-то скрытое, что-то тайное, причем совсем рядом.

– Я тоже так думаю, – проговорил он, откидываясь на подушки.

Его грудь была худой, но мускулистой, на нем до сих пор не было ни унции жира, спустя десять лет после перелета через Атлантику. Он явно был уже не мальчик, хотя иногда ему в голову приходили совершенно мальчишеские идеи – я знала эту его черту, но никогда не показывала виду. Его представление о мире было более упрощенным, чем мое, и это настораживало и его, и меня. Он всегда видел самые короткие, самые простые пути к решению любой проблемы и бывал удивлен, если у кого-то имелось другое мнение. Например, у политиков. У него не хватало терпения на замысловатые пути компромиссов, когда одним фактам придается значение, а другие просто отбрасываются. Для Чарльза Линдберга существовало только черное и белое, правильное и неправильное, плохое и хорошее.

– Но мы ведь находимся здесь, Энн, – проговорил он, подняв глаза к потолку, покрытому позолоченными панелями, – и видим все собственными глазами. Меня раздражает, что газеты в Америке и Англии изображают Гитлера клоуном и фигляром. Несомненно, это еврейское влияние. Они ненавидят его за Нюрнбергские законы. Мне тоже хочется, чтобы Гитлер не был столь резок, но я понимаю его логику, потому что она работает. Германия – удивительная страна, сильная, прогрессивная. Гитлер просто знает, что лучше для его страны, и имеет смелость это делать. В отличие от других так называемых лидеров.

– Ты говоришь как прирожденный политик, – поддразнила его я, положив голову ему на грудь, – настоящий государственный деятель.

– Раньше я никогда не хотел быть в их шкуре, но, как сказал Трумэн, времена меняются. Возьмем войну в Испании – это воздушная война, первая настоящая война в воздухе. Страны с мощными военно-воздушными силами, такие, как Германия или Соединенные Штаты, должны быть очень осторожны, чтобы предотвратить потери среди мирного населения. Возможно, я смогу убедить их в этом. На самом деле Германия не является нашим врагом; северные народы не должны воевать друг против друга. Азиатские страны, такие как Советский Союз, – вот реальные враги, а не Гитлер. Но Чемберлен и Рузвельт этого не понимают. Они выступают против Гитлера под давлением евреев, которые раздувают опасность ситуации. И это может стать их трагической ошибкой.

При этом новом упоминании евреев я высвободилась из его рук. И наконец задала вопрос, который мучил меня уже много лет.

– Чарльз, а как же Гарри Гуггенхайм? Ты же знаешь, он еврей, но он твой лучший друг и мой тоже. Он дал нам убежище после смерти нашего мальчика. Вспомни о деньгах, которые он помог тебе найти для финансирования твоих проектов. Как насчет него?

– С отдельными евреями у меня нет проблем. Гарри – хороший товарищ, я не отрицаю этого. Но существует их тотальное влияние, в частности, на прессу и правительство. Рузвельт окружен евреями, и в один прекрасный день, который не за горами, начнет прислушиваться к ним. И это станет трагедией, хотя бы потому, что ни одна страна не может сравниться с Германией по превосходству авиации. Это я ясно понял на прошлой неделе, а Рузвельт не понимает до сих пор.

– Значит, тебе нужно сказать ему об этом, – проговорила я в раздумье, не понимая, как он может совмещать соображения о прогрессе в авиации с мечтой жить в Германии, никем не узнаваемым. Я стала свидетельницей того, как политика практически убила моего отца. И боялась слепящего света политических прожекторов.

– Конечно. Как сказал Трумэн, я нахожусь в уникальном положении. Теперь и я несу ответственность за мир.

Он сказал об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Я вспомнила тот вечер, когда он сделал мне предложение. Тогда я впервые услышала эту его манеру – спокойное сознание уникальности положения, в котором он находится, и ответственности, которую несет. Тогда я могла не обращать на это внимания. Я была молода. Ничем не обременена. Вся жизнь была впереди.

Теперь все было иначе. Я слишком зависела от него, была слишком поглощена его жизнью, слишком связана с ней. Но в тридцать лет, после трагедии, оставившей неизгладимый след в моей жизни, я больше не могла предаваться мечтам о будущем. Поэтому я не стала ничего говорить ему и задавать вопросов. Ни тогда, ни потом. Я сидела рядом с ним и смотрела, как сказочный юноша превратился в кого-то другого.

И я позволила ему и меня превратить в другую женщину. Ту, которая может сидеть и лучезарно улыбаться всего в нескольких рядах от Адольфа Гитлера, перед которым маршируют ряды его партийцев, вскидывая руку в нацистском приветствии. Ту, которая может с нетерпением ждать следующей нашей поездки в Германию в 1937-м, а потом и в 1938-м, когда мы начнем подыскивать себе домик, даже после аншлюса и Чехословакии. Даже после того, как я поняла, что жена Томаса Манна оказалась не единственной еврейкой, которой не было места в Германии.

Той, которая могла улыбаться и кивать, когда министр Геринг наградил Чарльза орденом германского орла от имени нацистской партии и самого герра Гитлера.

Я улыбалась и кивала, но мои глаза были закрыты; намеренно закрыты, чтобы не видеть правды, которую я не хотела видеть, потому что она противоречила моей мечте о спокойной жизни с детьми, стабильной жизни, потому что если Чарльз будет доволен, то, возможно, не станет постоянно просить меня летать с ним. С каждым переездом на новое место, теперь, когда Джон становился личностью, маленькой, но уже самостоятельной, что меня бесконечно радовало, все большая часть моего сердца оставалась вместе с ним, когда приходилось покидать его.

Возможность жить в Германии нам пообещал один из советников Гитлера в частной беседе. Чарльз сам мог выбирать аспекты своего сотрудничества с люфтваффе. Мы будем полностью защищены от прессы, вокруг дома обещали поставить охрану совершенно бесплатно. Джон смог бы посещать школу, как любой другой ребенок.

Но все же меня не настолько изменили обещания и мечты о настоящем доме и настоящей семье, что я не смогла скрыть гримасу, когда Чарльз положил мне в ладонь тяжелый Железный крест. Он едва взглянул на него, настолько уже привык к медалям и прочим наградам.

Я ощутила холодную выпуклость нацистского символа на медали. И прошептала, больше себе, чем ему:

– Альбатрос.

Глава тринадцатая

Апрель 1939-го

– Мама! Мы теперь будем жить в Америке?

– Да, дорогой.

– С бабушкой?

– Да, конечно.

– И дядей Дуайтом и тетей Кон?

– Да.

– А папа тоже будет с нами?

– Конечно! Он уже там, ты ведь знаешь.

– И ты снова улетишь с ним далеко?

Я подняла голову от только что полученного письма от Чарльза, в которое он вложил газетные вырезки домов, которые мы могли снять. У меня под рукой имелось последнее расписание отплытия пароходов, хотя оно в любую минуту могло измениться, поскольку мир вокруг нас в любую минуту мог перевернуться вверх тормашками. Сидя на полу и играя деревянными игрушками, которые еще не были упакованы, Джон мечтательно взглянул на меня. Его рыжеватые волосы следовало подстричь; я наклонилась и убрала легкие пряди, упавшие ему на глаза.

– Надеюсь, что нет.

– Я тоже надеюсь. Лэнд плачет, когда ты уезжаешь. Я нет. Больше я никогда не плачу.

– О боже! Но почему?

– Потому что папа не любит, когда я плачу. Но Лэнд ведь еще ребенок.

– Иди сюда, – я широко распахнула руки, и он бросился в них. Я сжала его так крепко, что его лицо покраснело, когда я наконец отпустила его, – я не возражаю, если ты немного поплачешь. Я ненавижу уезжать от тебя и там, вдалеке, все время думаю о тебе.

– Правда? Тогда почему же уезжаешь?

«Потому что если я не поеду с папой, боюсь, что он не вернется назад», – хотелось мне ответить.

– Потому… потому, что женатые люди так поступают. Они делают то, что нужно одному из них. Большей частью, – я поцеловала его, и он вернулся к своим игрушкам, – но я думаю, что теперь папа будет так занят, что у нас не хватит времени для путешествий. Давай оба будем очень сильно надеяться на это, хорошо? Больше не будешь плакать? И бабушка-пчелка будет так рада, когда мы вернемся домой!

– И Вайолет там будет? И Бетти Гоу?

– Откуда ты узнал эти имена? – Я была в шоке.

Чарльз запретил мне говорить о событиях 32-го года нашим детям. Он решил, что им не надо знать о том, что произошло с их братом, с которым они никогда не встретятся. Джон считал, что он наш первенец. Он не должен был знать ни про каких Бетти, Элси, Олли и Вайолет.

– Я слышал, как кто-то говорил про нее, – ответил Джон, погруженный в свою игру.

– Кто?

Кто мог говорить об этом с моим сыном? Мне захотелось промыть мозги этому идиоту.

– Жермен и Альфред.

– О.

Наши слуги – парижская пара. В ту же минуту я решила не брать их собой в Америку.

– Бетти. Похоже на имя бабушки, – продолжал сынишка в своей неторопливой манере.

Джон был терпеливым, послушным, совершенно не похожим на других шестилетних малышей. Я часто задавала себе вопрос, как он перенес весь ужас и горе, окружавшие меня, когда я была им беременна. Как будто знал, что должен заменить мою утрату.

Лэнд, мой маленький Лэнд, мой коронационный ребенок, поскольку был рожден в Лондоне в день коронации Георга VI, играл менее послушно в другой стороне комнаты, систематически уничтожая растение, листок за листком. Я была слишком потрясена, чтобы остановить его.

– Что они говорили… насчет Вайолет? – Я старалась говорить небрежно, но не могла унять дрожь; я не могла думать о ней спокойно, у меня сразу же наворачивались слезы – слезы вины. Я приучила себя не плакать по моему мальчику, но была не в состоянии делать то же самое, вспоминая о других, чьи жизни также прервались в том ужасном мае. Слишком много судеб оказалось разрушено – трагедия следовала за трагедией. Пострадали невинные, потому что Чарльз и я взлетели слишком высоко, слишком близко к солнцу.

– Жермен сказала, что Вайолет убила себя. Мама, как может человек так сделать? Разве это возможно?

Теперь Джон прекратил играть. Он смотрел на меня глазами такими чистыми и невинными, что я вздрогнула; я не хотела быть той, кто объяснит ему эти ужасные понятия.

– Так иногда делают, но это ужасно, ужасно, дорогой. Так делают слабые люди. А теперь давай не будем говорить об этом – это не очень хорошо. Когда-нибудь, возможно, я смогу тебе объяснить. Но давай не будем говорить об этом сейчас, особенно в присутствии папы. У него столько серьезных дел в эти дни. Обещаешь?

Джон улыбнулся. Не было ничего приятнее для него, чем давать обещания. Он распрямил свои маленькие плечи, готовя их к этой новой ответственности. Потом кивнул.

– Обещаю, мама!

* * *

Мы не перехали в Германию. Случилась ночь 9 ноября 1938 года. Kristallnacht. Хрустальная ночь. Ночь разбитых витрин.

Ночь, которую даже Чарльз не мог оправдать. Ночь, когда германские власти разрушили все оставшиеся еврейские предприятия и все синагоги, убили множество евреев, а еще большее число силой отправили в концлагеря. Чарльз был потрясен.

– Не понимаю, почему Гитлер прибег к такому невероятному насилию. В этом не было необходимости. Это недостойно его, – бормотал он, листая английские газеты. В это время мы находились в Бретани, в Илиаке, в нашем доме рядом с поместьем Алексиса Каррела и его жены. У нас не было электричества и приходилось пользоваться газовым генератором и радиотелефоном. Там мы находились в полной изоляции, и я не могла избавиться от подозрения, что Чарльз не успокоится, пока совершенно не спрячет от мира меня и детей. Именно поэтому я первоначально цеплялась за мысль о Германии, где даже Чарльз верил, что мы сможем жить нормальной жизнью, а не жизнью изгнанников.

До тех пор пока не произошла Хрустальная ночь.

– Мы не можем переехать туда после этого, Чарльз. Просто не можем.

Я была в шоке от репортажей, приходивших из Германии. Избитые, окровавленные люди на улицах, включая женщин и детей, бессмысленное и жестокое уничтожение евреев. Осколки стекла, зловеще сверкающие на мостовой, как выбитые зубы.

– Да, если насилие будет продолжаться, а я не исключаю такой возможности, то нам и здесь не место. Но где оно, это место? Времена очень серьезные. В этой глуши мы почти недоступны, особенно зимой. Если начнется война, а я боюсь, что, несмотря на заверения Чемберлена, в британском правительстве имеются люди, нацеленные на это, то Англия не лучшее место для жизни. Может быть, Франция?

– А почему не Америка? Почему бы нам не вернуться домой? – Я взглянула на него, не скрывая надежды.

Дело в том, что, даже с энтузиазмом планируя обустройство нашего дома в Берлине, строя надежды на то, что смогу спокойно ходить в театр, в магазины и вообще вести нормальную жизнь, свободную от прессы, я скучала по моей стране. Скучала по Нью-Джерси, по его летним и зимним пейзажам в стиле Куррие и Ив. Скучала по местным диалектам – великолепно говорящие по-английски знакомые не спасали.

Я скучала по своим родным, по крайней мере по тем, которые остались. Я все еще испытывала вину оттого, что покинула маму. Никакое количество писем, пересекающих бесконечный океан, не могло заглушить угрызений совести, ведь я сбежала, когда она больше всего во мне нуждалась.

– Я так не думаю, – мрачно проговорил Чарльз, протягивая мне британскую перепечатку «Нью-Йорк таймс». На первой странице красовалось фото Чарльза с немецким железным крестом на шее. Подпись под ним гласила: «Гитлер аннексировал Линдберга». – Джо Кеннеди вчера вечером прислал мне телеграмму, Энн. Знаешь, чего он хочет? Он хочет, чтобы я вернул медаль.

– Как считаешь, это его желание или кого-то другого?

Новый посол в Англии, Джозеф Кеннеди, был известен как источник повышенной опасности, но, похоже, инициатива исходила от президента Рузвельта.

– Не знаю. Не думаю, что соглашусь на это. С какой стати? Меня наградили крестом от имени правительства в благодарность за мой первый в мире трансатлантический перелет. Если я верну ее, надо будет вернуть и все медали от правительств других стран. Это не имеет отношения к политике, и я не понимаю, почему кто-то находит здесь политические мотивы.

Чарльз нахмурился, его глаза сузились, пальцы стали нервно постукивать по газете, лежавшей у него на коленях.

Я была с ним согласна. Но я также знала, что в те дни все было политикой, все имело тайный смысл.

Поэтому в декабре 1938-го мы снова упаковал вещи и переехали в небольшую съемную квартиру в Париже, как раз напротив Рю де Булонь, чтобы Джону было где играть, и постепенно в наших делах наступило спокойствие. Память о мюнхенском договоре все еще была свежа. Подписанный Чемберленом маленький листок бумаги прекратил рытье траншей и укладывание вокруг домов мешков с песком, что уже началось по обе стороны Ла-Манша. Мы наслаждались в Париже первыми месяцами 1939 года – я купила свое первое платье у Шанель, водила детей по музеям, мы даже обедали с герцогом и герцогиней Виндзорскими. Как и все остальные, я была очарована их романом и очень хотела познакомиться с женщиной, ради которой король отказался от трона.

Она была плотно упакована в самый лучший наряд от Шанель, очень тоненькая, но с мощными мускулистыми руками и большим хищным ртом. У него были маленькие глазки, он казался более женственным, чем она, хрупкого телосложения, со слабыми, изящными руками и оказался самым скучным человеком на свете. Чарльз открыто зевал во время его серьезного монолога о том, позволяет ли этикет джентльменам носить летом белые туфли.

Что касается моего все более политизирующегося мужа, он продолжал курсировать между Парижем и Лондоном, являясь консультантом по вопросам военно-воздушных сил. Он даже тайно летал в Берлин; Франция поручила Чарльзу убедить Германию продать ей несколько самолетов, чтобы укрепить свои практически не существующие военно-воздушные силы. Чарльз использовал свое влияние, но результат был отрицательным.

Однако наше затянувшееся присутствие на континенте, наши широко освещавшиеся в прессе поездки в Германию стали предметом многочисленных дискуссий в Америке. Я узнавала о них из огорченных писем, полных вырезок из газет, которые получала от своих родных.

Как-то вечером мы с Чарльзом отправились на романтический ужин в Ла Тур д’Аржан. Когда нам подавали третье блюдо, расфуфыренная американская пара, сидевшая за соседним столиком, демонстративно отвернулась от нас, и муж громко сказал: «Надо же, Америка для них недостаточно хороша! Ну и что, что у них украли ребенка – у всех нас были тяжелые времена, но никто не бежал от трудностей».

Я замерла с вилкой в руке, потом посмотрела на Чарльза, который поднятием брови запретил мне реагировать на эти слова. Я продолжала есть. Женщина за соседним столиком проговорила:

– Вероятно, квашеная капуста им нравится больше, чем яблочный пирог.

Я не чувствовала вкуса тушеной утки, которую жевала, вино в бокале превратилось в уксус. Чарльз был прав. Если это то, что ждет нас в Америке, туда не стоит возвращаться.

Однако Чарльз расправлялся со своим куском утки, как будто не ел со вчерашнего дня. Его глаза горели решительным огнем. Теперь он понял свою последнюю миссию.

Два дня спустя он заказал нам билеты в Америку.

Мы вернулись домой, оставив Европу накануне войны и вступив на более безопасную землю Америки, как нам тогда казалось. Чарльз первым делом отправился в Вашингтон, чтобы доложить обо всем, что видел, а заодно предупредить об осторожности. Он твердо верил, что Германия легко одолеет сопротивление Польши, считал, что Франция и Англия совершат глупость, если ввяжутся в войну, и даже послал секретные письма Чемберлену и Даладье. Я уговаривала его не делать этого, ведь в некоторых кругах его называли чуть ли не шпионом.

Но Чарльз, недальновидный, как всегда, меня не слышал. Информировав Вашингтон, он стал искать для нас подходящий дом недалеко от мамы, но потом отложил поиски до моего приезда. Это было правильным решением, поскольку ни в одной из вырезок, которые он прислал мне, не было упоминания о наличии школ, и, когда я стала спрашивать его об этом, он был крайне удивлен. Он просто не думал о том, что наши дети выросли, что им надо учиться в школе, обзаводиться друзьями, лечиться у докторов и иметь все остальное, что требуется детям. Кроме факта их рождения, примитивного желания защитить их от опасности, казалось, больше никакие отцовские обязанности его не интересовали. Возможно, на него так подействовала смерть малыша Чарли, возможно, он просто не понимал, что может сделать для детей на этом этапе их жизни, кроме непосредственной защиты от опасности. А может, просто не мог осознать потребностей детей, которым исполнилось больше полутора лет, возраста, когда погиб его первенец. Я могла это понять, ведь сама боялась за Джона, нашего второго сына, которого можно было теперь называть первенцем, и со временем обнаружила, что мое сердце чудесным образом расширяется по мере роста наших детей. Я радовалась, что была в состоянии любить, заботиться и тревожиться, как любая другая мать.

Хотя другие матери не прикалывали свистки к пижамам своих детей, чтобы те могли позвать на помощь посреди ночи.

В апреле 1939-го я устало спускалась по сходням «Шамплен», держа Лэнда за одну руку, Джона за другую. Десятки полицейских сопровождали нас к автомобилю среди обычных слепящих вспышек камер, пугавших детей, которые никогда раньше не видели такого столпотворения. Лэнд повернулся ко мне и заплакал, а Джон с бледным и мрачным лицом еще крепче схватился за мою руку.

– Миссис Линдберг!

– Миссис Линдберг! Миссис Линдберг! Вы рады, что вернулись на родину? А где полковник?

Я спокойно переносила обычные вопросы, но внезапно услышала кое-что новое.

– Что вы думаете о нацистской партии? Ваш муж действительно тайно встречался с Гитлером? Это правда, что ему предложили пост в люфтваффе?

Я уже садилась в машину, но обернулась, не в состоянии молчать.

– Мой муж призван в армию как полковник военно-воздушных сил. Он не может встретить меня, потому что находится на военной службе.

Я нырнула в машину с бешено бьющимся сердцем. Я знала, что нельзя было отвечать им. Чарльз запретил мне это делать. Он считал, что будет лучше, если только он один будет отвечать на вопросы репортеров, и обычно я была лишь рада этому. Но теперь, оставшись в одиночестве, я ощущала враждебность этих вопросов и чувствовала, что должна защитить его, хотя знала, что у него другой взгляд на эти вещи. Но я была горда той работой, которую он делал сейчас. Принимая во внимание его знание ситуации в Европе, военное командование дало ему указание летать по всей стране, инспектируя военные базы и решая, какие фабрики и заводы надо реконструировать для производства самолетов, необходимых, чтобы сделать Америку ведущей державой мира.

Я была горда этим и хотела рассказать об этом миру, поскольку не знала, как долго это продлится. Я уже могла видеть, что Чарльз находится в затруднении – в нем борются его целеустремленность и чувство долга. Это были разные вещи, теперь я это ясно видела.

– Ты очень хорошо говорила, мама, – Джон погладил мою руку, – они такие противные.

– Правда? Ты так считаешь? Ну что ж, спасибо, дорогой.

– Мы теперь дома, мама?

Я взглянула в окно машины. Мы были по-прежнему в окружении незнакомых людей, таращившихся в окна, стараясь хоть мельком увидеть моих детей. Меня ослепили вспышки фотокамер. Я прижала к себе детей и вздохнула:

– Да, дорогой. Мы дома.

* * *

Когда мы выехали из города и пересекли мост, направляясь к Нью-Джерси, я ощутила внутреннюю дрожь. По мере приближения к Некст Дей Хилл я чувствовала все большую головную боль, кожа покрылась холодным потом.

– Что с тобой, мама? – спросил Джон.

– Ничего. – Я попыталась улыбнуться.

Сын нахмурился, понимая, что я говорю неправду.

Теперь, когда мы почти добрались до места назначения, желание наконец оказаться дома стало просто невыносимым. Трехлетнее пребывание за границей приглушило горечь воспоминаний, но теперь все вернулось. Ведь именно в Некст Дей Хилл Вайолет Шарп – бедная, чувствительная Вайолет Шарп, которая была тогда немногим старше меня, – покончила с собой через несколько недель после того, как тело малыша было найдено. После того как ее подвергли очередному допросу по поводу участия в похищении, она выпила раствор хлористого цианида.

Меня потрясла эта новость. Я ощутила чувство вины. Я должна была это предвидеть, должна была понимать, что у нее нет никого, кто поддержал бы в трудную минуту, как меня – Чарльз, кто заставил бы ее смотреть вперед, а не назад. У нее ничего не было в жизни, кроме крова и поддержки, которые ей дала моя мама, но даже она не смогла защитить ее от полковника Шварцкопфа с его безжалостными допросами, которые, надо признаться, были спровоцированы мной.

Я заставила себя взглянуть на ее тело, хотя Чарльз пытался запретить мне делать это. Я не могла объяснить ему, почему мне необходимо ее видеть, почему необходимо запомнить худое горестное личико, тонкую ленточку в волосах, почерневшие губы, сожженные ядом. Белки глаз, различимые под полузакрытыми веками. Мне казалось, что она с укором смотрит на меня.

Когда я увидела тело Вайолет, лежащее в согнутой, неестественной позе, как искореженный остов самолета, попавшего в авиакатастрофу, который я однажды видела в горах Нью-Мехико, я заплакала. Как я могла хоть на минуту поверить, что эта хрупкая девушка причастна к похищению? И в каком бы я ни находилась отчаянии, как бы ни омрачил мой рассудок страх за ребенка, мне ни в коем случае нельзя было просить полковника Шварцкопфа допросить ее или других слуг. Кто я была такая, чтобы решать судьбы людей?

Слишком поздно я поверила в ее невиновность. Почти сразу же после ее самоубийства полиция установила, что единственной виной Вайолет была ее глупость. У нее была связь с женатым дворецким. Отчаянные слезы, неспособность связно рассказать, что она делала в ту ужасную ночь, являлись всего лишь попытками скрыть свидание со своим любовником.

Так что Вайолет больше не встретит нас в Некст Дей Хилл. Как много слуг, чьи лица были знакомы мне с детства, покинули дом из-за подозрений полиции или просто состарившись за время моего отсутствия! Даже Олли Уотли покинула имение.

И Бетти Гоу. Она тоже отсутствовала. Не помню, говорил ли кто-нибудь из нас об этом, но после того, как было найдено тело Чарли, было решено, что она должна покинуть имение. Я знала, что она никогда не полюбит другого ребенка так же сильно, как Чарли. И она тоже это знала.

Вайолет, Бетти. И Элизабет, моя сестра. Ее тоже больше не было. Иногда я машинально снимала трубку, чтобы позвонить ей, а потом клала, вспомнив, что звонить больше некому.

Она выглядела такой жизнерадостной в день своей свадьбы в декабре 1932-го. Джон был еще грудничком, мама держала его на руках, а я стояла рядом с сестрой в той же самой комнате, где когда-то сама выходила замуж. Это был редкий момент торжества всего моего семейства; мы обменивались впечатлениями о нем много недель спустя, вспоминая о его красоте и изысканности. Облегчение оттого, что Элизабет казалась здоровой, любимой. И действительно, я никогда не видела ее такой веселой и счастливой.

Ее прощальный поцелуй вселил в меня надежду, что замужество не изменит главного – я никогда не буду одна. У меня всегда будет слушатель, благожелательный, а не осуждающий. И я постараюсь быть тем же для нее. Два года спустя – почти в тот же день, она умерла. Она не перенесла сурового климата Уэльса. Доктора настоятельно советовали ей переехать в солнечную Калифорнию, и Обри увез ее туда, но она умерла от пневмонии на руках мамы и мужа.

Я никогда не переставала о ней грустить.

Погруженная в свои мысли, я заметила, что мы добрались до дома, только когда мы свернули на подъездную аллею Некст Дей Хилл. У ворот стоял новый охранник, но он узнал нас и открыл ворота. Мы въехали внутрь, ворота закрылись, и две черные машины, сопровождавшие нас – репортеры и фотографы, – остались снаружи. Я вздохнула с облегчением. Да, теперь мы точно были дома.

– Мама, это дом, где живет бабушка? – Джон стал перебираться через меня, чтобы открыть дверь. – Подвинься, ну, пожалуйста. – Он шутливо толкнул меня.

Я тоже вышла из машины, а вслед за мной выбрались Лэнд и Джон. Я стала подниматься по ступенькам, но мальчишки обогнали меня.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась мама. Прежде чем я смогла пробормотать извинения, что так долго не приезжала и что привезла на хвосте фотографов, она обняла меня.

– Добро пожаловать домой, дочка, – крикнула она, – Энн, Джон! А ты, должно быть, Лэнд! – Она выпустила меня и наклонилась к нему. – Я не видела тебя с моего приезда в Англию, тогда ты был совсем крошкой. Ты меня помнишь?

– Нет.

Мама рассмеялась. Откинув назад голову, она залилась смехом. Это была совсем не та грустная старая леди, которую я представляла, не мисс Хэвишем[34], окруженная лишь воспоминаниями и оплакивающая свою жизнь. Нет. Мама выглядела на десять лет моложе, чем тогда, когда я в последний раз видела ее. Она была нарядной, элегантной, хотя волосы по-прежнему были уложены в строгой эдвардианской манере. Но она вся была заряжена энергией и напором. Это я чувствовала себя старой и слабой, утомленной путешествием, ошеломленной и подавленной возвращением в свою родную страну.

– Ты выглядишь ужасно, дорогая, – как бы читая мои мысли, проговорила она, качая головой, – ты, конечно, займешь свои прежние апартаменты, а мальчики могут жить наверху, в детской. Там есть комната и для твоей прислуги – где она?

– Она приедет следующим пароходом – ей пришлось закончить кое-какие дела перед отплытием.

– Конечно, конечно, Могу себе представить, что за беспорядок будет здесь! Чарльз уже вернулся. Он приехал прямо из Вашингтона вчера вечером. Он сейчас наверху, спит крепким сном.

– Неужели?

Я была поражена.

Я не ожидала увидеть его так скоро и, как это ни было смешно, мечтала успеть попудрить нос и надеть свежее платье прежде, чем мы встретимся.

Мама, должно быть, заметила мое юношеское возбуждение, потому что предложила мне выпить сначала бокал бренди. Я последовала за ней в комнату, которая раньше была папиным кабинетом, а теперь получила новое оформление и назначение.

В вазах стояли цветы, скучная кожаная мебель была заменена удобным гарнитуром, отделанным индийским набивным коленкором ручной работы. На стене висели работы Пикассо, которые на удивление хорошо сочетались с центрифолиями на отделочной материи. Там, где раньше стоял огромный банкирский стол папы, теперь находилось изящное французское бюро, заваленное бумагами.

– Я думала, ты будешь удивлена. – Глаза мамы блеснули.

– Удивлена? Я ошеломлена. Неужели это дом той самой безупречной жены посла?

– Нет, это дом самой занятой на свете бывшей суфражистки, – она рассмеялась, и мальчики рассмеялись вслед за ней. Она нагнулась и обняла их по очереди, – о, я не смогу прокормить их двоих! Хотите булочки с молоком?

Она посмотрела на меня. Я кивнула.

– Дайте детям булочки, дорогая. – Она повернулась к молодой женщине, возникшей из ниоткуда.

Девушка кивнула и повела детей в кухню.

– Кто это? – Мне казалось, что я не смогу пошевелить ни рукой, ни ногой, не смогу даже опуститься в стоящее рядом удобное кресло.

– Мари. Работает в моем штате прислугой.

– У тебя есть штат прислуги?

