Ольга Карпович

Пожалуйста, только живи!

© Карпович О., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Том первый

Часть I

1

– Cлышь, Марго, а может, ну его на хрен? – тоскливо прогудел Банан.

– Че на хрен-то, че на хрен? – тут же завелся низкорослый вертлявый Аниська. – Тебе-то че, тебе, конечно, на хрен. У тебя батяня в запое вторую неделю. А мой-то в завязке, злой как черт. Ему еще на кирпичке с лета зарплату не платили… Он завтра на собрание сходит, в журнал глянет – и кранты мне.

– Ну и че, в запое. – Банан, скривив толстые губы, сплюнул под ноги. – Мамка-то не в запое.

– Мамка! – презрительно протянул Аниська. – Мамка-то че, только пилить будет и плакать, сам, что ли, не знаешь? А батя меня сто пудов выдерет. У него ремень знаешь какой, с армии еще. Я в прошлый раз два дня еле на заднице сидел.

Банан вздохнул, сощурившись, поглядел сквозь полуоблетевшие ветки боярышника на косо освещенный фонарем школьный двор и обернулся к худенькой гибкой девчонке с выразительным тонким лицом и темными, спускавшимися до середины шеи волосами, не сводившей остро поблескивающих в темноте глаз с окна на первом этаже.

– Тебе-то это все зачем, а, Марго? Твой-то папахен уже лет пять как в городе не появлялся. Счастливая!

– Хорош трепаться! – коротко оборвала их девчонка.

Она вытащила руку из кармана куртки и указала пальцем на едва заметное светящееся голубое пятно в углу окна.

– Футбол закончился, Михалыч сейчас курить пойдет, пора.

Банан уныло вздохнул, но спорить не решился, выбрался из кустов боярышника и, ссутулив плечи, поплелся вперед, к освещенному куску школьного двора. Аниська двинулся за ним. Рита, сжав губы, наблюдала за их движущимися силуэтами: вертлявый Аниська шел, словно подпрыгивая на ходу, подергивая плечами, здоровый Банан плелся нехотя, подволакивая ноги. Они пересекли освещенную полосу асфальта, остановились у здания школы. Аниська воровато оглянулся по сторонам, вытащил из кармана кусок угля и принялся аккуратно выводить прямо под окном кабинета химии косые крупные буквы. Он успел уже написать «Мезенцева – су…», когда тяжелая железная школьная дверь с глухим стоном отворилась, и на крыльце возник сторож Михалыч.

Рита прикусила костяшки пальцев, сосредоточенно наблюдая за происходящим. Она вся подобралась, готовая рвануть с места, как только представится подходящий момент.

Михалыч сунул в рот «беломорину», похлопал по карманам, отыскивая спички, и вдруг увидел пару хулиганов, бессовестно портящих только этим летом заново выкрашенный фасад школы. Рите показалось, что даже седые усы его хищно встопорщились, предвкушая добычу.

– Вы что? – взревел он. – Вы что это делаете, поганцы?

И бравый Михалыч ринулся вниз со ступенек.

Пора!

Рита выскочила из кустов, бесшумно пересекла школьный двор, краем глаза увидела широкую спину Михалыча, ухватившего нарушителей спокойствия за воротники курток, – ее, взбегающую по ступенькам школы, он теперь видеть не мог.

– А мы че? Мы ниче, – плаксиво завывал Аниська. – Отпустите, Василий Михалыч, мы больше не будем!

– Ага, Анисимов, ты! Так я и знал, паскуда, – разорялся сторож. – И Банаев с тобой! Куда ж без милого друга!

– Да я ваще ниче не делал, я стоял рядом просто! – басил Банан.

Дальнейшего Рита уже не услышала. Она проскользнула за дверь, пронеслась мимо освещенной каморки сторожа, в которой гудел телевизор, и рванула вверх по лестнице на второй этаж. Прислонилась спиной к стене, переводя дыхание.

В школе было почти темно. Из окон коридора лился рассеянный молочный свет уличных фонарей. Отдышавшись, Маргарита двинулась дальше. На секунду задержалась возле доски «Наши отличники». Можно было бы, воспользовавшись случаем, подрисовать усы Ленке Бабенцевой, мерзкой ботанше из параллельного класса. Ладно, жаль время терять, в другой раз.

Вот и дверь учительской, третья по правой стороне коридора. Рита остановилась перед ней, подергала за ручку – заперта. Ничего, она и не рассчитывала, что все получится так легко. Достала маленькие плоскогубцы из кармана куртки, немного повозилась с замком. Короткий щелчок, и дверь подалась вперед, открылась, жалобно скрипнув.

Рита, двигаясь плавно и бесшумно, скользнула в учительскую. Здесь пахло старой бумагой и застоявшимся сигаретным дымом. Ветхие кресла с высокими спинками у окна отбрасывали длинные тени. Зашелестела мясистыми листьями на сквозняке пыльная пальма в углу.

Осторожно ступая, чтобы не заскрипел под ногами рассохшийся паркет, Рита приблизилась к шкафу. Ага, вот здесь, в открытой ячейке. Она пробежалась пальцем по дерматиновым корешкам классных журналов и выудила тот самый, нужный, в тускло-зеленом переплете. Раскрыла первую страницу, прищурившись в темноте, прочитала надпись 9«Б», утвердительно кивнула самой себе, сунула журнал под куртку и выскочила обратно в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ей самой воровать школьный журнал не было никакого резона. С оценками у нее, в общем-то, было все нормально, и никакая родительская кара за двойки не грозила. Но верные друзья Банан и Аниська очень уж боялись родительского собрания, назначенного на следующей неделе, ныли и упрашивали. И Рита – так уж и быть – разработала план по спасению задниц дорогих друзей от отцовских ремней.

Все предприятие заняло не более десяти минут, но, видимо, и этого оказалось чересчур много для ее нерасторопных подельников. Потому что, спустившись по лестнице вниз, Рита обнаружила, что дверь каморки сторожа открыта нараспашку и в самой каморке, удобно расположившись на продавленном диване, отдыхает Михалыч. Едва не вскрикнув от неожиданности, Маргарита рванулась назад, притаилась за углом коридора. Кажется, не заметил.

«Мать твою, куда подевались эти олухи? Они же должны были задержать его, пока я не вернусь!»

Девушка сжала холодными пальцами виски, стараясь сосредоточиться, понять, как теперь действовать. Через окно удрать не выйдет, на первом этаже везде решетки, а со второго прыгать – только ноги ломать. Через столовую? Там, кажется, есть маленькое незарешеченное окошко в кухне. Можно попробовать просочиться.

Проклятый журнал выпирал из-под куртки, мешал бежать. Рита, пригибаясь и оглядываясь, пролетела по коридору и вбежала в столовую.

Темнота. Пахнет подгоревшими булочками и капустным супом. Она прошмыгнула между столов, вперед, туда, где за деревянной раздаточной стойкой открывалась кухня. Легко перемахнула через стойку, двинулась почти на ощупь между каких-то железных чанов и кастрюль. И уже у самого окошка задела ногой цинковое ведро. Тишину прорезал гулкий металлический звук. И тут же из двери подсобки воровато высунулась чья-то всклокоченная голова:

– Кто тут?

Сердце сделало бешеный рывок и заколотилось о ребра. В крови забурлил адреналин.

«Повариха тетя Глаша. Что она тут забыла? Ну ясно, приперлась вынести что-нибудь, пока нет никого. Значит, задняя дверь должна быть открыта. Быстрей!»

Рита бросилась вперед, уже не обращая внимания на шум, на ходу натягивая на голову капюшон – может, не узнает. Щелкнул выключатель, задрожал над головой яркий свет.

– А ну стой, зараза! – рявкнула тетя Глаша. – Стой, кому говорю!

Рита добралась до задней двери, через которую в столовую заносили продукты с базы, толкнула ее – открыта! Теперь бегом, этой корове никогда за ней не угнаться.

Она слетела со ступенек и бросилась прочь, слыша, как повариха, отдуваясь, что-то орет ей в спину. «Фамилию не кричит. Значит, не узнала».

Рита пробежала по заднему двору, лихо перемахнула через забор и остановилась, тяжело дыша. Кажется, пронесло. Теперь осталось найти этих засранцев.

Банан и Аниська ждали ее там же, в кустах боярышника.

– Уроды! – коротко бросила им Рита.

– Ну а че, а че нам было делать? Он сам нас отпустил, – затараторил Аниська.

– Сказал, завтра с утра чтоб с хлоркой пришли и все смыли, – поддакнул Банан.

– Марго, ну не заводись, – заныл Анисимов.

– Да пошли вы! – Она, сунув руки в карманы джинсов, пошла вперед.

Пацаны поплелись за ней.

– Ты журнал-то достала? – заискивающе спросил Аниська.

Рита, не отвечая, вытащила из-под куртки тяжелую тетрадь и сунула ему:

– На! Только не плачь!

– Ух ты! – Он обрадованно подскочил. – Марго, ну ты крутая! Ты даже не представляешь насколько.

– Поверь, с самооценкой у меня все в порядке, – бросила Рита на ходу.

– Че? – растерянно заморгал Аниська.

– Ниче! Пошли давай! Где наши?

На косогоре за железнодорожными путями горел костер. Оранжевые языки пламени играли в осеннем вечернем воздухе. Колкие искры, взвиваясь вверх, вспыхивали и гасли. Весело трещали охваченные огнем сухие ветки. Расположившиеся у костра парни радостно приветствовали появившихся на склоне холма Риту и ее друзей.

– Гля, пацаны, сама королева Марго пожаловала, – провозгласил Леха. – Ну че, школота, повезло вам сегодня?

– Пф, ты, я смотрю, как в учагу поступил, так сразу очень взрослый стал? – отбрила Маргарита.

Аниська вскинул вверх нескладные руки, сжимавшие журнал, и запрыгал вокруг костра в каком-то бешеном первобытном танце.

– Вот он! Вот он, падла! Только его и видели.

Кто-то протянул Рите пластиковый стаканчик с портвейном. Она, поморщившись, отхлебнула приторную маслянистую жидкость. Щеки сразу вспыхнули, и рукам стало тепло. Аниська с гиканьем швырнул журнал прямо в костер.

– Придурок, что ли? Сейчас вонь поднимется! – Рита, подцепив уже занявшийся журнал палкой, выудила его из костра, обжигая пальцы, содрала с него дерматиновую обложку. – Теперь давай! Жги!

Втроем с Аниськой и Бананом они с хохотом принялись раздирать школьный журнал на отдельные страницы, мять их и швырять в огонь.

Исписанная бумага корчилась в пламени. Костер вспыхнул ярче, и всем отчего-то сделалось весело. Новая бутылка портвейна пошла по кругу. Банан откидывал белесую челку, щурясь на оранжевый огонь. Аниська, скалясь плохими зубами, отплясывал свой папуасский танец. Рита, разбежавшись, лихо перемахнула через пламя.

– Марго! – окликнул ее кто-то из компании. Она обернула к нему скуластое, в алых бликах пламени, лицо. – Да ты прям ведьма!

И Рита расхохоталась, откинув голову.

Журнал догорел, и веселье тоже стало затихать. Аниська смолил папиросину. Банан отшвырнул в кусты опустевшую бутылку.

– Может, в картишки? – предложил Леха.

– Ага, я с Марго не играю, – хмыкнул Костыль, парень из их же компании. – У нее в колоде 12 тузов.

– А где Марат? – вдруг спросила Рита.

– Так у них же проводы сегодня, – пояснил Леха. – Брат его, Руслан, в армию уходит завтра утром. Мы туда попозже двинем.

– А, ясно.

Рита вдруг поскучнела, отошла на несколько шагов, опустилась на уже поникшую, пожелтевшую после лета траву, откинулась на локти, закурила. Дым от сигареты тонкой белой струйкой поднимался вверх, расплываясь в темно-синем воздухе. Взревел, приближаясь, поезд. Вспыхнули, появляясь из-за поворота, фары. Темноту прорезал яркий белый свет, а затем загрохотало, загудело, и понеслась перед глазами вереница темно-зеленых вагонов, перечеркнутых оранжевой полосой.

Рита напряженно вглядывалась, пытаясь разобрать на табличках, куда едет этот поезд, но вагоны летели слишком быстро, различить названия не удавалось.

Вот на таком же грохочущем, пахнущем железом и едким мазутом поезде уехал пять лет назад отец. Оставив дома рыдающую мать и пообещав Рите писать. Обещал он, как же. Однажды открытку прислал к Восьмому марта. «Милая доченька, жизнь непростая штука. Прости меня!» Ублюдок!

Рита, щелкнув пальцами, отшвырнула окурок под колеса грохочущего состава. Рядом на траву опустился Леха. Подперев ладонями щеки, тоже принялся смотреть на проносящиеся вагоны.

– Так хочется свалить отсюда куда-нибудь. Правда? – спросила вдруг Рита, не отводя глаз от мелькавших перед глазами задернутых белыми короткими занавесками окон.

– Так в чем проблема? Пошли с нами к Ибрагимовым, – весело отозвался Леха. – Говорю же, проводы у них, Руслан в армию уходит. Там полгорода уже.

2

Во дворе грохотала музыка. Баба Дина наотрез отказалась запускать всю толпу явившихся на проводы в дом и накрыла столы снаружи, под почти облетевшими яблонями. Несмотря на промозглый осенний вечер, гости расходиться не желали и, похоже, намерены были веселиться до утра.

Бренчали, схлестываясь во время тостов, стаканы, плавал, цепляясь за узловатые яблоневые ветки, сигаретный дым, у недавно выкрашенного в веселый голубой цвет забора вяло топталось под музыку несколько парочек. Санек, бывший одногруппник Руслана по училищу, вдруг заорал, заглушая магнитофон:

– Афганистан, и по приказу мы встаем!

Тут же по рукам пошла гитара, раздолбанная, дребезжащая, со змеившейся в деке трещиной. Бабуля грохнула на стол еще одну кастрюлю с беляшами, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, пошла в дом, ворча себе под нос:

– Ии, чтоб вас, черти! Все сидят и сидят, пьют и пьют, а мальчику завтра к семи в военкомат. Ишь, глотки дерут, гогочут! А чего радуются?

Марат встретился глазами с братом. В того бульдожьей хваткой вцепился милиционер дядя Коля, пьяно нависал над братом, внушая со значительным видом:

– Армия, Руслан, это, я тебе скажу, такая школа жизни. Это вот сейчас стало у вас, молодежи, вроде не модно. А в наше время мы так и считали: не служил – не мужик! И ты молоток, что не стал вот это все – суетиться, бегать, справки липовые доставать. Так и надо!

Марат заметил, как Руслан важно кивает дяде Коле, едва сдерживаясь, чтоб не прыснуть со смеху.

Он пошел в дом, разулся у порога. Под ногами сухо скрипнули половицы. Мягко ступая по стерильно чистым бабушкиным половикам, прошел мимо кухни, где бабка, все так же бубня себе под нос, ворочала противнями с угощением для гостей. И, наконец, оказался в дальней комнате, где спал последние несколько лет.

Дом их был расположен в старой части города, собственно говоря, почти в деревне. Здесь уже не было ни типовых пятиэтажек, понастроенных некогда для семей рабочих с кирпичного завода, ни разграниченных улиц. Столетние дряхлые домишки стояли кое-как, узкие проулки между ними сплетались, путались, так что иногда и не понятно было, к какой именно улице относится ржавый номер на заборе дома. Эта часть города считалась самой неблагополучной – логовом хулиганья и шпаны. Хотя к братьям Ибрагимовым, выросшим здесь, у участкового до сих пор претензий особых не возникало.

Марат сел на узкую, застеленную пледом кровать, взвизгнувшую пружинами под его весом. С висевшего на стене плаката хитро щурился Брюс Ли – Руслан повесил в период увлечения восточными единоборствами. Марат протянул руку к свернувшемуся на подушке серому котенку. Проговорил тихо:

– Ну, ты тут как, зверюга? Жив-здоров?

Котенок, открыв желтые глаза, сначала испуганно дернулся, затем, узнав хозяина комнаты, заурчал и потерся ушастой башкой о протянутую руку. Марат почесал его за ушами, затем присел на корточки и пошарил в тумбочке у кровати.

– Ладно, котяра, ты на меня зла не держи. Я знаю, приятного мало. Но что поделать, надо ж нам как-то тебя на ноги поставить?

Он вытащил заготовленный шприц, ловко вскрыл ампулу с лекарством. Котенок настороженно наблюдал за его приготовлениями, но, увидев взлетевшие в воздух мелкие капли, истошно мявкнул, неловко спрыгнул с кровати и потрусил в угол. Ободранный и тощий, он заметно прихрамывал, подволакивая заднюю лапу. Марат приблизился к нему, держа наготове шприц, уверенно и осторожно подхватил животное с пола. Котенок отчаянно выдирался, раздирая державшую его руку острыми коготками.

– Ну-ну, не дергайся, – успокаивающе заговорил Марат. Голос его звучал мягко и ласково, и звереныш в его руках постепенно перестал биться и замер. – Вот так.

Он сделал укол и посадил котенка обратно на кровать.

– Вот видишь? Ничего страшного, только зря дергался. Еще два укола, и будешь как новенький. Так врач сказал, сам же слышал. Зарастет твоя лапа, скакать будешь как тигр. Мы еще из тебя матерого котище сделаем.

Серый котенок принялся вылизываться. Марат машинально наблюдал за его движениями. Он подобрал его пару дней назад, на дороге. Мелкий дурачок умудрился попасть под колесо, задняя лапа была перебита. Марат отнес его в ветеринарку, получил рекомендации от врача и теперь вот – выхаживал.

Сколько он себя помнил, к нему вечно прибивалось зверье – выпавшие из гнезд птенцы, потерявшиеся щенки. Как-то летом даже ежик повадился чуть не каждую ночь приходить из леса и топать по крыльцу в поисках миски с молоком. Марат умел чувствовать животных, сам не до конца понимая природу этого дара. Как будто по глазам зверя, по его дыханию мог сразу понять, что стряслось с бессловесной тварью. Так и выходило, что вечно возился с ними, и всех собак местных подкармливал, и котят выхаживал. Пацаны в компании никак не комментировали это его «не мужественное» хобби. Впрочем, высмеивать себя он бы все равно не позволил. А если надо, и Рус бы вступился.

Рус, Рус…

Марат в задумчивости щелкнул пальцами и проговорил негромко, обращаясь к сразу насторожившемуся котенку:

– Видишь, какое дело, друган! Уходит Рус от нас с тобой…

Руслан был старше Марата всего-то на три года. Однако так уж вышло, что Марат относился к нему не просто как к брату, а почти как к отцу – по крайней мере как к главному мужскому авторитету в семье. Матери Марат почти не помнил, умерла, когда ему было три. Совершенно по-дурацки умерла – сложно расположенный аппендикс, в местной больнице неверно оценили симптомы, полтора месяца лечили от воспаления придатков. По итогам – смерть от перитонита. Так бывает, случай, можно сказать, классический. Теперь, будучи студентом первого курса медучилища, он хорошо это понимал.

Отец же дома был гостем редким. Если и появлялся после очередной отсидки, то только для того, чтобы пьянствовать, склочничать с соседями и мутить что-то таинственное с корешами. В результате этих их тайных сходок чаще всего являлся очередной наряд милиции. Отца грузили в «уазик», и братья Ибрагимовы спокойно жили под присмотром бабки до следующих кратковременных гастролей отца на воле.

И как-то само собой естественно получилось, что Марат во всем старался ориентироваться на старшего брата. Руслан умел все на свете и всему мог научить – плавать, удить рыбу, выбираться из леса, отбиваться от врагов и уходить от погони, если нападавших было слишком много. Руслан объяснял, что хорошо, а что плохо, и Марат верил ему беспрекословно. Преподавал ему своеобразный кодекс чести пацанов из бандитского района – бить первым, за своих стоять до последнего, но того, кто слабее, трогать – западло.

Марат привык во всем всегда следовать за братом. Руслан поступал в спортивную секцию – и Марат шел в секцию за ним, Руслан покупал где-то на сэкономленные деньги раздолбанный мотоцикл – и Марат часами вместе с ним ковырялся в пахнущем смазкой двигателе, Руслан после школы поступил в медучилище, и Марат не стал даже задумываться, какую выбрать специальность.

И вот теперь Руслан завершил учебу, вместе с ней окончилась и отсрочка, – и брат получил повестку в армию. А Марат оставался дома. Чертовы семнадцать лет, ни то ни се. Он еще слабо себе представлял, что с завтрашнего дня Руслана не будет рядом. Как все это будет, ему даже думать не хотелось, только грудь сдавливала какая-то тяжесть, скребущая, щекочущая где-то под лопаткой тоска.

Во дворе загремела Nirvana – слов Марат не разбирал, в английском он дальше, чем «This is a table[1]», за годы учебы в школе так и не продвинулся, но по интонации понимал, что Курт Кобейн поет о чем-то таком же тоскливом и безнадежном, как эта тяжесть, давившая на его ребра все последнее время, со дня получения Русом повестки.

Тряхнув головой, Марат снова посмотрел на котенка:

– Как тебя назвать-то, а, зверятинка? Может, Курт? – Он коротко рассмеялся и потер царапины, оставленные на руке кошачьими когтями.

Котенок, словно одобряя новое имя, дернул ушастой башкой и повел усами.

– Нравится? Ну, значит, будешь Курт.

Кто-то забарабанил в окно комнаты снаружи, крикнул:

– Маратище, выходи, там твои дружбаны пришли.

И Марат, в последний раз почесав котенка за ухом, вышел из комнаты.

В кухне дядя Коля увещевал бабку:

– Ну чего ты ревешь, старая? Два года быстро пролетят, соскучиться не успеешь. Зато вернется настоящим мужиком.

– То-то братья мои, Ренат и Амин, вернулись мужиками, – скривила рот бабка. – Так и осталось одному девятнадцать, другому двадцать два.

– Ну так то когда было-то? – наседал на нее дядя Коля. – То ж война была, дура ты баба. А сейчас нет ее, войны-то.

– Сегодня нет, завтра есть, – продолжала всхлипывать бабка. – Ты, Коля, на меня не кричи, я побольше тебя на свете живу. Все видела, все знаю!

Дальше Марат слушать не стал, вышел во двор. Поздоровался с Лехой – бывший одноклассник, теперь сокурсник по медухе. Кивнул Аниське, жаждавшему живописать, как они сегодня вечером стащили из школы классный журнал и уничтожили его на радость одноклассникам. Разглядел среди гостей, сгрудившихся у стола, темный затылок Ритки Хромовой. Все, значит, явились – вся старая компания, сбившаяся еще в младших классах и не развалившаяся даже после того, как старшие позаканчивали школу. Все собрались пожрать и выпить на халяву, и никакого дела им нет до того, что его старший брат завтра уходит в армию на целых два года.

Марат вяло отбрехался от друзей и отошел в сторону, уселся на сложенных у забора бревнах. Октябрьская ночь дышала сыростью и холодом. Темное небо провисло над головой, ни одной звезды не видно было сквозь черную хмарь.

Подошел Руслан, коротко потрепал его по затылку, присел рядом.

– Ну, ты чего разнюнился, братишка? Тебе раскисать сейчас нельзя, я ж на тебя все оставляю. – Он коротко рассмеялся.

Марат знал, что они с братом похожи. Оба рослые, плечистые, обоим от татарской бабки достались острые скулы, твердая линия рта и слегка восточный разрез глаз. Мягко кудрявящимися пепельно-золотистыми волосами и светлыми, меняющими в зависимости от освещения цвет от серого до бледно-зеленого глазами они пошли в русскую мать. Похожие. Только он, Марат, был чуть ниже ростом, крупнее, основательнее – хоть и младше на три года. В фигуре Руслана же чувствовалась легкость и гибкость.

– Ты сразу напиши, как попадешь в часть, – сдержанно буркнул Марат. – А то… бабка волноваться будет.

– А как же, – рассеянно отозвался Руслан.

Марат проследил за направлением его взгляда и убедился, что брат глаз не сводит с Ритки Хромовой, хохотавшей с кем-то за столом. Она откинула голову, и блики от фонаря метались по ее длинной, скульптурно вылепленной, почему-то показавшейся сейчас беззащитной белой шее. В полутьме поблескивали быстрые, кипящие весельем, удивительно светлые, по сравнению с темными волосами, глаза, ровные белые зубы. Вся она была какая-то очень живая, искрящаяся, блестящая, двигалась стремительно и резко, как ртуть.

Руслан никогда особо не поддерживал отношений с его компанией. Ну, ясное дело, для него все они были малявки. Наверное, только Маргарита и вызывала его интерес. Никогда не забывал спросить: «А как там эта ваша, как ее там, Марго? Чего еще отмочила?» Ну это, в общем, и понятно, Ритка – девчонка заметная, лихая, вечная атаманша, предводительница всех дворовых компаний, как чего-нибудь выкинет – потом неделю еще весь город гудит.

– Ты чего? На Ритку, что ли, пялишься? – он подтолкнул брата локтем.

И тот неожиданно смутился:

– Ну че ты сразу – пялишься? Просто смотрю. С лета ее не видел. Совсем взрослая стала.

– Ну прям, взрослая, – хмыкнул Марат. – Шестнадцати нет еще – малява!

А Руслан, не отвечая, вдруг поднялся на ноги и пошел прямо к Хромовой. И, как нарочно, кто-то переставил кассету в магнитофоне, и с заезженной ленты захрипел медляк какой-то, кажется Guns’n’roses.

Марат, прищурившись, наблюдал, как Руслан подошел к Рите, наклонился, что-то сказал ей. Она обернулась к нему, легко поднялась из-за стола и, сделав пару шагов к брату, вскинула руки ему на плечи. Руслан обнял ее за талию и медленно закружил под музыку.

«Во дает, – усмехнулся Марат. – Втрескался, что ли? В Ритку Хромову втрескался? Да она же…» Он сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, снова покосился на танцующих – и вдруг замер. Как будто увидел Маргариту впервые. Темно-каштановые блестящие волосы, гладкой волной обтекавшие голову, – кончики прядей, мягко завиваясь на концах, щекотали край подбородка. Прозрачные, бледно-зеленые, всегда как будто чуть удивленные глаза. Остро вырезанный край чуть выдававшейся вперед верхней губы, мягкая ложбинка над ней, высокие скулы, на которых дрожали сейчас рассеянные световые блики. Да она же… мать твою, да ведь Руслан прав, она и правда стала настоящей красавицей. Или она всегда такой была, а он почему-то не замечал?

Острое желтое пламя над зажигалкой обожгло пальцы. Марат сбросил оцепенение, чертыхнулся, прикурил сигарету. Фигня какая-то! Это же Ритка, с которой в детстве они нещадно дрались – она, конечно, меньше была, но по ловкости и отчаянности ничуть ему не уступала, в глаз засветить могла только так. Ритка, с которой вместе лазали по чужим садам воровать яблоки. С которой никто из их компании не садился играть в карты, опасаясь остаться без копья (болтали, что отец ее вроде каталой был, работал по поездам дальнего следования, вот и научил дочку, прежде чем свалить в туман). Ритка, привычная, обыденная, свой в доску парень. Почему вдруг она так изменилась? Неужели только потому, что танцует сейчас с Русланом?

Он что-то нашептывает ей на ухо – в любви, что ли, признается? Нашел время! А она улыбается, и в глазах у нее дрожат огоньки.

А потом на крыльцо, тяжело топая, выкатилась маленькая, кругленькая баба Дина и принялась отчаянно ругаться, перекрикивая хрипевший магнитофон:

– И чего вы не уйметесь никак, полуночники? А ну давайте, давайте, сворачивайтесь, по домам расходитесь! Парню завтра вставать чуть свет.

И вот уже кто-то выключил музыку, гости начали разбредаться. Марат, приблизившись, видел, как Руслан разомкнул руки, Ритка легко чмокнула его в щеку и сказала:

– Ну, будь здоров, солдат!

А тот, дурачась, вскинул руку к виску и отрапортовал:

– Служу Советскому Союзу!

На крыльцо выкатился дядя Коля:

– Хромова, ты, я гляжу, еще не в колонии для несовершеннолетних? Ну я тебя закрою, дай срок!

И Маргарита, рассмеявшись, отбрила:

– Дядь Коль, вы про презумпцию невиновности что-нибудь слыхали?

Языкастая она, слов умных много знает – начитанная. Понятно, мать у нее раньше училкой литературы в школе работала. Ей бы, по всему, ботаншей быть, даже странно, чего это она вечно со шпаной ошивается?

Рита, махнув Марату рукой, выбежала за калитку, следом за ней ушли последние гости. Дядя Коля утопал в ночь, матеря проклятый радикулит. Бабка, всхлипывая, принялась убирать со стола. Рус приобнял ее за плечи, проговорил ласково:

– Бабуль, ну брось ты убиваться, я ж не на войну иду. Ну, хочешь, я тебе автомат привезу? Специально для тебя стащу в учебке, будешь по соседям палить?

– Ты себя привези, – проворчала бабка и, притянув к себе голову Руслана, быстро поцеловала его в висок.

Потом, когда бабка, управившись с посудой, отправилась уже спать, братья дымили на крыльце.

– Ты че, в натуре, что ли, на Ритку Хромову запал? – осторожно спросил Марат.

Руслан дернул плечами, затянулся сигаретой.

– Ну а если и так? Ты что-то имеешь против?

– Да не, странно просто, – усмехнулся Марат. – Она ж мелкая еще, в школе учится. Ты, может, еще и женишься на ней?

– Дембельнусь – может, и женюсь, – вроде бы в шутку отозвался Руслан. – Она как раз подрастет пока. Ты тут смотри, чтобы за ней никто не увивался, пока меня нет.

– Это я легко, – заверил Марат. – Если кто сунется, сразу по шее настучу.

Давно пора было идти спать, но Марат все крутил в пальцах окурок. Хотелось еще что-то сказать брату, важное. Теперь ведь хрен его знает, когда увидятся. Увольнительные ведь не сразу дают. Да еще неизвестно, куда его пошлют, может, оттуда и до дома не доедешь. Руслан же, как нарочно, молчал и никак не помогал брату поддерживать разговор.

Марат так и не нашелся что сказать. Из окна высунулась встрепанная бабкина голова:

– Да сколько можно, курилки? Идите спать уже, сил моих на вас нет, – загремела бабуля.

И Руслан, затушив бычок, хлопнул Марата по плечу:

– Ладно, братишка, спокойной ночи. Приеду – наговоримся еще, – и ушел в дом.

3

На тетрадной обложке было выведено: «История России. Хромова Маргарита, 9«Б». Рита раскрыла тетрадь на середине, клетчатые страницы были исписаны ее размашистым резким почерком. Девушка перечитала последний абзац: «Промозглый ветер ударил в лицо. Вдали пронзительно загудел удаляющийся поезд. Они спустились с перрона и, взявшись за руки, пошли вдоль по тихой улице родного города по направлению к его старому дому. Забор почти обвалился. Из-за покосившихся досок виднелось заброшенное строение с заколоченными окнами».

Она задумалась на минуту, вычеркнула слово «промозглый», вписала сверху, над строчкой, «сырой». Еще немного помедлила, пробегая глазами написанное, а затем, шепотом выругавшись, перечеркнула весь абзац.

Ничего не выходило. Задумана была повесть о человеке, который, попав в неприятную историю, вынужден бежать из родного города и окунуться в совсем другую жизнь. А через много лет вернуться – сломленным и отчаявшимся. Только вот дальше описания побега за последние несколько недель дело не продвинулось.

Ну, действительно, что могла написать о какой-то неизвестной другой жизни она, за свои пятнадцать с половиной лет ни разу не выезжавшая за пределы проклятого городишки. Кирпичный завод, медленно загибавшийся последние два-три года, запущенный городской парк с криво сколоченной летней эстрадой, железнодорожная станция – вот и все, что она видела в жизни. Ну и сколько можно это описывать? У нее уже полный ящик тетрадей, исписанных приключениями городской шпаны. И что дальше? Да ничего!

Маргарита сунула тетрадь в ящик стола и прошла на кухню. Открыла холодильник, оценила царившее внутри запустение, крикнула:

– Мам, у нас пожрать чего-нибудь есть?

Из дальней комнаты донесся шорох, скрипнули пружины дивана, и в кухне появилась мать, запахивавшая побитую молью шаль. Из-под шали спускалась до щиколоток несвежая ночная рубашка.

– Кажется, были яблоки, – растерянно произнесла она, моргая на Риту вечно сонными глазами.

– Ммм… Какое богатство выбора! – фыркнула дочь сквозь зубы.

– Ну прости, я не знала, что ты захочешь есть, – тоном обиженной маленькой девочки произнесла мать.

– Действительно. Кто мог предположить такое небывалое развитие событий, – буркнула Маргарита.

Мать опустилась на табуретку, съежилась, зябко наматывая концы шали на пальцы. Рита несколько секунд смотрела на ее затылок – отросшие, давно не стриженные волосы, темно-каштановые и седые пряди вперемешку. Черт, она ведь совсем не старая женщина, ну как можно было в неполные сорок превратиться в этакую всего боящуюся, вечно сонную сморщенную мартышку?

– Ладно, мам, – произнесла она мягче. – Ты сама-то ела что-нибудь сегодня?

– Яблоки ела, – улыбнулась мать. – Ты же знаешь, у меня отвратительный аппетит.

– Знаю, – кивнула Рита. – Давай пойду сосисок, что ли, куплю, пока мы тут не позеленели от твоих яблок.

– Как скажешь, дочка, – прошелестела мать.

Рита еще хорошо помнила времена, когда мать была веселой, смешливой, как ребенок, ну, может, немного восторженной, экзальтированной, но в целом вполне нормальной. Угораздило же ее, школьную училку русского и литературы, этакую идеалистку, Наташу Ростову – «Умри, но не давай поцелуя без любви» и прочая романтическая фигня, – в свое время спутаться с Ритиным отцом, человеком без определенных занятий, не отягощенным общепринятыми моральными принципами.