– Конечно! Человеку, который скоро станет президентом Смита, полагается штат прислуги.

– Что? Мама, когда? Каким образом?

– Естественно, ситуация в мире делает поиск нового президента более трудным, поэтому меня попросили занять это место в промежуточный период. У этого колледжа такие обширные связи за рубежом, сама знаешь. Мы не можем повернуться спиной к нашим друзьям, и я собираюсь проследить, чтобы этого не произошло.

– Мама, сейчас я – твой единственный слушатель, не обязательно делать политические заявления.

– О господи, что это я. Извини, это я просто вхожу в роль.

Мама рассмеялась, и я рассмеялась вместе с ней. Как же я рада за нее – что она занята, востребована и не горюет, как я думала. Да, я ошибалась. Ведь она никогда не позволяла эмоциям брать над собой верх.

Но она так изменилась. Стала совсем другой. Она напомнила мне Чарльза; у обоих глаза горели одинаковым решительным огнем, стремлением к цели, видной им одним.

– Что ты думаешь про Обри и Кон? – спросила я, резко меняя предмет разговора, поскольку эта тема мучила меня с тех пор, как я узнала об их свадьбе. Овдовевший Обри женился на нашей младшей сестре в 1937-м.

– Думаю, что это замечательно. Обри, бедный, так горевал. Вдовцы всегда должны вступать в повторный брак, ты когда-нибудь об этом задумывалась? Женщины самодостаточны, но мужчины… Во всяком случае, Кон заставит его поверить в себя. Это как раз то, что ей нужно.

– А как насчет любви?

– О, они любят друг друга, Энн. Правда, я не уверена, что в их случае это самое важное. Не то что для вас с Чарльзом. Если бы у вас не было любви, то я гораздо больше переживала бы за вашу пару. Но с Кон и Обри все будет в порядке.

Я сделала глоток бренди. Ее беззаботное отношение к тому, что меня так сильно волновало, огорчало, но я понимала, что она права.

– Но Элизабет? Разве это не предательство по отношению к ней?

– Элизабет уже нет с нами, дорогая. Живые должны жить.

– Но получается так, словно она никогда не была его женой, как будто ее вычеркнули из памяти.

– Я так не считаю. Только не они.

Я покачала головой. Мама снова напомнила мне Чарльза. Я была хранительницей. Хранительницей памяти о мертвых. Если никто не хочет думать об Элизабет, это сделаю я. Если Чарльз не хотел помнить о Чарли, тогда мне надо помнить о нем за двоих. Я восхищалась ими обоими – моей матерью и Чарльзом, их энергией, их упорной устремленностью в будущее.

Но также, особенно вначале, я жалела их. Потому что, несмотря на боль потери, по мере того как шло время, память о тех, кого я любила, согревала мое сердце больше, чем печалила.

– Я рада, что ты так счастлива за них, – проговорила я, – и очень рада вашему назначению, мадам президент! И где же вы держите моего мужа?

– Наверху. Обед в восемь, как обычно. Прислуга предупреждена. А теперь я должна спешить на собрание.

– Конечно, конечно. – Я обняла маму, восхищенная ее решимостью и оптимизмом, и в то же время чувствовала, что не в состоянии держаться наравне с ней, как когда-то могла держаться с Чарльзом. Мир рушился вокруг нас, и единственное, чего я хотела, – это найти место, где можно укрыться с детьми от надвигающейся катастрофы. В то время как мой муж и мать старались извлечь из этой ситуации что-то положительное. Что-то полезное.

Но я знала, что их понятия о «полезности» разительно отличались друг от друга.

– Я должен был знать, – сказал Чарльз в тот вечер, – твоя мать. Что она сказала насчет того, что нельзя предавать наших заграничных друзей?

– Только это. Больше ничего.

– Больше ничего? Она сказала это назло мне. Она никогда не простит мне, что я увез тебя в Европу.

– Это не мама тебе не простит, – сказала я раздраженно. Мы одевались к обеду, отвернувшись и чувствуя странную неловкость оттого, что видим друг друга без одежды после долгой разлуки. Он стоял в кальсонах, натягивая носки на худые голени и пристегивая их к подвязкам. Я была в уродливом повседневном платье и чувствовала себя тоже уродливой и прозаичной. После трех беременностей мое тело потеряло гибкость. Живот и груди отвисли, я стеснялась себя, хотя мы оба хотели еще детей.

По какой-то причине при встрече мы не испытали радости и почти с первой минуты стали поддевать друг друга.

– Твоя речь перед репортерами была лишней, Энн, – сказал он, клюнув меня в щеку.

– Тебе следовало помнить, что за нами следовало прислать две машины, потому что надо было везти багаж, – резко ответила я.

Неужели после возвращения в Америку такие отношения между нами будут всегда – теперь, когда так много людей рассчитывает на нас; столь многие проблемы требуют неотложного внимания. Одну вещь я поняла – из уроков, которые он преподал мне, и тех, которые внушил неосознанно, я поняла, что нам, как паре, лучше всего находиться порознь.

– Маме оно вряд ли понравится. – Я выбрала давно вышедшее из моды коричневое вечернее платье, которое не надевала уже много лет. Мои вещи еще не были распакованы. Даже еще не облачившись в него, я почувствовала себя безвкусно и немодно одетой. Я повернулась спиной к Чарльзу, чтобы он помог застегнуть мне молнию.

– В душе она такая же, как и ты. Вы обе верите, что абсолютно правы во всем.

Меня удивила горечь, послышавшаяся в моем голосе. Я даже не сделала усилия, чтобы скрыть ее:

– Ты забыл, какой активной она была в борьбе за женские голоса, когда я была еще ребенком. Они с папой оба были сторонниками Вильсона и страстными приверженцами Лиги Наций. С тех пор она не изменилась.

– Она прекрасно знает, что я думаю насчет сложившейся ситуации.

– Она не замужем за тобой, между прочим. Она самодостаточная личность.

– Что это значит?

Он посмотрел на меня, сузив глаза.

– Ничего.

Я отвернулась и начала искать в своем чемодане сережки.

– Она агитирует за войну, не сомневайся в этом. А теперь у нее есть поддержка всего Смита. Она бьет в барабаны и разглагольствует так же, как Рузвельт.

Он с осуждением произнес последнее слово, которое в его устах приобрело горький оттенок.

– Ты ведь сам сказал, что война неизбежна.

– Она неизбежна в Европе. Но не здесь – если только люди вроде твоей матери не запугают американскую публику и не убедят в ее неизбежности.

– Она никого не пугает. Господи помилуй, она ведь вообще еще ничего не сделала! Мама примет должность только в следующем семестре!

– Потом она, вероятно, вступит в одно из этих обществ еврейских беженцев, – проговорил Чарльз, с удвоенной силой завязывая галстук.

– Ну и что? Ты ведь сам говорил о том, как ужасно, что Англии приходится иметь дело с таким количеством беженцев.

– Но я не имел в виду, что они должны все броситься сюда. Ты считаешь, что у нас мало своих евреев? Чтобы они еще больше влияли на прессу и правительство? Например, кинопроизводство – боже милостивый, там ведь одни евреи! Они стоят во главе всех этих студий – промывают мозги американской публике. Сейчас они начинают снимать фильмы, в которых Гитлер представлен клоуном или кем-нибудь еще похуже. Хотя никто из них в последнее время не посещал Германию. Никто из них не видел ничего собственными глазами, как мы с тобой. Неужели ты действительно считаешь, что мы должны посылать наших молодых людей – наших сыновей – воевать только из-за того, что этого хотят евреи?

– Нет, не считаю, если ты так ставишь вопрос. Я не считаю, что мы должны посылать воевать наших молодых людей. Но, Чарльз, мама верит в то, что делает. Так же, как и ты. Разве ты не видишь, что я восхищаюсь вами обоими за то, что вы так преданы своему делу?

– Но во что ты веришь?

Снова его глаза вопрошающе сузились. Впервые мой муж задал мне такой вопрос. До сих пор он думал, что я разделяю его взгляды. И я тоже так думала. Не было ли это одной из причин нашего брака – то, что я очень хотела быть такой, как он? Героической, смелой и справедливой?

Но теперь я не знала, был ли он справедливым. Слишком много участников этой все более устрашающей ситуации утверждали, что справедливость на их стороне.

Энн Морроу – выпускница Смита, дочь посла и миссис Морроу, которые являлись сторонниками Лиги Наций, – ответила бы: «Я на стороне моей матери. Евреев надо спасать. Гитлер – опасная личность».

Но я больше не была Энн Морроу. Я была Энн Морроу-Линдберг, женой легендарного летчика и авиатора, который являлся почитателем Гитлера и все более активным сторонником неучастия Америки в любой европейской войне.

Чувствуя себя виноватой, я завидовала маме. Она была вдовой, а мой муж все больше отдалялся от меня. А что, если мне, подобно ей, найти время, чтобы подумать о себе? Иметь смелость отстаивать собственные убеждения, а не брать взаймы чужие? Мой брак стал бы другим, если бы я делала так с самого начала.

Но был бы он более удачным?

Я покачала головой, прельщенная этой мыслью, но не ослепленная ею. Теперь я должна была помочь моим сыновьям, чьим воспитанием я пренебрегала, слишком долго отдавая все свое время мужу. Я должна была устроить Джона в школу, найти доктора, поскольку Лэнд был предрасположен к ушным инфекциям, и обустроить дом для всех нас. Только что закончились мои годы страданий и неудобств, когда моим единственным компаньоном и защитником являлся мой муж. Однажды я даже решила уйти от него, но тогда у меня был только Джон. Теперь, с двумя сыновьями и третьим ребенком на подходе (я подозревала, что беременна, но было еще слишком рано говорить наверняка), я не могла рисковать и бросать Чарльза.

– Конечно, я на твоей стороне, в смысле, на нашей, – продолжала я, сидя на краю кровати и собираясь надеть пару вечерних туфель, – на нашей стороне. Я с тобой. Конечно, я считаю, что нам не надо вступать в войну. И не поддерживать ни Германию, ни еврейское лобби.

– Хорошая девочка.

Чарльз улыбнулся своей редкой обаятельной белозубой улыбкой, и я улыбнулась в ответ, ожидая, что знакомое тепло общности наполнит меня, сделает лучше, сильнее; такой же сильной, как он.

Но я ждала напрасно. Единственное, что я почувствовала, – это усталость и апатию. Как я смогу вынести обед, не говоря уж о следующих нескольких неделях, находясь между мамой и мужем, вынуждаемая принять решение, раз и навсегда, кто я теперь – дочь посла или жена авиатора?

Глава четырнадцатая

Май 1941-го

Мы ехали через туннель, такой темный, что я ощущала себя привидением, а свое тело – струйкой белого дыма. Я пододвинулась поближе к Чарльзу, который с отсутствующим видом похлопал меня по плечу, перебирая бумаги, лежавшие у него на коленях. Наконец мы снова увидели слепящий свет и услышали рев толпы, приветствовавшей нашу машину, дикий, пугающий рев. Шофер направил машину по узкой дороге, по обе стороны которой теснились машущие, кричащие толпы, размахивая, как оружием, плакатами с именем моего мужа. Потом мы остановились, и Чарльз первым вышел из машины. Его появление привело толпу в еще большее неистовство; крики были неоднородны, и за приветственными возгласами слышались вопли ярости. Я боялась выходить из машины, боялась того, что может случиться сегодня вечером. Казалось, что теперь все возможно; ярость и раздражение все сильнее накатывали, как волны, на нашу страну. Здесь, за пределами Мэдисон-сквер-гарден, эта ярость была направлена против нас. Крики «Нацист! Фашист!» приветствовали наше появление. В бронированную машину полетели камни.

На Мэдисон-сквер-гарден тоже была ярость, но не Чарльз был ее причиной. Скорее, он был белым рыцарем, ведущим эту бурлящую толпу против их общего врага – президента Рузвельта. У военных было тяжелое время, им приходилось сдерживать воинственные толпы.

Мои руки и ноги налились свинцом, в груди горело, как будто я проглотила огромный кусок льда. Наконец я решилась выскользнуть из машины.

– Линдберга! Линдберга в президенты! – ревела толпа. Повсюду щелкали фотокамеры, и мне приходилось защищать глаза от безжалостных вспышек. В ушах звенело от шума толпы, окружавшей нас. Мы были как рыбы в круглом аквариуме. Я не могла отогнать от себя мысль о том, какими хорошими мишенями мы были сейчас для желающих.

С трудом я последовала за Чарльзом по красной ковровой дорожке на подиум, где уже сидели остальные: отец Кофлин собственной персоной, лидер Христианского фронта; Норманн Томас, лидер американской социалистической партии, Кетлин Норрис, популярная писательница, Роберт Р. Маккормик, издатель «Чикаго Трибьюн». Мы заняли свои места, пропели американский гимн, и один за другим присутствующие стали высказываться. Короткие, прочувствованные речи о необходимости не вмешиваться в европейскую войну и укреплять американскую обороноспособность вместо того, чтобы укреплять английскую. Я почти не вслушивалась в их слова, внимательно наблюдая за Чарльзом. Он казался спокойным; сидел, непринужденно положив ногу на ногу, только его подбородок был упрямо выдвинут вперед – столь знакомое мне выражение лица. Его голубые глаза казались гораздо более внимательными и решительными, чем когда-либо раньше. Я была рада, что он не оборачивался, чтобы взглянуть на меня.

Наконец Чарльз поднялся, и голоса в толпе как будто стали соревноваться, кто сильнее крикнет.

– Линдберга в президенты! – начали скандировать в дальнем углу, все громче и громче, пока у меня не стало учащенно биться сердце.

Чарльз не реагировал на эти крики; он просто стоял, высокий, целеустремленный, и в это момент я поняла, что вижу, как мой муж наконец из юноши-героя превращается в монумент. Он был огромным, гранитным и стоял на каменном фундаменте собственных убеждений. И, несмотря на страхи и предчувствия, мое сердце забилось сильнее, ведь никто, кроме него, не смог бы объединить столь разношерстную толпу. Коммунисты, социалисты, антиправительственные радикалы, пацифисты, предоставленные сами себе, они просто бы просто зачахли и умерли.

Но Чарльз объединил их всех; он надел мантию лидера так же просто, как когда-то надел свою первую кожаную летную куртку. Америка прежде всего – таким был его лозунг. Америка прежде всего – Линдберг убережет нас от войны.

– Сограждане, – начал Чарльз, потом остановился, ожидая пока толпа затихнет, – мы собрались здесь сегодня вечером, потому что верим в независимую судьбу Америки.

Неистовый топот, аплодисменты и крики наполнили воздух. Чарльз спокойно переждал весь это шум, потом продолжил свою речь. Он призвал Америку не вмешиваться в войну, бушующую во всей Европе.

– Мы сожалеем о том, что немецкий народ не может определять политику своей страны, что Гитлер втянул свою нацию в войну, не спрашивая ее согласия. Но имеем ли мы возможность выражать свое мнение о политике, которую проводит наше правительство? Нет, нас тоже пытаются втянуть в войну, несмотря на возражения четырех пятых нашего народа. У нас не было возможности проголосовать по вопросам мира и войны в прошлом ноябре, как будто мы тоже тоталитарное государство.

Чарльз не назвал Рузвельта по имени, но это было и не нужно. И только я слышала горечь в его голосе.

Многие забыли, что мой муж был прежде всего военным. Его летная подготовка была неоценима. Он страстно верил в будущее военно-воздушных сил и был полностью предан главнокомандующему.

Но когда тот публично назвал его пацифистом и предателем, он больше не мог оставаться в стороне. Кроме того, президент Рузвельт усомнился в храбрости Одинокого Орла. «Этот молодой человек, должно быть, хочет, чтобы Вашингтон сложил с себя все полномочия», – недавно сказал президент газетчикам.

Поэтому несколько недель назад Чарльз подал в отставку; это сильно удручало его, но в конечном счете он не нашел другого выбора. И направил свое огромное влияние и обаяние в помощь Американскому первому комитету, совершая перелеты по всей стране и выступая от его имени. Естественно, я была рядом.

Я сидела рядом с ним. Сидела и внимательно слушала его слова, все более уверенная, сдержанная, никогда не поддаваясь безумию и неистовству, которое всегда вызывали его выступления. С тех пор, неожиданно став женой политика, я постоянно помнила о фото– и кинокамерах.

Теперь я вижу себя с расстояния лет, сидящую там с приклеенной улыбкой на лице, столь отличной от той веселой, беспечной улыбки бесстрашной летчицы, которой я когда-то была. Молодая женщина, едва перешагнувшая за тридцать, думающая почти постоянно о доме и детях. Но это не могло служить оправданием.

Мать, которая потеряла своего первенца самым ужасным, публичным образом и чей взгляд был так часто замутнен слезами. Но это не могло служить оправданием.

Энергичная молодая жена, которая была сформирована, подобно всем молодым женам моего поколения, ее мужем. Но я была такой женой, которая когда-то хотела быть сформированной, сознательно отдала себя в его руки и даже настаивала, чтобы он переделал ее по своему необыкновенному образу и подобию.

Но и это не было оправданием.

Чарльз смотрел на толпу, все больше и больше приходившую в неистовство, и говорил о том, что чувствует. Поняв это, я стала сомневаться в своей моральности, а не его. По крайней мере я очень хорошо понимала, что осознание этого навсегда останется в моей памяти, если нам будет суждено уцелеть в следующие несколько лет, что он говорил только о том, во что твердо верил.

Чего нельзя было сказать обо мне.

В тот вечер, когда мы перебрались из Мэдисон-сквер-гарден в наше временное убежище в отеле на Манхэттене, ответив на телефонные звонки газетчиков и наших сторонников – Фрэнк Ллойд Райт прислал телеграмму, поздравив Чарльза с его прекрасной речью, Уильям Рэндольф Хёрст пригласил нас на уик-энд в свой замок Сан-Симеон, Генри Форд предложил ему работу, – Чарльз заснул мирным сном праведника.

В тот вечер я не нашла такого мира в своем сердце и знала, что следующей ночью будет то же самое.

Так же, как бесконечными ночами до и после, и в этом я не могла винить только моего мужа.

Когда мы впервые вернулись из Европы, Чарльз мог отделять свои политические взгляды от военных обязанностей, и вначале пресса отступила, как будто для того, чтобы дать ему доказать свой патриотизм. Но после того, как Великобритания и Франция объявили войну, Чарльз не мог больше оставаться в стороне. После битвы за Британию он начал писать статьи и произносить речи, предостерегая от того, чтобы становиться на чью-либо сторону; сначала на многих радиостанциях ему давали столько эфирного времени, сколько он хотел. В конце концов, в это критическое время Америка желала слушать своего героя.

Но время шло, и Чарльз стал не только предостерегать, он начал откровенно критиковать администрацию. Вскоре он стал фактическим выразителем мыслей организации Американского первого комитета, состоявшей из весьма разношерстной публики, протестовавшей против вступления Америки в войну по ряду причин, весьма незначительных, но только не теперь, когда довольно большое число американцев выступало против войны. То, что война уже шла в Европе, нас не касалась.

Но большинство наших друзей и родственников, составлявших элиту Западного побережья, и те, кто имел родственников за границей, как мой зять Обри, были в смятении. Они почувствовали задолго до того, как это было сформулировано, невысказанный антисемитизм, которым была пропитана организация, возглавляемая моим мужем. Вначале я была свободна от подобных подозрений; мои друзья иногда спрашивали прямо, как я могу предавать наследие своего отца, но они обращались ко мне со снисходительным недоумением, как к капризному ребенку.

Но в конце 1940 года – опять беременная после нескольких лет безуспешных попыток – я сделала все возможное, чтобы отдалиться от них.

– Энн, – сказал Чарльз однажды осенним вечером, – ты нужна мне.

Эти слова всегда имели на меня огромное влияние. Он произносил их так редко, и я просто физически не могла не отозваться на них – мое тело затрепетало, как от желания, соски напряглись, пульс пустился вскачь.

Мы сидели в комнате нашего съемного дома в Ллойд Нек на Лонг-Айленде, мальчики уже спали. Радио было настроено на любимое юмористическое шоу Чарльза – он смеялся, шлепал себя по колену, хотя давно знал все реплики персонажей наизусть. Несмотря ни на что, мы были обычной американской семьей, и в глубине души таковыми себя и считали. Хотя больше никто так не думал, и я все больше погружалась в страх и одиночество, спрашивая себя, когда же прекратится и прекратится ли вообще это безумие, когда Чарльз перестанет идти поперек течения и мы снова станем Первой парой воздуха, которой все восхищаются и которую все обожают. Единственное, что могло это остановить, была война, я это знала и в последнее время, страшно сказать, даже о ней мечтала. А потом проклинала себя за подобные мысли.

Чарльз приглушил звук радио и опустился на диван, где уже сидела я, лениво листая журнал «Лайф», хотя это было небезопасно. В эти дни в прессе было слишком много статей, поливающих грязью Чарльза, с укором смотревшего на меня со страниц всех газет и журналов. Большинством которых, что тут же заметил Чарльз, владели еврейские издатели.

– Ты знаешь, я всегда считал тебя настоящей писательницей, – проговорил он, кладя руку на мое плечо.

– Меня? – переспросила я, испытывая непонятную радость от его слов.

– Да, тебя, не скромничай, тебе это не идет, Энн. Сейчас мне хочется, чтобы ты поменялась ролями с прессой. Думаю, было бы неплохо, если бы ты написала статью о нашей позиции. Внесла бы ясность, потому что пресса, как ей положено, неправильно все понимает, упрощает причины, чтобы продвигать собственные взгляды. Но ведь ты была в Германии. Ты видела, каким может быть будущее, и ты знаешь, что с нами сделала демократия, как она поступила с нашим ребенком. Эта смехотворная кампания за войну против державы, которая сильнее нас – может быть, даже лучше нас, – мне нужно, чтобы ты написала об этом. С нашей точки зрения.

О, эти общие летные очки! У меня заболело сердце от воспоминаний о наших совместных полетах. После возвращения в Америку мы осуществили свое заветное желание – купили собственный дом. В последний раз, когда Чарльз попросил меня лететь вместе с ним, я отказалась.

– Что значит – ты хочешь остаться дома? – спросил он в недоумении.

– Во мне нуждаются дети. Я их мать.

– Ты моя жена.

– Да. И я люблю быть с тобой. Мы совершим вместе много путешествий. Но сейчас мне это ни к чему. Лэнд подхватил лихорадку.

Чарльз посмотрел на меня с растерянной улыбкой, потом нахмурился. Через некоторое время он уехал в Сан-Франциско для приготовлений к полету. Глядя, как он готовит свой список дел и вещей, необходимых для полета, пакует старый дорожный чемодан из телячьей кожи, который был у него со времени нашей свадьбы – он никогда не доверял мне собирать его в дорогу; он говорил, что женщины не умеют упаковывать вещи экономно, – я почувствовала, что кончилась старая эпоха, и не только в нашем браке, но и в целом мире. Авиация больше не была романтической профессией, полной надежд, объединяющей страны и людей; она была готова расколоть мир на части.

Уложив спать Джона и Лэнда, я порадовалась, что смогу сделать это и на следующую ночь, и так много вечеров подряд, что они больше не будут с опаской встречать меня после долгого путешествия. Но иногда я с тоской вспоминала то время, когда мы были наверху только вдвоем. Не Чарльз, один совершающий полет. Не Энн, одна заботящаяся о детях. А Чарльз и Энн; великолепная пара, миф.

Боготворимая пара.

Я продолжала машинально листать журнал, не глядя на страницы, не читая статей. Глянцевые листы скользили под моими пальцами. Я чувствовала потребность моего мужа – его удивительно сильную и отчаянно скрываемую потребность во мне.

Но впервые за все время я отнеслась к этому с подозрением.

– Но почему я? Почему ты сам не можешь написать? Ты ведь писал другие статьи, писал собственные речи. Ты ведь знаешь о сложностях, которые могут возникнуть у меня с мамой, не говоря про Обри. Мама никогда не позволяла себе критиковать тебя публично. Ты хочешь, чтобы я разбила ее сердце?

Чарльз молчал. Он наклонился вперед, опершись локтями на колени и утонув подбородком в ладонях. Он пристально смотрел на что-то, чего я не могла видеть. Раньше мне казалось, что это нечто слишком прекрасно и необыкновенно для моих глаз. Теперь я сильно в этом сомневалась.

– Не хочу показаться тривиальным, – наконец проговорил он, – но до сих пор никто не осмеливался нападать на тебя. Ты всегда останешься матерью, потерявшей любимого ребенка, и всегда будешь выше всякой критики. Ты находишься в самом выгодном положении. Если ты отдашь нашему делу свой голос, свое имя, ты возвысишь его. Даже больше, чем я…

Я знала, что ему трудно произносить это. Его голос задрожал при последних словах. Я вздрогнула, и мое сердце – бедное, обиженное, надорванное сердце – оцепенело от этого последнего унижения. Смерть ребенка была ужасна, но это было священно, это было мое. Не Чарльза. Я всегда это чувствовала. Я всегда старалась взять все это на себя, не желая разделить с ним. И с миром тоже. Сколько раз меня просили написать об этом с точки зрения «осиротевшей молодой матери». Я отказалась раз и навсегда. И Чарльз поддержал меня в этом.

А теперь он просил меня сыграть на этом. И ради чего? Европа была в огне, Сталин теперь был союзником Великобритании, и я знала, что настроения в нашей стране, которые сначала совпадали с мнением Чарльза, постепенно стали меняться; появилось чувство, что наше вмешательство в войну не только неизбежно, но и справедливо.

Я молчала, Чарльз тоже. Я знала, что он не станет давить на меня. Он никогда этого не делал. Он предлагал или просил (что было гораздо реже) только один раз. А потом отступал, как будто повторять свою просьбу было ниже его достоинства.

– Энн, пожалуйста, – вдруг проговорил он, и его голос неожиданно превратился в шепот, – пожалуйста. Я буду очень тебе благодарен. Я не могу сделать это сам.

Мои руки дрожали, сердце стучало, я вся окоченела. Только раз я слышала, как мой муж просил меня так: когда похитили нашего сына. Я услышала свой голос:

– Да, да, я это сделаю, – прежде чем смогла в полной мере оценить последствия.

Чарльз кивнул. Он не поблагодарил меня. Не спросил, что может для меня сделать. Он просто сел в свое кресло около радиоприемника и включил его. Голоса комиков, густые, как черная патока, преувеличенно веселые, как раздел комиксов, наполнили гнетущее молчание нашего убежища.

Я подняла журнал и снова стала перелистывать его. Старая фотография Чарльза, юного, улыбающегося, только что перелетевшего через Атлантику и приземлившегося в Париже, привлекла мое внимание. Под фотографией было написано: «Счастливчик Линди – больше не стоит рассчитывать, что он может отличить хорошее от плохого. Куда идет наш герой?»

Стране недоставало его. Мне недоставало его.

Мой муж сидел, выпрямившись в кресле – он никогда не горбился, и хихикал от шуток по радио, но ему тоже не хватало героя. С его стройным бронзовым телом, высоким лбом, квадратной челюстью, он, как всегда, не выглядел обычным человеком. Но он казался потерянным, стал даже ниже ростом. Так долго он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост на фоне огромных возможностей нашей страны; теперь они угрожали поглотить его. Больше, чем кто-либо другой, Чарльз Линдберг тосковал по тому юноше, которому нужны были только он и его самолет. Весь мир любил его лишь потому, что он делал то, что считал правильным, и делал это лучше, чем кто-либо из живущих на земле.

Теперь все стало совсем не так просто. И в первый раз я почувствовала, что он передает мне руководство нашим браком, доверяя мне вызволять нас обоих из этого шторма и признавая, что по крайней мере сейчас он не знает, как это сделать.

Слишком долго я была пассажиром в нашей совместной лодке жизни. И именно поэтому я страстно желала вернуть своего мужа моим соотечественникам и, конечно, мне самой. Поэтому на следующий день я села за стол и начала писать. По-прежнему любя вести дневник, я не могла понять свои эмоции, пока не проанализирую их и не расставлю в нужном порядке на странице.

Теперь я молилась о том, чтобы иметь возможность сделать то же самое с нашими жизнями, хотя подозревала, что мне не найти такой большой страницы и таких ярких чернил. Но я старалась. Я должна была это сделать. Мой муж, герой всех героев, попросил меня об этом. Аминь.

Слова приходили непросто. И когда я их записывала, на странице они выглядели фальшиво.

«Посол Морроу не сдержал бы слез».

«Обоих Линдбергов следует посадить за решетку».

«Изменнический памфлет позорит трагическую судьбу».

«Мать миссис Линдберг осуждает свою дочь».

Я не была удивлена этой реакцией. И мама не осуждала меня.

Но она разрыдалась, когда в первый раз прочитала мою тоненькую брошюру под названием «Волна будущего». Кон сказала мне об этом позже, когда отказалась взять деньги, которые заработала, напечатав мою книгу. И я не могла осуждать ее. Я попыталась сделать свою книгу относительно нейтральной, стараясь угодить одновременно Чарльзу и моим родным. Конечно, все закончилось тем, что недовольными остались обе стороны. И больше всего я сама.

Я писала о прошлом, о будущем, о демократии и о ее наследии, о хаосе, о беспорядках, о лидерах, которые до избрания обещали одно, а потом делали совсем другое. Я сравнивала демократических лидеров с современным диктатором, так непохожим на Наполеона, Нерона, русских царей. Современный диктатор, писала я словами, которые посоветовал мне мой муж, сознает, что мир меняется, что устанавливается иной порядок, основанный на новых экономических принципах, новых социальных силах. Я осуждала жестокое обращение с евреями в Германии, скромно не упоминая о взглядах моего мужа на евреев в Америке. Я писала, что не могу не осуждать существующего нацистского правительства, но что под их сомнительным флагом вначале делалось что-то хорошее, что-то оптимистичное, до того как оно сошло с рельсов.