Отец Риты, как она догадалась позже, был профессиональным каталой, разводил пассажиров поездов дальнего следования на карточную игру, обчищал как липок и сходил с поезда на ближайшей станции. Наверное, доплачивал что-то проводникам, чтоб дали ему уйти, не поднимая шума. В детстве она этого, конечно, не понимала. Он был для нее просто папа-праздник, появлявшийся дома изредка, привозивший дорогие подарки и угощения. В те дни мать всегда становилась как будто моложе, вся светилась от его присутствия, двигалась пританцовывающе, как девчонка.

Вот же восторженная идиотка! Все ему прощала, никогда не верила в его темные делишки. Рассказывала всем, блестя глупыми влюбленными глазами, что муж занят важной работой, связанной с долговременными командировками. Одна из этих «командировок» растянулась на два года – это потом уже Рита сообразила, что папаша попросту допрыгался и схлопотал-таки срок. Мать, впрочем, ни словом об этом не обмолвилась и продолжала верно ждать мужа.

Подкосило ее слепую веру в отца только прозвучавшая по возвращении просьба о разводе. Дорогой папаша, пряча глаза и раздраженно двигая скулами (это от него, гада, достались Рите такие четко очерченные скулы), сообщил, что там, в «командировке», начал переписываться с одной женщиной из Владивостока и намерен теперь связать с ней свою жизнь. Рита до сих пор не понимала, зачем ему это понадобилось. Мать же все равно ни о чем не спрашивала, верила всей лапше, что он вешал на ее доверчивые уши. Мог бы себе спокойно жить хоть на три семьи, она бы в жизни ничего не заподозрила. Чего вдруг в нем взыграла не ко времени откровенность? Может быть, та другая баба потребовала штампа в паспорте? Теперь уже никогда не узнаешь!

Он уехал, вскочив в проходящий мимо их станции громыхающий и воняющий мазутом поезд, но мать все равно продолжала его ждать. Вздрагивала от каждого стука в дверь и с выворачивающей душу надеждой смотрела на вошедшего. Почему-то она была уверена, что обожаемый ею муж вернется – не сейчас, так через месяц.

Но отец не вернулся ни через месяц, ни через два, ни через полгода. Мать сначала просто рыдала в подушку, почти не ела, перестала выходить на работу, а все больше лежала на диване лицом к стене. Потом начала жаловаться своей тогда еще десятилетней дочери, что ей страшно, что ночами по квартире кто-то бродит, что соседи ненавидят ее и желают ей смерти. В конце концов после очередной, длившейся несколько часов, истерики за матерью приехала психиатрическая «Скорая» и увезла ее в дурку. Мать вернулась из нее через три месяца успокоившаяся, только слегка заторможенная и совершенно потерявшая, казалось, мотивацию к какой бы то ни было активной деятельности.

На работу она так и не вышла – довольствовалась пенсией по присвоенной после лечения инвалидности. Из дома почти не выходила, да и с дивана старалась лишний раз не вставать – зачем? Целыми днями дремала, завернувшись в плед, и, кажется, та реальность, которую она видела во сне, нравилась ей куда больше, чем настоящая жизнь, воспринимавшаяся теперь ею как досадное недоразумение, контактировать с которым нужно как можно меньше.

Рита в целом давно оставила попытки пробудить мать от этого сомнамбулического состояния и научилась находить в нем свои плюсы. По крайней мере, мать никогда не лезла в ее дела, не доставала советами и поучениями и вообще, кажется, считала дочь куда более взрослой, сильной и опытной, чем она сама.

Рита натянула джинсы, влезла в рукава куртки и собиралась уже выйти в магазин, когда в дверь неожиданно позвонили. Звонок верещал и верещал, кажется, кто-то там, за дверью, прочно приклеился пальцем к кнопке. Мать почти стремительно, насколько это было возможно в ее амебном состоянии, выскочила из комнаты и замерла в дверном проеме, стиснув на груди руки – каждый неожиданный звонок в дверь она принимала за возможное возвращение отца. Рита щелкнула замком – и в прихожую ворвалась школьный завуч Татьяна Владимировна, прозванная любящими учениками Кобылой.

Прозвище довольно точно характеризовало внешность завучихи – гренадерского роста, жилистая и голенастая, с крупными лошадиными зубами, с тощей шеей – она и в самом деле была похожа на старую изъезженную рабочую клячу.

– Хромова! – рявкнула Кобыла с порога. – Я тебя предупреждала, Хромова, что ты допрыгаешься. Где журнал твоего класса?

«Ага, уже обнаружили, значит», – поняла Рита и, напустив на лицо самое безмятежное выражение, ответила:

– В учительской в шкафу, наверное, как обычно. А что случилось?

– Не смей мне лгать! – хлестко оборвала Татьяна Владимировна. – Ты прекрасно знаешь, что там его нет. Его украли. Нагло проникли в учительскую и украли. Ты украла! Глафира Петровна тебя видела!

– Видела что именно? – спокойно уточнила Маргарита. – Как я выносила журнал из школы? Тогда лжет именно она.

– Она видела тебя в школе во вторник вечером. А в среду выяснилось, что журнала нет. – Кобыла кипела негодованием и брызгала слюной. – Ты соображаешь, что ты сделала? Это официальный документ. Государственный документ, Хромова! И тебе это так не сойдет с рук. Чаша нашего терпения давно переполнилась! Ты позоришь всю школу. Завтра на экстренном педсовете я поставлю вопрос о твоем отчислении ребром. Хватит!

– Здесь какая-то ошибка, – дрожащим голосом вступила мать. – Моя дочь не могла этого сделать.

Кобыла, кажется, только теперь обратила на нее внимание. Она повела жилистой шеей, покосила налитым кровью мутным глазом и обратила поток своей праведной ярости теперь уже на Ритину мать.

– Елена Сергеевна, я глубоко уважаю вас как педагога. Бывшего педагога! Но то, как вы относитесь к воспитанию вашей дочери, просто преступно! Вы совершенно запустили ее, ребенок предоставлен самому себе. И меня ничуть не удивляет, что ваша дочь пошла по кривой дорожке!

Мать часто заморгала, губы ее затряслись, пальцы, вцепившиеся в края изношенной шали, задрожали.

– Да, да, я виновата, – шепотом заговорила она. – Я так виновата. Пожалуйста, Татьяна Владимировна.

Рита, до сих пор смотревшая на все происходящее с кривой ухмылкой, шумно выдохнула. Глаза ее угрожающе сузились. Видеть мать, хлюпавшую носом перед нагло отчитывавшей ее школьной стервой, было невыносимо. Острая жалость к ней, такой маленькой, беззащитной, больно колола где-то в горле. И становилось мучительно стыдно – за себя, за всю эту идиотскую аферу с журналом, за то, что допустила ситуацию, в которой мерзкая школьная стерва будет отчитывать ее мать как девчонку. Она просто обязана была прекратить это, защитить маму.

Маргарита шагнула к двери и распахнула ее:

– Убирайтесь отсюда! Из нашего дома! Быстро! Иначе я сейчас милицию вызову!

На впалых щеках Кобылы вспыхнули свекольные пятна. Она дважды распахнула и захлопнула рот, затем угрожающе прошипела:

– Ну все, Хромова, об этом ты точно пожалеешь. Если завтра к восьми утра журнал не будет в учительской… – Так и не закончив свою тираду, она наконец вымелась из квартиры и бодрым аллюром двинулась вниз по лестнице.

Как только дверь за завучихой закрылась, мать вцепилась в Ритины руки и, заикаясь, заговорила:

– Риточка, что же это такое? За что она нас так? Ритуша, отдай им этот журнал, я тебя прошу, отдай…

– Мам. – Рита устало обняла ее, стараясь силой своих рук остановить колотившую мать дрожь. – Нет у меня никакого журнала. Все будет хорошо. Успокойся, ладно? Просто успокойся!

Мать тряслась и рыдала еще полтора часа. В конце концов, отчаявшись успокоить ее самостоятельно, Рита набрала номер соседки Эсфири Леонидовны Розенфельд, психиатра на пенсии.

Эсфирь Леонидовна появилась в квартире через десять минут после звонка. Высокая сухощавая старуха с коротким ежиком седых волос и крупным, похожим на спелую грушу, носом, отмотавшая в свое время десятку в сталинских лагерях, Эсфирь Леонидовна была, пожалуй, единственным человеком, умевшим приводить мать в относительно спокойное состояние. Вот и сейчас, едва войдя в квартиру, она оттеснила Риту в сторону и прокаркала своим грубым прокуренным голосом:

– Елена, ты чего это удумала сырость разводить? Ты мне брось эту меланхолию живо! Ну, что там у тебя за вековая скорбь, рассказывай!

С этими словами старуха прошествовала в комнату к матери, держа наперевес потрепанный дерматиновый саквояж, и прикрыла за собой дверь. В следующие полчаса из-за двери доносились лишь приглушенные всхлипывания Елены Сергеевны и умиротворяющий басок железной старой карги. Рита рассеянно смотрела в окно. Во дворе трехлетняя Танечка из соседнего подъезда уныло ковыряла лопаткой почерневшие от дождей опавшие листья. Сосед Гриша методично обшаривал урны в поисках пустых бутылок – надеялся, бедолага, наскрести на опохмел.

Значит, долбаная тетя Глаша все же ее рассмотрела, соображала Рита. И не преминула настучать. Ясное дело, доказать им ничего не удастся. Впрочем, они и доказывать не станут, выпрут из школы по совокупности прегрешений. Да и хрен бы с ними, не пропаду. Только бы мать как-нибудь заболтать, а то ведь опять схватит какой-нибудь реактивный психоз на почве переживаний.

Надо было все-таки не полагаться на этих долбоклюев, а идти за журналом с Маратом. Ну, потеряли бы лишний день, зато сделали все наверняка. Марат бы не подвел. Из кожи вон вылез бы, а задержал сторожа во дворе. Марат, он…

– Ну, что ты там стоишь как памятник Ришелье? – гаркнула за спиной бесшумно появившаяся в комнате Эсфирь Леонидовна.

Рита обернулась, и старуха показала ей ампулу и шприц.

– Спит твоя многострадальная мамаша сном праведницы. Вколешь ей еще дозу через 12 часов. Справишься?

– Чего бы нет, – дернула плечами Рита. – Первый раз, что ли.

Соседка принесла с кухни чистую тарелку и аккуратно разложила на ней все необходимое для укола. Затем уселась на стул и выудила из помятой пачки «беломорину». Зажала кривыми искореженными пальцами спичку, чиркнула о коробок и пустила облако голубого дыма.

– Ты и в самом деле сперла этот журнал? – Эсфирь Леонидовна вскинула лохматые седые брови.

– А вам-то что? – огрызнулась Рита. – Или хотите на педсовете против меня свидетелем выступать?

– Маргарита, иди в жопу! – доброжелательно посоветовала старуха. – Просто интересно, зачем он тебе понадобился? Неужели тебя дома за плохие отметки ремнем охаживают?

Рита, не сдержавшись, фыркнула. Представить себе мать, гоняющуюся за Ритой по квартире с ремнем, было настолько нереально, что вспыхнувшая в голове абсурдная картина представлялась и в самом деле смешной.

Рита неопределенно повела подбородком и ответила:

– Просто так… скучно было.

Эсфирь Леонидовна кивнула и скривила губы:

– Ишь, Печорин Калужской области. Острых впечатлений, значит, ищешь? Или, может, хочется быть вожаком в компании, а? Зловещая репутация, власть над юными сердцами, мм? Наверняка ведь тебе нравится какой-нибудь поц, из ваших, вот ты и стараешься?

Маргаритины глаза угрожающе сузились:

– Ну а если и так, то что? – нехорошо усмехнулась она.

– Жалко. Умная девка, а тратишь жизнь на всякую хреновину! – отрезала старуха.

– Можете дать добрый совет, чем мне другим заняться? – с вежливой издевкой уточнила Рита. – Взяться за учебу, окончить школу с медалью – и что? Пойти убиваться на кирпичку за гроши? Или нарожать стадо сопляков и варить им щи?

– Добрые советы – не мой профиль, – презрительно возразила старая психиатриня. – А заняться ты могла хотя бы своей писаниной. Можешь не сверкать глазами, твоя мать – то еще трепло. Твое счастье, что из собеседников у нее только я. В чем ты совершенно права, так это в том, что здесь твои литературные начинания задаром никому не нужны. Или, может, скажешь, что вся твоя компания – ярые почитатели твоего таланта?

Рита отвела глаза, и Эсфирь Леонидовна победоносно кивнула.

– Именно что! Они и не знают про твои упражнения, потому что в вашей среде кропать ночами в блокнотик – недостаточно брутальное увлечение. Но, детка, мир, к счастью, не ограничивается нашим замшелым городишкой. Тебе уезжать отсюда нужно. Но пока что твои экзерсисы ведут к тому, что двинешься ты отсюда совершенно не в ту сторону. Скорее всего, куда-нибудь в сторону колонии для несовершеннолетних!

– Да бросьте, никогда я отсюда не свалю, – отмахнулась Маргарита. – У меня вон, – она мотнула головой в сторону соседней комнаты, – отягчающие обстоятельства покруче малолетнего ребенка. Я уеду, так она совсем вставать с кровати перестанет.

Старуха ткнула бычком в пепельницу и поднялась со стула.

– Кто хочет, ищет способ, кто не хочет – причину. Жертвенность – хорошая черта, но совсем не твоя, деточка. У тебя вся жизнь впереди, и будет очень обидно по-глупому ее просрать.

Соседка помолчала и добавила уже мягче:

– А за матерью твоей, если решишься, я присмотрю. Я-то, старая жопа, отсюда, к сожалению, никуда уже не двинусь. Лет столько, что и говорить неприлично – столько не живут.

Эсфирь Леонидовна прошаркала в прихожую, на пороге еще раз обернулась:

– Значит, запомнила? Еще один укол через двенадцать часов. И постарайся все-таки оградить Елену от этих школьных климактерических сук. С ее анамнезом ей общение с ними категорически противопоказано.

4

Марат ждал Риту позади школы. Осенний ветер гонял по двору дребезжащую пивную банку. Набрякшее небо цеплялось лохматыми краями за школьную крышу. Казалось, вот-вот начнет сыпать снег. А ведь только две недели назад, когда провожали Руса, было еще тепло.

Из-за угла здания школы появилась Рита. Пошла к нему, ссутулившись, спрятав руки в карманы куртки. Сердце снова ухнуло куда-то в живот, и Марат рассердился на себя. Да что за фигня? Они знакомы с детского сада! Почему после того вечера у него напрочь крыша съехала? Только и знает, что таращится на ее руки, плечи, локти, колени. Эти выпирающие ключицы, острые косточки на запястьях, взлетающие к вискам брови… И во рту пересыхает, и в груди начинает сладко болеть и тянуть.

На хрен все это! Она нравится Руслану, он собирается на ней жениться, когда вернется, сам сказал. А Марат обещал отметелить любого, кто к ней сунется. Так он и сделает. Самого себя отметелит, если нужно будет.

Рита подошла и остановилась напротив. Он спрыгнул с забора, смотрел куда-то мимо. Почему-то после того вечера в глаза ей стало смотреть трудно.

– Ну что?

– Что? – Она со злостью скривила губы. – Вытурили, конечно! Во, гляди! – Рита помахала перед его носом картонной папкой. – Документы отдали – и дуй на все четыре стороны. Биссектриса пыталась за меня вступиться, но Кобылу прям аж трясло – отчисляйте ее, иначе я пишу заявление об уходе. Или она уйдет, или я уйду! Ну, я сказала ей, мол, не пробуждайте в людях напрасных надежд. После этого, конечно, они совсем там озверели – и гуд-бай.

Марат сделал над собой усилие и все же заглянул ей в лицо. Веки девушки слегка припухли, слева под глазом растеклось что-то темное.

– Ты что, плакала? – осторожно спросил он.

– Я? – Она хмыкнула. – Ну, конечно, рыдала горючими слезами, умоляла простить. Плакала, скажешь тоже…

– Просто у тебя тут…

Он шагнул ближе, протянул руку и потер кончиком пальца темное пятнышко под глазом. И тут же всю руку словно пронзило электрическим разрядом. От одного прикосновения к ее такой гладкой, прохладной коже, от того, что темные ресницы коснулись подушечки его пальца, когда она моргнула. Он чувствовал ее дыхание на щеке, ее запах – запах холодного осеннего ветра, сигаретного дыма и чего-то горько-сладкого, кружащего голову. Рита не отстранилась, не оттолкнула его. Показалось или глаза ее потемнели, зрачки расширились, а губы чуть приоткрылись?

Он замер на мгновение, потом резко отдернул руку, спросил, отвернувшись:

– Кстати, а тебе Рус не звонил? Или, может быть, писал?

– Мне? С какой стати? – удивилась Рита. – Ладно, пойдем отсюда.

Они вышли из школьного двора и пошли вниз по улице, не соприкасаясь плечами.

Ветер гнал вниз по улице сухие листья, хлопал дверями подъездов. Марат упорно смотрел вниз, на белые кроссовки девушки, легко ступавшие по серому, иссеченному трещинами и выбоинами асфальту.

Почти не разговаривая, они добрались до окраины города и вышли к железнодорожным путям. Остановились на косогоре, там, где всего несколько недель назад весело потрескивал в костре школьный журнал. Рита присела на поваленное дерево и принялась дышать на озябшие ладони. Больше всего на свете Марату хотелось сейчас взять ее руки в свои, прижать к губам заледеневшие пальцы. Но он не смел прикоснуться к ней, лишь опустился рядом на промерзшую землю.

Вдалеке заревел паровозный гудок, застучали колеса. Появился поезд, обдал их едким дымом, зашипел, притормаживая перед маячившей впереди, слева от них, станцией.

– Что ты будешь делать теперь? – спросил наконец Марат.

Рита тряхнула головой, темные блестящие волосы взметнулись вверх и мягко опустились, скользнув по щекам.

– Завтра подам документы в вечерку. Думаю, проблем не будет, все-таки я не самая последняя тупица в этом долбаном городе. А потом… – она усмехнулась, – постараюсь протянуть еще полтора года без эксцессов. Нет, серьезно, буду зубрить не хуже Ленки Бабенцевой, и они просто обязаны будут выдать мне приличный аттестат.

– С чего это ты вдруг решила податься в отличницы? – изумился он.

– Понимаешь, очень хочется свалить отсюда. Хоть куда-нибудь, к чертовой матери. Но лучше все же прямиком в Москву. А сделать это, как ни крути, проще всего, поехав туда учиться. Не, ну серьезно, забить на вольную жизнь на полтора года – не такая уж большая жертва, правда? Зато потом начнется настоящая свобода.

Она мечтательно откинула голову, и Марат вздрогнул, глядя на ее напрягшееся белое горло.

– Наверно, – смущенно буркнул он. – А ты сможешь?

Рита иронически хмыкнула, словно говоря «Еще бы!», потом вдруг быстро взглянула на него и сказала серьезно, без улыбки:

– Поехали со мной? Вместе!

Его как будто подбросило. Она что, правда это сказала? Маргарита, самая яркая девчонка в городе, бессменная атаманша, бесстрашная, отчаянная, упертая, – зовет его, обычного, ничем не примечательного парня уехать с ней? И это возможно? Вместе запрыгнуть вот в такой поезд, стоять рядом в тамбуре, слушать, как грохочут колеса, а ночью, когда весь вагон уснет, протянуть руку вниз, с верхней полки, поймать ее пальцы и гладить их, гладить…

– А как же Руслан?

– А Руслан тут при чем? – удивленно спросила она.

– Ни при чем. – Он резко поднялся на ноги. – Пойдем отсюда. Холодно!

Руслан позвонил в середине декабря. Бабка, испереживавшаяся без вестей, хваталась за трубку обеими руками и кричала навзрыд:

– Мальчик мой, как ты там? Ты здоров? Ты хоть скажи, куда тебе посылку прислать? Я носочки теплые связала…

Марат, стоя рядом, слышал лишь знакомый голос, звучавший в трубке, но слов разобрать не мог. В ногах терся Курт – за последние несколько месяцев котяра отъелся, вымахал и, кажется, совершенно забыл о былой травме. Правда, нрав сохранил дикий, уличный, бывало, что днями шлялся где-то, не заглядывая домой, но потом всегда возвращался.

– Русланчик, а у нас холодно, – говорила бабка. – В шестнадцатом доме, у Комаровых, трубы полопались. Как бы у нас тоже не треснули, останемся же без воды на Новый год.

Наверно, брат потом попросил позвать его, потому что бабка сунула ему в руки трубку и, шмыгая носом, отошла.

– Рус, – радостно закричал Марат. – Ну, ты как там? Где служишь? Чего не писал?

В трубке что-то трещало и щелкало. Затем откуда-то издалека послышался приглушенный голос брата:

– Здорово, Маратище, ужасно рад тебя слышать! Писать ну не получалось как-то, сам знаешь, какой из меня писатель. – Он рассмеялся. – Вы там не волнуйтесь, со мной все в порядке. Бабулю успокой, если можешь.

– А где ты? Где ты сейчас? – допытывался Марат.

– Я не все могу говорить, сам понимаешь, – отозвался Руслан. – Нас тут, наверно, переправят кое-куда в ближайшее время. Ну, ты телевизор смотришь, сам сообразишь.

Марат непонимающе замигал. Телевизор он не смотрел.

– Ну, вы там не паникуйте, со мной все будет отлично. Обещаю! Ты понял?

– Понял, – кивнул он. – С тобой все будет отлично. А что…

– Погоди, – перебил брат. – Как там… ну сам понимаешь, кто.

Марат сглотнул комок в горле, кашлянул.

– С ней все в порядке. Все хорошо.

– Ну, здорово. Передавай привет! Ладно, братишка, не могу больше говорить, тут еще другим пацанам позвонить надо, нам только по паре минут дали на каждого. Будь здоров! Еще увидимся!

В трубке снова заскрежетало, а затем раздались протяжные гудки. Марат аккуратно опустил ее на старенький, обмотанный изолентой телефонный аппарат.

Он не знал еще тогда, что брат единственный раз в жизни не сдержит обещания.

Перед Новым годом неожиданно потеплело. Над окнами выросли прозрачные сосульки, в подоконник круглые сутки барабанила капель – как весной. Бабуля разрешила собрать на Новый год друзей дома – наверно, устала от мрачной тишины, опутавшей жилище после того, как Руслан ушел в армию. Марату запомнилась предпраздничная суета, аппетитный запах с кухни. В комнате накрыт уже был стол, вечно голодный Аниська рыскал вокруг него, зыркая глазами – чего бы незаметно стащить. Банан, кривя толстые губы, пытался пристроить магнитофон на подоконнике так, чтобы провод дотягивался до розетки. Леха умело откупоривал бутылки, приговаривая своим тягучим голосом:

– Пить будем, гулять будем, а смерть придет – помирать будем.

Катя, девчонка из их училища, к которой Леха в последнее время подкатывал, раскладывала на столе вилки и ножи, гоняла Аниську:

– А ну руки убрал! Че тебе не терпится?

Маргарита, особенно красивая сегодня, в узком, черном, чуть мерцающем в электрическом свете платье возилась с елкой.

– Марат, – позвала она, – иди сюда, помоги гирлянду прицепить.

Он шагнул к ней, жадно вдохнул незнакомый запах чуть горьковатых духов, перехватил провод. Руки их встретились, соприкоснулись пальцами в колючей хвое. Качнулся золоченый елочный шарик, и в Ритиных глазах заплясали золотые искорки. И тут же загремела музыка – это Банан врубил наконец магнитофон.

Марат ненадолго выскочил из комнаты, хотел спросить у бабули, не пора ли вытаскивать на стол оливье. И увидел вдруг, что кухня пуста.

– Бабуля! – позвал он. – Баб Дина, ты где? Уже празднуешь, что ли?

Дверь в бабкину комнату была открыта, в темноте голубым боком светился телевизор. Марат подошел ближе и увидел бабушку, застывшую на краю кровати. Подперев сморщенную щеку кулаком, она, как завороженная, смотрела на экран.

Марат вошел в комнату, опустился на край кровати рядом с ней. На экране мелькала военная техника, ползущие БМП, какие-то люди в военной форме. Затем картинка погасла, и появился диктор, сбивчиво зачитывающий экстренное сообщение. Марат, успевший уже выпить с друзьями, не сразу понял, что происходит, тронул бабулю за плечо:

– Это чего это? Вместо «Иронии судьбы» показывают?

– Дурак ты, и башка твоя дурацкая! – шепотом проговорила бабка и обернула к нему помертвевшее лицо. – Война, Маратик! Война началась, чтоб они все там сдохли, политиканы проклятые!

– С кем война? – не понял Марат.

– А я знаю, с кем? Объявляют, что с этими – как бишь их – чеченами. Вот сказали сейчас, штурм Грозного идет. Марат, ведь это наши ребята там, это в них стреляют. Русланчик… он там сейчас, я знаю, чувствую! – Она сухим кулачком ударила себя по груди.

– Бабуль, бабуль, ну что ты… – Марат обнял вздрагивающие плечи бабушки. – Брось панику разводить. Откуда тебе знать? Может, он и не там совсем. Ты погоди, вот увидишь, он позвонит через несколько дней. Или письмо придет. С ним все будет отлично, бабуль. Он мне обещал.

А в голове, перекрывая звук телевизора, звучал голос Руслана: «Нас тут, наверно, переправят кое-куда в ближайшее время. Ну, ты телевизор смотришь, сам сообразишь».

А потом была сумасшедшая новогодняя ночь. Музыка, хохот, бенгальские огни. И Марат усилием воли заставил себя не думать о том, что увидел по телевизору. Сделать вид перед самим собой, что этого разговора с бабой Диной просто не существовало. С Русланом все в порядке, он же обещал. А весь этот бред – какие-то бомбежки, БТР, штурм какого-то там далекого города – не имеют к нему никакого отношения. Новый год же! Какая еще война?

Он, кажется, пил и смеялся в эту ночь больше всех, стараясь вытолкнуть из головы проклятые мысли. Банан уснул, рухнув мордой в стол, а Аниська швырялся петардами из окна. Потом били куранты, и Катя, эта восторженная дурища, заорала:

– Желания, желания! Надо загадать желание!

И Леха сказал:

– Я знаю, что загадать. У меня только одно желание – чтоб меня из учаги не выперли. А то мне препод по акушерству зачет никак не поставит.

А Аниська заорал:

– Да херня этот твой зачет. Я вот загадаю, чтоб мне батяня моцик свой отдал.

И Банан, вдруг проснувшись, прохрипел:

– Ящик водяры! – и уставился в потолок, как будто ожидая, что этот самый загаданный ящик прямо сейчас свалится ему на голову.

И Рита была рядом, смеялась и сжимала в пальцах тонкую ножку бокала. Интересно, что она загадала?

Марат знал, что нужно бы загадать про брата, – чтобы Рус не был там, чтобы он сейчас встречал Новый год где-нибудь под Курском или Воронежем, в теплой казарме. А не там, где трещали автоматные очереди и рвались снаряды. Но загадал почему-то – про Риту. Чтобы каким-то чудом все разрешилось, и они были вместе, вместе ехали в поезде, стояли в тамбуре, взявшись за руки, и смотрели в окно, на проносящиеся мимо линии электропередачи.

Он навсегда запомнил тот январский день, вскоре после наступления нового, 1995 года. С утра подморозило, и солнце ярко искрилось в заиндевевших окнах домов. Снег хрустел под ногами, рассыпаясь серебряной трухой. Он вернулся из училища радостный – сдал экзамен, еле-еле вытянул. Уже казалось – все, пара, отправят на пересдачу. А потом вспомнил все-таки верный ответ, сообразил, начертил на доске нужные формулы – пальцы и сейчас еще были сухими от мела.

Едва свернув на знакомую улицу, Марат увидел, как из дома выходят какие-то незнакомые люди в военной форме. Это еще что такое? Милиция, что ли? К ним? Зачем? Нет, форма вроде бы была не милицейская, военная какая-то. Может, что-то про Руса? Незваные гости потоптались на крыльце и пошли прочь. Марат не успел окликнуть их, добрался до забора, они уже отошли довольно далеко.

Он вошел в дом, поморгал – после яркого солнца на улице в полумраке комнаты почти ничего не было видно. В прихожей на табуретке сидела баба Дина, уставившись невидящим взглядом куда-то в угол.

– Привет! – поздоровался Марат. – Заводи пироги, бабуль, я сессию закрыл.

Бабка издала какой-то невнятный звук, не то всхлип, не то стон, и сунула ему в руку тонкий отпечатанный на машинке листок. Перед глазами все еще плясали синеватые солнечные пятна, и Марат, не глядя в бумажку, переспросил:

– Это что еще за послание? Папаша, что ли, очередной раз откинулся? Домой спешит.

– Руслан… – еле слышно прошелестела старуха.

– Чего?

Кажется, он понял, что произошло, еще раньше, чем бабка начала говорить. Ноги стали тяжелыми, приросли к полу. И горло как будто сжала невидимая стальная рука. Он открыл рот, стараясь глотнуть хоть немного воздуха, избавиться от этого вдруг накатившего удушья.

– Руслан, мальчик ты мой, внучок родной, – исступленно зашептала старуха. – Нет тебя больше. Убили! Убили, проклятые! Принесли вот похоронку, ироды!

Она вдруг поднялась на ноги и, уперев в живот Марата сморщенный короткий палец, еле слышно заговорила:

– Я говорила, я всем вам говорила. Я так и знала, что его убьют, что не вернется он больше. Так нет же, бабка Дина – дура, глупая старуха. Вы-то все молодые, умные, лучше всех все знаете. Ну так вот вам теперь! Довольны? Вернется твой братик домой! В цинковом гробу вернется!

Она вдруг закашлялась, подавилась рыданиями и осела на пол, трясясь и завывая.

Марат почувствовал, как в голове загудело, загрохотало в висках лишившееся кислорода сердце. Еще почти ничего не понимая, не чувствуя, лишь отчаянно желая вздохнуть свободно, он рванул на груди свитер, выскочил за дверь и остановился посреди залитого ослепительным солнцем заснеженного двора. Хотелось броситься куда-нибудь, бежать сломя голову, пытаться что-то спасти, догонять кого-то. Кого?

Он опустился на землю, сгреб рукой горсть снега и принялся заталкивать его в рот, жевать, жрать, не чувствуя ни холода в онемевших деснах, ни вкуса талой воды на языке.

Похороны были торжественными. Гроб установили на главной площади города, прямо под не разобранной еще новогодней елкой. Поблекшие гирлянды хлопали на ветру разорванными бумажными краями. И сыпалась вниз высохшая хвоя. Горожане стояли чуть поодаль. Марат видел лица, плачущие, хмурые и просто любопытствующие.

Глава города сам лично произносил речь над гробом. Плохо настроенный микрофон хрипел и плевался словами:

– Пал как герой при штурме Грозного… Россия не забудет его подвиг… виновные будут наказаны…

Взревел оркестр, задребезжали тарелки. Лепестки гвоздик, красные, как кровь на снегу. Баба Дина, совсем маленькая, закутанная в черное, тихонько раскачивалась из стороны в сторону.

Марат не помнил, как ушел с похорон. Кажется, друзья затащили его куда-то в подъезд. Леха сунул в руки пластиковый стаканчик:

– На! Выпей!

Он глотнул водки, но вкуса снова не почувствовал, только чуть слабее стали колени.

– Вот же сволочи, – тихо произнесла Рита. – Кому нужна эта бойня? В солдатиков играют, ублюдки…

Подскочил Аниська, уже бухой, плохо ворочающий языком:

– Марат, слышь, мы типа это… вместе с тобой… Выражаем эти, как их…

– Соболезнования! – важно вставил Банан.

Леха склонился к нему, прогудел своим тягучим смешным голосом:

– Слушай, ты это… Если водяры еще надо взять, ты только скажи.

От него омерзительно несло сивухой, и Марат оттолкнул его так резко, что Леха отлетел к противоположной стене подъезда.

– Вы все… – прохрипел Марат. – Это вам что, повод нажраться, что ли? Чего вы вьетесь вокруг меня, уроды? Вам же всем насрать, я что, не понимаю?

Рита шагнула к нему, тронула за плечо:

– Марат, не надо так! Мы…

– А ты? – взревел он. – Тебе тоже наплевать, да? Он же… Он привет тебе просил передать. Тогда, в последний раз. Он же любил тебя, ты это понимаешь? Жениться на тебе хотел, когда вернется…

Он с мстительным удовольствием заметил, как дернулось ее лицо, задрожали ресницы.

– Я ничего об этом не знала, честное слово, – сказала она. – Марат, мне правда очень жаль, что твоего брата больше нет. Он был… очень хорошим. Но мы с ним правда никогда…

– Да пошла ты! – выкрикнул он и скатился вниз по лестнице.

Зимняя ночь ревела в голове. Хруст снега под ногами отдавался в висках. Он пил водку как воду, примерзая обветренными губами к стеклянному горлышку бутылки. Откуда она взялась, эта бутылка? Кажется, он украл ее в привокзальном киоске. Или это предыдущую? Джинсы вымокли на коленях – он падал в снег, потом поднимался и брел куда-то. Как будто ему было куда пойти.

Он вспоминал, как чинили с Русланом крышу этим летом. Стояла жара, Рус был весь черный от солнца. Он смеялся и говорил:

– Хорошо припекает. Люблю, когда так. До самых костей.

А теперь его закопали в этот снег. Ему же холодно там. Он ненавидит снег, ненавидит зиму.

А однажды он пропорол ногу на рыбалке. Ему было тогда семь, Русу десять. И брат тащил его на закорках до самого дома, ругался весело:

– Вот же повезло мне такого олуха в братьях иметь. На хрен тебя в воду понесло в этом месте, там же арматуры до хрена. Вот ща как вкатят в больничке укол от столбняка, будешь знать.

«Он тащил меня на себе, вытаскивал отовсюду, защищал. А я… Я хотел, чтобы он умер. Я мечтал, чтобы что-нибудь случилось, и я мог быть с Ритой. Мразь! Загадал под куранты. Ехать с ней в поезде! И чтобы Рус не мешал. Это я… я виноват в том, что он погиб. Я!»