Я объясняла, как люди, любящие свою страну – подобные моему мужу, – выступали против бесполезности бороться с этим будущим именно из патриотизма; что они хотели, чтобы Америка сначала излечилась, хотели защищать ее, хотели, чтобы она нашла собственный славный путь в будущее. Чтобы она не была разрушена войной, которую, скорее всего, не удастся выиграть.

Я подписалась под всем этим. Сделала фото на обложку, на котором с задумчивым видом сидела за письменным столом. Муж обнял меня и уверил, что я поступила верно, и не только ради своей страны, но и ради себя. Это станет для меня началом настоящей литературной карьеры, уверял он, правда, чересчур энергично. Разве я не хотела всегда написать великую книгу? Теперь я занялась любимым делом.

Конечно, он был не прав, хотя никогда впоследствии не признавал этого. Но реакция на мое эссе – более пяти тысяч слов, изданное отдельной брошюрой, – была наиболее отрицательной именно в литературном сообществе, в которое я всегда так стремилась. Мечтательные молодые люди моей юности теперь стали издателями, редакторами и критиками. Некоторые из них написали мне лично, спрашивая, как такая светлая личность, как я, могла пойти на поводу у такого исчадия зла, как мой муж.

Из Смита мне также написали, прося не упоминать нигде о том, что я его выпускница. Пращи и стрелы, пули и гранаты. Я чувствовала себя атакованной со всех сторон. Я полностью не понимала, что такого сделала, знала только причину своего поступка, и эта причина теперь стала казаться недостаточной в отрезвляющем свете последствий этой публикации. Я была обижена и возмущена. Сначала я нашла утешение в своей новорожденной дочке, очаровательной крошке, спрятанной от всего мира в нашем доме. Но целую неделю я находила в себе силы сказать лишь «доброе утро» или «добрый вечер» Чарльзу, который стал раздражающе нежным и ласковым и впервые с начала нашего брака по несколько раз в день спрашивал, что может делать для меня.

Да и разговоры, которые я вела сама с собой, были бесконечными и все менее утешительными.

Так что к 1941 году оба Линдберга были ненавидимы обществом в равной степени. Ну что ж, теперь мои поступки хотя бы считались столь же важными, как поступки моего мужа. Наш телефон, не внесенный в телефонную книгу, звонил и звонил, и каждый раз, когда я поднимала трубку, оттуда неслись слова ненависти. Часто выраженные коряво и бессвязно. Но злоба и ненависть иногда даже не требует слов, чтобы быть понятными.

Джон приходил из школы с дрожащим подбородком, не понимая, почему его отца называют предателем. Лэнд однажды явилсяь домой с подбитым глазом, защищая честь отца. Новорожденная Энн-младшая, называемая домашними Энси, была единственной, кого не коснулась тревога, царившая в нашем семействе. Уже почти год ее счастливое агуканье и смешные словечки были бальзамом на мою израненную душу. Мне нравилось бродить по комнатам, держа ее на руках, как будто она была талисманом против всех несчастий.

В сентябре 1941 года, всего лишь через пару месяцев после пугающего митинга на Мэдисон-сквер-гарден, Чарльз произнес еще одну речь, на этот раз в Де Муане, штат Айова; я просила его не делать этого. Я знала, что ему станут припоминать именно эту речь, несмотря на сотни других, которые он произносил в те времена, когда весь мир лежал у его ног.

Только что затонул Гриер; люди в стране еще больше склонялись к неизбежности войны. Многие из тех, кто сначала поддерживали Чарльза, набросились на него; толпы стали меньше, но состояли теперь поровну из его сторонников и противников. Это было ужасное время, когда, казалось, страна балансирует на краю пропасти, зная, что скоро, слишком скоро, мы все будем сброшены туда. В то лето платья стали ярче, они были кричащими, чего я давно не могла припомнить. Ритмы песен стали более быстрыми, люди смеялись громче, как будто старались заглушить звуки пушек за океаном. Чарльз знал, что должен привести свои самые исчерпывающие, обоснованные аргументы; нельзя оставлять ни одного вопроса без ответа, даже самого болезненного.

Он начал речь, перечислив три силы, которые, по его мнению, агитировали за войну: англичан, по вполне очевидному желанию выжить, администрацию Рузвельта, которая хотела использовать войну, чтобы увеличить свою власть.

– Нетрудно понять, почему евреи хотят свергнуть нацистскую Германию, – продолжал он, переходя к третьей силе, и я почувствовала, как напрягся мой желудок. Сидя в крошечной гостиной дома, который мы снимали на Марта Вайнъярд – пришлось покинуть Лонг-Айленд, где мы больше не могли гулять по берегу океана, поскольку на нас со всех сторон сыпались оскорбления, я слушала мужа по радио. Его голос был твердым и уверенным.

Прочитав наброски его речи, я умоляла его переписать ее.

– Ты заходишь слишком далеко. Хочешь, чтобы все считали тебя антисемитом? Но ведь это неправда. – Или правда? – захотелось мне спросить, но язык не повернулся.

– Ерунда.

– Чарльз, только упомянув о евреях, ты поставишь себя на одну доску с Гитлером и нацистами. Ты не понимаешь, что сейчас творится. Тебя обвинят в пропаганде антисемитизма. Послушай меня! Хотя бы один раз послушай то, что я говорю, – ты не представляешь, какими будут последствия.

Он покачал головой. Он настолько был захвачен своей миссией, что больше не нуждался в команде. Он снова устремился в одиночный полет, прямо в водоворот истории.

– Самая большая опасность для этой страны заключается в ее огромной собственности и влиянии нашего кино, прессы радио и правительства, – продолжал он свою речь по радио, говоря о евреях, – мы не можем позволить страстям и предрассудкам другого народа привести нашу страну к краху.

Другой народ. Евреи – вот кто для моего мужа был другим народом. Не таким, как он. Даже если он не имел этого в виду, понять его можно было именно так, и теперь уже было слишком поздно. Я тут же подумала о Гарри Гуггенхайме, нашем преданном друге и прекрасном человеке.

Он уже год назад перестал отвечать на наши телефонные звонки.

Я выключила радио, слишком взволнованная, чтобы слушать дальше. Внезапно я вспомнила о детях и вскочила. Где они? Я страстно захотела прижать их к себе и почувствовать, что они в безопасности. После того как я убедилась, что мальчики спокойно играют в своей комнате, а Энси мирно спит в кроватке, я заперла двери и захлопнула окна, как будто стараясь защититься от несчастья.

Но имело ли это несчастье вид высокого мужчины с ясными глазами и непоколебимым чувством собственной правоты, я еще не решила.

Общественное негодование после речи Чарльза было таким сильным, что его сторонники почти разбежалась. Вообще-то это уже не имело особого значения. Вскоре произошло событие, которое было более важным, чем даже речь моего мужа. В один страшный день газеты вышли с заголовками, более истеричными, чем после его перелета через Атлантику и после похищения нашего сына.

Пёрл-Харбор. Когда мы собрались у радиоприемника, Чарльз мог только выразить удивление, что у японцев есть авиация такого дальнего действия. Мир сразу же стал другим. Первый американский комитет был расформирован после того, как Чарльз призвал всех американцев объединиться, невзирая на прошлые разногласия; он признал, что на нашу страну произведено нападение и, естественно, следует ответить ударом на удар.

Потом он позвонил в Белый дом и сказал, что готов явиться на службу, даже признал в разговоре с секретарем, который отвечал ему по телефону, что его недавние политические взгляды могут вызвать осложнения, – горькая пилюля, которую ему пришлось проглотить, но сделал это мужественно, как делал все остальное. Однако, сказал Чарльз, он надеется, что разногласия будут забыты ради блага страны.

Ожидая ответа, Чарльзу пришлось отвечать одному бесцеремонному репортеру по поводу роспуска Первого американского комитета. Он ответил, что огорчен за свою страну. «Несчастье, – добавил он, – что люди белой расы воюют друг против друга в этой войне, когда главный враг – это «азиатское влияние». Его желанием было каким-то образом договориться с Германией и вновь объединиться с ней против Японии, Китая и России. Он завершил свою речь, снова заявив о своем желании воевать за свою страну. «В первую очередь я американец», – сказал он, и я поморщилась.

Вскоре после этого он получил ответ из Пентагона. Его просьба о приеме на военную службу была отклонена. На время войны услуги бывшего полковника Чарльза Линдберга не требовались.

Потрясенный и столь сильно удивленный, что я чуть не заплакала, Чарльз обратился к коммерческим авиалиниям, которые он помогал создавать почти из ничего и которые теперь превратились в огромные сияющие аэропорты и заводы, готовые выполнять военные заказы. Он вернулся домой после нескольких встреч полный энтузиазма и оптимизма. Но когда телефон не зазвонил на следующий день, и через день, и через два дня, он погрузился в отчаяние, которого я никогда раньше у него не наблюдала, даже когда похитили нашего ребенка.

– Не понимаю, – бормотал он, сидя выпрямившись в своем кресле, – у меня больше знаний о германских военно-воздушных силах, чем у кого-либо еще в мире. Я ездил по нашим аэропортам и летным полям после первого возвращения оттуда, помогая модернизации, обучая их боевой тактике, которую видел в Германии. Я надеялся, что теперь мои знания пригодятся как никогда.

Мое сердце разрывалось от боли, видя то, что не видели другие – наивного сельского мальчика на месте героя. Каким бы он ни был монументом, памятником своей вере, он не был хитер и коварен, что необходимо политику. Вашингтону были неинтересны его знания, ему было интересно отношение к нему народа, которому, вероятно, придется выбрать президента в середине войны.

Но у меня не было времени, чтобы успокоить его, потому что мне срочно пришлось разбираться с продовольственными книжками и карточками на газ. Девушка, помогавшая по дому, и повар, пошли работать на завод. С экземпляром Бетти Крокер в одной руке и продовольственной книжкой в другой я пыталась найти способ накормить семью из пяти человек. А поскольку я так и не научилась готовить ничего, кроме яичницы, омлета и сэндвичей, сделать это было крайне сложно. Скоро должен был появиться шестой ребенок. Представление Чарльза о династии, казалось, воплощалось в жизнь. Я исправно производила на свет белокурых младенцев с ослепительными улыбками, совершенно не похожих на меня, за исключением Энси, которая унаследовала мой неудачный нос (выглядевший гораздо менее неудачным на розовощеком личике, обрамленном белокурыми кудряшками).

У меня не было времени ходить с ним на прогулки, хотя он и уговаривал меня впервые с тех пор, как мы вернулись в Америку. Мне было больно ему отказать. Но приходилось все время готовить. Я приходила в изумление, как часто моим детям требовалась еда.

По вечерам мне тоже не хватало времени, чтобы сидеть рядом с ним и слушать, когда он читал речи, которые написал, но не получил возможности произнести. То нужно было уговорить детей лечь спать, то принести им воды, то почитать что-нибудь на ночь. Если у меня выпадала свободная минута, я принималась штопать одежду и выпускать швы – дети очень быстро вырастали из своей одежды.

– Не могу видеть тебя за этой работой, – сказал он однажды, этим только разозлив меня, – не могу смотреть, как ты забываешь о своем потенциале, как какая-нибудь обычная домохозяйка, заботишься о каких-то кастрюлях и продовольственных карточках. А что насчет нас, Энн? Что насчет тебя, насчет твоих записок? Что случилось с ними?

– Мне самой все это не нравится, но я не вижу другого выхода, – резко ответила я и отвернулась к варенью, варившемуся на плите, с раздражением спрашивая себя, почему, черт возьми, оно не густеет? Грустно покачав головой, Чарльз вышел, даже не подумав предложить мне помочь вымыть груду грязной посуды, сваленной в раковине.

Так что я страшно обрадовалась, чуть ли не до истерики, когда однажды подняла трубку звонившего телефона и услышала хриплый голос:

– Это Генри Форд. Полковник Линдберг дома?

Если и был на свете человек, способный открыто проигнорировать мнение Рузвельта и дать работу моему мужу, это был Генри Форд. Несмотря на его изоляционистские и явно антисемитские взгляды, правительство в нем нуждалось, вернее, в его заводах. Детройт превратился в военную машину, и Форд звонил, чтобы попросить Чарльза помочь осуществлять надзор над заводом, производившим бомбардировщики В-24s.

Чарльз уехал на следующее утро прямо в Детройт по специальной карте, присланной ему Фордом, – ему предстоит важная военная работа, как бы говорила она. Проснувшись на рассвете, чтобы проводить его, я почувствовала облегчение от того, что он уезжает, несмотря на весь объем работы, который мне предстоял – упаковать вещи, закрыть дом, найти другой в Детройте, перевезти все вещи, найти нового доктора для себя, для детей, дантиста для всех, школу…

Но главным образом я чувствовала облегчение. Не только оттого, что мы теперь порознь – это была только одна из составляющих; его присутствие последние несколько недель угнетало меня – раздражающая злобная тень, наступающая на пятки, куда бы я ни шла. Но главным образом меня радовала мысль, что теперь мы – такие же, как все. Не герои, которыми все восхищаются, и не демоны, которых все обливают грязью.

Мы просто муж и жена, расставшиеся на время из-за войны, не знающие, когда снова увидим друг друга, потому что в Детройте с жильем было туго, дом было найти непросто, а Чарльз заявил Форду, что нам не нужны никакие особые условия. Мы писали друг другу письма, иногда звонили, когда была доступна связь по межгороду. Я делала фото детей, чтобы он видел, как они растут и меняются. Я просила их писать папочке и иногда помогала, поскольку у них это еще плохо получалось.

Помахав рукой ему вслед, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы очищающей душу радости, поскольку я действительно испытывала счастье, отправляя своего мужа на военный завод – как будто это жертвоприношение могло каким-то образом компенсировать все те неверные шаги, которые я сделала. Одновременно я ощущаща легкость, радость и уверенность, что худшее уже позади. И что теперь у нас с Чарльзом начнутся новые отношения. Странно, но я чувствовала облегчение, а не горечь, счастье, а не ужас.

Это было действительно странно, ведь мир уже раскалывался на части.

Глава пятнадцатая

– Мама?

Я подняла глаза. В это время я писала письмо Чарльзу, используя тонкий листок микропленки, которую терпеть не могла; поэтому всегда раздражалась раньше, чем у меня заканчивались темы для письма. Передо мной стоял Джон, который только что пришел из школы. Он был чистеньким и опрятным, как всегда; Лэнд был единственным, у кого всегда была рогатка в кармане и надкусанное яблоко в руке. Единственным признаком того, что Джон был самым обычным одиннадцатилетним мальчиком, был его новый словарный запас, который он иногда использовал. «Чао» вместо «привет», «мелкий» для брата, «ма» для меня. Но его отец никогда не был «па» даже для своих детей – было что-то в Чарльзе Огастесе Линдберге, что не позволяло обращаться к нему на сленге.

– Да, дорогой?

– Учитель сегодня рассказывал нам о перелете папы через Атлантику. Об этом написано в нашем учебнике по истории, – он покраснел так сильно, что можно было увидеть розовый румянец даже под его рыжеватыми волосами на макушке. Так вот почему он был таким необычно тихим в машине по дороге домой, – мне было неловко, потому что все смотрели на меня. Даже Полли Сандерс.

Я подавила улыбку. Полли Сандерс ударила его вчера в школьном дворе. Если я что-то понимаю, это можно было считать за объяснение в любви.

– Но потом учительница стала говорить о похищении. Она сказала, что ваш первый ребенок был украден и умер. Чарльз Линдберг-младший. И когда я сказал ей, что она ошибается, что я старший сын, она сначала молчала, потом захлопнула книгу и велела мне идти домой и спросить об этом тебя.

– О, – машинально я разорвала письмо, которое писала Чарльзу.

Эти письма были для меня спасительной связующей нитью, как и для него; я часто чувствовала, что мы снова встречаемся посредством авиапочты, говоря друг другу о наших страхах и надеждах – обо всем, что не имеем возможности сказать лично. Заставляя нас жить порознь после того, как мы так долго были вместе, война дала нам возможность рассказывать друг другу о себе, даже кое-что придумывать. На бумаге я выглядела сильной и изобретательной.

Он же казался задумчивым и добрым.

Даже несмотря на то что я так сильно скучала по нему, что даже приспособилась спать в шезлонге в своей спальне, чтобы каждую ночь не видеть его подушку, я внезапно ужасно разозлилась на своего мужа. Почему его нет рядом? В конце концов, эту ситуацию создал он сам; Чарльз когда-то решил, что мы никогда и никому не будем показывать фотографий нашего погибшего ребенка и никогда не скажем его братьям и сестрам о его существовании. «Я не хочу никаких напоминаний», – говорил он тогда, когда мы уезжали из нашего дома в Хоупвелле. Я так и сделала. Собрала все фото моего мальчика в обувную коробку, которую хранила под кроватью. Время от времени, оставшись дома одна, я садилась на пол, скрестив ноги, и раскладывала их перед собой, пазл, который никогда не будет сложен до конца.

Малыш. Я вздохнула. Конечно, сейчас он уже не был бы малышом. Он был бы на два года старше Джона. Тинейджер.

– Поэтому я спрашиваю тебя, – проговорил Джон терпеливо, хотя я могла видеть, что он потрясен. Это были трудные для него минуты, когда он стоял, глядя прямо мне в глаза, и его руки, засунутые в карманы брюк, были сжаты в кулаки.

– Значит, у меня был старший брат? И он умер?

– Да. – Встав из-за стола и подойдя к кровати, я указала глазами на место рядом с собой, и Джон подошел и сел рядом.

Пока я разбиралась со своими чувствами – гневом на Чарльза, нежностью и горечью, которые до сих пор вызывало любое упоминание о «событиях 32-го года»; недовольством учительницей за то, что она так беспардонно выставила на обозрение эту тему, – я оглядела комнату. Это была женская спальня, не мужская, с изящными кружевными занавесками, платьями в стенном шкафу, губной помадой на туалетном столике. Никаких вешалок для галстуков. Никаких принадлежностей для бритья, очень мало костюмов, и те засунуты в самый дальний угол шкафа. Интересно, сколько еще жен жили в подобных комнатах; сколько других жен за последнее два года войны переделали свои дома, свои жизни во время чьего-то отсутствия.

Большинство, наверное. Я не слишком отличалась от других, чтобы быть единственной.

Наш дом здесь в Блумфилд Хиллз не удовлетворял нас обоих, но, принимая во внимание сокращение строительства жилых домов, мы ухватились за него. Четыре спальни, три акра земли и только 300 долларов в месяц квартплаты. Он был отделан в нарядном, но довольно аляповатом стиле, который я мечтала изменить, но не могла; наша домовладелица, которая на время войны поселилась у сестры, имела привычку наносить визиты неожиданно, только для того, чтобы убедиться, что мы ничего не изменили в доме. Мальчики жили вдвоем в одной комнате, Энн в другой, новорожденная крошка имела отдельную детскую, и, наконец, господская спальня, в которой я жила одна. Потому что Чарльз в конце концов уехал на фронт.

Два последних года он работал без отдыха на Генри Форда, настояв на том, чтобы ему оплачивали только то, что он заработал бы, если бы служил в армии. Он превратился во что-то вроде подопытной лабораторной крысы. С охотой берясь за всё, Чарльз испытывал камеры с высоким давлением. Обычно он возвращался домой совершенно разбитым, но с улыбкой удовлетворения на губах. Шла война, и он совершал поездки по всей стране, изучая бомбардировщики и других компаний – всех тех, которые отвергли его услуги после Пёрл-Харбора. Наконец он убедил «Локхид» послать его на фронт, на Тихий океан, где он использовал свой опыт, обучая пилотов, как летать на больших высотах на Р-38. Официально ему не было разрешено участвовать в боевых действиях, что отчасти успокаивало меня. Но я знала своего мужа слишком хорошо. Я также знала, что другие пилоты обожествляли его. Где бы мы ни летали – даже в самые худшие времена, к Чарльзу всегда относились как к герою. Пилоты всегда выходили из кабины, чтобы поприветствовать его, смущенно улыбаясь и говоря, что для них большая честь лететь вместе с ним.

Я не могла представить, чтобы Чарльз Линдберг не смог уговорить любого военного пилота разрешить ему участвовать в сражении.

Но, несмотря на мои страхи, я гордилась, что теперь мы стали точно такой же семьей военного времени, как и все остальные. Я так же беспокоилась и ждала редких писем с фронта и тащила все дела на своей спине, втайне уверенная, что мой муж переживает лучшее время своей жизни.

– Ты говоришь, что в твоем учебнике истории написано об этом… о похищении?

О, как права я была все эти годы! Наша личная трагедия стала теперь историей в каждом школьном учебнике. Никто из нас не думал об этом, когда мы посылали детей в школу.

– Да, – ответил Джон, садясь рядом со мной на кровать, – там еще была фотография человека, который это сделал.

Я вздрогнула, вспомнив пустое, лишенное выражения лицо Бруно Ричарда Гауптмана.

– Почему ты никогда не говорила мне об этом? Возможно, я бы смог помочь.

– О, дорогой! – мне захотелось смеяться и плакать одновременно. Каким невинным он был, каким добрым! – Ты тогда еще даже не родился. Ты бы не смог ничего сделать. Никто ничего не смог сделать, даже папа. Он пытался. Он очень старался найти нашего малыша, чтобы вернуть его мне. Чарльз-младший. Мы его так называли. Чарльз-младший. Чарли.

– Как Энн? Энн-младшая?

– Верно.

Я вспомнила тот ужас, который охватил меня, когда Чарльз назвал ее в мою честь; он настаивал, говоря, что это традиция. Я же чувствовала, что это снова может навлечь горе на нашу семью. Но со временем это чувство прошло. Энн была теперь здоровым ребенком трех с половиной лет и постоянно гонялась за своими старшими братьями. Она также стала заботливой старшей сестрой для Скотта, который родился в августе 1942 года.

– Каким он был, Чарльз-младший?

– Он был еще совсем маленьким. Ему не исполнилось еще и двух лет, так что мы не имели возможности… узнать его, – мое сердце забилось так сильно, что пришлось остановиться и перевести дыхание, – но он необычайно походил на папу. Даже больше, чем ты. – Я улыбнулась ему, такому тоненькому и высокому для своего возраста с такими же соломенно-рыжеватыми волосами, как и у его отца. Но его лоб был не таким высоким, а глаза более темного оттенка.

– Ты его любила?

– Конечно, Джон. Конечно. Мы любили его. Так же сильно, как и тебя.

– Тогда вы должны были очень горевать.

– Да, так оно и было. Я очень страдала.

– Ты плакала?

– Да, я сильно плакала. Иногда… иногда я и теперь плачу. Но не очень часто.

– Когда ты одна выходишь из дома по ночам? Ты говоришь, что идешь закрыть гараж. Я знаю, что это не так, потому что сам запираю его всегда после обеда. Я не пропустил ни разу.

Я потерлась щекой о щеку моего сына и вздохнула.

– А папа когда-нибудь плакал?

Этот вопрос был как удар ниже пояса. Я глубоко вздохнула, и Джон посмотрел на меня в замешательстве. Закусив губу, я отвернулась от его невинного вопрошающего взгляда.

Что я должна было говорить своим детям об их отце? Его не было уже несколько месяцев – долгий срок для столь маленьких детей. Да и раньше он был нечастым гостем в своем доме из-за постоянных полетов.

Конечно, дети знали, что он был знаменитостью. Его перелет через Атлантику стал частью нашей семейной истории. Другие семьи рассказывали истории о том, как отец семейства сбегал из дома вместе со странствующим цирком и возвращался через неделю, голодный и раскаивающийся; наша семья рассказывала о том, как отец самостоятельно пересек Атлантический океан на самолете и вернулся домой самым знаменитым человеком в мире.

Чарльз, конечно, воплощал роль героя, осуществляя строгое, отчасти холодное отцовское присутствие и ожидая, что его отпрыски станут миниатюрными копиями его самого. А мне оставалось давать им все то тепло и понимание, которое он не давал им, в то время как он занимался чем-то более важным, чем собственная семья.

Теперь мне нужно было рассказать моему сыну о его отце, и я колебалась, не зная, насколько правдивой мне следует быть. Надо ли говорить ему о том, как Чарльз ругал меня за мои слезы, ведь это было так давно? Должна ли я рассказать о том, как он смеялся и хлопал в ладоши, когда человека, обвиненного в похищении нашего сына, казнили на электрическом стуле, а в это время меня рвало в ванной?

Стоило ли мне говорить моему сыну о холодности его отца, как он отворачивался от меня по ночам, когда я осмеливалась спросить его о том, как прошел его день?

Следовало ли мне говорить ему о том, что его отец был антисемитом?

Но было еще так много вещей, о которых мне обязательно надо было сказать – о том, как он поддерживал меня, о том, как спокойно было с ним просто потому, что он был самым смелым человеком на свете. Как замечательно было, когда он забывал, что он герой, и начинал улыбаться по-прежнему, так что лед его глаз растапливался и оттуда выглядывало бездонное небо. Как по-мальчишески он любил возиться со всем механическим, разрумянившись от удовольствия, в перепачканной одежде? Я очень давно поняла, что в это время ему можно было задавать вопросы. Когда он держал в руках молоток или гаечный ключ и становился просто мальчишкой, обожавшим все механическое и полным неистребимого любопытства.

Стоило ли мне говорить о том, какой беспомощной я была в те ночи, когда он первым тянулся ко мне или в те редкие дни, когда он подходил, чтобы просто подержать меня за руку безо всякой причины?

Нет, конечно, я не должна говорить ему это. У детей еще достаточно времени, чтобы узнать, какой он, из первых рук – после войны. У них будет достаточно времени, чтобы оценить, кем он был и кем не был.

– Нет, папа не плакал, – сказала я, крепко прижав Джона к себе, – но он очень горевал. Он любил нашего малыша так же, как любит тебя.

– Ты видела когда-нибудь, что папа плачет?

– Нет, но своего собственного отца я тоже никогда не видела плачущим.

Что было правдой. Разница была в том, что я каким-то образом всегда знала, что мой отец на это способен.

– Я тоже не видел. И я не могу этого себе представить, а ты? Папа, который плачет? – И Джон рассмеялся, покачивая головой, как будто ему только что сказали что-то невероятное. – Папа просто не из того теста!

– Это так, – согласилась я, потом отпустила его с сентиментальным поцелуем.

Джон мужественно стер его след со щеки, послав мне благожелательную улыбку. Потом он подбежал к двери, чтобы отправиться делать домашнее задание, о чем мне никогда не приходилось напоминать ему.

– Проверь, читает ли Лэнд свой учебник, – проговорила я ему вслед.

Лэнду обязательно приходилось об этом напоминать, потому что он больше любил сидеть где-нибудь на ступеньках и играть в солдатики, уничтожая нацистов и японцев при помощи старого куска провода и своего богатого воображения.

– Ладно. Мам, знаешь что?

Джон помедлил, держась за ручку двери.

– Что?

– Не могу дождаться, пока папа вернется домой, чтобы точно выяснить, из какого он теста.

Я облегченно рассмеялась.

– Желаю удачи, дорогой.

Я подождала, пока он закроет за собой дверь, и прошептала, подходя к столу, чтобы начать писать еще одно письмо мужу.

– Когда ты точно поймешь, из какого он теста, дашь мне знать?

Через шесть месяцев после своего отъезда, в сентябре 1944-го, Чарльз вернулся домой.

Мы еще раз переехали на новое место, снова на Восточное побережье, в Коннектикут. Я никогда не чувствовала себя в своей тарелке на Среднем Западе: здесь все было слишком просторным – небо, земля, озера, люди. Мне хотелось быть ближе к дому, к тому миру, в котором я выросла, хотя я и ругала себя за то, что не смогла оценить тот опыт, который мы получили в Детройте.

Но только мы обосновались в новом доме, опять съемном – дети еще оставались в Некст Дей Хилл, а я все обустраивала – мебель, коммунальные удобства, разбирала хаос привезенных вещей, когда получила телеграмму от Чарльза, в которой говорилось, что он вернулся в Штаты, живой и здоровый. Я закружилась по комнате, не в силах сдержать радости. Я не могла дождаться того дня, когда снова засну рядом с ним. Одобрит ли приобретенную мной обстановку в доме, не найдет ли меня изменившейся, постаревшей? Я со всех ног кинулась наводить порядок.

Прошло два дня, и я услышала, как к дому подъехала машина. Я выбежала из столовой с настольной лампой в руках и застыла, глядя, как высокая загорелая фигура идет по подъездной аллее, уверенно и спокойно. И вот он уже в доме. Даже не постучав, он просто вошел, как хозяин, крича:

– Энн, Энн?

И я оказалась в его объятиях. Он поднял меня и закружил, зарывшись лицом в мои волосы. Мне показалось, что я вижу его впервые. Я была поражена, как в день нашей первой встречи, пронзительной ясностью его глаз и застенчивой, мальчишеской улыбкой. Он был таким загорелым, таким красивым! Бронзовый от солнца, стройный, только в уголках глаз стало немного больше морщинок и чуть-чуть поредела шевелюра.

– Как я скучал по тебе, – прошептал он, и мое сердце затрепетало от радости, а глаза наполнились слезами.

– Я выгляжу как пугало. – Почувствовав внезапное смущение, я отвернулась от него.

Захотелось спрятать в ладонях лицо и мой ужасный, ужасный нос. Мне казалось, что от волнения он покраснел, как у клоуна.

– Ты выглядишь потрясающе.

Он требовательно притянул меня к себе, и, хотя никого не было вокруг, я покраснела от гордости и любви.

У нас была одна прекрасная божественная ночь вместе, прежде чем приехали дети.

Сначала они стеснялись его, задавая вежливые вопросы вроде: «Ты очень долго ехал? В поезде было много народа?»