Под ногами задребезжал железнодорожный мост, ботинки скользили на обмерзших ступеньках. Как он тут оказался? Марат добрался до середины моста, привалился к перилам, посмотрел вниз. Там, далеко, сплетались в черноте железные рельсы, мигал зеленым глазом семафор. Гудел, приближаясь, поезд. Он уже ощущал запах вагонной смазки, чувствовал в дрожащих под ладонями поручнях стук колес. И эта иссеченная огнями чернота поманила вниз, позвала к себе. Ласково, с какой-то щемящей жалостью. Вдруг показалось, перегнешься через перила, нырнешь в пустоту – и все закончится. И эта боль, и тяжесть, и ненависть к самому себе, и выжигающее душу чувство стыда.

Марат, не вполне соображая, что делает, перевалился через ограждение, почувствовал, как врезались в живот железные перила. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Еще чуть-чуть – и он рухнет вниз, прямо под колеса надвигавшегося поезда. В лицо ударил горячий поток воздуха от надвигавшейся железной махины. Марат зажмурился и подался вперед.

Какая-то невидимая сила схватила его за шиворот, рванула назад. Он отлетел в сторону, внизу загрохотал поезд, пролетая под мостом. Марат потерял равновесие и опрокинулся на кого-то, невидимого в темноте, на того, кто оттащил его от перил. Еще не вполне соображая, что произошло, он отшатнулся, пытаясь разглядеть, кто это.

Рита… Как она? Откуда?

Она вцепилась в его плечи изо всех сил и прошипела придушенно:

– Не смей! Даже не думай!

Он рванулся из ее рук, пытаясь выбраться, метнуться обратно к перилам. Он не хотел, не мог жить дальше после того, как Руслан… Он изо всех сил отталкивал Риту, пытался разжать вцепившиеся в него пальцы. Но она цеплялась за него, висла всем телом – откуда только в ней, такой тоненькой, взялась эта сумасшедшая сила? – тащила на себя, придавливала к земле, не давая сдвинуться с места.

И он вдруг заорал, истошно, давясь криком, завыл, как раненое животное. И тут же почувствовал, как теплые руки дотрагиваются до его лица, как горячее дыхание обжигает щеки.

– Ну-ну, тихо, – шептала она, обнимая его. – Я здесь, здесь. Все хорошо.

Он вдруг ощутил, что обессилел – задрожали, подгибаясь, колени, налились тяжестью плечи. Теперь, даже если она отпустит его, он не сможет… И тогда он затих, уткнулся лицом в ее холодную, пахнущую снегом куртку. И заплакал.

5

У Марата скулы такие острые, что, кажется, даже дотрагиваться до них должно быть больно. И твердый решительный подбородок. Отросшие светлые волосы мягкими волнами щекочут шею. Весь он похож на древнего языческого воина, степного кочевника, яростного и беспощадного. И тем удивительнее то, какой он на самом деле добрый, как вечно возится с каким-то зверьем – кошками, собаками, крольчатами, птенцами.

У Марата глаза больные, измученные, как будто припорошенные дорожной пылью. Рите хочется промыть их теплой водой, чтобы они снова стали чистыми и радостными, засветились. Прикоснуться пальцами к вискам, снимая поселившуюся в голове боль. Хочется обнять его и сидеть рядом тихо-тихо, просто быть рядом, просто быть.

Но Марат не смотрит на нее, отводит взгляд, отшатывается в сторону при ее приближении. С той самой ночи в январе они не сказали друг другу и двух слов. А значит – ничего не выйдет. Ну и ладно. И пусть так. Не в ее характере предаваться бессмысленным мечтаниям. Ей уже шестнадцать, осталось всего год протянуть здесь. Она уже подготовила работу на творческий конкурс во ВГИК, на сценарное отделение. Специально ходила к соседке на машинке перепечатывать свои тексты. Отправит заказным письмом, кто знает, вдруг ответ придет положительный. И тогда она уедет. А даже если работу и не примут, все равно уедет. К черту! И со всем здешним будет покончено.

Снег уже растаял, зима закончилась, наступил серый насморочный апрель. Где-то там, в горах, шла война, но слышали они о ней только по телевизору. Все было как всегда. И над могилой Руслана уже установили металлическую витую ограду.

Их компания собралась, как обычно, на косогоре, за железнодорожными путями. Жгли костер, раскапывали в золе печеную картошку, обжигая руки. Весенний ветер, еще холодный, но пахнущий уже не по-зимнему – талой водой, отогревающейся землей, – оглаживал разгоряченные лбы. Ритины волосы отросли за зиму почти до плеч, и теперь взметались на ветру, она, ругаясь, ловила их, пытаясь скрутить в узел на затылке.

Марат сидел чуть в стороне, отхлебывал пиво из бутылки.

Леха расстроенно гудел:

– Меня выпрут из учаги, сто пудов выпрут. Этот ублюдок Гордеев мне зачет так и не поставил. Уже летняя сессия скоро, а у меня зимняя так и не закрыта. Пипец!

– Ну и забей! – посоветовал Аниська. – Че толку от твоей учаги? Если б еще ты там рецепты на транки спереть мог, я понимаю. А так – только штаны просиживать.

– Угу, забей, – прогнусил Леха. – В военкомате, наверно, на меня уже повестку кропают. Мне же восемнадцать в феврале исполнилось.

– Ну откоси, ты ж доктор, – предложил Аниська. – Изобрази там какую-нибудь… как там ее?.. эпилепсию!

– Ага, щас, – скривился Леха. – В комиссии-то тоже не идиоты сидят.

– Ну, хочешь, мы тебе руку сломаем? – с готовностью предложил Аниська. – А че, я могу!

– Да пошел ты! – отмахнулся Леха.

Банан вытер рукавом куртки испачканные в золе губы и произнес:

– А кстати, где достать рецепты на колеса, я знаю.

Все тут же обернулись к нему. Леха хохотнул:

– Да ты че, Банан, а мы-то думали, у тебя башка – чтоб шапку носить. Ну давай, порази нас!

– А че, сразу порази, – пробасил Банан. – В Риткином подъезде же эта бабка живет, ну как там ее, мозгоправша, короче. Марго, ну ты знаешь, про кого я, ну?

Рита, сидевшая на бревне, подтянула колени ближе к подбородку, склонила голову к плечу.

– Ну, допустим. И что?

– Ну и то, – лениво протянул Банан. – Там третий этаж, влезть – раз плюнуть. Бланки возьмем – и выпишем себе, что захотим. Транквилизаторы если под пивко – полный улет! Заторчать можно хоть на все лето!

– А че, нормально! – радостно отозвался Аниська.

– Ну, Банан, ты даешь! – подхватил Леха, уже забыв о своих учебных неприятностях. – Главное, молчал-молчал… Он по ходу по одной идее в десятилетку генерить может. Зато – гениальной!

Аниська подсел к Рите:

– Слушай, ты ж у нее была, у Розенфельдихи этой, наверняка знаешь, где че лежит. А влезть там можно по балконам. И окно открыть через форточку. Ну, помнишь, ты так уже делала, когда…

Рита резко сбросила его выпачканную золой ладонь с плеча и процедила сквозь зубы:

– Нет!

– Че – нет? – не понял Аниська.

– Нет, значит, нет. К Розенфельдихе никто не полезет.

Она поднялась на ноги и, прищурившись, оглядела всю компанию. Аниська изумленно пялил на нее глаза, Леха глумливо ухмылялся. Банан поднялся на ноги и пошел к ней, нагло, не спеша.

– А че это – не полезет? – медленно спросил он и сплюнул под ноги.

– Не, в натуре, ты объясни, Марго? – поддержал Аниська.

Объяснить… Что им объяснять, что старуха Розенфельд, может, единственный человек во всем городке, кто удерживает ее мать более или менее на краю реальности? Что она возится с ней вот уже пять лет, ни копейки за это не получая, ставит уколы, советует лекарства – потому что участковая психиатриня способна лишь загонять мать в состояние зомби, все увеличивая дозу транквилизаторов? Или – что старуха с вечной «беломориной» в зубах просто нравится Рите?

Она не обольщалась на собственный счет – да, возможно, она не самый лучший человек на свете, далеко не самый честный, не самый праведный. Но что такое благодарность – она знает. И обчищать старую женщину, много лет помогавшую ее семье, она никому не позволит. И в квартиру к ней не полезет ни за что, даже если там золотые слитки под кроватью хранятся.

– Потому что я так сказала, – жестко бросила она. – Это плохая идея. Подумай еще лет десять, Банан!

– Да ты че, Марго, это ж… Ты прикинь, как улететь можно будет, – затрещал Аниська. – Там же не только бланки, у нее небось и в аптечке че интересное есть. Че ты, как эта? Марат, скажи ей!

Он обернулся к Марату. Тот, все так же не глядя в сторону, пожал плечами:

– А мне наплевать. Хотите – полезем, хотите – прям щас разойдемся. Мне все равно.

Леха растянул губы в гадкой улыбочке и протянул своим густым голосом:

– А может, ты стремаешься, а? Че, Марго, очко жим-жим, не?

– Базар фильтруй! – презрительно выплюнула она.

Но щеки уже начали теплеть – ее обвинили в трусости? И кто? Эти придурки, которые вечно во всех переделках за ее спиной прятались? И Марат… Марат все слышал…

– Да сто пудов, боится она, – пробубнил Банан. – Старуха-то в ее подъезде живет, вдруг мусора прямо к ней домой и явятся. Стра-а-ашно, да, Марго?

– Ага, ты ж у нас теперь отличница, а? – паясничал Аниська. – Костыль говорил, ты там, в вечерке, прям ботаншей заделалась.

– Заткнись! – яростно процедила сквозь зубы Рита.

Злость вскипала в ней, распирала изнутри грудную клетку. Вот ублюдки! Ну она им докажет! Всем докажет!

– К старухе никто не полезет, потому что смысла нет, – прищурив сверкающие от ярости глаза, объяснила она. – Ну, один раз, допустим, тебя, Аниська, в аптеке с этим рецептом обслужат. Ну, может, два раза. А на третий – примелькаешься, и тебя там уже наряд поджидать будет. Городок у нас маленький, все на виду. Нет, если вам так приспичило транков нажраться, надо сделать по-другому.

– А как? – тупо спросил Банан.

Леха продолжал по инерции ухмыляться, глядя на нее, но в глазах у него уже вспыхнул интерес.

– Как? А склады за сортировочной станцией знаете? Ну, куда товарняки подходят? Там есть один ангар, серый такой, за железным забором. К нему каждую неделю аптечная буханка приезжает, у нее еще «медслужба» на бочине написано. Видали?

– Нууу? – все так же тупо протянул Банан.

– Че – ну? Как думаешь, зачем она туда ездит?

– Там склад аптечный, так? – Леха наконец стер с лица свою дурацкую ухмылочку.

– Именно! – подтвердила Маргарита. – Туда всю фармацевтику, которая в город прибывает, сгружают. Там все, что хочешь, есть, хоть йод с зеленкой, хоть еще чего поинтереснее. И никакие бланки не нужны. Только залезть – и взять.

– Ну, и кто туда полезет? – с сомнением в голосе спросил Аниська. – Там же забор, закрыто все.

– Я, – коротко ответила Рита.

Серый забор из тонких металлических листов был куда выше ее роста. Перебраться через него не было никакой возможности – это Рита поняла еще неделю назад, когда впервые отправилась к железнодорожным складам «на разведку». Впрочем, карабкаться на него она и не собиралась – куда интереснее было решить эту задачку головой.

Аниська по Ритиному приказанию целых три дня ошивавшийся вокруг сортировочной станции, сообщил, что ворота запираются кодовым замком. Дважды в день, утром и вечером, территорию обходит сторож – он отпирает замок, заходит за забор, что-то делает там около пятнадцати минут, затем выходит. Аптечная буханка же приезжает на склад раз в неделю, по понедельникам. То есть в принципе большую часть суток на фармацевтическом складе никого нет, и можно спокойно забраться туда и вынести что душе угодно.

– А как ты замок-то вскроешь, а? – спросил Банан, щуря на Риту осовелые глаза.

– Банан, попробуй иногда включать мозги. Это не больно, честно, – посоветовала она.

– Она сторожа соблазнит, сто пудов, – гыгыкал Леха. – И он ей сам все вынесет.

Марат в обсуждении предстоящей операции не участвовал, отходил в сторону, подчеркивая свою незаинтересованность в этом деле.

В назначенный день Рита объявила друзьям, чтобы они ждали ее на обычном месте, за железнодорожными путями – на склад она полезет одна.

– А че, помочь тебе не надо, что ли? – оторопел Аниська.

– Вы мне помогли уже со школьным журналом, спасибо, – отрезала Рита. – С такими помощниками чихнуть не успеешь – в КПЗ окажешься.

И теперь она, стараясь ступать легко и бесшумно, шла вдоль забора. Ее обостренный опасностью мозг отмечал какие-то мелочи: кривые надписи на заборе: «Рэп – отстой», «Гальперин – сука рваная», впереди, под облезлой елкой, валяется резиновый сапог, под ногами, сквозь прелую прошлогоднюю листву, пробиваются солнечные островки мать-и-мачехи. В сырой земле глубоко отпечатался чей-то каблук – в ямке плескалась вода, отражая клочок бледного неба. Рита двигалась плавно и ловко, по спине, вдоль хребта, бежали приятные мурашки.

Колеса ее ничуть не интересовали. Закинуться таблетками с пивом и пускать слюни в отключке – развлечение для дебилов. При желании она могла бы себе это и дома устроить – материнского «золотого запаса» успокоительных хватило бы, чтоб удолбаться в дрова. Только вот ей это все совершенно неинтересно, и непонятно, зачем искусственно отключать мозги, когда у большинства людей их и так природой не предусмотрено? Надо быть полным идиотом, чтобы так тупо сливать свое природное преимущество.

Зачем же тогда она ввязалась в эту историю? Из альтруистических соображений – добыть друзьям так горячо ими желаемую дрянь? Чушь! Их благодарность ее нисколько не интересовала.

Тогда, может, поправить свою пошатнувшуюся репутацию самой лихой и отчаянной девчонки в городке? Тоже неправда. Она могла бы попросту двинуть Аниське в зубы, чтобы он и думать не смел больше обвинять ее в трусости.

«Кого ты обманываешь? – усмехнувшись, сказала Рита себе. – Тебе же просто нравится вот это все – риск, опасность, приключения, адреналин. Разгадать загадку, разработать план, влезть в самое пекло – и выбраться невредимой. Ты только тогда и чувствуешь себя живой».

Она добралась до ворот забора и остановилась перед ними, вглядываясь в кодовый замок. Коротко оглянулась по сторонам – никого, все тихо, только верещит на верхушке елки какая-то взбесившаяся весенняя птица. Солнце выглянуло из-за облака и сверкнуло на металлической поверхности замка. Рита склонилась над ним, закусив нижнюю губу от напряжения.

Прямоугольная металлическая пластина, потертая, исцарапанная, десять круглых кнопок с цифрами. Замок простой, она такие видела не раз. Код тут из трех цифр, сразу понятно. Она придвинулась ближе, почти уткнулась носом в замысловатую железку.

«Сторож открывает замок дважды в день. Значит, кнопки, на которые так часто нажимают, должны быть более стертыми, чем остальные. Так и есть! Двойка, пятерка и девятка. Вот только в каком порядке их нажимать? На девятке виден жирный след от пальца. Значит, ее нажимали первой, совсем недавно. Остальных кнопок касался уже сухой палец, поэтому следа на них нет. Двойка или пятерка? Двойка или пятерка? Ладно, рискнем!»

Она коротко перевела дыхание и набрала пальцем код – девять, два, пять. Замок сухо щелкнул, и створка ворот подалась вперед. Рита ощутила холодок, пробежавший по взмокшей от пота спине.

Отлично! Вперед!

Снова оглянувшись по сторонам, она тихо проскользнула в ворота. Защелкивать замок не стала – хрен его знает, как он открывается изнутри? – просто прикрыла дверь за собой. Огляделась.

Узкий двор, под ногами – глубокая колея от колес буханки. Впереди – металлический амбар, на дверях тоже замок, но уже обычный, висячий – с таким она легко справится. Можно попытаться просто разжать дужку или вскрыть замок плоскогубцами – это легко. Рита продолжала осматриваться, приближаясь к амбару. И, только подойдя почти вплотную к двери, увидела сбоку от строения какой-то грубо сколоченный деревянный ящик с отверстием. Будка, что ли?

Мать твою! Будка!

Она попыталась отступить обратно к воротам, но было поздно. Из будки показалась морда овчарки. Здоровенная зверюга увидела Риту и оскалила желтоватые клыки, грозно зарычала. Рита попятилась, не в силах оторвать взгляд от устрашающей собачьей пасти. Нога нетвердо ступила на какую-то кочку, Рита пошатнулась, теряя равновесие. И в этот момент собака прыгнула, гигантским рывком преодолела разделяющее их расстояние. В нос ударил резкий запах хищника, запах собачьей шерсти. Рита вскрикнула и зажмурилась, ожидая, что сейчас ее полоснет боль – острые клыки сомкнутся прямо на ее шее.

– Стоять! – неожиданно прозвучал слева знакомый голос.

Требовательный, властный, но негромкий.

И – ничего не произошло. Рита, несмело открыв глаза, увидела, что собака, присев на задние лапы и все еще порыкивая, напряженно смотрит куда-то в сторону, прижимает уши. А там, куда она смотрела, там был Марат. Присев на корточки, он твердо смотрел прямо на собаку, и было в его глазах что-то такое, что натасканная на людей зверина отчего-то его слушалась.

– Вот так, – негромко сказал он, продолжая гипнотизировать пса глазами. – Вот так. Хорошая девочка.

Медленно, не делая резких движений, он привстал на ноги и двинулся к собаке, прикоснулся недрогнувшей ладонью к ее морде. «Укусит!» – в ужасе подумала Рита. Но собака не укусила, наоборот, прекратив рычать, потерлась о крупную ладонь Марата.

– Молодец! – похвалил он. – Ты молодец! Я с тобой. А теперь дай нам выйти.

Не отводя взгляда от глаз собаки, он негромко сказал Рите:

– Выходи! Осторожно, только не беги!

И она послушалась, поднялась с земли и двинулась прочь на нетвердых ногах. Краем уха слышала, как Марат еще немного поговорил с собакой, властно и успокаивающе, а потом зашагал за ней.

Створка ворот скрежетнула за ними и затворилась с сухим щелчком. Рита сделала несколько нетвердых шагов, чувствуя, как ослабели колени. Прерывистое дыхание со свистом вырывалось из ее пересохших губ. Марат остановился напротив, стоял, широко расставив ноги, глядя в землю. Она хотела сказать что-то – может быть, поблагодарить за помощь или спросить, как он здесь оказался. Он же вдруг откинул голову, быстро взглянул на нее – в светлых глазах яростно дрожали зрачки – и, вскинув руку, коротко хлестнул Риту по щеке раскрытой ладонью.

– Дура! – выплюнул он сквозь зубы.

Она задохнулась от удара, не успела даже ничего сообразить – инстинкт сработал быстрее, и, размахнувшись от плеча, засветила ему кулаком – как когда-то тысячу лет назад, во время их детских побоищ. Удар пришелся по носу, и Рита увидела струйку крови, побежавшую по лицу Марата, вниз, к губам. Лицо его искривилось, на щеках заиграли желваки, он бросился на нее, схватил за плечи, смял, тяжело дыша, – казалось, сейчас он просто повалит ее на землю и разорвет на куски. Она сама была слишком зла, чтобы испугаться его силы, отчаянно вырывалась из крепкого захвата, толкалась локтями, коленями – он держал ее слишком крепко, и ей не удавалось ударить его как следует. Рита откинула голову, чтобы наподдать ему лбом в зубы – и тогда он вдруг поцеловал ее.

Его губы, обветренные, грубые, прижались к ее рту, и Рита почувствовала солоноватый привкус его крови. В голове зашумело, горячая волна прокатилась по ее телу, до самых кончиков пальцев на ногах. Она вдруг ослабела, обмякла в его руках, изо всех сил вцепившись пальцами в его куртку, но теперь уже не в пылу борьбы, а только лишь для того, чтобы удержаться на ногах, не рухнуть вниз.

Он долго не отрывался от ее губ, терзал их, мучил, как будто хотел выпить ее всю, до донышка. И она уже не понимала, чего теперь больше в его глазах – гнева, злости или мучительной нежности, страха за нее и за самого себя. Он разорвал поцелуй, только когда начал задыхаться. Жадно глотнул воздуха, и губы его сразу скользнули выше, по ее щеке, к виску, к нежной коже чуть ниже уха. Рита, запустив пальцы в его волосы, вдыхала его запах – свежей мальчишеской кожи, весеннего солнца и ветра. Его подбородок проехался по ее щеке, слегка кольнув щетиной – еще мягкой, он ведь только недавно начал бриться, и Рита смогла наконец прикоснуться кончиками пальцев к этим острым скулам.

Марат вдруг разжал руки – только лишь для того, чтобы обхватить сильными пальцами ее запястье, а затем грубо дернул ее за собой:

– Пошли!

И она последовала за ним, не спрашивая, куда он ее тащит, впервые в жизни слепо доверяясь кому-то.

Они ввалились в какую-то конуру – крохотный белый обшарпанный домишко с застекленной до середины передней стеной.

– Что это? – хрипло спросила Рита.

– Мм? А, будка стрелочника… заброшенная… – голос Марата срывался, он взял в ладони ее лицо, и Рита заметила, как дрожат его руки. – Тут раньше… переезд был…

Голова у нее кружилась, ноги отказывались слушаться. Марат наклонился к ней, губы, такие горячие, прижались к виску. Она вцепилась в его плечи изо всех сил, чувствуя на губах грубые шерстинки от его свитера. Тяжело дыша, он проскользнул ладонью под ее толстовку – пальцы проехались по животу, задели пупок, потом поползли выше – и Марат дернулся, ощутив под ладонью нежную теплую кожу.

– Ты что… у тебя там… ты не носишь этот, как его…

И Рита тихо засмеялась, удивившись самой себе – оказывается, она еще могла смеяться.

– Неа.

Она вдруг отстранилась, взглянула Марату прямо в глаза и решительно стянула через голову толстовку. Это было в первый раз в ее жизни – мужчина видел ее обнаженной. Она и не знала, как это волнует – смотреть, как у него темнеют зрачки, как приоткрываются жадно губы, как он теряет голову, не в силах ей противостоять. Ощутить свою власть над ним.

Марат… Самый лучший, самый надежный друг. Мальчишка с обветренными руками, неизменный участник всех ее детских афер и приключений. Языческий бог-воин с опасными, чуть-чуть раскосыми глазами. Парень, о котором она так давно мечтала, но никогда бы не позволила себе сделать первый шаг.

Он тоже стянул свитер и подошел к Рите, прижавшись вплотную. Теперь они могли чувствовать друг друга всей кожей, каждой клеточкой. Она ощущала, как под ее ладонями напрягались его гладкие мускулы. Кожа его была на вкус как теплый мед.

Он подхватил ее сильной рукой под коленки, поднял на руки и, глухо простонав, осторожно опустил на стоявшую у стены старую продавленную кушетку. И Рита обвила его руками за шею, притягивая к себе, заставляя навалиться на нее всем телом – мой, только мой, никуда не отпущу!

Потом они лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу, глядя в серый облупившийся потолок. Марат, перегнувшись через Риту, достал из куртки сигареты, закурил. Рита притронулась к его руке, и он, догадавшись без слов, приложил сигарету к ее губам, дал затянуться, потом затянулся сам. На фильтре остался вкус его губ – теперь уже такой знакомый, свой.

– Как ты там оказался? – помолчав, спросила Рита. – Я не видела, чтобы ты за мной шел.

– В последний момент успел, – объяснил он.

– Почему? – Она приподнялась на локте, пытливо вглядываясь в его лицо.

Марат отвел глаза и буркнул сдержанно:

– Страшно стало!

И Рита снова тихо засмеялась, чувствуя, как пузырьками шампанского вскипает в крови счастье.

– А теперь? – она лукаво склонила голову к плечу. – Теперь не страшно?

Он поднял на нее потемневшие глаза, с трудом перевел дыхание и признался:

– Теперь еще страшнее.

6

Он просто с ума сходил от всего этого. От того, как постоянно метался между небывалым опьяняющим счастьем и глухим отчаянием, выжигавшим душу чувством вины. Он не должен был прикасаться к ней, не имел права, он обещал брату… А теперь брат погиб, а он занял его место, присвоил себе то, что никогда ему не принадлежало. Нужно было покончить с этим, раз и навсегда. Но как он мог это сделать, если, едва приблизившись к Рите, терял контроль над собой? В горле пересыхало – ему приходилось нервно сглатывать, чтобы произнести хоть слово, сердце начинало колотиться, как сумасшедшее, все тело словно пронизывало электрическими разрядами. Он не мог с собой справиться, просто не мог…

Она сидела на ступенях летней эстрады в парке. Давно не крашенные доски рассохлись, между ними колосились высокие травинки, щекоча ее под коленками. Он расположился рядом, чуть ниже, и глаз не мог оторвать от ее тонких загорелых ног, едва прикрытых сверху подолом выгоревшего летнего сарафана, от маленьких изящных ступней, перечеркнутых ремешками сандалий.

Рита раскрыла на коленях общую тетрадь с надписью на обложке «История России, 9 “Б”», посмотрела на него, нахмурившись:

– Только рискни заржать, я тебя прибью, понял?

– А плакать можно? – невинно уточнил он, прикусывая губы, чтобы не рассмеяться.

– Нет! – сурово заявила она. – Ничего нельзя. Лучше вообще не отсвечивай, а то читать не буду. Ладно, в общем, слушай: «Он спустился на заплеванный вокзальный перрон, подошел к лотку с мороженым. За лотком дремала пышногрудая продавщица. Он спросил…» Так, это фигня какая-то, я потом перепишу. Ну, в общем, представь, что он ее спрашивает, когда отходит первый поезд на Москву, а она…

Марат украдкой сорвал травинку и принялся щекотать кончиком ее торчавшие из сандалий пальцы.

– Ах ты! – Она в возмущении вскочила и треснула его тетрадью по голове. – Короче, все, не буду я ничего тебе читать.

– Ну все-все, я больше не буду, – со смехом оправдывался он. – Я слушаю. Все. Я очень серьезен. Вот посмотри! – Подбородок его напрягся, губы сурово сжались, лишь уголки их все еще дрожали в озорной усмешке.

– Да иди ты! – Рита попыталась пройти мимо него по ступенькам. – Все, я ухожу, отстань от меня!

– Это что еще за бунт на корабле?

Он тоже вскочил на ноги, обхватил ее руками за талию, перекинул через плечо. Она хохотала и молотила его кулаками по спине:

– А ну пусти! Пусти меня, слышишь?

Он, удерживая ее сильными руками, бежал по проходу между деревянных скамеек зрительного зала, нелепо подпрыгивая и издавая какой-то дикий воинственный клич. Счастье пульсировало в висках, затопляло жаркой волной грудную клетку. Ему все еще казалось немыслимым, что он может вот так запросто прикоснуться к Рите, подхватить ее на руки, целовать, стаскивать с нее платье.

– Ибрагимов, а ну пусти меня! – не унималась Рита. – Ну все, развод и девичья фамилия, я тебе точно говорю!

И у него в голове зазвучал опять голос брата: «Дембельнусь – и женюсь. Ты смотри, чтоб тут пока никто не увивался за моей невестой». Это Руслан должен был носить ее на руках, смеяться от кружащего голову восторга, прикасаться к ее губам. Руслан, а не он. А он просто воспользовался тем, что его больше нет, отобрал девушку у мертвого. Подонок!

Он остановился и мягко опустил Риту на землю. Она, кажется, почувствовала, что с ним что-то не так, прижала ладони к его вискам, заставляя смотреть на нее, прошептала:

– Ну, ты чего? Все хорошо? Да?

– Да. – Он попытался сбросить ее руки, отвернуться, но она иногда умела быть очень сильной, обвиваться вокруг его тела, не выпуская, подавляя его волю.

– А знаешь что, – хрипло шепнула она, улыбаясь. – У нас с тобой имена почти одинаковые: Мар… и Мар… Как думаешь, может, это судьба?

И Марат уже снова целовал ее, хмелея от ее близости, податливости, от пряного запаха ее струящихся между пальцев темных волос. Целовал губы, щеки, виски, шепча:

– Маргарита… Мариша… Мара… Маруся…

– Маруся? – она тихо засмеялась. – Только этого не хватало. Какая из меня Маруся?

И, притянув его еще ближе, жарко прижалась губами к впадине у основания шеи.

То лето вывернуло его наизнанку, довело чуть не до помешательства. Душное, предгрозовое, наполненное самым ярким нереальным счастьем и ощущением грядущей беды, истошной ненависти к самому себе – за то, что жив, дышит, смеет смеяться и целовать любимую девушку.

Небо потемнело почти внезапно, все вокруг – высокий берег реки, полосу леса на другом берегу, песчаную дорогу, ведущую к шоссе, – заволокло темно-сиреневым зловещим облаком. В ставшем вдруг плотным и влажным воздухе закружилась, оседая на землю, пыль. Низко над землей пролетел стриж, раскинув в стороны полукруглые крылья.

Рита торопливо натянула сарафан, стащила из-под него мокрый купальник, сунула ноги в сандалии:

– Бежим! А то накроет!

И они, схватившись за руки, рванули по дорожке к шоссе, туда, где белела пластиковой крышей автобусная остановка. Они почти летели над землей, хохоча и опасливо оглядываясь на все ниже сползавшую фиолетовую тучу. Первые тяжелые и теплые капли дождя упали в пыль. Из-за поворота шоссе вынырнул длинный пригородный автобус и начал тормозить перед остановкой.

– Ээээй! Подождите нас! – заорала Рита и припустила еще быстрее, таща Марата за собой.

Они успели запрыгнуть в закрывающиеся двери в последний момент. Салон был битком набит, какая-то тетка с авоськами зло зыркнула на них:

– Можно не толкаться, молодые люди?

Марат, ступив на верхнюю ступеньку, вдруг увидел в другом конце автобуса остроносого мужика в форменной рубашке, тронул Риту за локоть:

– Там контролер. У тебя билеты есть?

– Ага, как же, – усмехнулась она. – Ладно, ща все будет.

– Даже не думай! – Он свирепо посмотрел на нее. – Слышишь? Пусть лучше высадит.

– Угу, и топать домой под дождем?

Рита выскользнула из его захвата и, выставив одно плечо вперед, принялась протискиваться в толпе, якобы интересуясь висевшей на стене картой города с указанным красной линией автобусным маршрутом.

– Девочка, ну ты куда лезешь-то? – возмутился какой-то дед. – Не видишь, тут люди?

– А я… – Рита растерянно замигала, напустив на лицо самое невинное выражение. – Мне бы до исполкома доехать. Вы не подскажете…

«Актриса! – с невольным восхищением покачал головой Марат. – И как это у нее так ловко получается?»

– Это тебе у «Родины» выходить, и там на 23-й автобус пересаживаться, – тут же оживился дед.

– Да что вы голову девчонке морочите? – встряла тетка с авоськами. – Пусть едет до рынка, а там пешком два квартала.

– Я, уважаемая, побольше вашего на свете живу… – завелся дед.

Закипела обычная автобусная свара. Про Риту давно все забыли. И только Марат видел, как ее тонкая, почти детская ладошка лишь на одно мгновение прикоснулась к заднему карману джинсов какого-то мужчины, потом скользнула по сумочке дородной тетки с начесом. Еще секунда – и Рита, протолкавшись обратно к нему, сунула ему в ладонь смятый билет. Марат сердито нахмурился, и она, скривив губы, прошипела:

– Слушай, ты достал уже меня, моралист! Откуда ты только взялся, такой непогрешимый?

Непогрешимый… – он сглотнул набежавший в горле комок. Моралист… Всего лишь украл чужую жизнь – и остался чистеньким. Желал смерти родному брату… Хотел занять его место… Чтобы тот просто исчез и не стоял у него на пути…

Нет! Он не хотел! Если бы он только мог пойти туда вместо него…

И что? Пошел бы? Или предпочел бы остаться дома, в безопасности? Обжиматься по углам с Ритой, в то время как родной брат ловит пули… Он совсем извелся за это лето. Тысячу раз принимал решение порвать с Ритой и тысячу раз отказывался от него, как только оказывался с ней рядом. Эта долбаная двойственность измотала его вконец, и однажды, услышав в прихожей Ритин голос (она разговаривала с бабой Диной, спрашивала, дома ли Марат), он попросту сбежал. Позорно удрал через окно, потому что просто не мог больше находиться рядом, млеть от ее близости и одновременно ненавидеть самого себя. И как это исправить, избавиться от медленно выжигающего ему нутро чувства вины, он не знал.

Сбежав из собственного дома, Марат отправился к Лехе. Тот сидел на диване перед телевизором, мрачный какой-то, злой до чертиков. Марат позвал друга пройтись, побродить по лесу – куда угодно, на самом деле, лишь бы подальше от города, где на любом перекрестке можно встретить Маргариту. Леха уныло кивнул, сунул ноги в кроссовки и вышел за Маратом на улицу.

В лесу уже чувствовалась приближающаяся осень. Темные, сплетающиеся над головой ветки дарили тень и прохладу. В проникающих между ними косых солнечных полосах кружились пылинки и посверкивали нити паутины. Кое-где под ногами попадались желтые листья. В оврагах чувствовался запах грибной сырости. Нет, лето было еще в зените, цвело всеми своими пышными красками, но в самом воздухе как будто уже дрожало ожидание скорого угасания.

Леха пнул ногой шишку, отшвырнул щелчком бычок и сообщил убитым голосом:

– Все, Маратище, картина Репина «Приплыли». Отчислили меня из учаги.

– Да ты что? Серьезно? – ахнул он. – Че, так и не дожал Гордеева?