Но потом Лэнд спросил, с надеждой расширив глаза:

– Ты убил какого-нибудь япошку?

И лед был сломан. Чарльз расхохотался и взъерошил кудри Лэнда. Потом он поднял Скотта и подбросил его к потолку – мое сердце окаменело от внезапного воспоминания. Воспоминания о том, как Чарльз так же подбрасывал к потолку маленького Чарли, который всегда вскрикивал: «Ой!»

– Ой! – завизжал Скотт, и если бы я закрыла глаза, то не смогла бы отличить их голоса, один – призрачный, другой – извивающийся, радостная реальность в отеческих руках.

– Чарльз, только будь осторожен…

– Женщина!

Чарльз в притворном гневе округлил глаза, а Джон и Лэнд радостно рассмеялись. Энси с застенчивым видом сунула пальчик в рот и прижалась к моей груди.

– А теперь, парни, пошли на улицу.

Чарльз осторожно опустил Скотта на пол, поднял своими сильными руками Лэнда и Джона и выбежал за дверь, причем оба мальчишки вопили от радости. Выскочив на лужайку, он опрокинулся вместе с ними на траву, и они стали резвиться, как стая молодых волков.

– Он такой большой! – воскликнула Энси. – Папа такой большой!

Я рассмеялась и поцеловала ее в макушку.

– Придется привыкать. Причем всем нам.

Я никогда не видела Чарльза таким – раскованный, любящий отец, шумно играющий с сыновьями. Должно быть, война сильно его изменила.

С удовлетворенной улыбкой и слегка успокоившись после ночи воссоединения, я обходила дом, следя за порядком и останавливаясь время от времени, чтобы выглянуть в окно на мужа и сыновей. Энси тихо играла в углу гостиной со своими куклами. Скотт счастливо гукал в детском манеже, складывая кубики и тут же разрушая построенное.

И я подумала: «Да. Теперь он дома, и мы станем семьей. Настоящей семьей впервые с…»

Со дня похищения нашего первенца.

Наконец он вернулся, его роль в войне закончена, растущие дети привязывают его к дому, и теперь Чарльз станет каждый вечер приходить к обеду. Он будет учить детей тем вещам, которым должен учить любой отец: играть в мяч, собирать радиоприемник… Вечером мы с ним станем обсуждать наши планы, как любили делать, когда только что поженились. Мы будем знать мысли друг друга, ведь война изменила и меня тоже, хотя Чарльз об этом еще не знал.

Я вела хозяйство. Следила за счетами, научилась готовить неплохие блюда из вяленого мяса, одного яйца и черствого хлеба. Когда в середине ночи раздавался подозрительный шум, я шла узнать, чем он вызван. Я смотрела за четырьмя детьми и не упустила ни одного. Посмеиваясь над собой, я удивлялась и радовалась, что мне все это удалось.

Я это сделала. Все это. Без потерь провела нашу семью через войну, и вот она закончилась. Все было позади: похищение сына, наше изгнание из страны, неудачные, ошибочные годы перед войной, а потом и сама война. Но вот мы дождались лучших времен. Впервые за много лет я чувствовала себя сильной, уверенной и не боящейся будущего. Равной Чарльзу, а не его командой.

Со счастливым вздохом я продолжила свой обход. Вещмешок Чарльза все еще лежал в прихожей, где он бросил его вчера вечером, и я понесла его вниз по лестнице к стиральной машине. Вытащив из рюкзака его грязные носки и поношенные футболки – даже дорожный несессер, который он каким-то образом умудрился втиснуть рядом со скаткой, – я наткнулась на тяжелый бронежилет, какие были у солдат зенитной артиллерии.

– Ты убил какого-нибудь японца? – настойчиво повторил вчера Лэнд.

– Конечно, – ответил Чарльз.

И наконец до меня дошло. Он подвергался опасности. Я знала это, конечно, но как-то не могла представить себе. Тяжелый, пропитанный потом бронежилет сделал это реальностью, и меня стала бить дрожь. Потом я рассмеялась. Потому что он вернулся. Мой Чарльз, мой любимый муж. Единственная потеря, которой я бы не перенесла.

Я прижала к себе куртку, не тронутую пулями и осколками куртку. И произнесла благодарственную молитву, пока дети и муж счастливо играли на лужайке перед домом.

* * *

1974

Осторожно я дотрагиваюсь до его руки, но он не просыпается. Сдерживая дыхание, я трясу его сильнее. Он очень ослаб, и я боюсь невольно приблизить его конец. Но мне надо получить ответы на некоторые вопросы. По крайней мере, попытаться.

– Чарльз, – шепчу я, наклоняясь к его уху, – Чарльз!

С трудом ловя воздух, он открывает глаза, и я вижу в них удивление. Он удивлен, что все еще находится здесь, на земле. Грезил ли он о небе? Не знаю, какова его концепция царствия небесного, но подозреваю, что она не такая, как у меня.

– Чарльз, я не могу больше ждать. Я должна знать. Должна знать почему. Я имею право знать, почему тебе было нас недостаточно. Я, твои дети, дом, который я для тебя обустроила, для всех нас. Но тебе нужны были эти женщины. Почему?

– Ты не должна была об этом знать, – наконец говорит он, облизывая губы и жестом показывая, чтобы я принесла ему воды. На одном его глазу я вижу пленку, которая закрывает синеву.

– Конечно, я не должна была об этом узнать! Но сиделка – очень добрая, приличная девушка – думала иначе, и она мне кое-что рассказала, потому что восхищалась моей книгой.

– Той книгой.

– Да, той книгой. Моей книгой.

Внезапно мне ужасно захотелось курить, так сильно, что я чуть не хлопнула в ладоши, чтобы вызвать духа, который принес бы мне сигарету. Я редко курила, но надо куда-то девать руки и хочется чего-то плохого, чего-то тошно-творного и грязного, чтобы наполнить свои легкие прямо сейчас. Чтобы замаскировать запах смерти и предательства, который наполнил эту маленькую хижину на краю света.

– Я написал книгу, – говорит Чарльз.

Его голос звучит сонно, глаза полузакрыты, и я боюсь, что он опять уходит от нас, но, как бы ни ужасно это было, я не дам ему уйти. Я не дам ему мирно умереть во сне. Хотя когда-то желала ему именно этого.

Но теперь я не хочу, чтобы этот произошло. И в моей власти помешать ему. Опьяненная этой властью, я требую его объяснений, его внимания, в конце концов.

Я трясу его за плечи, его жалкие, худые, ссутулившиеся плечи, и безжалостно спрашиваю:

– Почему? Почему тебе было недостаточно? Почему тебе было недостаточно меня?

Он снова моргает, смотрит прямо мне в глаза и говорит:

– Энн, я никогда не хотел причинить тебе боль.

Я смеюсь. Смеюсь, потому что, оказывается, Чарльз Линдберг такой же, как и все мужчины. Все тупые, созданные из плоти и крови, эгоистичные мужчины. Он не лучше любого из них, даже если скрывал это от меня до самого конца, и это наполняет меня радостью и торжеством.

Которые сменяются отчаянием и безнадежностью.

Глава шестнадцатая

1950

– Мама!

– Что такое, Рив?

– Скажи папе, что он должен остаться дома. Пойди найди его, приведи обратно и скажи, что на этот раз он должен остаться!

Она топнула ногой, тряхнула своими белокурыми кудряшками и выдвинула вперед нижнюю челюсть точь-в-точь как ее отец.

– Боюсь, что не смогу этого сделать, дорогая. Ты сама скажи ему это, как только он вернется домой, ладно?

– Ладно. А когда он вернется?

– Не знаю.

Я сидела на корточках на кухне; опять потекла труба под раковиной. Бросив на стол гаечный ключ, я подумала:

«У меня есть собственные деньги. Я могу просто уйти, взяв с собой детей, и остановиться в каком-нибудь хорошем отеле в городе, где будет прислуга, и мы сможем ходить по магазинам, а по вечерам посещать театр. Что я делаю здесь, почему ползаю на коленях в этом старом доме в Коннектикуте, за столько миль от цивилизации?»

Слишком занятая, чтобы ответить на собственный вопрос, я вымыла руки, проверила пол под раковиной, чтобы убедиться, что труба больше не течет, и выпроводила Рив из кухни.

– Пойди скажи своей сестре, чтобы она выключила проигрыватель! – Я устала слушать «Вальс Тенессии» снова и снова, хотя раньше он мне казался очень милой песенкой. Первые сто раз я выслушала его безропотно.

Зазвонил телефон в парадном холле. Я ждала, что услышу топот ног, бегущих к нему, крики: «Я сама возьму трубку!» Но на этот раз никто не бросился к телефону, и он продолжал звонить, так что я поспешно направилась к нему сама, выбирая дорогу среди наваленных на полу коньков, роликов и хоккейной клюшки Энси, брошенной как раз поперек прохода.

– Алло?

– Почему так долго? – раздался раздраженный голос Чарльза на другом конце провода. – Я жду уже почти минуту.

– Не может быть. Ты где?

– В Вашингтоне, где же еще? Стратегические воздушные командные работы. Я думал, что говорил тебе.

– Нет, не говорил.

– У тебя все в порядке?

– Да, конечно.

– Никаких непредвиденных ситуаций на этой неделе?

– Пока нет.

Хотя с четырьмя детьми школьного возраста это был только вопрос времени, я в этом не сомневалась.

– Хорошо. Ты составила опись?

– Я сделаю ее на будущей неделе.

Чарльз часто требовал опись всех наших домашних вещей: одеял, кастрюль, сковородок, тарелок, столового серебра, даже бутылок с шампунем. Это началось с тех пор, как мы летали на Восток – а возможно, и со времен его трансатлантического перелета, – все должно было быть занесено в список или отвергнуто, если не служило полезной цели. Чарльз не видел причины, почему дом нельзя заполнить так же эффективно, как самолет. Он сам по-прежнему путешествовал только со своей маленькой потрепанной дорожной сумкой, той самой, которой он пользовался со времен нашей женитьбы.

– Хорошо. Дети в порядке?

– Да. Хочешь поговорить с ними?

В душе я надеялась, что он этого не захочет. Потому что кто-нибудь из детей может ляпнуть что-нибудь лишнее, а я буду потом расхлебывать.

– Нет, у меня нет времени. Я просто хотел узнать, все ли идет по плану.

По твоему плану, подумала я мрачно. Не по моему.

– Когда ты будешь дома? Рив только что спрашивал об этом.

– Не знаю. После этих конференций Пан Американ хочет, чтобы я присутствовал на их ежегодном собрании акционеров. После этого я думаю вернуться. Есть один проект, над которым я бы хотел предложить тебе поработать.

– О, Чарльз.

У меня упало сердце. В последний раз, когда он заговорил о «специальном проекте», как о какой-то награде за то, что я, безотказная, как щенок, помогла ему составить каталог всех деревьев в нашем имении. Пять акров, усаженных лесами и рощами.

– Обещаю, это будет не так, как в прошлый раз, – добавил он, как будто мог видеть выражение моего лица, – ты уверена, что у вас все в порядке?

– Уверена. Не опоздай на свое собрание. Мне надо готовить ужин.

– Надеюсь, не будет никаких стейков в будний день. Жаркое, я думаю, вполне подходящая еда.

– Если тебе интересно, я приготовила для нас фрикасе из цыпленка. Все, до свидания!

И я повесила трубку, наслаждаясь своей маленькой победой. Но внезапно почувствовала отвращение. Цыпленок вместо тушеного мяса! Просто смешно.

Если бы я действительно так мечтала одержать победу, я сказала бы ему, что все совсем не так замечательно. Раковина засорилась, Лэнд получил «удовлетворительно» по английскому, у Джона приближается день выпуска, и он постоянно спрашивает, вернется ли Чарльз домой к этому времени; я устала, постоянно раздражаюсь и чувствую желание уехать куда-нибудь подальше от забытого богом куска земли, который он приобрел для нас, соблазнив меня обещаниями, что здесь мы проведем наши лучшие годы.

О, я пришла в такой восторг, когда Чарльз в первый раз показал мне это место! Это было в 1946 году, через несколько месяцев после рождения моего шестого ребенка, Рива. После нескольких месяцев пребывания в Европе, куда его направило правительство для изучения захваченных немецких ракет, он наконец вернулся домой насовсем. Мы оставили детей с мамой и отправились на пикник в эту лесистую местность в восточной части Коннектикута.

Расстелив одеяло на вершине утеса, откуда с одной стороны открывался вид на океан, а с другой – на беспорядочно разбросанные фермерские строения, мы сидели и обсуждали наши планы, как делает всякая молодая семья. Хотя мы были уже не так молоды: Чарльзу стукнуло сорок четыре, а мне только что исполнилось сорок.

Чарльз по-прежнему неофициально занимался военными проектами в качестве консультанта, главным образом реактивными самолетами, летавшими на большой высоте. Его также наняла Pan Am в качестве консультанта, когда они начали расширять географию своих международных маршрутов. Его послевоенная программа быстро увеличивалась, и я уже подозревала, что он не будет появляться дома так часто, как я надеялась.

Тем не менее тогда мы решили, что наконец нашли постоянный дом для нашего семейства и теперь не придется переезжать на новое место каждые два года с выводком детей школьного возраста.

– Видишь этот участок земли? – Чарльз указал на отдаленную впадину на местности, окруженную молодыми березами. – Там я построю тебе маленький дом. Маленький писательский домик. Там ты напишешь свою книгу, Энн. Ту самую замечательную книгу. Я знаю, это тебе под силу.

– Правда?

Я повернулась к нему. Он полулежал на земле, подперев голову рукою. Он улыбнулся, и уверенность, которую он всегда излучал, коснулась меня, как драгоценный луч света. Мое лицо запылало, и я уже почувствовала ручку в своих пальцах и увидела на столе разложенные листы бумаги. Дом будет выходить окнами на восток, подумала я, и я смогу писать по утрам – мое любимое время, лучшее для того, чтобы собраться с мыслями. Я буду вставать рано, пока дети еще спят.

– Помнишь, ты однажды сказала, что хочешь написать одну великую книгу?

Я кивнула. После «Волны будущего» я написала повесть об одном из наших полетов, которую назвала «Крутой подъем». Но я не была удовлетворена ею и решила, что больше писать о прошлом не стоит. Мне нужно было найти что-то более глубокое и серьезное, но переезды, дети, частые беременности – все это забивало мои мозги, забирало энергию.

– Так вот, – продолжал Чарльз, – теперь ты сможешь это сделать. Здесь, в этом доме, мы станем растить наших детей, я буду уезжать на работу, а ты займешься творчеством, и мы заново напишем нашу историю. Мы можем нанять помощников. Здесь, в Дарьене, есть хорошие школы. Я знаю, тебе это важно, поэтому навел справки. Что ты думаешь насчет того, чтобы построить здесь дом – я уже говорил с подрядчиком.

– Что я думаю? – Я улыбнулась ему, возблагодарив бога за чудо, что такой мужчина хочет построить дом для меня. – Думаю, что это прекрасно!

Я дотронулась до ямочки на его подбородке, поцеловала ее и направилась туда, где будет стоять мой писательский домик. Чарльз остался на месте, глядя на океан, который глубоко внизу неистово швырял волны на скалы. На полдороге к березовой роще я обернулась, чтобы посмотреть на него. Он был таким красивым, спокойным. Я вспомнила, как сидела позади него во время наших долгих полетов, словно школьница в классе позади предмета своего тайного обожания. Я знала наизусть каждую особенность затылка Чарльза, его шеи, плеч. Скорчившись в открытой кабине, я испытывала физическое влечение к своему мужу. Оно возникало по самому незначительному поводу – например, оттого, как он поворачивал голову сначала влево, потом вправо, чтобы снять напряжение в затылке. Созерцание его бронзового, упругого тела и белокурых с рыжим оттенком волос вызывало возбуждение в моей утробе. Мои груди трепетали, словно их нежно гладили крошечными электрическими перьями.

Я чувствовала то же самое, когда смотрела на него – возбужденного, молодого, гибкого – как девушка.

И эта неожиданная щедрость – выходит, он все это время помнил о моей мечте – маленьком писательском домике. Мы выстрадали это мирное место, где вместе проведем остаток жизни. Вместе будем гулять в березовой роще, вместе будем лежать на холодной земле, находя способ согреться. Вместе.

Вскоре, однако, мне напомнили, что мы уже не так молоды – или, скорее, я не так молода, – как воображала. Я снова забеременела, к своему смятению, которое пыталась скрыть от Чарльза и от себя. В первый раз я была испугана; доктор предупредил меня, чтобы после Рива я больше не беременела. Теперь я была обеспокоена своим физическим здоровьем и своими творческими возможностями. Я чувствовала каким-то образом, что, если у меня родится этот ребенок, я больше не буду писать, в домике или без домика. С рождением каждого следующего ребенка мои мысли устремлялись в совсем другом направлении. Теперь я уже никогда не смогу загнать их обратно.

Это была не самая легкая беременность. У меня появились камни в желчном пузыре, мне предлагали сделать аборт, а я изо всех сил сопротивлялась. Но природа освободила меня от мучений, колебаний и боли, у меня случился выкидыш. Вскоре после этого я подверглась необходимой операции на желчном пузыре.

Все эти испытания я переносила в одиночестве. Чарльз, который присутствовал при рождении каждого из наших детей, странным образом отсутствовал при закате моих репродуктивных лет.

Наш новый семейный доктор, Дана Этчли, мягкий, немного безвольный с виду, с редеющими седыми волосами и добрейшими, всепонимающими глазами, был воплощенная доброта. Я находилась в больнице Манхэттена две недели и постоянно заливалась слезами, как только мне надо было повернуть голову, которая болела почти так же сильно, как шов внизу живота. Но я изо всех сил старалась не плакать, когда меня осматривал доктор Этчли, и делала жизнерадостное лицо и бодрый вид, что каждый день по телефону настоятельно советовал мне Чарльз. Не думаю, что мне удавалось провести доктора, потому что он, несмотря на свою занятость, проводил со мной много времени. Часто он включал мой приемник, и мы вместе слушали классическую музыку, не произнося ни слова, а потом он вставал и продолжал обход. А я продолжала думать о своем муже – вернее, о его отсутствии.

Так долго мы были вместе против всех враждебных сил: ветра, погоды, прессы, похитителей нашего ребенка, мрачного водоворота мировой войны. Теперь я стала хилой и болезненной, передо мной разверзлась пропасть, я теряла ориентиры и нуждалась в нем, в его силе, его непоколебимой уверенности. Без него я могла лишь лежать на больничной койке, беспомощно ожидая его возвращения. Не понимая, почему он не может приехать на поезде в город, почему он, зная, что я в больнице, принял приглашение лететь в Швейцарию, чтобы произнести какую-то речь, и оставил детей на попечении секретарши. Оставил меня бороться с недомоганием собственными силами.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно это стало началом. Остальную часть жизни я разбиралась, почему он так изменился. До тех пор пока не стало слишком поздно.

Даже после того как я вышла из больницы, Чарльз не проявил ко мне особого участия, как это бывало раньше. Как будто он больше не нуждался в моем теле. Больше никаких маленьких Линдбергов. Его династия укомплектована: какая теперь надобность во мне?

Сначала у меня тоже было не так уж много желания. Но постепенно оно стало возвращаться, но он всегда старался уклониться. Больше он не терял самообладания в моих объятиях, больше так откровенно не раскрывался, крича и кусая мою грудь. Раньше наши тела могли вести диалог, когда молчали сердца. Теперь это стало еще одной моей потерей.

Было ли это причиной того, что он стал отдаляться и от детей? Означало ли это, что он объединил всех нас вместе как что-то уже неинтересное? Все, что я знаю, это то, что он начал летать все дальше и дальше, редко прося меня сопровождать его, и только временами вспоминая, что надо вернуться назад.

Но его присутствие чувствовалось всегда, даже когда он был далеко. Он составил персональный распорядок дня для каждого ребенка, начиная со времени их пробуждения и до количества еды, которую им разрешено было потреблять в течение дня, включая работу по дому и точный способ, как все надо было делать. (Мусор не просто бросать в мусорное ведро, а потом нести на помойку; сначала рассортировать его, чтобы убедиться, что ничего ценного не попадет в мусорный бак.) Для каждого ребенка были составлены списки обязательного чтения в зависимости от того, какой изъян в его или ее характере находил Чарльз. Джону давали книги, прославлявшие скромность, Лэнду – те, которые тренировали внимание; Скотту требовались те, в которых говорилось о преимуществах дисциплины. Энси должна была читать про маленьких девочек, которые попадали в трудное положение, потому что имели вспыльчивый характер. А Рив, еще до того, как пошла в детский сад, должна была сидеть час в день и листать книжки с картинками про детенышей животных, которые плохо кончили, потому что были слишком любопытными.

Я тоже не была обойдена его заботами. Я должна была отчитываться за каждую статью расхода, вплоть до шнурков к каждой паре теннисных туфель и каждой коробки зубочисток. Естественно, ожидалось, что я каким-то неведомым образом должна была заранее знать о точном часе его прибытия домой, даже если он забывал мне об этом сообщить. Если он входил в дверь, а меня на было на подхвате, чтобы принять от него шляпу и пальто, он поносил меня четверть часа, пока наконец не вспоминал, что надо в виде приветствия поцеловать меня в щеку.

Но когда он уезжал, в доме воцарялось веселье, беготня, и все чувствовали себя гораздо свободнее. Энси ставила свои любимые пластинки или целый день училась играть на флейте, мальчишки носились туда-сюда в спортивных костюмах, Рив весело топала по комнатам, ухватившись за кого-нибудь из своих братьев и требуя, чтобы с ней тоже поиграли. Во время обеда мне иногда казалось, что я нахожусь в зоопарке, хотя просто сидела за столом и наблюдала, как они болтают друг с другом, зная, что наверняка услышу что-нибудь важное. Таким образом я узнала, что Джон собирался пригласить Сару Пром на прогулку, что Лэнд повредил мост у своего «Студебеккера» и хотел занять денег у бабушки, чтобы починить его, что Скотт держит жабу в ящике для носков, что лучшая подруга Энси сказала остальным из команды болельщиц, что у нее пахнет изо рта, что Рив никогда не собирается выходить замуж, потому что мальчишки вроде ее братьев просто ужасны.

Обычно Рив заканчивала обед, сказав, что она скучает по папочке, и все поворачивались к пустому стулу во главе стола с тоскующим выражением на юных лицах – прежде чем отшвырнуть стулья и снова вернуться к своим занятиям.

Возможно, они скучали по нему, и я тоже. Но когда он был дома, атмосфера была так напряжена, что я иногда пряталась в свой писательский домик, чтобы свободно вздохнуть и поплакать на воле.

Вечером на следующий день после того, как он вернулся с Тихого океана, мы все сидели в кухне, и дети смотрели на него так, словно он какое-то мифическое существо. Чарльз оживленно болтал.

– Как хорошо, что я вернулся, Энн, постараюсь привести в форму наш молодняк.

Я смеялась, дети смеялись, мы были так счастливы, что он вернулся домой. Но скоро «Я приведу в форму наш молодняк» стало военным кличем. От него меня бросало в дрожь, а детей этот клич заставлял бледнеть от тревоги. Я не могла смотреть на то, как он обращается с ними. Он ругал Лэнда за плохие оценки до тех пор, пока бедный мальчик не расплакался – тринадцатилетний парень шмыгал носом, как младенец. Или ходил по пятам за кем-нибудь весь день, чтобы точно убедиться, что расписание на день выполняется точь-в-точь, и надзирал за этим так пристально, что у Энси приключился нервный тик, а мне стало плохо с сердцем, когда я это увидела.

Один раз Чарльз отправился в комнату Джона и побросал на пол всю его одежду просто потому, что один свитер был неправильно повешен и немного растянулся.

Дети любили его, относились к нему осторожно и почтительно, а может, любили свое представление о нем. Расти в семье Линдбергов означало принять на себя серьезную ответственность, быть смелым, бесстрашным и способным на большие дела. Они видели эти черты у своего отца и восхищались ими. И вначале все было хорошо, это были прекрасные времена; с годами детали утратили свою остроту, так что воспоминания стали похожи на живопись импрессионистов по сравнению с немеркнущими фотографическими образами горьких военных лет.

Но Чарльз организовывал игры на свежем воздухе в масштабах, которые мне никогда не были подвластны. Играли в «мусорщик идет на охоту», устраивали эстафеты, гоняли в футбол, который он и мальчишки просто обожали. Чарльз разрешал мальчикам отнимать у него мяч с той силой, которую они могли применить, которая с годами увеличивалась так же, как и чувство обиды. Но Чарльз никогда не жаловался, даже когда Скотт случайно сломал ему ребро.

Он поощрял любовь Энси к писательству так же, как всегда поощрял мои эпистолярные наклонности, даже напечатал ее рассказы и переплел их так, что они стали выглядеть как настоящая книга. Он восхищался чувством юмора Рив, озорно подкалывая ее, дурачась над ней и разрешая ей дурачиться над ним.

Конечно, он заботился об их безопасности, научив каждого приемам самозащиты, вдолбив им, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми и садиться в чужие машины. Он выдрессировал несколько поколений сторожевых собак, чтобы те охраняли детей, когда те были совсем маленькими.

И все же нам всем было легче любить его и восхищаться им на расстоянии, когда он отсутствовал. В первый же день после того, как Чарльз в очередной раз уехал из дома, мы по инерции ходили с оглядкой и разговаривали с осторожностью, как будто он все еще был здесь. Потом раздалось что-то вроде коллективного вздоха, атмосфера разрядилась, и постепенно мы снова стали самими собой.

До тех пор, пока он снова не вернулся домой.

– Джон! Лэнд! Идите, соберите это безобразие! – Все еще стоя у телефона, я в ужасе смотрела на груду обуви и снаряжения в прихожей. Как же я недоглядела? Умом я понимала, что Чарльз вернется домой еще не скоро, но внутри поднималась паника, как будто он вот-вот откроет парадную дверь. – Спускайтесь сюда немедленно и подберите свои вещи! Оба!

И я бегом бросилась в кухню, вспомнив о текущей раковине.

* * *

– Можно войти?

Я подняла глаза. Чарльз стоял в дверях писательского домика – моего убежища. Я поспешно захлопнула книгу, которую читала, и сунула ее под лежавшие на столе бумаги, как часто делала, учась в школе. Схватив карандаш, я начала писать что-то на листке бумаги.

– Конечно, можно, – проговорила я, поворачиваясь к нему с той же неестественной улыбкой, с которой позировала перед фотокамерами.

– Я тебя не отвлекаю?

– Нет, совсем нет. – Я не могла заставить себя встретиться с ним взглядом, чтобы он не заметил, какой я чувствую себя виноватой и несчастной. Ведь он построил мне такой милый домик, твердо уверенный, что я буду здесь заниматься писательством, а я до сих пор так ничего и не сделала, только мечтала, делала записи в дневнике, плакала и читала романы. Дрянные романы, говоря по правде. По непонятной причине глубокая, наполненная поэзией литература, которую я любила раньше – Сервантес, Джойс, Пруст, – теперь утомляла меня. Неужели с потерей привлекательности я еще и поглупела? Вместо серьезных книг я поглощала популярное чтиво. Книга, которую я спрятала от Чарльза, был последний роман Кэтлин Винсор. Хотя он даже рядом не стоял с «Навеки твоя, Эмбер».

– Тебе нравится этот домик?

Чарльзу пришлось наклонить голову, чтобы пройти в дверь. Не подумав, он сделал ее только под мой небольшой рост. Окна были низкими, крыша тоже. Он едва мог выпрямиться внутри. Его голова, которая теперь стала совсем седой, лишь с проблесками золотисто-рыжих прядей, почти доставала потолка.

– Да, очень. Я тебе очень благодарна.

В отличие от других подарков Чарльза, вроде мотоцикла, на котором он хотел научить меня кататься, забыв, что у меня проблемы с равновесием, поэтому я не могла кататься даже на велосипеде, этот домик оставался символом его заботы обо мне, и то, что я не использовала его по назначению, было только моей виной, а не его. Он ведь только убеждал, а не настаивал. Возможна, я была слишком чувствительна к его критике. Предоставленная самой себе, я не слишком-то преуспела в своих занятиях. Несмотря на располагающую обстановку, тишину и покой – казалось, даже бревна, сделанные из старых лиственниц, были согласны ждать, пока я не соберусь с силами, – я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда переступала порог этого домика. Я не сделала ничего, достойного такого подарка, только писала списки продуктов, которые надо было купить слугам. И читала скверные романы.

– Я хочу поговорить об одном особенном проекте. Том самом, о котором я говорил тебе, когда звонил на прошлой неделе, – Чарльз пододвинул стул. В его руках было три толстые тетради, – я делал кое-какие наброски, ты знаешь. Это описание моего перелета через Атлантику. – Покраснев, он выглянул из окна, потом осторожно положил тетради мне на колени.

– Но ведь ты написал об этом еще в двадцать седьмом году, не так ли?

– А, это, – Чарльз фыркнул и так сильно откинулся на стуле, что тот заскрипел, – я бы предпочел вообще забыть об этом. Издатель заплатил мне кругленькую сумму, чтобы я провел уик-энд в отеле и записал свой перелет, а настоящий писатель потом это обработал. Я был тогда еще таким зеленым. Это произошло сразу после моего возвращения в Америку. Меня тогда просто рвали на части: надо было поехать туда-то, выступить там-то, я еще не научился говорить «нет». Но то изложение не отражало всей правды. Только сейчас, оглядываясь назад, я могу увидеть того молодого человека, увидеть, какие на самом деле были случайности, опасности, понять всю важность того перелета. Я долго работал над этим, начал еще до войны, когда мы были в Англии.

– Ты начал писать еще в Англии?

Это был удар ниже пояса, как будто меня предали. Как он мог среди всех этих дел – полетов, участия в различных комитетах, войны, наконец, выкроить время для своих записок? Когда мне, которая всего лишь вынашивала и воспитывала детей, было так трудно писать про что-то другое, кроме рутинных подробностей моей ежедневной жизни?

Еще одно подтверждение того, что я всего лишь его тень.

С большим трудом я удержалась, чтобы не швырнуть его записные книжки на пол.

– И чего ты хочешь от меня? – спросила я вместо этого, открыв одну из них; почерк Чарльза заполнял каждую страницу. На всех полях были пометки, маленькие стрелки указывали на текст.

– Стань снова моей командой, – проговорил он негромко, – ведь это ты писатель в нашей семье. – Я вздрогнула при этих словах, но он не заметил. – «На север к Востоку», письма, которые ты писала во время войны, – в них была поэзия, так же, как и во всем, что ты пишешь. Это не значит, что я хочу, чтобы ты совсем переписала мои заметки, просто помоги мне придать им литературную форму – постарайся сделать это более занимательным, чем простое изложение фактов и цифр. Я хочу, чтобы это была настоящая книга, а не сумбурный отчет о проделанной работе. Ты единственный человек, который может сделать его таким.

Я молча листала страницы, не в состоянии сосредоточиться, и думала лишь о разных побудительных мотивах мужчин и женщин. Почему я не смогла найти время написать мою великую книгу? Потому, что он сослал меня сюда, в Коннектикут, чтобы я присматривала за его детьми, пока он бороздит небеса всех стран света, занимается своей работой – восстанавливает былой имидж, поняла я с поразительной ясностью, вспомнив его недавние фото и многочисленные интервью, которые он в последнее время давал журналистам. А теперь еще эти воспоминания. Почему именно теперь?

Потому что через два года наступит двадцать пятая годовщина его перелета через Атлантику. Чарльз Линдберг не был глупцом.

Я смотрела на мужа, наклонившегося вперед в кресле. Его руки нервно сжимали колени, в глазах были мольба и нежность, которую я не видела так давно, и я почувствовала себя беспомощной, как всегда в его присутствии. Бывали ночи, когда я мечтала о наших первых полетах, о той близости, уверенности друг в друге. Просыпаясь в своей одинокой постели, я прижимала к груди его подушку. Бывали ночи, когда ярость покинутой женщины поднималась так мощно, что я не могла ни спать, ни думать. Я, как дикарка с всклокоченными волосами, вставала, бродила по террасе и курила, поскольку он не мог мне этого запретить, хотя в нормальном состоянии я не имела такой привычки.

Но, увидев его потребность во мне – чудо, мираж, который мог исчезнуть в любую минуту, – я поняла, что у меня нет другого выбора. В конце концов, я была женой авиатора. Я сделала этот выбор раз и навсегда, еще до войны.

– Какой у тебя план? – Я была уверена, что он у него есть.

Его лицо прояснилось. Он улыбнулся и одобрительно сжал мою руку.

– Хорошая девочка. В общем, я подумал, что тебе надо будет просмотреть мои записки и сделать некую обработку. Потом я просмотрю и включу твои замечания, потом ты… и так далее. Есть несколько издателей, которые заинтересованы в публикации, – я прозондировал почву. Я не был вполне уверен, что кого-то это заинтересует после… в общем, при моей репутации в определенных кругах. Ты ведь знаешь этих евреев-издетелей, – он нахмурился и стал вертеть карандаш в своих длинных пальцах, – я теперь понял, что действовал опрометчиво. Я действительно тогда верил в то, что говорил. Но людям свойственно меняться. Я тоже изменился. Правда, не уверен, что публика поверит в то, что я изменился. Но я надеюсь, что книга мне в этом поможет.

На его лбу появились морщины, теперь его путь явно не был таким прямым, как раньше. Он думал только о себе и своей репутации; ему никогда не приходило в голову позаботиться о моей, даже после того, как он увидел вред, нанесенный ей моим эссе.

Но правда состояла в том, что публика не ждала, затаив дыхание, моих объяснений. Я была принята обратно в свои прежние круги, лишь за спиной раздавался шепот, что я послушная игрушка в руках Чарльза в этом «неудачном деле». Кто теперь поверит, что покорная жена может поступать самостоятельно?

Гнев, раздражение, боль. Я была переполнена всем эти последние дни. Подавляя одно горькое чувство, я чувствовала, что его место немедленно занимает другое. Горечь, страх, тревога, иногда радость. Но гнев – это было что-то новое, и он пугал меня. Однако я начала понимать, что он также мог быть и возбуждающим.

Проглотив эту последнюю обиду, я положила тетради на стол.

– Хорошо. Когда тебе нужна моя правка?

– Завтра я должен лететь в Берлин по заданию Пан Ам. Вернусь через месяц.

– Месяц? Тебя не будет целый месяц?

Во мне поднялась волна гнева, и я выругалась про себя, потому что он опять делал это так неожиданно, что заставлял меня скучать по нему.

– Да. У тебя будет достаточно времени, не так ли?

– Надеюсь. Джон сможет возить девочек на уроки фортепиано, и если Лэнд не пойдет этой весной на баскетбол, тогда я не должна буду…

– Энн, – Чарльз взял меня за руку, – перестань. Я не хочу слышать всего этого. Ты должна успеть. Ты всегда успевала.

Я отвела его руку.

– Это не так просто, как ты думаешь. Ты не знаешь, потому что тебя здесь никогда не бывает. Ты уверен, что я должна все сделать, хотя на самом деле просто не понимаешь…

– Я так считаю, потому что ты всегда все успеваешь – это надо воспринимать как комплимент, – сказал он мягко.

И я поняла, что он решил, что уговорил меня.

Но так ли это?

Мне бы хотелось, чтобы так оно и было. Я боялась спугнуть эти чары, редкие мгновения, когда мы оба вращались на одной орбите, по-прежнему разделяли одни и те же взгляды. Я заставила себя поверить, что это так. Я заставила себя выдавить на лице улыбку, когда он покидал домик, а потом открыла первую страницу первой записной книжки.

И начала читать.

О, почему я не знала этого парня, двадцатисемилетнего храбреца, чистого, простого и неиспорченного? Когда я встретила его, он был уже по другую сторону океана, уже знал свое место в учебниках истории.

Каким-то образом Чарльз нашел способ избавиться от наслоений ожиданий и разочарований, которые годы и мир навязывали ему, и снова обрести сердце и голос того юноши, которым был когда-то. Не понимаю, как ему удалось это сделать. Я знала, что никогда бы не смогла снова воскресить прежнюю непосредственность, веру в добро и справедливость. Похищение сына навсегда изменило меня. Наконец-то я поняла, почему у меня возникали такие трудности с написанием моей книги. Потому что я до сих пор не понимала ту молодую девушку, которая с идиотской улыбкой позировала фотографам до «событий 32-го года». Я никогда не могла понять ее, как ни старалась.

Но, описывая самое выдающееся событие своей жизни, Чарльз Линдберг нашел способ вернуться, почти как герой романа Г. Дж. Уэллса.

С поэтичной простотой, больше соответствовавшей тому сельскому парню, которым он был, чем потускневшему божеству, которым стал теперь, Чарльз писал об опасностях, подстерегавших его, когда он готовился к своему историческому полету, о том, как трудно было найти спонсоров, о насмешках знатоков, когда он, простой сельский парень, привез домой величайший приз, какой только мог получить авиатор. Он описывал многочасовые перелеты по стране, которой теперь больше не было – стране коровников, пыльных дорог и малочисленных телефонных столбов, где люди выбегали из домов, чтобы подивиться на странную машину, летящую по воздуху на высоте всего лишь нескольких сотен футов. Он писал о часах, которые провел, изучая подробности этих полетов, о заметках, написанных впопыхах на оборотной стороне карт и квитанций.

А потом и о самом полете – Чарльз создал шедевр приключенческого романа. Читатель следил за действием, затаив дыхание, хотя результат был известен. И приземление, когда оно совершилось, – взрыв радости, а в центре всего – молодой парень, ошеломленный, но все еще столь сосредоточенный на своем полете, что не хотел выходить из самолета и его пришлось чуть не силой извлекать оттуда по распоряжению мэра Парижа.

Талант заставил его закончить повествование на этом месте – за мгновение до того, как он понял, что теперь весь мир ворвался в его кабину. За мгновение до того, как он начал подозревать, что существует наказание для тех, кто осмеливается мечтать так масштабно, летать так высоко.

Я испытала потрясение, прочитав его записки, – потрясение и зависть. Несмотря на то что они были не обработаны и имелись пробелы в повествовании, как раз перед началом полета; у меня появились мысли, как их заполнить.

И мы начали совместную работу, в первый раз за много лет, хотя редко бывали теперь вместе. Когда он уезжал, я читала его замечания к написанному мною тексту, делала на них свои замечания и заполняла пустоты. Когда он возвращался, то брал с собой рукопись, исправленную мною, и работал над ней в пути. Потом он давал мне свой следующий вариант, и так далее; мы писали в тандеме, так же как летали когда-то.

Я видела, что он вкладывал в страницы всю душу. Самолет «Дух Сент-Луиса» был его настоящей любовью. Он говорил о нем с неподдельным горем, с сожалением, как о давно утраченном любимом человеке, и мне приходилось корректировать эту единственную часть повествования, которая не звучала естественно. Он верил этой машине, как никогда не доверял никому из людей. Включая и меня.

Меня удивляло, что его воспоминания были написаны гораздо откровеннее и непосредственнее, чем все остальное, включая его предвоенные речи. И я сделала заключение – так случилось потому, что он писал о машине. Все остальное касалось людей и идей – а у Чарльза всегда были проблемы с их пониманием.

Те дни, когда мы работали вместе над книгой, которая должна была быть названа просто «Дух Сент-Луиса»; замечания, которые постоянно то появлялись, то отпадали; вечера, когда работа близилась к концу, когда мы сидели рядом в моем домике, предоставив детей самим себе, были лучшими днями нашего брака. Он позволил себе быть ведомым. Я позволила себе надеяться, еще раз, что мы можем быть вместе на этой земле, иметь одни цели, одни радости, нежность и незащищенность.

Он посвятил эту книгу мне.

«Э. М.-Л. – которая никогда не узнает, как много в этой книге написала она».

Когда я прочла эти слова, мое сердце воспарило, как звезды на обложке. Чарльз очень редко упоминал обо мне в печати, в основном отвечая на вопросы интервьюеров, почему он на мне женился. Чарльз обычно отвечал, что ему было важно выбрать супругу из хорошей семьи. Как племенную кобылу.

Я приходила в бешенство, читая эти ответы, хотя он всегда отвечал, что это только шутка.

Теперь он в первый раз позволил миру увидеть, что я значу для него. Для меня это тоже кое-что значило – больше, чем если бы он был обычным человеком. Он был Чарльзом Линдбергом, раз и навсегда, а я чувствовала себя как старый биплан, который оставили ржаветь в сарае. Когда-то он считался чудом техники, но со временем был забыт и заброшен.

И теперь об этом биплане вспомнили, стерли пыль, подновили… Старомодный, да, но все еще готовый бороздить небеса.

В первый год был продан миллион экземпляров книги. Голливуд купил права, и несколько староватый для этой роли Джимми Стюарт[35]сыграл в фильме Чарльза (мы взяли Рив на показ в Радио Сити Мюзик-холл; посреди фильма она повернулась ко мне с расширенными глазами и прошептала: «Он изображает это, да?»). Репортер из журнала «Лайф» посетил наш дом и сфотографировал нас обоих рядышком на диване, читающих книгу. «Миссис Линдберг, как всегда преданная мужу, поддерживает его последние начинания» – гласил заголовок. Успех книги открыл двери потоку наград и похвальных отзывов. Америка, казалось, нуждалась в героях больше, чем в преступниках, и желала, чтобы все плохое осталось в прошлом. Президент Эйзенхауэр наградил Чарльза медалью за военную храбрость. Опять в каждом городе появилась начальная школа имени Чарльза Линдберга.

Я ослепительно улыбалась фотографам, стоя рядом с Чарльзом, когда ему сообщили, что он получил Пулитцеровскую премию.

Моя улыбка увяла, однако, когда он забыл поблагодарить меня, вместо этого поблагодарив братьев Райт.

Она исчезла окончательно, когда ему был предложен контракт на другую книгу.

Зависть – ужасное чувство. Оно заставляет вас просыпаться посреди ночи, требует огромного количества энергии, чтобы просто оставаться на плаву. Вам необходимо удовлетворять ее, поэтому постоянно нужно доказывать, что вы тоже чего-то стоите. Она меняет вас. Меняет ваш взгляд на мир, незначительные неудачи внезапно приобретают размах катастроф; празднования становятся испытаниями.

Я гордилась Чарльзом. Он сделал это – это была его история, и он изложил ее великолепно. Неважно, сколько времени я работала над ней, все равно она принадлежала ему.

И я снова ушла в тень, на этот раз не получая удовлетворения от своей незаметности. Я недоумевала, что во мне не так, что удерживает меня здесь, что препятствует мне писать мою книгу. Неужели мне нечего написать о своей жизни, той, которая не являлась бы отражением его истории и не имела бы никакого отношения к нашим полетам и его участию в политике.

В нашей семье писатель – ты, всегда говорил Чарльз, он даже построил мне домик для моих занятий творчеством, хотя не было никаких реальных доказательств моих возможностей, кроме туманных мечтаний и моего классического образования.

И я всегда держалась за это, благодарная, что есть хоть что-то, что я делаю лучше его – по крайней мере он так считает. Я больше не могу заниматься самообманом. В нашей семье писателем был он.

Таким горьким был постоянный привкус поражения, таким узким мое воображение, что я решила спастись бегством. В место, которое всегда пробуждало во мне мои лучшие качества.

Я сбежала во Флориду, на остров Каптива – в лечебную, благотворно влияющую на нервы дикую местность, которую мы с Чарльзом обнаружили перед войной, когда наш друг Джим Ньютон убедил нас приехать посмотреть этот девственный остров недалеко от побережья Флориды. С тех пор я приезжала туда несколько раз, иногда с Чарльзом, иногда со своей сестрой Кон.

Теперь я прилетела сюда одна. Мне нужно было снова обрести смелость, свою собственную, чтобы перестать занимать у него. Я должна была обрести свой голос и перестать повторять его слова, как эхо. Я должна была найти свою собственную историю. И рассказать ее. И даже если я потерплю поражение, то все равно стану сильнее от этой попытки.

Я сложила дорожную сумку, купила бумагу и карандаши, поцеловала детей и попросила Чарльза отвезти меня на вокзал.

Он на прощание только помахал мне рукой – единственный жест, который мог позволить себе на публике. Но сказал, что я поступаю правильно. Он произнес это тем же тоном, как однажды сказал, что я смогу научиться управлять самолетом, выучить азбуку Морзе и находить путь по звездам.

Часть моей зависти испарилась уже тогда, потому что я понимала – это не пустые слова. Он всегда знал, что я могу сделать больше, чем предполагаю. Он всегда подталкивал меня к этому, хотя иногда перебарщивал в своих попытках.

Я помахала ему в ответ, потом села в поезд. Итак, я направлялась во Флориду, в ветхий прибрежный коттедж. Без понятия, когда вернусь назад. Я знала только то, что ради нас обоих, ради наших детей я должна вернуться со своей собственной историей.

Глава семнадцатая

Однажды, когда ей было около десяти, Энси вошла в кухню, держа в руке конверт. Это был один из тех дней, когда каждое устройство в доме пыталось объявить мне забастовку. Раковина снова засорилась, стиральная машина начала барахлить, тостер непонятным образом сжигал одну сторону тоста, оставляя другую белой и мягкой. Взбунтовались даже часы, их мелодия внезапно как будто выдохлась и приобрела металлический отзвук.

Я суетилась, звала рабочих, вытирала воду и останавливалась перед часами через каждые пятнадцать минут, как будто могла починить их силой собственного взгляда. На мне было домашнее платье, фартук, носки и кожаные тапочки. Уже несколько месяцев я не ходила к парикмахеру из-за отсутствия времени. Я просто мыла голову, кое-как закалывала волосы и стала похожа на официантку в придорожном кафе.

– Мама, это тебе? – спросила Энси, суя мне конверт.

На нем было написано «Энн Линдберг».

– Конечно, – ответила я в спешке, – ты уже большая девочка. Ты можешь прочесть.

– Значит, это тоже твое? – Она вытащила из кармана маленькую желтую карточку и начала читать: – «Настоящим удостоверяется, что Энн Линдберг успешно выполнила все задания по пилотированию самолета для личного употребления».

– Где ты это нашла? – Я опустила таз с мокрыми полотенцами, который держала в руках. Взяв карточку, я увидела, что это моя лицензия на управление самолетом. – Я думала, твой папа куда-то ее запрятал.

– Так и есть, – весело ответила Энси, – она лежала в его письменном столе.

– Ты ведь знаешь – нельзя рыться в его вещах. Энн, если он узнает, то…

– Не беспокойся. Я очень осторожна, не оставляю никаких улик, вроде отпечатков пальцев. Видишь?

Она подняла руки. На них были белые матерчатые перчатки, обычно надеваемые в церковь.

Мне пришлось улыбнуться. Моя золотоволосая дочурка – вылитый портрет Хайди, проходила через фазу Нэнси Дрю.

– Понятно. Пожалуйста, положи это обратно и больше не ройся в его вещах. Пожалуйста. Ты ведь знаешь, как он к этому относится.

– Знаю. Но, мама, это правда твое?

И она рассмеялась.

– Правда. Почему ты смеешься?

– Ну, потому что… Ты пилот! Такой же, как папа?

– Нет, не совсем как папа, потому что… потому что он – папа! Но после того как мы поженились, я выучилась летать. Ты ведь знаешь о том, как мы летали на Восток и все такое.

– Нет, нет, мама, не знаю, – глаза Энси расширились, и она перестала смеяться, – ты никогда мне не рассказывала.

– Ну, ты, наверное, слышала это от учителя, когда проходила материал о полетах папы.

– Нет, в книгах написано только о нем одном.

– Я летала вместе с ним в качестве второго пилота. Мы вместе совершили некоторые очень важные полеты. Оказалось, что я стала первой женщиной – профессиональным пилотом в Соединенных Штатах.

Я не знала, на кого мне сердиться – на историков или на себя, за то, что никогда не рассказывала об этой части моей жизни своим детям.

– Как странно думать о тебе как о пилоте! – Энси продолжала весело смеяться. – Ты ведь мама! Папа – пилот, он герой. А ты заботишься о нас, о доме. Но представить тебя высоко в воздухе, в маленьком самолете…

– У меня и был такой – собственный маленький самолет. Маленький «Куртис». Его купил мне твой папа, хотя большей частью мы летали с ним на его самолете, который был больше. Мой был одноместный. Мы оставили его здесь, когда переехали в Европу, – припоминая, я опустилась на стул, – у Гуггенхаймов. Думаю, что он до сих пор у них. После возвращения домой я никогда не летала на нем. У меня тогда родились мальчики, а вскоре появилась ты. Потом началась война, и Скотт, Рив, и…

– Когда ты летала в последний раз?

Энси сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на меня.

– Я и не вспомню. Правда, не помню. Папа ведь тоже теперь редко летает – большей частью это коммерческие перелеты. Правда, он совершает учебные вылеты на военных самолетах и, кроме того, как ты знаешь, иногда катает вас. Но это совсем не то, что было раньше, когда мы были первопроходцами. Мы летали по всей стране, нанося на карту маршруты, которыми теперь пользуются все коммерческие авиалинии. Нам ничего не стоило прыгнуть в самолет, чтобы долететь до Вашингтона или до Новой Англии – так люди сегодня садятся в свои автомобили. Это была наша работа. Мы летали.

– Нет, я спрашиваю, когда ты в последний раз летала одна?

– Не помню – возможно, это было в Англии. Там я пару раз летала одна. Англия очень красива, если смотреть на нее с высоты.

Ярко-зеленые болотистые равнины, опрятные маленькие домики и удивительно ровные ряды изгородей, покрывшие весь остров аккуратным рисунком. Вспомнилось все.

– Как думаешь, ты могла бы подняться в воздух сегодня? Помнишь, как это делается?

– Не знаю. Думаю, это зависело бы от самолета.

Смогу ли я? Я закрыла глаза, вспоминая предполетную памятку, сопротивление рычага управления моей руке, когда я поднимала самолет в воздух; маленький «Куртис» был очень чувствительным. Не то что большой самолет, «Сириус». Это был инстинкт – способность чувствовать самолет, понимать его тенденцию накреняться вправо или влево, знать, как лететь в потоках воздуха.

Теперь мои инстинкты были сосредоточены на том, хватит ли у нас молока до конца недели, как зажечь горелку под бойлером в подвале без риска взорваться, как распознать разбитые сердца и нелепые увлечения, неизбежные в доме, полном подростков.

– Сомневаюсь, – призналась я дочке, которая все еще сидела, слушая меня с несвойственным ей вниманием. Изо всех моих детей она единственная знала безошибочно, на какие мои кнопки надо нажимать, – тем более с новым радаром – у нас таких не было. И не было диспетчерских вышек. И, конечно, не было всех этих самолетов в небе, больших пассажирских самолетов. Тогда времена были проще.

– Но тогда было страшнее. Ты была очень храброй, мама.

– А теперь, думаешь, я не такая? – Я скосила глаза на Энси, которая снова рассмеялась.

– Мама! Ты начинаешь верещать при виде мышки! – Все еще смеясь, она вскочила с пола, взяла мои летные права и осторожно положила их в конверт. – Это все же довольно странно. То есть это ведь было так давно. Теперь ты просто мама, и я могу представить тебя только такой. Вот и все.

Она вышла, беспечно насвистывая и не подозревая о том, как подействовали на меня ее слова.

Я никогда не забывала их. Для моих детей я была просто мама. И только. А до этого я была просто жена Чарльза, безутешная мать похищенного и убитого ребенка. И только.

Но до этого я была пилотом. Отважной женщиной. Ставила новые рекорды, но я забыла об этом. Стояла у истоков авиации – но теперь я безнадежно отстала. Рассекала небо на огромной высоте с такой же отвагой, как Счастливчик Линди, единственная в мире, кто мог летать наравне с ним.

Да, материнство опустило меня на землю и держало меня там щупальцами пеленок, детских слез, колыбельных песен, телефонных звонков и липких следов лака для волос, размазанных по всему умывальнику. Смогу ли я снова взлететь? Хватит ли у меня смелости?

А другая женщина на моем месте смогла бы?

Или мы существуем только тогда, когда на нас смотрят миллионы глаз? Неподдельное веселье моей дочери, когда она попыталась представить меня пилотом самолета, авиаторшей, летящей в одиночку над землей, никогда мне его не забыть. Я видела себя ее глазами, как я всегда видела себя глазами Чарльза. Даже глядя в зеркало, я не видела себя собственными глазами.

Но сделала это однажды вечером после пары стаканов дюбонне. Я зашла в ванную, уставилась в кривобокое зеркало над туалетным столиком и увидела себя – женщину с седеющими волосами, коротко постриженными, потому что у меня не было времени, чтобы тратить его на прически. Карие глаза, уголки которых смотрели вниз, всегда настороженные, старающиеся предугадать требования мужа. Оливковая кожа, теперь немного морщинистая, ставшая местами жесткой, несмотря на большие количества крема «Пондс», который я мазала толстым слоем, и все это из-за многолетних полетов в открытой кабине самолета так близко к солнцу. Строго сжатый рот, как будто оставляющий невысказанными какие-то слова, скрывающий горе и гнев. А может, и радость тоже?

Кто была эта женщина в зеркале, на которую возлагалось столько надежд?

Я была Матерью. Я была Женой. Я была Трагедией. Я была Пилотом. Они все были мной, а я – ими. Это была судьба, которой не можем избежать мы, женщины. В нас всегда чувствовали потребность там, где мужчины были не нужны. Но разве мы прежде всего не были женщинами? Разве именно в этом не заключалась наша сила, ясность и победа на всех стадиях женской жизни?

«Раковины». Это было заглавие, придуманное мною для серии эссе, мысль о которых посещала меня уже давно. Я хотела сравнить стадии женской жизни с различными раковинами. Все совершенные, все разные, каждая служит определенной цели, а все вместе они составляют одно великолепное пиршество.

Так и жизнь женщины, всегда меняющейся, приспосабливающейся, старые обязанности дополняя новыми, одни ожидания на другие, и, наконец, становящейся все сильнее. Совершеннее.

Я не закончила книгу во время этого отдыха; пришлось совершить несколько поездок на Каптиву в начале 1950-х, чтобы дописать ее, а также потом провести много месяцев сражений с окончательным текстом в моем писательском домике.

Каждый раз, перед тем как сесть за стол и начать писать, я закрывала глаза и читала молитву. И не останавливалась, пока не заканчивала восстанавливаться, дюйм за дюймом – жемчуг и раковины, призы, медали, ленты и церковные облатки. Глотая слезы, внезапно возникающие теперь, двадцать лет спустя, как прозрачные кристаллы горного хрусталя, я любовалась красотой солнца, сиявшего через легкую дымку, и испытывала благодарность судьбе.

Я работала с близорукой сосредоточенностью ремесленника, не спеша, не следуя предложению Чарльза ежедневно писать определенное количество слов, как делал он. Я не торопилась, прокладывая собственный путь, подбирала слова, искала образность. Я заново воссоздавала себя – мудрую, чуткую, уравновешенную женщину; я восстанавливала себя на странице, молясь, чтобы смочь воссоздать себя в жизни тоже. Зная, что, если смогу это сделать, это будет самый смелый поступок в моей жизни. Поскольку я знала своего мужа слишком хорошо. Знала, что он желает мне успеха, но только теоретически.

Практически ему было лучше, когда я оставалась слабой. Готовой смотреть на мир его глазами, а не своими собственными.

Как раз перед смертью мамы в 1954 г. я провела с ней день. Она перенесла инсульт, после которого не могла говорить, потеряла память, но за несколько дней до ухода у нее появились признаки чудесного выздоровления. В ее внезапно просветлевших карих глазах я снова увидела ясный ум, и мне так захотелось сказать ей что-то ободряющее, что у меня вырвалось: «Ты – моя героиня!»

– Энн? – Она повернула ко мне голову с кривой улыбкой, потому что двигалась только одна сторона ее лица.

– Я сказала, что ты моя героиня. Ты так мужественно перенесла смерть папы и Элизабет, ты воссоздала себя.

Мама нетерпеливо затрясла головой.

– Тебе надо… перестать искать героев, Энн, – ее речь была медленной, неотчетливой, но понятной, – только слабым нужны… идолы… а героям нужно… чтобы около них были слабые… Ты… не слабая.

Я запомнила эти слова. Знала, что это правда. Правда обо мне, правда о Чарльзе. Я вспоминала их во время работы – над рукописью и над собой. И над своим браком, скорее молитвой о своем браке, браке двух равных людей. С различным, но равно значимым видением мира. Глядящих не через одни и те же очки, но в одну сторону. Все время, пока я работала, я занималась воспитанием детей, пока однажды, к моему крайнему удивлению, они оба не закончили школу. И одновременно я вышла из своего домика, закончив книгу, мою книгу. Мой «Подарок моря».

Мне не терпелось показать ее остальному миру. Но главное – мне не терпелось показать ее моему мужу.

* * *

1974

За окном хижины ревет прибой. Я спешу закрыть двери и окна, чтобы заглушить этот рев. Потом возвращаюсь к его постели.

– Не понимаю! – Я стучу по матрасу, вынуждая его не засыпать, оставаться здесь. – Дом в Дарьене был твоей идеей. Дети – ведь это наши дети! Почему ты обращал на них внимание, только чтобы покритиковать? Ты ранил их тогда, ты ранишь их теперь. Не будем говорить обо мне. Как насчет Джона? Лэнда? Скотта? Девочек? Ты когда-нибудь задумывался, как они станут на это реагировать?

– Это не имеет никакого отношения к тебе и к ним. Ты – ты моя семья. Наши дети – мои наследники. Другие женщины – я не сказал бы, что они ничего не значили для меня. Но они были не ты.

– Сколько им лет?

– Не знаю. Они молоды – или были молодыми, когда мы познакомились.

– Моложе меня?

– Да.

– И ты поэтому их выбрал? Потому что они молоды, потому что они немки. – Мне хочется смеяться, но это слишком трагично. Неужели после стольких лет все опять возвращается? Человек, который тридцать лет старался изменить представление о себе и доказать, что он не нацист, имеет тайное любовное гнездышко в Германии? – Опять эта пресловутая господствующая раса – мне следовало об этом помнить! У меня недостаточно чистая кровь? Наши дети тоже не хороши для тебя?

– Энн, не впадай в истерику! – Чарльз кашляет, все его тело сотрясается от усилий, и я протягиваю ему стакан воды. Он пьет, его адамово яблоко, которое теперь сильно выдается вперед, с трудом движется вверх и вниз, и когда он машет рукой, я убираю воду. – Мужчина может бросать свое семя независимо от возраста. Только это я и делал. Я следовал своему инстинкту.

– Это типично мужской аргумент.

– Ты ведь сама говоришь, что была счастлива все эти годы, что никогда не нуждалась в ком-то другом, когда я отсутствовал?

Теперь он похож на прежнего Чарльза, уверенного, здорового, недосягаемого Чарльза. Его взгляд ясен и проникает прямо вглубь меня.

– Я никогда не хотела, чтобы ты уходил, – отвечаю я правдиво, не уклоняясь от его взгляда, но думаю о своей тайне.

И в первый раз спрашиваю себя, не догадался ли он о ней.

Глава восемнадцатая

Когда дети начинают покидать дом, первое, что замечаешь, – это тишина.