– Да хрен его дожмешь, старого говнюка, – сплюнул под ноги Леха. – Уперся как баран. Мать ему уже и конфеты носила, и на лапу пыталась дать. Принципиальный, сука! Ну и все, выперли меня неделю назад. А вчера – прям счастье привалило. Смотри!

Он сунул руку в карман и вытащил тонкий, отпечатанный на пишущей машинке листок.

– Это что? – спросил Марат, пытаясь разглядеть в лесном сумраке нечеткие слепые буквы. Бумага в Лехиной руке прыгала.

– Че-че? Повестка! Из военкомата! – заорал Леха. – Когда только успели? Оперативно работают, ублюдки! План там у них по призывникам, наверно, горит. Конечно, кому охота служить, когда война идет? Все бегают, прячутся, а я, как дебил, главное, сам дверь открыл. Нет бы в сортире спрятаться, может, мамка бы им наплела чего, типа, что я дома не живу. Хрена лысого! Сам вышел, прям в трусах, а они мне сразу – получите, распишитесь.

– И че теперь делать будешь? – спросил Марат.

– А че делать? Теперь все, считай, забрили. Видишь? «Явиться третьего сентября». Последние недели гуляю. – Леха с силой врезал кулаком по стволу березы. – Мать плачет, Катька плачет. Я тут, блин, еще со Светкой замутил, ну, с продавщицей из стекляшки. Ну, так она теперь тоже ревет.

Марат слушал его молча. В голове как будто бы что-то выстраивалось. Вдруг показалось – он нашел выход, простой и понятный. И все сразу встало на свои места.

Под ногами вдруг что-то пискнуло.

– Погоди! – остановил он Леху. – Помолчи секунду.

– А че такое? – захлопал глазами Леха.

Марат наклонился ниже, вглядываясь в примятую траву. Писк повторился. Кажется, вон там, за кустами. Осторожно ступая, он двинулся туда, присел на корточки. Ну, так и есть. Птенец. Мелкий еще, клюв только темнеть начал. Глаза круглые, одуревшие от страха, перья встрепанные.

– Ты чего там нашел, а? Клад, что ли? – невесело пошутил Леха.

Марат осторожно взял птенца в ладони. Тот запищал истошно, затрепыхался, пытаясь испуганно клюнуть его в палец.

– Ух ты, птица, – гоготнул Леха. – Как это она тебе в руки далась? Больная, что ли?

– Это птенец, он из гнезда выпал. – объяснил Марат. – Теперь взлететь не может – ветки кругом. Это стриж, они с земли взлетать не умеют, только с высоты.

– Ну и че ты с ним делать будешь, доктор Айболит?

– Жалко дурака, пропадет же. Кошки сожрут, – сказал Марат. – Надо на открытое место выйти и вверх его подкинуть – может, полетит.

– А если не полетит? – с интересом спросил Леха.

– Если не полетит, тогда кранты, – скупо бросил Марат. – Идем!

Он быстро пошел вперед, продираясь сквозь густые заросли. Птенец в его руках затих. Только чувствовалось, как отчаянно колотится его крошечное сердце, сотрясая все жалкое птичье тельце. Он был такой маленький, такой теплый в его ладонях. И вдруг показалось – если удастся его спасти, то и то, другое, получится. И все будет правильно.

Они вышли на опушку леса. Впереди раскинулось широкое поле. Колосья золотились под солнцем, и казалось, что это огромное море расплавленного золота стелется до горизонта, ходит на ветру тяжелыми густыми волнами. Кое-где синели звездочки васильков. Чуть поодаль раскинула темные ветки одиноко растущая сосна. На горизонте виднелись островерхие крыши соседней деревни. Блеснул под солнцем купол недавно отремонтированной церковки. Где-то закуковала кукушка.

– Ну че, спросить ее, что ли, сколько мне жить осталось? Или лучше не рисковать? – кисло пошутил Леха.

Марат, не отвечая, прошел на несколько шагов вперед, чувствуя, как расходится вокруг него густая рожь. Стоя почти по пояс в этом золотящемся море, он взглянул на птенца, настороженно косившего на него глупым круглым глазом, подмигнул дурачку, чуть согнул колени и, с силой выкинув руки вперед и вверх, подбросил невесомое тельце. На секунду показалось, ошалевший стриженок сейчас камнем рухнет обратно. Но вот он в последнюю секунду раскинул крылья, поймал какой-то невидимый, ощутимый только для него поток горячего воздуха – и полетел над полем.

Несколько секунд оба мальчишки стояли, задрав головы, и следили глазами за мелькавшим в синем горячем небе черным силуэтом. А потом перед глазами замелькали солнечные пятна, и птицу стало уже невозможно различить.

– Улетел, – тихо проговорил Марат.

– Угу, – кивнул Леха.

Он помолчал, а потом сказал, задумчиво потирая подбородок:

– Че с проводами-то делать? Катьку не позвать нельзя, и Светка же тоже припрется. Они ж там волосы друг другу повыдергают…

Марат вдруг обернулся к нему и сказал коротко:

– Я тоже с тобой пойду.

– Куда? – заморгал тот.

– В армию. Ща пойдем вместе, заберем мои документы из медухи, а потом – в военкомат. Сам же говоришь – у них план по призывникам горит.

– Ты че? Это ты из-за меня, что ли? – непонимающе переспросил Леха.

– Из-за себя. – Марат через силу улыбнулся. – А че, может, военная карьера – мое призвание.

– Ну ты больной! – с каким-то даже восхищением протянул Леха.

Из военкомата они зашли сначала к Лехе домой. Лешкина мать, тетя Нина, молодящаяся женщина с выбеленными перекисью белыми кудельками вокруг усталого лица, налила им борща. Потом смотрела, как мальчишки жадно едят, и кусала бескровные губы.

– Ну ладно, этот дурак, – кивнула она на сына. – А ты-то, Марат, куда собрался? За компанию с моим олухом, что ли?

– Ну ма-а-ам, – дурашливо протянул Леха. – Ну че ты? Я ж здоровый мужик уже, а ты – олух, дурак…

– Молчи лучше! – прикрикнула тетя Нина. – Здоровый мужик, тоже мне. Давай-давай, дуй в свою армию, если ума не нажил для учебы. Хоть отдохну от тебя и от девчонок твоих вечных. Каждый день таскаются – теть Нин, а Леша дома? А мне врать им приходится, что Леша в училище, а не с очередной лахудрой ошивается по кустам. Ходок этакий, весь в папашу!

Леха засмеялся смущенно и в то же время слегка самодовольно.

– Ладно, мам, не заводись. Ты ж помнишь, как я, маленький, говорил? Что всегда буду любить только маму. Ну и вот. Ты – главная женщина моей жизни, а эти все не значат ничего.

– Болтун! – беззлобно отмахнулась тетя Нина, поднялась из-за стола и, проходя мимо, притянула к себе Лешкину голову и быстро поцеловала сына в волосы. А тот ласково потерся о материнскую руку, как большой кот.

Уже когда Марат собрался уходить, тетя Нина догнала его на лестнице и быстро зашептала, оглядываясь на дверь:

– Марат, ты уж за моим обормотом там присмотри, а? Он же только и знает, что зубы скалить и за девками ухлестывать. А ты парень серьезный, основательный. Пригляди, чтоб он не лез, куда не надо, чтоб живой ко мне вернулся, а?

Она просительно заглянула Марату в лицо. Тонкие губы ее сморщились и задрожали. И Марат ответил твердо и уверенно:

– Я присмотрю, теть Нин, не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Рита несколько раз перечитала повестку, хмурясь и снова, и снова пробегая глазами строки, потом аккуратно свернула листок и спросила шепотом:

– Зачем?

– Ну а что? – изо всех сил пытаясь поддерживать беспечный тон, откликнулся Марат. – Может, я хочу исполнить свой долг перед Родиной? Может, солдат из меня получится лучше, чем медбрат? Не веришь?

Она с силой ухватила его за плечи, встряхнула, заглянула в глаза, отчаянно, пристально, и снова повторила:

– Зачем?

И Марат, почувствовав вдруг, как неподъемная тяжесть опускается на плечи, тихо бросил, отводя глаза:

– Из-за Руслана. И… из-за тебя.

– Ритуша, это кто там? Марат пришел? – позвала из соседней комнаты Ритина мать.

Рита отпустила его, и он отошел в сторону, присел на край кровати, уронив тяжелые руки между колен. Она высунулась в дверь, крикнула:

– Да, мам, это Марат. Ко мне.

– А-а, ну хорошо, – вяло отозвалась Елена Сергеевна. – Чайку попейте. Там, кажется, были сушки.

Рита прикрыла дверь, подошла к Марату, опустилась на корточки у его ног и обхватила похолодевшими ладонями его запястья.

– Так ты это серьезно тогда говорил? Про меня и Руслана? Это тебя изводит? – она пытливо заглядывала ему в глаза.

И Марат не смог выдержать ее взгляд, заговорил горячо, глядя в пол:

– Я не могу, не могу больше, понимаешь? Я все время думаю, что это он должен был быть с тобой…

– Но я же сказала тебе! – В ее голосе зазвенели слезы, но глаза оставались сухими, упрямыми. – Я клянусь тебе, у меня в жизни никогда ничего не было с Русланом. Я понятия не имела, что у него на меня какие-то планы. Я никогда ему ничего не обещала, я и разговаривала с ним всего пару раз. Я не его вдова, я не хочу ею быть. Это просто нечестно!

– А я не могу отобрать девушку у погибшего, – резко возразил он. – Не могу не думать, что было бы, если бы он выжил.

– Да ничего бы не было! – Она вскочила на ноги. – Может быть, твой брат был лучшим человеком на земле, я не знаю. Но мне нужен ты, а не он. Всегда был нужен только ты!

– Я решил, если я пройду через то же, через что ему пришлось пройти, и выживу – значит, я больше не буду перед ним виноват, – упрямо проговорил Марат. – Буду иметь право на жизнь. И на тебя! – глухо добавил он.

– Идиот! – в отчаянии выкрикнула Рита. – Ты просто идиот, ты знаешь об этом? Если бы у тебя не было выбора, если бы ты должен был уйти на войну, чтобы защитить своих близких… Но это же отвратные политические игры, в которых ни ты, ни я ничего не понимаем. Какие-то ублюдки там наверху подрались из-за бабла, в итоге погиб твой брат и другие ребята, которым до всего этого никакого дела не было. Это бессмыслица, нелепость, несчастный случай, если хочешь. Но почему ты должен туда идти и гибнуть тоже? Ради какой такой идиотской справедливости?

Она отошла в угол комнаты и прижалась лицом к стене. Марат поднялся на ноги, подошел к ней, ощущая, как дрожат руки, придвинулся почти вплотную, уткнулся лицом ей в шею, чувствуя, как щекочут лицо ее гладкие волосы, прошептал, прикрыв глаза:

– Маруся… Я люблю тебя!

Она резко вывернулась в его руках, обожгла горячим взглядом влажных потемневших глаз, стиснула ладонями его лицо и выдохнула в самые его губы:

– А я тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу! Только попробуй не вернуться! Только попробуй! – И начала исступленно целовать его губы, щеки и подбородок.

7

Мелкий скучный дождь сыпал с самого утра, смывая последние островки снега. Небо над городом висело серыми рваными клочьями. По горбатым улочкам бежали, звонко пересмеиваясь между собой, ручьи.

Рита почувствовала, как холодная капля упала на переносицу и медленно поползла вниз. Выругавшись шепотом, она сердито стерла каплю тыльной стороной ладони и, надвинув ниже капюшон куртки, зашагала быстрее. Кой черт надоумил ее неугомонных друзей вытащить ее из дома в такую погоду? Что еще за срочное дело? Ничего, вот только доберется до них, головы им поотрывает. Хорошо еще, что встречаться договорились не на обычном месте – там сейчас, наверно, совсем все развезло, а дома у Банана – у него мать как раз в ночную, а отец в очередном запое, колобродит где-то.

Банан жил довольно далеко от нее – минут двадцать пешком, для их городишки это прямо-таки другое полушарие. Рита, ссутулив плечи под потоками дождя и засунув руки глубоко в карманы куртки, быстро шла вниз по улице. Справа от нее, за невысокой фанерной стенкой, расположились мусорные баки. Рита привычно задержала дыхание, проходя мимо – вонь здесь стояла на весь квартал. Какое-то движение на краю видимости привлекло ее внимание, заставило на секунду обернуться. Оказалось, на крышку бака лихо вспрыгнул здоровенный серый кот. Тощий и облезлый, с разорванным левым ухом, но все с такой же разбойничьей физиономией, не узнать которую она не могла. Курт!

Рита остановилась, уже не обращая внимания на припустивший еще сильнее дождь, прищурилась, глядя в уставившиеся на нее наглые желтые глаза.

– Так вот ты где, скотина! Я, значит, его по всему городу ищу, а он на помойке прохлаждается. А ну иди сюда, чудовище!

Кот настороженно наблюдал за ней, не выражая ни малейшей радости по поводу неожиданной встречи.

– Ты отлыниваешь от своих прямых обязанностей, животное! У бабы Дины в подполе мыши завелись, знаешь? Давай-давай, вылезай, я в помойку не полезу, так и знай! – решительно заявила Рита.

Но Курт и не думал двигаться ей навстречу. Он все так же сидел на крышке мусорного бака, нахально щуря желтые глаза.

– Ну ладно. Держись!

Рита шагнула за ограждение, морщась и стараясь дышать ртом, и протянула к коту озябшие руки. Он лишь чуть повел ушами, позволяя ей дотронуться до его густой, слипшейся от дождя шерсти. Она осторожно погладила его, почесала между ушей, чувствуя, как отчего-то сжимается горло и к глазам подступают слезы.

– Надеюсь, ты никакой лишай не подцепил? – хрипло произнесла она и, не справившись с голосом, прошептала: – Ну здравствуй, бродяга!

Кот лениво потерся о ее руку, прижался ушами и издал какое-то сдавленное глухое мурчание.

– Пойдем со мной, а? – ласково попросила Рита. – Пойдем домой! Ну пожалуйста!

Она чуть наклонилась и попыталась взять кота на руки. Но он, едва почувствовав напряжение в прикасавшихся к нему ладонях, с истошным ревом принялся выдираться. Острые когти располосовали рукав куртки. Курт выгибался в Ритиных руках, рвался на волю. Она держала его из последних сил, прижимала к груди. В конце концов проклятый котяра цапнул ее за руку. Рита вскрикнула от боли и на миг ослабила хватку, и Курт тут же выскользнул из ее ладоней, пружинисто опустился на землю и, издав победный клич, рванул куда-то между баков. Рита присела на корточки, вглядываясь в завесу дождя, но различить его ей уже не удавалось. Чертова зверюга удрала от нее.

Сбежал. Как и его хозяин.

В последний раз она видела Курта больше полугода назад. Осенью. В ту последнюю ночь.

Она тогда что-то наврала матери, кажется, сказала, что идет ночевать к подружке. Как будто у нее были подруги! Мать, впрочем, ничего не заподозрила, сонно попросила не задерживаться. Рита влезла в комнату Марата через окно – чтобы не задевать моральные устои бабы Дины. Та в этот раз решительно отказалась устраивать проводы, твердила что-то про плохую примету и, по обыкновению, бранилась и всхлипывала. Впрочем, Марат и сам не хотел, чтобы его провожали. К тому же в тот же день в армию уходил и Леха, и решено было, что друзьям хватит накрытых столов у его родителей.

Рита тихо пробралась через двор и подошла к окну. Комната за стеклом светилась оранжеватым светом. Затаив дыхание, она увидела Марата. Он сидел на краю кровати, задумавшись, подперев голову кулаками. Теплый свет лампы скользил по его напряженной шее, по мягким завиткам волос и нахмуренному лбу. И Рита вдруг осознала, что отдала бы что угодно, чтобы он вот так же сидел в этой уютной комнате и завтра, и послезавтра, и во все последующие дни. Пускай даже ей не суждено будет больше никогда увидеть его, прикоснуться к его плечам, запустить пальцы в непослушные завитки волос. Лишь бы знать, что он здесь, у себя дома, что с ним все в порядке и ничего ему не угрожает.

Дурак, господи, какой дурак! Зачем только он устроил им обоим эту муку? Все могло бы быть так хорошо…

Она до крови прикусила костяшки пальцев, чтобы справиться с накатившим вдруг отчаянием. Резкая боль отрезвила ее, вернула ясность мыслей. Рита отдышалась и почти спокойно стукнула в стекло.

Он обернулся на звук, разглядел ее за окном, и лицо его осветилось улыбкой. Кажется, только теперь, приняв это сумасшедшее решение, он смог смотреть на нее прямо, без выматывающей душу тоски в глазах. Он считает, что поступает правильно, что так ему будет лучше. Значит, ей остается только принять его решение и поддержать его. Так она и сделает, черт ее возьми. Будет медленно умирать от боли, но не позволит себе забиться в истерике, валиться ему в ноги, хватать за колени и рыдать, умоляя остаться. Пусть уходит спокойно, не мучается чувством вины хотя бы перед ней. С него и так довольно.