И не только оттого, что выключен проигрыватель и не звучит радио. И даже не из-за отсутствия звуков от занятий на каком-нибудь инструменте за закрытой дверью. И даже не из-за молчащего телефона, отсутствия топота ног вверх и вниз по ступенькам, хлопанья дверей, постоянного шума льющейся воды из ванной.

Нет, это что-то другое. Это нестройный шум, это вибрация, прекратившиеся с их отъездом. Даже воздух в доме стал более медленным и скучным, более приемлемым для ушных перепонок.

Первым уехал Джон, который поступил в Стэнфорд в 1950-м. Исполненный сознания долга, как всегда, он приезжал домой каждые каникулы, стремясь ликвидировать возможные разрушения, которые его родные братья и сестры произвели в его отсутствие. Он женился рано, в 1954 году, после чего все реже стал приезжать домой.

Лэнд тоже поступил в Стэнфорд, только два года спустя. Наш последний сын, Скотт, вырвался из дома, как дикое животное из клетки. Он поступил в Амхерст в 1959 году, и вскоре стало ясно, что он единственный, кому придется туго в постижении уроков жизни.

Скотт редко приезжал домой на каникулы, да я и не особенно этого ждала. Его подростковые годы были бы такими же, как у других детей его возраста, если бы его фамилия не была Линдберг. Чарльз просто не желал понять психологии тинейджеров, ему претили полуночные проказы, частые вечеринки. Он не мог понять нежелания сосредоточиться на серьезных вещах, нежелания видеть дальше собственного носа. Когда они собирались вместе, ситуация становилась взрывоопасной. Девочки ходили на цыпочках, стараясь не попасть под горячую руку.

Но я не собиралась ходить на цыпочках.

– Ты не должен с ним так разговаривать! – кричала я Чарльзу. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, сердце разрывалось от боли за сына, которого только что его собственный отец назвал ленивым идиотом. – Такие слова никогда не забываются! Он будет помнить об этом всю жизнь!

Чарльз оставался спокойным, что еще больше раздражало меня.

– Конечно, ты будешь его защищать. Он точно такой, как ты. Все ваше семейство Морроу упрямые и капризные. Если бы я только знал…

– Что? Что бы ты знал?

– То, о чем ты не сказала мне, когда я за тобой ухаживал. Про Дуайта и его проблемы. Про Элизабет.

– Элизабет? Что ты имеешь в виду?

– Про ее слабое сердце. Про ее эмоциональное состояние.

– Про то, что она чувствовала? Что она любила? Только не надо переводить стрелки на мою семью. Это твой сын.

– Меня не удивляет, что он такой засранец, принимая во внимание его генетическую историю. Но я сделаю из него настоящего Линдберга.

– То есть совершенно бесчувственного человека?

– Я буду строг с ним, как мой отец был строг со мной. Ты его мать, и ты его балуешь. Но теперь ты уже сделала все, что могла. Я покажу, кто его отец.

– Неужели твой отец воспитывал тебя, вбивая тебе в голову, что ты ни на что не годен? Неужели он был так же жесток, как ты? Расскажи-ка мне. Я хочу знать, потому что ты никогда мне ничего не рассказываешь. Ты уезжаешь из дома и оставляешь меня одну воспитывать детей, и не говоришь мне ничего о своей жизни. Я ничего не знаю о твоем детстве. Я не знаю, что ты делал вчера. Я не знаю, что ты собираешься делать завтра. Я твоя жена – поговори же со мной! Когда-то мы ведь разговаривали, помнишь? Когда ты приходил домой с работы, мы разговаривали о многих вещах. Помнишь, когда мы летали вместе, мы разговаривали о полетах. Почему все прекратилось? Мне не хватает этого, не хватает так сильно, что…

– Ты истеричка, Энн.

Он по-прежнему оставался невозмутимым, стараясь продемонстрировать свое превосходство. Он даже взял журнал, устроился в кресле и начал читать, как будто я была просто докучной мухой, жужжащей у его лица.

Я вырвала журнал из его рук.

– Наконец-то я начинаю понимать, – прошипела я, – ты ведь велел мне обрести свой голос – я так и сделала. Теперь я его использую. Или ты меня не слышишь, потому что слишком высоко забрался на свой пьедестал?

Он не ответил. Мы пристально смотрели друг на друга, и многолетнее непонимание, как ядовитое пятно, расплывалось между нами, все больше разделяя нас. Когда-то мы в течение многих дней делили одну маленькую кабину, и его это не раздражало. Он освобождал мне пространство, хотя это означало, что сам он должен сидеть скрючившись, кое-как пристроив свои длинные ноги. И он никогда не жаловался.

Теперь казалось, что нас разделяют целые континенты. Я не понимала, что изменилось, только знала, что я единственная, кого это заботит.

Чарльз наконец поднялся с кресла, все еще неторопливый, недоступный, вышел и направился в гараж, где, я знала, останется на всю ночь. В последнее время он проводил в гараже почти все время, работая над различными двигателями – какими-то новыми техническими приспособлениями.

Скомкав журнал, я отбросила его в сторону. Я не пошла за Чарльзом. Я раздувала свою боль и упивалась ею, как бывало в детстве, когда отец называл меня «самым дисциплинированным членом семьи». Я носилась со своей обидой до тех пор, пока почти не переставала чувствовать ее тяжесть. Она становилась как бы частью меня, как старая широкая юбка в сборку, которую я надевала, когда бродила по окрестностям. Я забыла, что это такое – быть рядом со своим мужем и не раздражаться, не скрежетать зубами, не плакать каждый раз после его отъезда, мечтая, что он хотя бы раз предложит мне поехать с ним.

Но больше всего я страдала за своих детей, особенно за Скотта. Он отдалился даже от меня; во время семейных праздников он присутствовал, но был совершенно отстраненным. Он был настолько погружен в себя, что можно было почти осязать напряженность, исходившую от него.

Когда он уезжал в школу, я знала, что теперь увижу его очень не скоро. Я понимала, что это и моя вина в не меньшей степени, чем вина Чарльза. Если бы я знала больше о детстве своего мужа, все еще покрытом тайной, смогла бы я защитить собственных детей от злых духов, которые его обуревали? Если бы я раньше осмелилась обрести голос, смогла бы я задать верные вопросы?

Но теперь было уже слишком поздно. Мы все были разобщены, пронзены этим непоколебимым стальным взглядом, который осуждал нас и считал не заслуживающими внимания. Я могла только надеяться, что мои дети смогут когда-нибудь восстановиться, как смогла я, и станут теми, кем хотят быть, а не теми, кого он хотел из них сделать.

С девочками было проще, хотя я потеряла надежду увидеть свою собственную уступчивую натуру в своих дочерях, особенно в Энси.

Она мечтала поехать в Париж, в Сорбонну, но Чарльз не хотел об этом даже слышать. Поэтому она поступила в Рэдклифф, подчеркнуто, но без эксцессов, отказавшись от Смита. Она постоянно боролась за то, чтобы стать не такой, как я, но это никогда не было яростное сопротивление. Это было мягкое, но упорное противодействие, как постоянные удары волн о скалы, постепенно стирающие их до основания.

Рив, самая легкая и непосредственная (и самая избалованная, мы все это знали, и все были ответственны за это, даже Чарльз), последовала за своей сестрой в Рэдклифф. Но даже когда она еще не уехала в университет, ее постоянно не было дома. Самая общительная из моих детей, она постоянно проводила свободное время с друзьями, пропадала на вечеринках.

И я осталась одна. Впервые с тех пор, как вышла замуж за Чарльза. Я думала, что брак послужит гарантией того, что я никогда не буду одна. Теперь я знала: замужество порождает свой собственный вид одиночества, гораздо более мучительный. Ты больше тоскуешь, потому что больше знаешь.

В календаре, некогда столь заполненном праздниками, встречами, концертами и разными мероприятиями, все больше становилось незанятых клеток. Однажды утром я взяла карандаш, чтобы что-то записать в нем – посещение бакалейной лавки, кажется, чтобы он не выглядел так удручающе пусто, но потом передумала. Чарльз отсутствовал, как обычно, и я не знала, когда он вернется. К тому времени старшие мальчики уже уехали учиться, Скотт был в лагере, Энн проводила лето у своей тети Кон, Рив уехала на каникулы к подруге. Твердо настроенная не предаваться жалости к себе, я решила пойти прогуляться. Я покинула чисто убранный, аккуратный дом – все раковины и бытовые приборы решили вести себя прилично теперь, когда редко бывали мне нужны, – и отправилась по направлению к своему писательскому домику, расположенному у подножия холма в маленькой впадине.

Дойдя до середины двора, я замедлила ход и оглянулась вокруг. Стоял июнь, на мне были блузка, рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи и кожаные мокасины. Облака, насыщенные парами соленой воды с океана, лежавшего далеко внизу, поднимались вверх и уносились ветром, нежно овевавшим меня. Листья уже распустились, зеленый полог пронизывали золотые лучи солнца. Пара ржавых велосипедов стояла у сарая, сад манил к себе, гамак с разбросанными по нему романами в бумажных обложках тихо качался между деревьями.

До сих пор это был хороший дом, удобный для воспитания детей, подумала я. Я подняла этих детей, двух взрослых, троих подростков, которые никогда не переставали удивлять меня своими взглядами, своими вполне сформировавшимися индивидуальностями, своим противодействием, большим и малым. Было время, когда я думала, что никогда больше не смогу полюбить детей; когда не могла себе представить, как воспитывать хотя бы одного после того, что произошло. Перед глазами стоял образ малыша и именинного пирога с одной свечкой, которых кто-то вырвал из моих рук, и пришлось начинать все сначала.

Но я это сделала. Плакала, когда у них резались зубы, следила, как они ползали на четвереньках, видела, как они взрослели, переживала их обиды, слезы, глупые шутки и глупый смех. Здесь, на этом клочке земли, где Чарльз спрятал нас от мира, только иногда вспоминая, что надо приезжать к нам, я воспитала свое семейство. Сама.

В конце концов я поняла, что Чарльз не собирается сюда возвращаться навсегда. Особенно теперь, когда шум, беготня и детские игры стихли. У него больше не было сил рваться в стратосферу, где он царил один. Он возвращался к тому, с чего начал. Одинокий Орел, швыряющий за борт все, что могло тянуть его вниз. Даже меня.

Так что я начала строить свою собственную жизнь. Это было непросто. Я чувствовала себя виноватой – я, которая написала книгу, убеждавшую женщин поступать именно так! Временами я не узнавала собственных слов, ведь до сих пор много боялась в жизни. Боялась разгневать мужа. Боялась разочаровать его.

Боялась, что он разочарует меня.

Меня мучило чувство вины от собственного успеха, желание оставаться «хорошей девочкой» для Чарльза в сочетании с раздражением на то, что он больше не звал меня в свой мир и что я больше не нужна своим детям. На время я нашла утешение в психоанализе, посещая доктора, который лечил Дуайта.

Чарльз наказал меня, перенеся свои принадлежности из нашей спальни перед очередным отъездом.

Но самоанализ помог. Постепенно я научилась преодолевать гнев и огорчения, заставляя их уноситься вместе с ветром, дувшим с моря. Я больше не думала о наших золотых годах и совместных полетах.

В следующий раз, когда он вернулся домой и, сидя за обеденным столом напротив меня (по обе стороны от нас стояли пустые стулья), спросил, что будет на десерт, вместо ответа я сообщила ему, что хочу продать это имение.

– Для меня одной дом слишком велик.

– Но ты не одна. – Он действительно казался удивленным.

– Чарльз! – Я рассмеялась. Он что, считает, что дети спрятались на чердаке? – Конечно, я одна. Ну да, формально трое наших детей-подростков все еще находятся дома, но их здесь никогда не бывает. Старшие мальчики уехали навсегда.

– Они вернутся домой на каникулы.

– Да, на несколько дней, но я-то все время нахожусь здесь, вдалеке от мира. Что мне здесь делать – всю жизнь ждать их и тебя?

Он поморщился.

– Энн, ты же знаешь, у меня работа.

– Да, ты так говоришь. Хотелось бы знать, куда ты уезжаешь и чем занимаешься, но ты никогда не говоришь мне об этом.

Я не обвиняла его, лишь констатировала факт.

– Я говорю тебе обо всем.

– Нет, не говоришь. Сообщаешь, что у тебя встреча или конференция или что ты должен что-то там инспектировать. Вот и все. Ты не сообщаешь мне свой маршрут, не говоришь, когда вернешься, у меня нет возможности связаться с тобой, только через Pan Am. Но все равно ты хочешь, чтобы я оставалась здесь и ждала тебя.

– Это твой психиатр надоумил тебя так разговаривать со мной?

– Нет, и не надо ничего сваливать на психиатра. Это говорю я, твоя жена Энн.

Он продолжал есть, и я не могла понять, слышит ли он меня. Он начинал глохнуть после всех этих лет, проведенных в кабинах с шумящим мотором. Он всегда презирал тех, кто, как я, затыкал уши куском ткани. «Это мешает восприятию», – говорил он.

Он был слишком горд, чтобы признать свою неправоту.

– Ты не понимаешь, что это значит для меня – знать, что ты здесь, – проговорил он после короткого молчания. Его голос стал мягким и неожиданно умоляющим, и я поняла, что он меня услышал. Он обошел вокруг стола, поставил свой стул рядом с моим, взял мои руки в свои, и я не смогла сдержать волнения от его прикосновения. Он так давно до меня не дотрагивался, я даже не осознавала, как давно это было. Дни, недели, месяцы; бесконечная, томительная 1000 и 1 ночь. До меня уже вечность никто не дотрагивался. Даже небрежных объятий своих детей я больше не получала.

– Это именно потому, что ты здесь, – продолжал бормотать Чарльз низким воркующим голосом, как хорошо настроенный приемник, – и то, что ты всегда была здесь, следила за домом, давала всем нам возможность уезжать по делам – я могу делать работу, которая мне необходима. Я не смог бы сделать и половины без тебя, Энн. Я думал, что ты это знаешь. Ты – моя команда.

Черт бы его побрал! Я выдернула руку, вскочила со стула и бросилась в кухню, где встала у окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. О, он хорошо знал, что надо говорить и когда. Именно тогда, когда я пыталась освободиться от его влияния, он доказал в который раз, что может управлять мною.

Я взяла шоколадный торт, купленный в магазине, хотя знала, что он не любит его. Но в последнее время я привыкла к самой простой пище: яйца-пашот, тосты, суп. Поскольку в доме редко кто бывал, я больше не нуждалась в постоянном поваре. С тортом в руках я вернулась в гостиную и поставила его на стол перед Чарльзом. Он нахмурился, но отрезал кусок.

– Что будем делать, Чарльз? – Я опять села на свое место за столом, аккуратно свернула салфетку и положила ее рядом с кофейной чашкой. – Реально и исходя из логики событий? Я знаю, тебе так понятнее. Я не собираюсь жить здесь одна. Если хочешь, чтобы я была всецело в твоем распоряжении, постоянно ждала тебя, то я могу прекрасно сделать это и в другом месте.

– Энн, это становится смешно. Я летаю, я занимаюсь своей работой. Понимаешь?

– Я тоже раньше занималась этой работой, – напомнила я ему.

А что я делала теперь? Ждала, волновалась, тосковала, кипела на медленном огне? Иногда получала письма от женщин, завидовавших моему идеальному браку – тому самому, который я изобразила на страницах моей книги. Мой призыв, который до сих пор остался без ответа. Возможно, потому, что я потратила слишком много лет, посылая молитвы не тому богу.

– Теперь все по-другому, – Чарльз решил оседлать свою любимую тему – опасности современного мира, – мир меняется, слишком быстро, считаю я. В будущем я бы хотел отойти от дел и вернуться к более простой и спокойной жизни. Я должен знать, что она есть – здесь. Я должен… – его голос дрогнул, и он сделал глоток молока, чтобы справиться с дрожью, – я должен знать, где ты, – продолжал он, тыча вилкой в кусок торта, – просто должен знать. Я спокоен, когда уверен, что ты здесь, в безопасности. Я думал, что ты как никто другой поймешь меня.

Я открыла рот, чтобы ответить, но сердце внезапно забилось так сильно, что я не смогла говорить. Потрясенная, я тяжело опустилась в кресло.

Я никогда не говорила ему, что мне пришлось рассказать нашим детям про убийство их старшего брата – после того как они услышали об этом в школе. Я никогда не говорила ему о коробке с фотографиями, которую до сих пор хранила под кроватью.

Но мой муж не мог обходиться без меня так просто, как он хотел убедить нас обоих. И я не могла без него, так же как без детей. Тем не менее я впервые оказалась в более выигрышном положении. Избавившись от гнева и чувства обиды, я излечилась. Разделила свое горе с другими, кто обращался ко мне с собственными горестями – бесчисленным числом женщин, которые в течение многих лет просили моего совета. Я любила наших детей, полностью участвовала в их жизни, тратя свои душевные силы.

Что касается Чарльза…

Дистанция, которую он установил между собой и нами, резкость, даже грубость – неужели это был его способ самозащиты? Так долго мне хотелось верить, что смерть нашего ребенка не разобщила нас; я думала, что она, наоборот, связала нас вместе, заставила полагаться друг на друга. Но теперь у меня открылись глаза, и я поняла, что это были иллюзии.

Теперь я уже не могла помочь Чарльзу, даже если бы он попросил меня об этом, чего он никогда не делал.

Потягивая кофе, я осторожно стала подбирать слова.

– Мы не должны продавать имение, у меня есть деньги. Мы можем сохранить имение до тех пор, пока Рив не закончит учиться, а потом использовать его для отдыха. Мне бы хотелось снимать апартаменты в городе. Я хочу быть ближе к людям, театрам, магазинам.

– Зачем тебе все это? – Чарльз был неподдельно удивлен.

Он положил свою вилку и уставился на меня так, словно никогда не видел меня раньше. Я вспомнила, что он часто так смотрел, когда ухаживал за мной – холодно, изучающе, как будто хотел проникнуть в мои мысли.

Я улыбнулась этим воспоминаниям, и он внезапно покраснел и отвернулся, как будто пойманный врасплох.

– Чарльз, мне пятьдесят лет. Я была городской девушкой, когда мы встретились, помнишь? С тех пор я никогда не жила в доме по собственному выбору. Всегда наше жилье выбирал ты. Твоя жизнь, твоя слава, твои обстоятельства всегда диктовали мне, где надо жить. Я считаю, что пришло время мне пожить для себя, как считаешь? По крайней мере самой выбирать себе друзей.

– Ты прочла собственную книгу, не так ли? – Он нахмурился, но я заметила искорку восхищения в его глазах, и теперь была моя очередь покраснеть.

Надо признать, Чарльз очень гордился, хотя и был несколько удивлен успехом «Подарка моря». Он даже согласился в поддержку моей книги сняться для иллюстрированного приложения к журналу «Тайм».

– Возможно, – согласилась я, – но я не шучу.

– Я понимаю. Я просто никогда не видел тебя такой. Ну что ж, думаю, это звучит разумно. Ты уверена, что хочешь именно этого?

– Да, я хочу именно этого.

Он бросил на меня пристальный взгляд, который я выдержала. Когда-то, много лет назад, наши взгляды внезапно встретились и между нами пробежал электрический разряд, такой сильный, что мы оба испугались. Бывали случаи, даже теперь, когда наши глаза встречались и я чувствовала сильнейший толчок, переворачивавший все во мне.

Но этот взгляд был иным – он был оценивающим. Признающим, что я сделала шаг, которого никто из нас не ожидал, но к которому он сам меня бессознательно толкал многие годы. Я как будто слышала, что он думает.

В конце концов и я стала сильной. Я была в состоянии отделить свою жизнь от его жизни. Как и все хирургические процедуры, эта тоже должна происходить болезненно.

Мы продолжали молча есть. Молчание в конце концов было тем, что сблизило нас много лет назад; тогда он говорил, что никогда не встречал девушку, с которой так приятно молчать.

Но теперь, когда я обрела свой голос, мне бы хотелось им воспользоваться. И если такое произойдет, мне очень хотелось найти того, кто захочет слушать меня столько времени, сколько я захочу говорить. И пока мы разговаривали с ним, осознала, что, как это ни печально, этим человеком никогда не станет мой муж.

Глава девятнадцатая

1958

Я оставила его в стопке почты на столе в прихожей. Позднее я спрашивала себя, не сделала ли я это специально. Мельком взглянула на конверт, увидела свое имя, написанное знакомым почерком – «Энн Линдберг», и улыбнулась, потом положила его вместе с другой почтой, чтобы прочесть позднее, когда мы с Энси вернемся из города.

Моя дочь готовилась к отъезду в Рэдклифф, и ей требовался новый гардероб. Из двух моих дочерей она была более женственной – маленькая блондинка, с глазами, в которых виднелся озорной огонек, и насмешливо приподнятыми уголками губ. Но она совсем не была шалуньей, наоборот, самой серьезной из всех моих детей, даже серьезнее, чем Джон.

Она больше всех ненавидела то, что она Линдберг. Энси отчаянно рыдала, когда один репортер написал рассказ о пикнике в ее классе лишь потому, что она была дочерью Чарльза Линдберга. В тринадцать она отрезала свои длинные белокурые косы, когда узнала, что о них написали в какой-то газетной статье. Оттого, что ее имя тоже было Энн Линдберг, она получила двойную дозу нежеланной, отраженной славы. Каждый День матери[36]какой-нибудь журнал обязательно хотел напечатать интервью о нас обеих – о «двух Энн».

Я гадала, не потому ли, избавившись от своей подростковой стеснительности, она стала одеваться подчеркнуто модно и женственно. Это были черты, которыми я никогда не обладала, с помощью которых она могла утвердить свою индивидуальность, в отличие от меня.

В тот день мы вернулись домой, нагруженные покупками, и до обеда каждый занимался своими делами; она снова и снова примеряла обновки, я отдыхала, буквально валясь с ног от усталости. Шопинг всегда утомлял меня. Я была истинной дочерью своей матери и предпочитала заказать пять одинаковых платьев, свитеров или юбок разных расцветок и успокоиться на этом. Но Энси любила примерять все наряды, которые попадались ей на глаза, даже если не собиралась их покупать, только ради развлечения. Мою шляпку и перчатки дочка объявила совершенно безвкусными. Действительно, я годами носила одну и ту же шляпу, не желая менять ее ни на какую другую, хотя некоторые из тех, которые я видела сегодня – маленькие, с прелестными дымками вуалей и украшениями из цветов или перьев, выглядели весьма соблазнительно. Возможно, я куплю одну из них при следующей поездке в город. На следующей неделе мы с ним собирались в театр, потом поужинать, а после…

Я вспомнила о письме.

Хитрая женская улыбка искривила мои губы, я поймала свое отражение в зеркале и изумилась, какой цветущей я выглядела, как светились мои глаза, сияла кожа. Я бегом вернулась к столу в прихожей, но не нашла на нем письма, хотя вся остальная почта была на месте – счета, несколько писем от друзей и читателей, все адресованные миссис Чарльз Линдберг.

– Где же оно, черт возьми? – пробормотала я, поворачиваясь, чтобы подняться к себе в комнату.

И внезапно увидела перед собой Энн. Ее лицо было красным, в руке – листок бумаги.

– Какая же ты – о…

Это было то самое письмо. Я внимательно посмотрела на нее, потом произнесла:

– Кажется, оно предназначалось не тебе.

– Я… там было написано Энн Линдберг, и поэтому я…

– Поэтому ты его распечатала. – Я продолжала пристально смотреть на дочь, чье лицо отражало лавину эмоций, мгновенно сменяющих одна другую: вину, страх, гнев, недоверие.

В то время как я сохраняла ледяное спокойствие. Ни одного грамма смущения, и это не удивило меня. Однажды, очень давно, еще до того, как я стала женой летчика, разве я не хотела стать пожилой леди, с загадочной улыбкой вспоминающей скандальные подробности своей жизни? Письмо было адресовано той самой страстной молодой девушке.

И теперь она стояла, высоко вздернув подбородок, с глазами, сверкающими гордостью и триумфом, при предъявлении неоспоримого доказательства своей страсти. Доказательства в руках собственной дочери.

– Мама, ты… влюблена? В доктора Этчли?

– Да, – сказала я и протянула руку. Энси дрожащей рукой положила письмо в мою раскрытую ладонь, – ты примерила все свои обновки? Всё подошло?

– Да, – прошептала она.

После чего мы разошлись каждая в свою комнату. И, будучи обе прекрасными ученицами лучшего учителя в мире, больше никогда не обсуждали этот вопрос.

После того обеда с Чарльзом я примирилась с домом в Дарьене. Когда-то я думала, что должна покинуть его, чтобы стать свободной. Теперь я поняла, что должна остаться и даже стала приглашать гостей на уик-энды. В основном своих друзей мужского пола. Это не было продуманным решением, по крайней мере сначала, но вскоре, к своему удовольствию, я приобрела группу поклонников, мужчин, ослепленных отраженным светом моего героического мужа.

Теперь, освободившись от его магических чар, я оглянулась вокруг, увидела этих людей и позвала их. Сидя в своем удобном кресле, как царица Савская, и больше не пребывая ни в чьей тени – ни своей сестры, ни своего мужа, – я теперь испытывала желание очаровывать, а не быть очарованной. Я задумчиво кивала и загадочно улыбалась. Мой смех стал похож на вкрадчивое мурлыканье, голос приобрел легкую хрипотцу.

В первый раз в жизни я купила шелковое белье, наслаждаясь его нежным прикосновением к коже, когда я полулежала на кушетке с коктейлем в руке.

Корлисс Ламонт, который был для меня светом в окне с самого детства, явился по первому зову и стал с радостью декламировать свои эксцентричные стихи, а я в это время изо всех сил старалась не рассмеяться. Я покраснела, когда он посмотрел на меня своим страстным щенячьим взглядом, и попросила его декламировать еще.

Алан Валентайн, профессор, бывший президент Рочестерского университета, тоже нашел дорогу к моей гостиной, где я, потягивая вино, беседовала с гостями о политике, литературе и еще бог знает о чем. У нас не было запретных тем. Моя кожа начала гореть, когда он взял меня за руку, чтобы обратить на что-то особое внимание, и отвел с моего лба прядь волос, когда я слишком увлеклась спором.

И Дана Этчли. Он тоже пришел ко мне в гостиную и попался прямо в лапы паука. Этим пауком была я, которая плела колдовскую сеть вокруг этих мужчин, которые, похоже, считали, что я нуждаюсь в освобождении. Может быть, они были правы. Хотя я никогда не позволяла им ничего больше, чем почтительные взгляды и страстные письма. Я наслаждалась игрой воображения, как делала, когда была молодой девушкой.

Я полюбила молиться по ночам, прося о прощении, хотя была уверена, что на самом деле не делаю ничего, что нуждалось бы в прощении.

Кроме Даны. Моего дорогого Даны.

Когда это у нас началось? Эмоционально, думаю, во время моей операции по удалению желчного пузыря. Лежа в палате в одиночестве, уязвимая, уверенная, что умру, я потянулась к нему, потому что мужа, как обычно, не было рядом. «Назовите меня Энн, – прошептала я, уверенная, что он – последний человек, который назовет меня по имени, – пожалуйста».

«Хорошо, Энн». – И он взял меня за руку, инстинктивно понимая, что мне нужно почувствовать что-то теплое, живое и ободряющее.

Его глаза за толстыми стеклами очков были самыми добрыми, которые я когда-либо видела, самыми сочувственными. Они не осуждали, не сомневались. Они просто внимательно смотрели на меня. И находили красоту во всем, даже в испуганной домохозяйке с растрепанными волосами.

До этого момента мы были друг для друга «миссис Линдберг» и «доктор Этчли». А после него стали «Энн» и «Дана». Постепенно после деловых встреч мы стали часами задерживаться в его кабинете в пресвитерианском центре и беседовать на разные темы. Однажды я даже обвинила его в том, что он тратит время на меня вместо того, чтобы проводить его со своей женой. «Не делайте этого, – убежала я его после того, как мы засиделись допоздна, – поезжайте домой. Не надо тратить всю жизнь на работу».

«Мне трудно назвать это работой, Энн, – он улыбнулся. Потом снял очки и потер переносицу, – а дома у меня ад. Вы просто ничего не знаете».

Мы говорили обо всем. Обо всем, о чем устали молчать наши сердца. Мои писательские опыты, его пациенты, окружающий нас мир, наши дети. Мы были друзьями, о чем серьезно уверяли друг друга. Мы посылали друг другу письма. «Голубые успокоительные таблетки» – так он называл их, потому что я писала письма на светло-голубой почтовой бумаге.

Как принято у друзей, мы даже иногда проводили отпуск вместе с нашими вторыми половинами. Чарльз любил Дану и восхищался им, хотя никто из нас почти не обращал внимания на его жену. Мои дети хорошо знали его как семейного доктора. Все могло так продолжаться и дальше, он мог по-прежнему принадлежать к узкому кругу моих целомудренных почитателей, мужчин, которые знали, что никогда не смогут составить конкуренцию Счастливчику Линди, но с удовольствием потягивали коктейли на его террасе с его покинутой милой женой и думали: «А что, если?»

Но время шло, и мне захотелось большего, мое тело страстно желало более откровенных прикосновений, чем прикосновения шелкового белья. Я хотела, я желала, я стремилась – и я получила. Я получила больше, чем мечтала, в первый раз в жизни. Я больше не была послушной маленькой девочкой, которой восхищался отец, и покорной женой, которую выдрессировал муж. Я шагнула в зазеркалье и нашла там страстную женщину, которая ждала меня все эти годы.

В легком опьянении самообольщения в один прекрасный день я села в поезд, доехала до Нью-Йорка и остановилась в отеле «Плаза». Конечно, я часто ездила в Нью-Йорк, но делала это всегда или в сопровождении детей, или для того, чтобы пообедать с Кон в клубе «Космополитен».