Марат распахнул окно, протянул ей руку, и она ловко вскарабкалась на подоконник и спрыгнула в комнату.

– Я достала! Смотри! – Она помахала зажатой в другой руке картонной коробкой. – Мать Банана мне дала на один вечер – она же в парикмахерской работает.

– А ты сумеешь? – с сомнением спросил Марат.

– А то! Ты даже не представляешь, сколько у меня скрытых талантов, – усмехнулась она. – Снимай футболку!

Он стащил через голову майку. Рита тем временем расстелила на полу газету и поставила поверх стул. Марат опустился на сиденье, и она судорожно сглотнула, борясь с желанием прижаться всем телом к его широкой, такой надежной и сильной спине. Под тронутой солнцем кожей ходили гладкие мышцы. У основания шеи темнела маленькая родинка.

Усилием воли заставив руки не дрожать, Рита достала из картонной коробки машинку для стрижки волос, воткнула штепсель в розетку и подошла к Марату. Примериваясь, она запустила пальцы в его отросшие выгоревшие на солнце кудри. Мягкие шелковые пряди ласкали кожу, и она сдавленно кашлянула, не находя в себе сил прикоснуться к ним машинкой. Он обернулся к ней через плечо, глаза его посветлели – сталь и стекло. Тронув ее запястье, он сказал мягко:

– Ничего. Отрастут еще.

И она закусила губу. Отрастут ли? Хватит ли им времени вновь завиться в гладкие волны? Что, если он так и останется лежать где-то на чужой земле с навсегда выбритым затылком?

– Не сомневаюсь! – бодро сказала она и включила машинку.

Тихо застрекотал моторчик, погружаясь в светло-каштановую шапку волос. Ритины руки задвигались быстро и ловко. Мягкие пряди начали падать вниз, скользя по обнаженным плечам Марата.

Через пятнадцать минут все было закончено. Она нагнулась, сдувая последние короткие волоски с его шеи. Марат поднялся на ноги. Лицо его теперь сделалось резче, взрослее. Острее обрисовалась линия скулы, тверже выступил вперед подбородок, открылась благородная линия лба.

Рита провела ладонью по его колючему затылку, сказала сдавленно:

– Ну вот. Теперь настоящий солдат.

Марат обхватил ее руками, прерывисто дыша, прижался губами к шее. Поймал ее ладонь, перецеловал по очереди все пальцы, перевернул, слегка нахмурился, увидев покрасневшие следы на ладони, спросил одними глазами.

– Это ничего, так… – неопределенно ответила она. – Боевые раны.

В их движениях не было суеты, спешки. Они как будто хотели насладиться каждой секундой, каждой клеточкой тела друг друга. Навсегда запечатлеть в памяти каждый миг. Он снова и снова целовал ее, бродя губами по ее шее, ключицам, груди, животу. Рита гладила жадными руками его плечи, спину, твердые мышцы груди, хотела навсегда запомнить его запах, вкус его кожи, острое покалывание прилипших к плечам состриженных волосков на губах.

Он поднял ее на руки, нетвердо шагнул к кровати, мягко опустил ее на расстеленное покрывало. Она потянула его на себя, хрипло вскрикнула. Почувствовала, как на глаза набегают слезы – проклятые, предательские.

«Я не плачу, нет, нет, не плачу. Все хорошо. Не тревожься ни о чем!»

– Я люблю тебя, – прохрипел он.

– Я знаю…

– Со мной все будет хорошо, правда!

– Я… знаю…

Рита проснулась от какого-то шороха. Резко села в постели – господи, неужели она задремала? Марат уже ушел? Она все проспала? Черт! Черт!

Небо за окном начало светлеть, заливая комнату мягкой синевой. Марат одевался, двигаясь осторожно и бесшумно. Рита дернулась, чтобы встать:

– Я с тобой!

Но он мягко остановил ее, присел на край кровати, удерживая.

– Нет, оставайся здесь. Не надо этих дурацких прощаний перед военкоматом. Не хочу! Я и бабу Дину попросил не провожать меня. Хочу вспоминать, как ты лежишь здесь, в моей постели.

– Хорошо, – сдавленно прошептала она. – Как хочешь.

Он натянул через голову футболку, набросил на плечи ветровку, взял заготовленный с вечера рюкзак. Вернулся к постели, присел на корточки и стиснул ее запястья.

– Обещай мне! Ты не будешь ни во что впутываться, пока меня нет. Я хочу быть уверен, что с тобой все в порядке. Обещай!

– Только если ты пообещаешь мне то же самое. – Она с усилием улыбнулась, чувствуя горечь на губах.

Он опустил голову, на мгновение прижался лбом к ее рукам, прошептал:

– Маруся моя…

Она ощущала горячее дыхание, трепет ресниц на своей коже. Потом он пружинисто поднялся на ноги, сказал:

– Ну, все, – и быстро вышел за дверь.

В груди словно что-то взорвалось. Риту как будто парализовало. Несколько секунд она просто сидела в постели, хватая ртом воздух, просто пытаясь дышать сквозь эту раздавившую ее грудь боль. Потом вскочила, на подгибающихся ногах подбежала к окну и успела увидеть только его удаляющуюся спину и бритый затылок. Еще мгновение – и он скрылся за поворотом улицы.

Двигаясь медленно, рассеянно, как сомнамбула, она оделась, собрала свои вещи и тихо выскользнула из комнаты. В доме было полутемно и тихо. Рита двинулась к выходу, в ноги ей метнулся Курт. Она присела на корточки, хотела взять кота на руки. Тот же, издав протестующий вопль, рванулся из ее рук, оставив на запястьях кровавые полосы, вспрыгнул на подоконник и выскочил в форточку.

– Удрал, зараза, – глухо произнес чей-то голос за ее спиной. – За хозяином своим подался.

Рита обернулась и только теперь разглядела сидевшую на табуретке бабу Дину. Старуха сидела очень прямо, стиснув на коленях натруженные руки. Морщинистое лицо ее ничего не выражало, сухие глаза смотрели куда-то поверх Ритиной головы.

– Вот и еще один ушел, – выговорила она. – А, девка? Ушел наш с тобой мальчишка.

И Рита вдруг шагнула к бабке, обхватила ее круглые плечи и впервые за все эти дни заплакала.

С того утра Курт так и не объявлялся. Рита честно облазила все окрестные подвалы и подворотни – проклятый котяра исчез. Иногда ей приходило в голову – может, он и в самом деле каким-то чудом увязался вслед за Маратом? Чушь, конечно, но вдруг?

Как бы там ни было, кот исчез. Марат уехал. А ей нужно было как-то жить. И она жила – заканчивала школу, изо всех сил старалась не ввязываться в авантюры – она ведь обещала Марату, и не хотела думать, что будет дальше.

Где сейчас Марат? Его действительно отправили туда? Жив ли он? Если она будет обо всем этом думать, она сойдет с ума. И Рита усилием воли запретила себе строить предположения и догадки. Теперь ее жизнь – вот такая. И значит, нужно соблюдать новые правила игры. Все.

И вдруг откуда ни возьмись, как из-под земли, выскакивает этот сволочной котище. И тут же снова исчезает. Может, она все-таки тронулась умом и Курт ей привиделся?

Рита осмотрела собственную ладонь. Кот цапнул ее сильно – через край ладони и основание мизинца тянулся глубокий след от зубов. Рана кровоточила и зудяще болела. Выругавшись, Рита подставила руку под струи дождя, стараясь смыть кровь, порылась в карманах, вытащила носовой платок, обмотала им руку и двинулась прочь. В конце концов, нужно же было все-таки узнать, что такое срочное потребовалось от нее друзьям.

– Ну? Что тут у вас за аврал? – вопросила Рита, входя в комнату Банана.

Комната была обшарпанная, давно не ремонтированная. Выгоревшие кое-где отставшие от стен обои, облупленный потолок. По подоконнику и остальным поверхностям были разложены какие-то мотоциклетные детали – это Банан и Аниська все еще не теряли надежды собрать из запчастей собственный мотоцикл.

Аниська сидел прямо на стершемся линолеуме. Банан угрюмо бросал об пол маленький резиновый мячик. Рита машинально покосилась на край подоконника, где раньше сидел бы Марат, потом перевела взгляд и требовательно уставилась на друзей.

– Попал я, Марго, – наконец сипло ответил Банан. – Баблосы нужны. Срочняк!

– Мм, какая неожиданность! – съязвила Рита. – Ну давай, колись, че случилось-то?

Оказалось, что Банан по-крупному проигрался в карты и должен был теперь вернуть долг. Кредиторы его были людьми серьезными, взрослые мужики, недавно с зоны.

– Они меня попишут, ты понимаешь? – сипел Банан. – Счетчик включат, а у меня ни рожна нету. Они на ножи меня поставят, сто пудов!

– А хрен ли тебя понесло с ними играть? – наступала на него Рита. – Не, Банан, ну надо же как-то трезво оценивать свои способности. Ты ж в Академию наук работать не идешь, а к этим каталам зачем полез?

– Ну а че теперь говорить-то? – заныл Банан. – Ну да, я ступил. Помоги, а? – он просительно заглянул ей в глаза. – Придумай че-нибудь.

– Я-то тут при чем? – возмутилась Рита. – Ты влетел, а я – придумай? Я же вам говорила, я не хочу сейчас ни во что влезать, мне аттестат через месяц выдадут.

Она сердито отвернулась.

– Может, продать че-нибудь, а? – вяло предложил Аниська.

– Угу, – отозвалась Рита. – Тебя! На органы.

– Ну все, пипец мне, ребята! – подытожил Банан, отшвырнул мячик в угол и уткнулся лицом в обхватившие согнутые колени руки.

Рита мерила шагами комнату, что-то соображая. Машинально потирала саднившую ладонь.

– У тебя йод есть? – бросила она Банану.

– Не знаю! Может, на кухне…

Черт возьми, она ведь честно пыталась стать законопослушной. Она правда не хотела больше ни во что ввязываться. Всякий раз передряги, в которые она влезала, выходили боком кому-то из ее близких, и она обещала Марату, что завяжет со своими криминальными замашками. Да и влетел Банан по-крупному, и, чтобы вытащить его, придется идти на что-то серьезное. Это не билетик в автобусе вытащить и не школьный журнал спереть. Это взять деньги, чужие деньги, у людей, которые ничего плохого ей не сделали. Это страшно и стыдно. Но что же ей теперь делать? Бросить этого придурка, который сидит тут и размазывает сопли? Он ведь ничего не надумает без ее помощи. Он, может, и не самый лучший ее друг, но она отчего-то чувствует свою ответственность за него. Она должна ему помочь, должна…

Ладно, в последний раз. В последний раз она постарается провернуть что-то подобное. Честно, Марат! В последний раз.

– Ладно! – она решительно опустилась на край стола. – Слушайте сюда! Зеленая дача!

Батон поднял голову, непонимающе моргал глазами. Аниська присвистнул:

– Черт! Ты гений, Марго! А там никого еще нет?

– Да никого там нет, апрель же только! – уверенно заявила она. – Туда раньше конца мая не приезжает никто.

Рядом с их городком находился дачный поселок. В основном его составляли разбитые на шести сотках огороды, деревянные кое-как сколоченные домишки, фанерные сортиры и картофельные заросли. Но был на окраине поселка участок, который в народе назывался «Зеленая дача». За аккуратным, ежегодно тщательно подновляемым забором был разбит красивый сад с сучковатыми яблоневыми деревьями и пышными розовыми кустами. Сквозь ветки проглядывал светло-зеленый двухэтажный домик с террасой и ажурным балкончиком на втором этаже. Поговаривали, что дача эта принадлежит какому-то известному композитору, чуть ли там не народному артисту бывшего СССР. Как бы там ни было, но дача поддерживалась в чистоте и порядке. С мая по сентябрь на ней жили хозяева – и тогда из-за забора слышались веселые голоса и звуки рояля. Остальную часть года дача стояла закрытая. Сторож дачного поселка, которому хорошо приплачивали щедрые хозяева, наведывался туда пару раз в неделю, проверял, все ли в порядке. К приезду хозяев жена сторожа делала на даче генеральную уборку, протирала стекла, вешала чистые занавески и скатерти. Но это случалось не раньше мая. А сейчас стоял еще апрель.

– Слушай, точняк! – Глаза Аниськи загорелись. – Я там был однажды – мамка пыталась меня на лето к ним пристроить за садом смотреть. Ну так, бабла подбить чуть-чуть. Только они меня не взяли. Но дом-то я нормально видел. Там сто пудов есть че вынести. Техника всякая, картины-шмартины. Банан, твои возьмут, если не деньгами, а товаром долг вернешь?

– А я знаю? – дернул плечами Банан. – Ну а че, выхода-то все равно нет. Буду договариваться, чтоб вещами взяли.

– Ладно! Времени нет, идти надо сегодня ночью. Слушайте внимательно! – объявила Рита. – Банан, тебя особенно касается, напряги мозги – или что там у тебя в голове? Значит, так…

Луна давно зашла. Апрельская ночь была темной. Различить почти ничего было нельзя – фонарей в дачном поселке не было, а снег, ранее дававший хоть какое-то освещение, стаял. Рита с друзьями тремя бесшумными тенями проскользнули по разъезженной дорожке, мимо дачных участков к стоявшему на отшибе аккуратному дому. Где-то залаяла собака, скрипнуло на ветру рассохшееся старое дерево. И все стихло.

Они перемахнули через забор. Банан зацепился штанами за гвоздь, смешно замахал руками, и Рита, тихо выругавшись, освободила его. Проскочили через сад, поднялись по деревянным ступенькам террасы.

– Банан, ты останешься здесь. На стреме, – коротко приказала Рита. – Аниська, давай газету!

Пацан вытащил из-за пазухи несколько свернутых газетных листов. Рита аккуратно развернула их, приложила к выходившему на веранду занавешенному окну, разгладила бумагу, показала Аниське, где придерживать и, ловко надавив руками, почти бесшумно выдавила стекло.

– Ну! Вперед! – шепотом скомандовала она – и первой проникла в дом.

В темном помещении приятно пахло деревом, старинной лакированной мебелью, глаженым бельем. И лишь чуть-чуть – пылью и затхлостью, как всегда пахнет в доме, где давно не было людей. Подсвечивая себе путь фонариком, Рита обошла комнаты. Действительно – картины на стенах, рояль, накрытый кружевной салфеткой, стулья с витыми спинками, тяжелые медные статуэтки на каминной полке. Оказывается, и так можно жить!

Ей вдруг до боли захотелось остаться тут, в этих отделанных полированным деревом стенах, в просторных комнатах с высокими потолками. Где все так чисто, все предметы на своих местах. Кажется, что и люди, живущие здесь, должны быть какими-то особенными – лучше тех, которых она встречала в своей обыкновенной жизни. Наверное, они не проигрываются в карты, не бухают дешевый портвейн на косогоре, не лазят по ночам в чужие жилища… Ладно. Некогда сейчас предаваться фантазиям!

Рита принялась быстро обшаривать ящики буфета. Все, что находила ценного, совала в рюкзак. Аниська деловито сматывал провод видеомагнитофона.

– Смотри! А это че? – позвал он ее.

Рита обернулась, наткнулась в темноте рукой на какую-то тяжелую статуэтку, которую Аниська совал ей в руки. Укушенная котом ладонь, вроде бы уже зажившая, засаднила с новой силой. Рита, охнув, уцепилась рукой за край застеленного скатертью стола, одернула Аниську:

– Че ты мне это суешь?

– Да прикол же! Зырь, баба голая!

– Придурок! – обругала его Рита. – Давай быстрей, ща Банан там кони двинет от холода.

И, словно услышав ее, из-за выбитого окна подал голос Банан:

– Эй, вы скоро там? Тут че-то возня какая-то на улице. По ходу сваливать надо.

Они даже не успели разобраться, сколько успели взять. Быстро перемахнули через подоконник, проскочили через сад и снова оказались по ту сторону забора. И вовремя. Потому что еще через пару минут около калитки запыхтел милицейский «газик», и поселковый сторож, выскочив откуда-то, затараторил выходившему из машины милиционеру:

– Я тут это, значит, не спалось мне, покурить вышел на крыльцо. Смотрю – а там за окном свет какой-то. Вроде мечется. Я так сразу и понял – фонарик. Ну, я и позвонил «ноль два».

– Что позвонил, это ты правильно, – закивал милиционер, и Рита узнала голос дяди Коли. – Это ты верно рассудил. Ты погоди, Иваныч, не кипешуй, ща разберемся, что к чему.

Дальнейшего она слушать не стала, сделала знак друзьям, и вся троица, забросив на плечи рюкзаки с украденными вещами, припустила через лес к городу.

Содержимое своего рюкзака Рита отдала Банану, настоятельно попросив не утруждать ее подробностями своего объяснения с каталами, которым он задолжал. Собственно говоря, прибыль от афер никогда ее не интересовала. Особенных материальных запросов у нее не было – к шмоткам она была равнодушна, а в случае голода куда проще было стащить в магазине пирожок с яблоком, чем впутываться в какое-то сложное дело. Да и совестно было, честно говоря, перед владельцами дачи, чужими людьми, в жизни не сделавшими ей