Впервые я почувствовала себя взрослой женщиной, которой предстояло принять взрослое решение. Мое сердце учащенно билось, как будто в предвкушении необычайного приключения. Глупая, ругала я себя, ты ведь бывала здесь уже тысячу раз. Но никогда, с самого детства, приезжая сюда на уик-энд с друзьями из университета, я не чувствовала себя такой вызывающе свободной. Я собиралась снять номер и, хотя Чарльз знал обо всем и не возражал, чувствовала себя безрассудной и дерзкой. Для выбора передо мной был весь город! Я искала жилье с наслаждением, поскольку раньше большинство решений принимал Чарльз.

На этот раз за все отвечала я, и мне это нравилось. Я наслаждалась каждой минутой – когда поднималась и спускалась по ступеням с неутомимым квартирным агентом, вечерами, изучая проспекты и брошюры, испытывая возбуждение, когда наконец нашла то, что нужно. Квартиру с двумя спальнями и маленькой кухней в Верхнем Вест-Сайде всего в квартале от Центрального парка. Потом мне предстояло приобретение обстановки: выбор текстиля, обоев, мебели – чрезмерная роскошь по мнению Чарльза, поскольку у нас было более чем достаточно мебели в Коннектикуте. Почему бы мне не взять ее оттуда?

Действительно, почему? Да потому, что мне хотелось начать новую жизнь. Конечно, я не сказала ему этого. Я объяснила, что, учитывая транспортировку, эта мебель окажется ненамного дешевле, чем новая. Потом я уверила его, что записываю все расходы в свою бухгалтерскую книгу. Казалось, это его успокоило.

Вскоре все было готово, и, первым, кому мне захотелось показать квартиру, был Чарльз. К своему удивлению, я чувствовала себя как невеста, ждущая, что жених сейчас перенесет ее через порог. Я была изумлена, что после всего того, что произошло за эти годы, он по-прежнему был первым человеком, с которым мне хотелось разделить все, что случилось, плохое и хорошее.

Но когда я пригласила Чарльза, он не пришел. У него была какая-то конференция в Германии. Но тем не менее он обещал вскоре приехать. Кстати, не забыла ли я вымыть кладовку, поскольку в последний раз, когда он был дома, то заметил несколько старых коробок из-под мыла на полке в углу.

Нет, я не забыла.

Так что первый вечер в своей новой квартире я провела одна, свернувшись на новой кушетке с бокалом вина и глядя в окно на расстилавшийся передо мной город – его огни, мчащиеся машины, проносящуюся мимо яркую жизнь. Весь день меня подташнивало, тянуло ко сну и кружилась голова, и ужасная догадка овладела мной – чувство, что я совершила неосмотрительную, непоправимую ошибку. Какое право я имела быть неосмотрительной в таком возрасте? О чем думала? Жить одной – это ужасная перспектива. Есть некая отрада в мученичестве, и многие годы власяница доставляла мне большее удовольствие, чем шелковое белье, которое я носила теперь.

Около моей двери послышались голоса, которые направились к лифту и стихли – голоса людей, отправившихся провести вечер в городе. Внезапно я почувствовала, что не хочу – и не стану – сидеть здесь в одиночестве и жалеть себя. Я взяла трубку и, зная, что случится в следующую минуту, набрала номер Даны.

Он приехал, и мы сидели в сгущающихся вечерних сумерках (я нарочно не зажигала свет), склонив головы друг к другу, освещаемые только светом уличных фонарей, впервые обходясь без слов, лишь взглядами и прикосновениями.

Испытывала ли я вину? Стыд? Сожаление?

Конечно, я все это испытывала. Я была замужем, он был женат. У нас обоих были дети, которых мы ни в коем случае не хотели травмировать.

Но я уже была готова. После многих лет, проведенных с человеком, который не хотел слушать то, что я говорю, если только я не повторяла его собственные мысли и не уверяла, что он во всем прав, я была готова. Более того, я отчаянно старалась утвердить те части своей души, о которых Чарльз никогда не хотел знать. Слабые части – так он считал, и мне очень долго казалось, что плохо испытывать симпатию, горе, сомнение, желание расплакаться от любви и счастья, отчаяния или просто от звуков музыки, поскольку все это постыдная слабость.

Дана научил меня, что потребность испытывать печаль и жалость означает, что человек обладает способностью глубоко любить, жить полноценной жизнью – и это та способность, которой надо дорожить. Именно поэтому я и полюбила его – он никогда не жаловался, когда я меняла по какому-нибудь поводу свое мнение или когда высказывала свои страхи и опасения. Он никогда не заставлял меня умерять эмоции, потому что сам делился со мной своими настроениями.

Эта честность и полная свобода заставили меня почувствовать, что раньше я как будто жила в одной из лишенных кислорода камер, которые Чарльз испытывал во время войны. Из которой я наконец вырвалась и увидела цветы, услышала музыку и ощутила взгляд теплых карих глаз и всю атмосферу, все пространство мира – не только то, которое было видно сверху во время полета. И почувствовала, что это мне никогда больше не надоест.

Мы были осторожны, к тому же у меня было мало друзей со времени моего замужества. Также нам на руку было то, что дети были слишком поглощены своей собственной жизнью, чтобы замечать, что у меня тоже есть своя жизнь.

Постепенно вокруг нас с Даной появился небольшой круг его преданных друзей, тех, кто знал подробности его собственного брака. Хотя большинство из них было изумлено, узнав подробности моего. Кроме того, к своему удивлению и радости, я обнаружила, что являюсь чем-то вроде литературной звезды. Я стала популярной гостьей, которую престижно приглашать на званые обеды.

Конечно, я знала, что мой издатель был доволен «Подарком моря». До сих пор выходили дополнительные издания в твердом и бумажном переплете. Я получала теплые и восторженные письма от женщин со всего мира. Они благодарили меня, спрашивали, откуда я так хорошо знаю их проблемы, и уверяли, что теперь я их лучший друг на всю жизнь.

Оторванная от большого мира в Коннектикуте, я не имела возможности ощутить вкус литературной жизни – жизни, о которой мечтала, учась в университете. Так что я с радостью принимала приглашения произнести речь на банкетах или собраниях для сбора средств или почитать свои произведения на вечерах в библиотеках или в прелестных маленьких магазинчиках в Виллидж. И меня просили сделать это не потому, что я была миссис Чарльз Линдберг, женой авиатора. Меня просили это сделать, потому что я была Энн Морроу-Линдберг, последней литературной сенсацией.

Я наслаждалась каждой минутой. И только изредка мне хотелось, чтобы Чарльз был рядом, чтобы видеть мой триумф.

Дана редко посещал эти мероприятия в качестве моего спутника. У меня имелись другие женатые друзья мужского пола, которые были рады это сделать, но он всегда был там как один из нашего круга друзей, и, когда вечер заканчивался, мы все возвращались в мою квартиру, где уже ждал Дана, сидя в своем кресле около камина. Я садилась в кресло напротив него, и мы разговаривали, и смеялись, и играли в разные игры весь вечер. Мой интеллект, мой ум – я уже забыла, что обладаю ими, поскольку Чарльз мало обращал на них внимания. Но в другом обществе, где ценили мысль больше действия, смех больше занятий домашним хозяйством, они расцвели и обострились. Моя речь пестрела остроумными высказываниями, глубокими мыслями. Однажды, в середине игры в шарады, я взглянула в зеркало. На моих губах играла беззаботная улыбка, которой я никогда не видела на своих фотографиях. Я рассмеялась. Наконец-то я стала реальным человеком. Счастливым человеком.

Иногда Дана дожидался ухода остальных наших друзей, хотя, бывало, вечеринка затягивалась на всю ночь.

– Ты даже не представляешь, насколько ты обворожительна, – шептал он мне на ухо, когда мы занимались любовью.

Сначала все это приводило меня в ужас. Как возможно, чтобы меня касались чужие руки, а не руки мужа? Чтобы чужие мужские глаза смотрели на мои слишком большие груди, с возрастом потерявшие форму, на мой отвисший после шести беременностей живот, на мои бедра, хотя и не очень раздавшиеся вширь, но теперь покрытые целлюлитом. И на мои шрамы – хотя, конечно, их он знал лучше, чем кто-либо другой, более близко, чем даже Чарльз. Был момент, когда он нежно и шаловливо провел указательным пальцем вдоль шрама, оставшегося от операции на желчном пузыре, так близко, так опасно близко от моих самых сокровенных уголков…

Это меня невероятно волновало. Я перестала сравнивать его с Чарльзом физически, потому что это было нечестно ни по отношению к нему, ни по отношению ко мне. Я просто отдалась его любящим, настойчивым рукам, исследовавшим все мое тело, и, к своему стыду, сама не могла насытиться, исследуя его тело. Эта разница очаровывала меня – другое ощущение от прикосновений пальцев, губ, другие звуки, другие запахи, другие способы…

Мое тело давно жаждало перемен, так же как и моя душа. И я ответила ему со страстью, которая сначала удивила, а потом воспламенила Дану. В ту ночь два человека средних лет, из которых каждый считал, что плотские наслаждения уже позади, обнаружили, что это совсем не так.

В ту ночь я уснула в его объятиях. Никогда раньше не засыпала в объятиях мужчины. Этого мой муж никогда не позволял мне сделать, даже в самые ранние годы нашего брака.

Но вот обнаружила, что нет удовольствия более прекрасного, чем дышать в унисон с любимым.

Единственное огорчение, которое я позволила себе, была мысль о том, что мне понадобилось более пятидесяти лет, чтобы понять это. И когда это наконец произошло, то объектом оказался не мой муж.

Чарльз никогда не подозревал меня, по крайней мере это я говорила себе. Да и как он мог? Он продолжал появляться в моей жизни и исчезать из нее, как надоедливый москит, по пути в Вашингтон, или возвращаясь с Западного побережья, или перед путешествием в Европу. Работа с Пан Ам требовала от него многочисленных командировок в Германию и, что меня удивляло, в такие места, как Филиппины, Галапагосские острова или необжитые районы Австралии. Иногда он приглашал меня, говорил, что нам следует провести вместе отпуск, и я ехала, чтобы не нарушать приличий, улыбалась случайным фотографам, которых становилось все меньше и меньше с годами, снова играя роль жены авиатора. И считая дни до того момента, когда смогу наконец сбросить с себя эту роль и вернуться к своей реальной жизни с Даной.

Изредка дети сопровождали нас в этих вынужденных семейных поездках с Чарльзом. Это всегда оказывались какие-нибудь забытые богом джунгли или тропический лес, где мы должны были спать в палатках, и справлять нужду в лесу, и сопровождать его в бесчисленных экскурсиях с повышенной влажностью и насекомыми величиной с голубя.

– Полезно путешествовать в места, которые отличаются от наших, – заявлял он, хотя пот струился по его рубашке цвета хаки и он отчаянно шлепал по рукам и лицу, стараясь раздавить нападавших москитов, – разве не прекрасно, когда мы все вместе выбираемся на природу? Так и должны жить люди!

Один за другим мои мальчики женились, а девочки вышли замуж – мне казалось, что они это сделали именно для того, чтобы иметь уважительную причину не участвовать в этих поездках «на природу». Чарльз и я присутствовали на их свадьбах, играя роль гордых и довольных родителей. Он все больше и больше чувствовал себя неуютно, находясь в центре внимания, едва скрывая свое неудовольствие, когда люди пытались льстить ему, даже если они были его новыми родственниками.

Цивилизация, произносил Чарльз с гримасой отвращения, не желая больше сталкиваться с ней. Некогда он сосредоточенно изучал научные справочники, теперь читал Торо. Если бы он не был Чарльзом Линдбергом, большинство сочло бы его эксцентричным старым дураком. Я всегда посылала ему приглашения останавливаться в моей квартире в городе – он попросил меня об этом, но он это сделал только однажды, в конце пятидесятых. Его перелет через океан откладывался, и мы случайно в одно время оказались в городе. Как ни странно, я была вне себя от возбуждения. Он никогда не был у меня раньше, и, как это ни было глупо, я до сих пор страстно желала услышать от него слова одобрения. Я суетилась, убирая в комнатах, заказывая обед, расставляя цветы. Я пригласила нескольких самых надежных друзей, которые меньше всего раздражали Чарльза.

Несмотря на охватившие меня дурные предчувствия, я все же пригласила Дану.

Чарльз сидел с каменным лицом весь вечер, в то время как все остальные оживленно разговаривали о музыке и театре и обменивались светскими слухами и сплетнями. Даже после того, как я искусно перевела разговор на обсуждение самолетов и научных исследований в этой области – только что был запущен спутник, – он почти не вступал в разговор, лишь что-то невнятно бормотал в ответ, если кто-нибудь к нему обращался, да устало тер глаза, как маленький ребенок, которого заставляют бодрствовать, хотя ему давно уже пора спать.

Друзья посылали мне ободряющие улыбки за его спиной. Дана был необычно молчалив и галантен в мрачном присутствии Чарльза. Он вскакивал, когда я вставала, чтобы принести с кухни еду или напитки, постоянно предлагал свою помощь, старался помочь найти всевозможные предметы, которые разбегались от меня неизвестно куда – например, штопор или спички, когда мне надо было зажечь камин.

– А ты не положила их на кофейный столик? – спросил Дана и прикусил язык, ужасно побледнев.

Но Чарльз, похоже, не услышал его слов, и я подумала, что, если я обниму Дану у него на глазах, сорву с него одежду и займусь любовью прямо на ковре в гостиной, Чарльз всего этого тоже не заметит. Чарльз Линдберг никогда не мог представить себя в роли рогоносца, так что мне не о чем было беспокоиться.

Но я не была спокойна. Едва подавляя гнев, я даже не взглянула на Дану, чьи глаза потемнели от страха и чувства вины.

Наконец все ушли, гораздо раньше, чем собирались. Мои друзья – все, за исключением Даны – на прощанье поцеловали меня в щеку. После того как они ушли, Чарльз наконец выказал некоторые признаки жизни. Вскочив с дивана, он посмотрел на меня с насмешливой улыбкой.

– Какой цветник тебе удалось собрать, Энн! Какое стадо ничтожеств! Ни одной значительной личности, даже доктор Этчли! Я думал, что хоть он что-то собой представляет. Но эти его разглагольствования о театре и тому подобных вещах!

– Я наслаждаюсь временем, которое провожу с ними, – пробормотала я, все еще не отойдя от приступа раздражения. Чарльз раздражал меня! Он даже не заметил, что рядом с ним сидел мой любовник, не сказал ни одного доброго слова о моей квартире! Я сосредоточилась на уборке посуды, тушении свечей, наружно спокойная, как сама Мэйми Эйзенхауэр, – тебе было бы с ними интересно, если бы ты только дал им шанс. Но, конечно, ты этого сделать не захотел.

– Ты изменилась, Энн. Мне кажется, я плохо тебя знал.

– Но ты же читал мою книгу, не так ли? – я горько рассмеялась. – В этом-то все дело.

Чарльз засопел.

– Не знаю, почему ты окружаешь себя этими нью-йоркскими типами, – он мрачно смотрел, как я убираю со стола, намеренно не предлагая помочь, – разве я не повторял тебе, что ты слишком тонкая натура для такого общества, слишком особенная?

– Так значит именно поэтому ты хочешь, чтобы я жила как можно дальше от тебя? Именно поэтому ты навещаешь меня всего лишь пять раз в год? – спросила я, все еще улыбаясь, стараясь не подать вида, что его слова задели меня. – Как ты думаешь, что я делаю остальное время? Сижу и жду, пока ты вспомнишь, что я существую?

Чарльз молчал. Погасив последнюю лампу, я проводила его в одну из спален, а потом направилась к своей. Открыв дверь, я остановилась на пороге. Теперь, когда он наконец-то находился здесь, я не хотела ощутить его присутствие в своей постели. Нашей постели.

– Я лягу здесь, – Чарльз указал на гостевую комнату. Он уже швырнул свой старый дорожный несессер на кровать – его единственный багаж, – если не возражаешь. Мне надо хорошо выспаться, я ведь утром улетаю в Брюссель.

– Нет, конечно. Спокойной ночи. В гостевой ванной комнате есть второе полотенце.

Вздохнув с облегчением, узнав, что он не планирует спать вместе со мной, я потянулась к нему. Он поцеловал меня в щеку, не выказывая вида, что скучает по моему телу, так же как я не скучала по его объятиям. Мы оба отправились в свои спальни и одновременно захлопнули двери.

Чарльз уехал на следующее утро, когда я еще спала. Он аккуратно сложил простыни, как примерный гость, оставшийся на ночь.

После того как Энн-младшая обнаружила письмо от Даны, отношения между нами изменились. Следующие несколько дней мы, как и планировали, готовили ее к колледжу. Я надела на лицо безмятежную улыбку и приготовилась ответить на любой вопрос, который она пожелала бы мне задать. Но она ничего не спросила.

Пару лет спустя она все-таки убедила отца разрешить ей учиться в Париже, что он до этого запрещал по причинам, которые не считал нужным с кем-либо обсуждать.

Я отвезла ее в Айдлвайлд, и вместе мы с трудом дотащили ее три огромных чемодана до терминала, где их должны были проверить. Шляпную коробку и сумку с косметикой она взяла с собой в салон самолета. Чарльз запретил кому-либо из Линдбергов путешествовать первым классом. Сам он всегда садился в самый хвост самолета.

Дочь избегала встречаться со мной глазами, когда я на прощание поцеловала ее, что она старалась делать с тех пор, как нашла пресловутое письмо. Так что, когда я повернулась, чтобы уйти, на сердце у меня была такая же тяжесть, как багаж, который она везла с собой.

Внезапно я почувствовала, как кто-то обнял меня сзади. Это была Энси. Она прошептала мне в ухо:

– Я все понимаю, мама.

Когда я повернулась к ней, единственное, что я увидела, была ее белая шляпная коробка, исчезающая в толпе, а потом ее поглотила очередь других пассажиров, ожидающих, когда они смогут подняться на борт самолета, летевшего в Париж.

У меня на глазах были слезы, когда я смотрела, как самолет отрывается от земли. Это были слезы радости и облегчения. Я чувствовала себя так, словно моя собственная дочь отпустила мне грехи.

Я молилась за нее, ведь она начинала новую часть своей жизни, пересекая океан, как ее отец сделал много лет назад. Я молилась за всех нас и надеялась, что ее полет будет менее богат происшествиями, чем те, которые выпадали на долю ее отца.

Глава двадцатая

1968

Он все больше становился затворником, но все-таки было одно приглашение, которое Чарльз Линдберг не мог отклонить. Когда его пригласили присутствовать на запуске «Аполлона XI», муж принял приглашение, хотя и отказался от телеинтервью, хотя Уолтер Кронкайт лично просил его об этом.

Вместо этого он накануне запуска присутствовал на завтраке вместе с командой. Стартовая площадка во Флориде производила сильнейшее впечатление. Повсюду сновали люди на мототележках с наушниками на голове. Огромные ангары, где команда упражнялась на тренажерах, были напичканы компьютерами.

Нил Армстронг, Баз Олдрин и Майкл Коллинз вскоре совершат полет на Луну. Но появление лишь одного человека вызвало такой взрыв восторга. Известные, умные люди в костюмах космонавтов бросились, как маленькие дети, чтобы успеть сфотографироваться с ним. На этот раз Чарльз Линдберг снисходительно согласился.

Несмотря на его согнутые плечи, седые волосы и глубокие морщины вокруг глаз, для них он был все тем же Счастливчиком Линди, Одиноким Орлом. Человеком, который много лет назад совершил свой невероятный перелет. Я была не единственной в этом помещении, у которой при мысли об этом выступили слезы.

Астронавты – смелые люди. Они ближе всего к тому типу мужчин, которых олицетворял в свое время Чарльз, – настоящие исследователи, такие как Кортес или Колумб. Перед тем как уйти, Чарльз положил руку на плечо Нила Армстронга и сказал:

– Сынок, я горжусь тобой.

Голос молодого астронавта задрожал, когда он ответил:

– Благодарю вас, сэр, – и после минутной паузы продолжил: – Вы были первым. Мы только идем по вашим следам.

Грянули аплодисменты, и Чарльз сделал шаг назад, как бы в изумлении, и наткнулся на меня. Он повернулся и, судя по его взгляду, только тогда вспомнил о моем присутствии. Хотя мне показалось, что он рад мне.

Мы не разговаривали на обратном пути в отель. Мне показалось, что Чарльз, впервые в жизни, был потрясен своей миссией.

После успешного возвращения отряда космонавтов мы были приглашены в Белый дом на официальный прием по этому случаю. Ричард и Пэт Никсон настаивали на том, чтобы мы после официального обеда остановились для отдыха в комнате Линкольна, но я убедила Чарльза остаться на танцы в западной комнате, где Каунт Бейси и его оркестр играл до утра. Великолепная обстановка, шампанское, мое новое атласное платье – все разом бросилось мне в голову. Я обнаружила, что танцую «манкиз» с Базом Олдрином, который двигался удивительно легко. Прыгая под музыку, наслаждаясь полным освобождением от собственных комплексов, которое я всегда чувствовала на танцполе, я поймала на себе взгляд Чарльза. Он стоял в стороне, как всегда неловко себя чувствуя, и смотрел на меня. Но на его лице не было осуждения.

Я улыбнулась ему, потом стала уговаривать Спиро Эгню потанцевать твист. Что он и сделал, к удовольствию всех окружающих.

В ту ночь, когда мы взобрались на огромную кровать под балдахином, где было достаточно места, чтобы нам не прикасаться друг к другу во время сна, Чарльз откашлялся.

– Ты сегодня вечером выглядела очень счастливой.

– Мне было весело. А тебе разве нет?

– Я не люблю развлечения такого рода.

– Да, знаю.

– Где ты научилась всем этим новым танцам?

Я молчала. Однажды мы с Даной ходили в Мятный салон как раз накануне его закрытия, просто посмотреть, как все это выглядит. В самом приподнятом настроении после пары бокалов мартини мы смотрели, как молодежь танцует все эти модные танцы, а потом попробовали сами потанцевать.

– Просто видела по телевизору, – наконец проговорила я.

– По телевизору. – Чарльз хмыкнул.

Он, конечно, никогда не смотрел по телевизору такие вещи. Он снова откашлялся. Лежа на спине, положив под голову руки, он продолжал:

– Вчера я подумал, когда смотрел, как ты танцуешь, если это теперь так называется, что, если бы я не женился на тебе, ты вела бы именно такую жизнь. В конце концов, ты ведь дочь посла.

– Вероятно, – сказала я сонно.

Я чувствовала себя слегка опьяневшей. Моя затейливая прическа – Рив настояла на том, чтобы я пошла к ее парикмахеру ради такого случая, – сбилась на сторону.

– Внезапно понял, что ты всегда мечтала вести подобный образ жизни. Ты когда-нибудь жалела, что вышла за меня замуж?

– Глупый вопрос.

– Нет, – он отвернулся, и я не видела выражения его лица, – это совсем не глупый вопрос.

Я молчала, уставившись в потолок, вернее в балдахин. Это продолжалось довольно долго. Наконец я услышала, как он захрапел. Но мне не удалось заснуть так легко. Я лежала, уставившись в темноту, окруженная величественными портретами Авраама Линкольна, и жалела, что у меня не хватило смелости задать Чарльзу тот же вопрос.

На следующий день мы расстались, и каждый занялся своими делами. Он готовился к возвращению на Филиппины, на отдаленный остров, где проводил все больше времени, стараясь разгадать тайны природы, как некогда постигал тайны технических наук. Я подумывала о том, чтобы вернуться в Дарьен или отправиться в Швейцарию и поселиться в маленьком шале, которое он построил для меня, подарок, которым он хотел заманить меня в ловушку. Это было просто еще одно место, чтобы удалить меня от той части моей жизни, которую он не понимал и не принимал.

Но прежде, чем мы отправились в аэропорт, он спросил, очень вежливо, что было совсем не в его манере, не могла бы я остановиться около Смитсоновского музея самолетостроения. Я согласилась, и он поблагодарил меня снова, очень вежливо, и это напомнило мне, каким он был, когда мы только встретились – очень церемонным и старомодным. Как будто он снова решил поухаживать за мной.

Оказавшись внутри главного здания музея, я последовала за Чарльзом, который уверенно направился вперед через лабиринт залов и коридоров, а в конце поднялся по широкой лестнице, после чего мы оказались прямо перед этим самолетом.

Маленький моноплан, весь серебряный, висел под потолком на тонких тросах, так, что казался летящим в воздухе, как будто скользя по волнам коллективной памяти нации. Спереди на носу было написано большими буквами: «Дух Сент-Луиса».

Снизу на него смотрели толпы школьников, родителей с детьми и несколько одиноких мужчин. Школьная учительница вслух читала то, что было написано на табличке под ним.

«Двадцать первого мая 1927 года Чарльз Линдберг завершил первый одиночный беспосадочный трансатлантический перелет в истории, пролетев на «Духе Сент-Луиса» три тысячи шестьсот десять миль из Лонг-Айленда, Нью-Йорк, до Парижа, Франция, за тридцать три часа тридцать минут».

Пока учительница говорила, я наблюдала за Чарльзом. На его лице не выражалось никаких чувств. Он смотрел на самолет своим ясным, уверенным взглядом, который с годами не изменился, хотя юноша давно стал стариком. Правда, на лице его появился легкий румянец. Мне было интересно, о чем он думает в эти мгновения, что вспоминает. Смотрел ли он на этот самолет – теперь ставший предметом антиквариата, почти игрушкой, и не верилось, что некогда он представлял собой последнее достижение техники, – и дивился себе самому – своей храбрости, дерзости того молодого парня? Мечтал ли он вернуться в то время? Или, может быть, хотел, чтобы это никогда не случилось?

Я смотрела на этот самолет, и мне представлялась стартовая площадка в Хьюстоне и сотни людей и компьютеров, постоянная связь между землей и космическим кораблем и финальный объект назначения – Луна. Потом я представила себе Чарльза, летящего в одиночку над океаном с почти постоянно застилаемым туманом боковым обзором. Без собеседника, с которым можно перекинуться парой слов, который может определить координаты или оказать помощь, если возникнет необходимость. Ему не на кого было полагаться, кроме себя, некого винить, кроме себя, если что-то пойдет не так.

И я знала, что ни я, ни кто-либо другой не смогли бы сделать того, что сделал он. Что я в жизни не знала никого такого же храброго, такого же удивительного, но и разочаровывающего тоже. Но это и было, как я не могла не признать, частью его очарования, этого сгорбленного старика, стоящего рядом со мной, слушая, как школьники читают про его подвиги. Человека, который в горе и радости был моим мужем. Человека, которого я любила вопреки ему самому.

– Нет, – сказала я тихо, чтобы не привлекать внимания.

– Что нет? – Он повернулся ко мне, оторвавшись от своих мыслей.

– Нет, я не жалею, что вышла за тебя замуж.

– О. – После долгой паузы он улыбнулся, как будто узнавая во мне старого, забытого друга.

Потом повернулся и посмотрел на свой самолет. И сжал мою руку, как бывало.

Глава двадцать первая

1974

Острая лейкемия – таким был диагноз. Чарльз стал быстро уставать, что было так нетипично для него. Он потерял вес, сильно потел по ночам. С присущей ему скрупулезностью он сделал список всех симптомов, постоянно следил за ними и вел записи.

Он позвонил мне поздним вечером 1972 года. Я находилась в Дарьене, отдыхала в гостиной перед камином, в котором уютно горел огонь. Чарльз пятнадцать минут расспрашивал меня про погоду, интересовался, достаточно ли у меня заготовлено дров, не залезают ли еноты в мусорные контейнеры и не забываю ли я вынуть почту. Ему надо было знать, достаточно ли рано я обедаю (что, по его мнению, было гораздо полезнее). Потом он напомнил мне о необходимости записывать стоимость всех продуктов в бухгалтерскую книгу.

Когда все вопросы были заданы, по ту сторону телефонной линии наступила пауза. Через полуоткрытую дверь кухни я слышала звон бокалов, звуки колки льда. Я нетерпеливо посмотрела на часы, стоявшие на каминной доске. Мне не хотелось тратить это драгоценное время на бессмысленные телефонные разговоры.

– Чарльз, если это все…

– У меня рак. Лейкемия. Врачи были очень осторожны в своих диагнозах. Пока только ранняя стадия, и они рекомендуют радиоактивное облучение.

– О господи. – Я грохнулась на кушетку, как будто у меня отнялись ноги.

– Я понимаю, что причиняю тебе неудобства, но не могла бы ты завтра приехать в город?

– Где ты? Когда ты приехал? Я думала, что ты на Филиппинах.

– Я приехал два дня назад. Не могла бы ты связаться с доктором Этчли? Если у него нет вызовов на сегодня.

– Да, думаю, что смогу.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо.

– Не могла бы ты узнать у него имя лучшего онколога в Нью-Йорке? Я уверен, что у меня вполне нормальные врачи, но, принимая во внимание диагноз, считаю недальновидным не выслушать мнение других специалистов.

– Конечно, Чарльз. Как ты? У тебя все в порядке? Господи, что я говорю, конечно, нет. Но как ты это переносишь?

Хотя я знала ответ. После сорока пяти лет совместной жизни я его знала.

Он сейчас составлял список вопросов, которые хотел задать врачам. Он уже связался с Пан Ам, чтобы изменить график своей работы. Я знала, что с ним его потрепанная дорожная сумка, в которой имеется маленькая аптечка и пара смен белья, которое он собирался выстирать в раковине в ванной комнате отеля, потому что никогда не брал ничего лишнего. Хотя вся его одежда – та, что была необходима на островах, – старые шорты и теннисные туфли, – совершенно не годилась для Нью-Йорка в марте месяце. Мне надо будет привезти ему подходящую одежду.

– Со мной все в порядке. Прошло уже несколько часов, как я узнал об этом, так что у меня было время переварить эту новость.

– Несколько часов? Тебе понадобилось всего несколько часов?

И, несмотря на тяжкий, холодный ужас, наполнивший то пространство, где раньше находился мой желудок, я рассмеялась.

– Да. – Его голос стал жестким, он не понимал, почему я смеюсь.

– Чарльз, постарайся не поддаваться панике. Возможно, это ложный диагноз. Давай подождем, пока здешние доктора не осмотрят тебя.

Я почувствовала в его голосе раздражение. Он прорычал в телефон:

– Это не ложный диагноз. Я взял медицинский справочник и сам проверил все симптомы. Надеюсь, что облучение поможет, как бывает со многими видами рака.

– Хорошо. Что еще я могу сделать?

– Ничего. Приезжай не раньше завтрашнего дня, потому что я не хочу, чтобы ты вела машину в темноте. Пожалуйста, не говори детям. Нет причин огорчать их, и, конечно, нежелательна любая огласка. Если кто-нибудь спросит, скажи, что я подхватил вирус в джунглях.

– Хорошо. Чарльз, постарайся выспаться. Утром я приеду.

– И ты тоже. И желаю хорошо провести вечер.

Я повесила трубку и снова рассмеялась.

Дверь кухни распахнулась, и Дана приветствовал меня веселой улыбкой и подносом с коктейлями в руках.

– Давай отправимся завтра на шоу? Один мой пациент предложил билеты на «Короткую ночную мелодию». Мне бы очень хотелось посмотреть ее, потому что… Что? Что случилось, Энн?

Я покачала головой и постаралась успокоиться, но не смогла сдержать сдавленного рыдания.

– Чарльз. Он только что звонил. Дана, он болен. Лейкемия. Не помню, как точно звучит диагноз. Он сейчас в городе и просил меня… – о боже, тебя! – не смог бы ты рекомендовать…

Я остановилась, не в силах говорить дальше, и упала в столь знакомые объятия Даны. Он прижал меня к груди и зашептал что-то успокаивающее, усаживая меня на кушетку. Я положила голову ему на плечо, ожидая, когда высохнут слезы на щеках. И постаралась не думать о болезни мужа.

Чарльзу хорошо помогло первоначальное лечение, и несколько месяцев нас не покидала надежда. В эти месяцы мы снова были вместе, как я когда-то мечтала так давно. Но я не могла не вспоминать старую пословицу: «Будь осторожен, когда чего-то сильно желаешь». Теперь я стала ему нянькой и опекуншей. А Чарльз не был уступчивым пациентом, он завидовал моему здоровью, потому что сам даже не мог подняться по лестнице без отдыха. Ему хотелось придерживаться своего крайне насыщенного графика, и когда он понял, что больше не сможет этого делать, то стал побуждать меня как можно скорее выполнить его новый проект – подготовить к изданию мои дневники. Я перестала их писать много лет назад, после войны. Но, видя упорный интерес к ним Чарльза, я не могла не думать о том, что он старается написать свой некролог с их помощью. Переписывая их, убирая некоторые места, создавая портрет человека, которого я не могла узнать.

Но настало время, когда противоречить уже не имело смысла. Его тело перестало реагировать на лечение, и нам наконец пришлось сказать детям о его болезни. После ужасного месяца в больнице, когда стало очевидно, что его лейкоциты уже не поддаются лечению, он сказал:

– Я хочу вернуться домой, на Гавайи. Хочу умереть спокойно.

Дана сказал ему, что это равносильно самоубийству.

– Вы не вынесете этого, – сказал он прямо, – вы слишком слабы, а это очень долгий перелет.

– Я все равно умру. Мне хочется умереть дома. – Невероятно похудевший, лежа на больничной постели, Чарльз выдвинул нижнюю челюсть в своей решительной манере и тут же превратился в героя с фотографий 1927 года. Хотя у меня стояли слезы в глазах, потому что главный онколог только что сказал Чарльзу, что у него остались считаные дни, мое сердце сделало сумасшедший скачок, когда я посмотрела на его все еще красивое лицо. Худоба лишь подчеркнула мужественность его черт. Его волосы, поредевшие еще до облучения, стали снежно-белыми, что, когда он был здоров, составляло контраст с его обветренной, загорелой кожей после стольких лет, проведенных на свежем воздухе – сначала в открытых кабинах самолетов, потом на Тихом океане во время войны и, наконец, в последние годы в джунглях и тропических лесах на далеких, диких берегах.

Его физическая привлекательность, наше физическое притяжение – это никогда не исчезало. В постели мы всегда понимали друг друга. Правда, много лет назад он перестал приходить в мою постель.

Я покачала головой. Грешно теперь думать об этом. Я слушала, как Чарльз спорит с Даной, который в конце концов сдался, а потом зовет Джона, чтобы совершить все обряды, необходимые перед тем, как отправиться на тот свет.

Наконец, когда все ушли – группа врачей, наши мальчики в свои отели, я поцеловала Чарльза на прощание.

– Хочешь, чтобы я осталась? – спросила я неожиданно для себя самой.

Я была так измотана, что могла бы заснуть на полу.

– Нет, – проговорил он, хмурясь, – в этом нет необходимости. Со мной все будет в порядке, да и ты лучше выспишься в своей постели.

– Хорошо. – Я взяла свою сумку и пальто и остановилась у двери, чтобы помахать ему на прощание. Он показался мне таким слабым и беспомощным – он, который всю жизнь казался мне титаном. Но он не дал мне никакого знака, что хотел бы остаться в моем обществе. Он открыл книгу – медицинский справочник – и надел очки, сдвинув их на кончик носа. Послюнявив указательный палец, он перевернул страницу.

Пересекая холл, я чувствовала такую усталость, что боялась, что ноги откажут, прежде чем я дойду до лифта. Я почти добралась до него, когда почувствовала, что кто-то дотронулся до моего плеча.

– Миссис Линдберг?

– Да.

Молодая рыжеволосая медсестра подошла ко мне. В ее руках были какие-то бумаги. Она испуганно оглядывалась.

– Я не должна этого делать. Я знаю, что не должна, это очень плохо. Но вы – я люблю ваши книги, вот в чем дело. Они так много для меня значат, и мне кажется, вы должны знать кое о чем.

Она сунула мне бумаги и бросилась прочь по коридору. Смущенная, я быстро положила бумаги в сумочку, решив, что это какие-то медицинские документы, потом спустилась вниз на лифте, подозвала такси, доковыляла до своего номера в отеле – я уже давно не снимала квартиру в городе – и позвонила, чтобы мне принесли выпить.

Только после этого я вспомнила о бумагах, которые сунула мне медсестра. Потягивая принесенный джин, я вынула их из сумочки и расправила на коленях. Это не были медицинские документы. Это были письма, вернее, копии писем. Слова немного размазались от размножения трафаретной печатью. Письма были от Чарльза. Я узнала его почерк – мелкий, с наклоном вправо. Письма были короткими, что было нехарактерно для Чарльза, который обычно писал весьма пространные письма. Это были прощальные письма, полные общих воспоминаний и надежд, которым больше не суждено осуществиться. Эти письма были адресованы не мне.

И вот наконец мы достигли места нашего назначения, конца нашего совместного путешествия. Он снова проснулся, увидел меня и закашлялся. Я слышу, как сиделка быстро подходит к двери, но я опережаю ее.

– Мне бы хотелось еще несколько минут побыть с ним наедине.

– Да, конечно, миссис Линдберг! – Она уходит с сочувственной улыбкой.

– Чарльз, я хочу знать только одно. Я заслуживаю знать почему. Это ведь не только женщины, это я могла бы понять. Но дети, другие дети. Сколько их?

Я бросаю письма ему в лицо, и он, защищаясь, с трудом поднимает руку.

– Семь. Я – отец еще семерых детей.

Я потрясена таким количеством. Пока я не услышала этих слов, другие дети казались чем-то нереальным. Его ублюдки. Я задыхаюсь.

– Сколько лет, Чарльз? – Наконец с трудом говорю я. – Сколько лет ты скрывал их от меня? Как они выглядят? Они похожи на тебя?

Почему-то это важно для меня. Я должна знать, похожи ли они на моих детей. Наших детей.

– Не могу сказать. Кажется, похожи. Это началось в пятидесятые годы.

Он закрывает глаза, как будто припоминая.

– Так вот почему ты всегда отсутствовал. Вот почему никогда не хотел брать меня с собой, вот почему хотел спрятать меня в глуши.

– Вначале все было не так. Я действительно работал. Грету я встретил в берлинском отделении Пан Ам. С остальными познакомился через нее. Мне было тогда очень одиноко. Ты была занята детьми, сидела дома. Ты была…

– Старой, – заканчиваю я за него, и он не противоречит мне.

– Наши дети – ты их хорошо воспитала. Только ты. Я хотел… возможно, я хотел получить еще один шанс.

– Но почему ты не дал этого шанса нашим детям? Они были бы только рады. Но вместо этого ты предпочел оставить их. Завести другие семьи. В последний раз спрашиваю – почему?

Он не отвечает, и я не знаю, о чем еще его спросить, что еще сказать. Я всего лишь женщина, женщина, у которой еще так много дел. Даже теперь, меряя шагами комнату и стараясь использовать последнюю возможность понять человека, за которым я была замужем, я не могу не думать о том количестве людей, которым придется позвонить, официальных заявлений, которые придется сделать, и практических мероприятий по приведению дел в порядок.

Сейчас я просто не могу осознать огромность этого события, того, что оно значит для моих детей, того, что произойдет дальше.

Мы молчим и дышим так тяжело, что мне кажется, что он снова заснул. Но потом я чувствую его руку – ледяную, кончики пальцев скрючены – на моей руке. Он хватается за меня отчаянно, со страхом. Он открывает глаза, и я вижу, что он такой же, как все остальные люди в этот момент – испуганный, полный отчаяния и сожаления. Слезы скопились на его нижних веках, они текут по щекам, его губы дрожат, и он шепчет:

– О, пожалуйста, прости меня, Энн. Прости меня перед тем, как я умру.

Слова признания уже готовы сорваться с моих губ, слова, которые сорвались бы с моих губ после его раскаяния. Я знаю, что в моей власти простить его, потому что я тоже грешна. Мы теперь равны, равны в нашем предательстве друг друга.

Но я грешила не так, как он. Я никогда не предавала моих детей. Я предала только его.

– Теперь слишком поздно, – отвечаю я, отказывая ему в утешении и поддержке, которые могу дать только я. Сорок пять лет я ждала этого мгновения, и теперь мне хочется только одного – чтобы оно никогда не настало, – ты ранил всех нас сверх всякой меры.

– Но ты не станешь… ты не скажешь детям?

Мои дети. Моя любовь, моя жизнь.

– Нет, нет, я никогда им не скажу. Я никогда не повешу на них эту ношу. Никогда!

– Мне не хотелось бы, чтобы ты помнила меня таким, – просит он, и его голос снова прерывается.

– Тебе следовало подумать об этом раньше.

– Я только хотел остаться героем в твоей памяти. Те, другие женщины – мне было все равно, что они обо мне думают. Но ты…

– Я не нуждалась в герое. Никогда, слышишь? Я никогда не нуждалась в герое. Мне было необходимо, чтобы меня любили.

– Но ведь я возвращался. Всегда возвращался к тебе.

– Значит, этого будет достаточно? – спрашиваю я нас обоих. Он кивает, и я понимаю, что слова больше не нужны. Объяснения тоже. Наклонившись, я обнимаю его. Он такой легкий, такой слабый. Он напоминает мне мою сестру Элизабет, когда она уже была больна.

Наше дыхание смешивается.

– Я люблю тебя, – говорю я Чарльзу Линдбергу, и это последние слова, которые он слышит. Такая обычная фраза.

Такая обычная пара, если подумать.

Чарльз снова засыпает глубоким, всепоглощающим сном; рот открыт, кожа мелового цвета. Так он спит более двух часов.

Он просыпается от приступа удушья. Его глаза открыты и устремлены на дальнюю точку горизонта. Он прерывисто дышит, потом делает один глубокий вдох.

И больше ничего.

Мы нагибаемся к нему и слышим короткий вдох, потом наступает тишина. Этот титан теперь стал просто плотью и костями, что рано или поздно произойдет со всеми нами. Лэнд и я смотрим друг на друга, слишком потрясенные, чтобы плакать. Чарльз Линдберг, оказывается, был смертным, как мы все.

Когда в комнату входит доктор со стетоскопом в руке, я, шатаясь, отхожу в сторону. Глаза мои сухи. Не могу понять, как мне жить дальше без него, без ответов на те вопросы, которые я никогда не устану задавать.

Я кладу на стол дорожную сумку Чарльза. С улыбкой смотрю на нее. Она истрепана чуть ли не до дыр, телячья кожа, из которой она сделана, потерлась и засалилась, заржавевшая застежка скреплена английской булавкой.

Я открываю ее просто для того, чтобы в последний раз вдохнуть его запах, потрогать его старую одежду – спортивную рубашку с короткими рукавами, которую подарила ему Рив на шестидесятилетие. Ужасные, грубые шерстяные носки, которые он так любил носить, даже (страшно сказать) когда надевал смокинг. Сколько сил я приложила, чтобы отучить его от этой привычки! Фотография – я вытаскиваю ее с испугом и нетерпением. Больше мне не выдержать никаких сюрпризов. Это так непохоже на Чарльза – брать в путешествие чью-то фотографию. «Лишний вес», – слышу я его ворчливый голос.

– О! – В моей руке фотография молодой женщины. Я не сразу понимаю, что на меня смотрит мое собственное изображение.

Очень молодая. Темные волосы, ни одной морщинки на лице. Почти девочка, с нежным овалом лица и немного грустной улыбкой, а не та смеющаяся идиотка, как на всех ранних газетных фото. Эта улыбка – осторожная, несмелая – отражает мое тогдашнее состояние. Слишком молодая, слишком мало знающая, боящаяся всего, хотя самое страшное в жизни мне еще предстоит.

На коленях у меня сидит малыш. Мой первенец. Белокурые кудри, ямочка на подбородке, большие голубые глаза. Я вздрагиваю от внезапного воспоминания, когда Чарльз сделал эту фотографию. Он тогда только что купил новый «Кодак» и снимал все, на что падал взгляд, – в те моменты, когда не разбирал фотоаппарат и не собирал его снова, восхищаясь сложными деталями.

В тот день я, вынув из ванны ребенка, заворачивала его в полотенце. Малыш улыбался и тянул ко мне ручки, когда Чарльз сделал этот снимок.

«Я не хочу никаких напоминаний, – сказал Чарльз после того ужасного мая, – нам нужно забыть».

Однако с тех пор он брал эту фотографию в каждое путешествие, в каждый полет; она даже побывала с ним на войне и вернулась назад. Вижу Чарльза в джунглях, пытающегося заснуть на походной кровати или, возможно, на земле. Океаны пролегают между нами и домом, бомбы рвутся рядом. Всего лишь один солдат из многих, который хочет сохранить что-то хорошее, что-то важное, – что-то, что напоминает ему, зачем он здесь.

Возможно, что-то, что даст ему достойно встретить смерть.

Глазами, полными слез – исцеляющих слез, так необходимых сейчас, – я оглядываюсь на неподвижную фигуру на кровати. Поднявшись, подхожу к нему и вкладываю фотографию ему в руки. Я наклоняю голову, прикасаюсь щекой к его щеке и благодарю Бога за этот неожиданный дар – возможность заглянуть в уголок души Чарльза, который он пытался спрятать от меня все эти годы.

Вот и ответ на все мои вопросы.

«Вся королевская конница, вся королевская рать, – начинаю я тихо напевать, как делала когда-то, качая каждого из своих детей, – не смогут Линдбергов вместе собрать».

Лэнд нагибается и закрывает глаза отцу.

Когда он это делает, я молюсь, чтобы Чарльз наконец обрел то, что искал всю свою жизнь.

Глава двадцать вторая

Я лечу.

Одна, без страха, высоко над заливом Лонг-Айленд. Я приехала навестить дочь старого друга, у которого в поместье есть частное летное поле. От отца ей остался самолет, четырехместный моноплан, который все эти годы простоял в ангаре. Однажды у этого самолета отвалилось колесо, и девушка, еще слишком глупая, чтобы испугаться, поверила, что ее парень привезет ее домой в целости и сохранности, что он и сделал. И она тогда решила, что так он будет делать до конца их жизни.

Я поблагодарила Диану, дочь Гарри Гуггенхайма, которая теперь была худой нервной женщиной средних лет. Гарри умер несколько лет назад. Он всегда публично утверждал, что его друг не является антисемитом, а сам перестал отвечать на звонки Чарльза.

– Вы уверены, что хотите это сделать, миссис Линдберг? Вы ведь так давно не летали.

– Знаю. Но я должна это сделать.

– Вы все помните?

– Не знаю, но думаю, что разберусь.

– Как вы живете без него?

– Спасибо, хорошо.

– Отец всегда говорил, что потерял его много лет назад, – Диана покачала головой, – еще перед войной. Но потом он всегда добавлял: «Черт возьми, я все еще скучаю по нему». Неужели он во все это верил? Неужели полковник Линдберг действительно верил в то, что говорил перед войной?

Я колебалась. С одной стороны, мне хотелось успокоить дочь нашего доброго и преданного друга, с другой – я не собиралась скрывать правду.

– Если вы его знали, – наконец проговорила я, – то вряд ли можете сомневаться, что он никогда не говорил того, что не думал.

– В том-то и дело, – Диана покачала головой, медленно, печально. Потом взглянула на меня с улыбкой сострадания, – но вы… мы никогда не верили, что вы…

– Я устала от того, что люди считают меня лучше, чем его. Я была такой же плохой. Более того, у меня не было своего мнения. Я брала его взгляды, хотя знала им цену. Я не лучше немцев. Тех, которые терпели и молчали все эти годы.

– О нет, миссис Линдберг, вы не такая, как они! Я никогда в это не поверю. Мой отец никогда не верил в это!

Эти слова дочери моего старого друга не помогли мне. Она хотела оправдать меня, а мне это было не нужно.

– Извините, Диана, мне действительно жаль, что мы причинили боль вашей семье.

– Это было так давно.

Она пожала плечами. В отличие от мужчин, женщины с годами становятся менее сентиментальными. В молодости мы много плачем; проливаем реки слез по поводу тех, кого любим. Все слезы я выплакала, когда похитили и убили моего первенца. Но я не проронила и слезинки после смерти мужа.

– Папа всегда говорил, что вы храбрая, – нагнувшись ко мне, Диана улыбнулась. Она была на голову выше меня, – он говорил, что полковник никогда не испытывал страха, потому что не задумывался о последствиях, в отличие от вас. Но вы все равно летали вместе с ним. В этом проявлялась ваша храбрость.

– Или идиотизм, – ответила я, с трудом поднимаясь в открытую кабину, испытывая невыносимую боль в суставах. Я подняла на лоб свои летные очки, понимая, как глупо выгляжу – седовласая бабушка со старыми летными очками на лбу. Я опустила их на глаза, пристегнула ремень безопасности, включила зажигание и открыла дроссельный клапан. Медленно я начала выруливать, сначала с удивлением глядя на пропеллеры, вертевшиеся перед глазами. Совсем забыла, что на старых самолетах пропеллеры были впереди, а не сбоку. Постепенно все возвращалось. Я потянула за рычаг, прибавляя скорость, задержала дыхание. И это случилось – я вспомнила все и больше не чувствовала страха. Да и с чего мне было бояться? Мне было почти семьдесят, и я начала придавать слишком много значения различным причинам смерти старых людей. Крушение самолета казалось вполне приличной альтернативой многим из них.

Но я не разобьюсь, по крайней мере не в этот безоблачный и безветренный денек. Я полностью контролирую свой самолет, наученная лучшим пилотом, который когда-либо существовал на свете, и я постепенно все сильнее нажимала на рычаг, посылая самолет вверх, вверх, вверх. Выше дома – Диана уже уменьшилась до размеров куклы. Она машет руками над головой, я поднимаюсь выше деревьев, попадаю в воздушную струю, и вот я уже парю над океаном. Мне закладывает уши, и я вспоминаю, что забыла захватить жевательную резинку.

Двигатели ревут так громко – я совсем забыла, какие они громкие! Даже в закрытой кабине они не стихают, по крайней мере для моих чувствительных старых ушей, и я удивляюсь, как мы могли вести нескончаемые разговоры в тот бесконечный день, когда наматывали круги, сжигая излишки топлива.

Я делаю вираж влево и поворачиваю на север. Я узнаю некоторые дома внизу, дюны, очертания береговой линии, хотя, конечно, многое изменилось со времени моего последнего полета. Домов стало больше, появились дороги, автострады, разделившие землю на правильные четырехугольники.

В какой-то момент мне хочется полететь вглубь, чтобы посмотреть, что еще изменилось, но потом я вспоминаю главную цель своего полета и направляю самолет к океану.

Волны неустанно продолжают равномерный и упорный штурм берега, и я пикирую ниже, стараясь еще раз вообразить, каково ему было лететь одному, видя внизу лишь холодную серую поверхность воды в продолжение почти всего полета до Парижа. Но после всех этих лет я все еще не могу поставить себя на его место и представить, что делаю то, что смог сделать он. Я все еще не могу перестать восхищаться отвагой того юноши, его поразительным бесстрашием. Я все еще не могу перестать удивляться, что этот юноша выбрал меня. И меня это радует, потому что мы должны гордиться, что нас выбирали, в нас нуждались. Нас любили.

Но не это является фундаментом, на котором строится жизнь, брак. Мне жаль, что прошло так много времени, прежде чем я поняла это, а также и то, что должна радоваться тому, что по крайней мере смогла запечатлеть все это на бумаге. Глядя поверх пропеллера направо, я вижу его, тот маяк на клочке земли, выдающемся в океан, и понимаю, что уже почти достигла цели. Я опускаю руку в карман.

Уже почти в самом конце он надиктовал свое желание, чтобы я была похоронена рядом с ним на Гавайях. Он никогда не спрашивал, хочу ли я этого, и я никогда не говорила ему, что не хочу. Я дала ему умереть с мыслью, что мы будем лежать рядом. Я дала ему умереть с уверенностью, что для меня это честь, что он выбрал меня и только меня.

Но я не буду лежать рядом с ним. Когда я умру, как сказала я своему сыну во время долгого перелета с Гавайев, после того как мы похоронили Чарльза под несколькими большими каменными плитами, едва обозначив его могилу, чтобы незнакомые люди не смогли найти ее, я решила, уж лучше пусть меня кремируют. И чтобы мой пепел был развеян на местами, которые были мне дороги – моим садом в Дарьене, над берегами, где стоял летний домик нашей семьи в штате Мэн и над заливом в двух милях от берега.

Примерно там, где я сейчас пролетаю. Я вглядываюсь в мутное от грязи боковое стекло и далеко внизу вижу маяк и спокойную голубую поверхность воды. Локтем изо всей силы нажимаю на стекло, оно отходит в сторону, и мне в лицо ударяет струя холодного воздуха. Я целую свое обручальное кольцо, потом бросаю его вниз, надеясь, что оно под тяжестью своего веса упадет в воды залива – места, где начался наш медовый месяц. Там, где был развеян прах нашего первенца.

До сих пор не могу понять, почему Чарльз поступил так, как он поступил, почему стал отцом стольких побочных детей, почему завел семьи на стороне. Может быть, это произошло потому, что мы оба продолжали искать нашего потерянного ребенка. Я невольно вглядывалась в лица всех мальчиков, которые попадались на пути, особенно если у них были голубые глаза и белокурые волосы. Я вглядывалась в лица моих остальных сыновей, ища жесты, мимику или смех, которые напомнили бы мне его.

Может быть, таким способом Чарльз искал Чарли, стараясь возродить его снова и снова.

Какими бы ни были его мотивы, я не хочу быть похороненной рядом с ним, но не уверена, поймут ли меня мои дети. Знаю, что, если стану объяснять, что причинил мне их отец, они смогут понять. Но я не стану этого делать. Это не нужно ни ему, ни им.

Это не нужно поколениям школьников, которые будут читать о нем в учебниках истории, и восхищаться, и вдохновляться на собственные подвиги. Не сделаю этого и ради этого храброго старого и примитивного моноплана, который вечно будет ждать его так же, как и я. Я сохраню это втайне ради него.

Делаю вираж и, закрыв глаза, на мгновение вспоминаю Дану. Он хороший человек. Добрый. Мы прекратили наши любовные отношения несколько лет назад, переведя их в теплую дружбу. Но я знаю, что, если бы я предложила ему жениться на мне, он без вопросов ушел бы от жены. Но я не попрошу ни его, ни кого-нибудь другого, и это не только из неверно понятой вдовьей верности.

Дана научил меня, что такое быть любимой, быть равной. А Чарльз научил меня, что такое одиночество, задолго до того, как оно мне понадобилось.

Но теперь я готова.

Я поворачиваю назад к земле. На самолете нет радио, поэтому я не могу держать связь с землей. А мне, в отличие от Чарльза, этого хочется. Чарльз был родом с небес, а я родом с земли.

Никогда не забуду того, чему он научил меня. И никогда не избавлюсь от его наследства. До конца моих дней меня будут приглашать на празднование присвоения его имени аэропортам, школам и улицам. Приглашать будут меня, а не тех, других его женщин, и за это я должна быть благодарна.

Я буду серьезно исполнять свои обязанности, так же ответственно, как некогда выполняла обязанности члена его команды. Стану связующим звеном между тем Чарльзом, которым он должен был быть, и тем, которым он был на самом деле. Хранительницей его репутации.

Буду одна совершать полеты. Надев свою пару летных очков, имея свою точку зрения на мир, отличную от его взгляда.

Горизонт становится неясным на фоне темнеющего неба, и мне нужно скорее вернуться назад, пока день совсем не угас. На земле есть люди, которые ждут меня.

Но если я не вернусь до захода солнца, я могу всегда сориентироваться по звездам. Это одна из многих вещей, которым он научил меня, когда я еще мечтала, чтобы меня учили. Если я теперь потеряю правильное направление, то не стану паниковать. Я знаю, как найти Полярную звезду, и всегда смогу разыскать по ней правильный путь.

Потому что ее ясный, твердый взгляд напоминает мне о нем.

Примечания

1

В Евангелии: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Матфей 5:8).

2

Смит – частный независимый женский гуманитарный колледж.

3

Женский колледж, один из лучших в Америке, основан в 1861 году.

4

Дезидерий Эразм Роттердамский (1466–1536) – крупнейший ученый Северного Возрождения.

5

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель и публицист.

6

Джон Калвин Кулидж (1872–1933) – 30-й президент США (с 1923 по 1929 год).

7

Рудольфо Валентино (1895–1926) – американский актер итальянского происхождения, секс-символ эпохи немого кино.

8

160 см.

9

Американский композитор, поэт и певец. Писал романтические и лирические песни на свои тексты. Его мелодии использовали многие композиторы ХХ века.

10

Один из старейших магазинов одежды в США, расположен в Нью-Йорке на Манхэттене.

11

Глория Свенсон (1899–1983) – американская актриса, продюсер, икона стиля своего времени и одна из самых ярких звезд эпохи немого кино.

12

Клара Боу (1905–1965) – американская актриса, звезда немого кино и секс-символ 1920-х годов.

13

Элизабет Монтегю (1718–1800) – английский социальный реформатор, покровительница искусств, владелица салона, литературный критик и писательница, одна из создательниц и лидер общества «Синий чулок».

14

Лу Гериг (1903–1941), прозванный за выносливость «железный конь» – знаменитый бейсболист.

15

Бейб Рут (1895–1948) – профессиональный бейсболист.

16

Уильям Рэндольф Хёрст (1863–1951) – американский медиамагнат, ведущий газетный издатель.

17

Лорд Эктон (1834–1902) – английский историк и политический деятель.

18

9,14400 км.

19

Легкий транспортный самолет.

20

Политический и культурный центр майя на севере полуострова Юкатан в Мексике. Священный город народа итца.

21

Цирцея (а также в пер. Кирка или Церка) – ведьма, жившая на одном из островов Ионического моря на западе от Греции. Коварная волшебница, которая в «Одиссее» с помощью магического напитка превращает спутников Одиссея в свиней.

22

Амелия Эрхарт (1897 – пропала без вести в 1937) – известная американская писательница и пионер авиации.

23

Джон Бродес Уотсон (1878–1958) – американский психолог, основатель бихевиоризма – одной из самых распространенных теорий в западной психологии XX века.

24

Луис Б. Майер (1884–1957) – один из первых американских кинопродюсеров.

25

Эл Джолсон (1886–1950) – американский артист и певец, стоявший у истоков популярной музыки США.

26

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский ковбой, комик, актер и журналист.

27

Палаточные трущобы времен экономического кризиса в США, начавшегося в 1929 году.

28

Уайли Пост (1898–1935) – американский летчик.

29

Разогревающая противопростудная мазь.

30

Алексис Каррель (1873–1944) – французский хирург, биолог, патофизиолог и евгенист, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1912 году.

31

Братья Маркс – популярный комедийный квинтет из США, специализировавшийся на «комедии абсурда» – с набором драк, пощечин, флирта и «метания тортов».

32

Уильям Клод Дукенфилд (псевдоним У.К. Филдс) (1880–1946) – американский комик, актер и писатель.

33

Мадлен Вьоне – основательница дома моды (1912).

34

Персонаж романа Диккенса «Большие надежды».

35

Джеймс Мэйтленд Стюарт (1908–1997) – американский киноактер, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история». Боевой летчик, ветеран Второй мировой войны и войны во Вьетнаме, бригадный генерал.

36

В США: второе воскресенье мая.

Content

Мелани Бенджамин
Жена авиатора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания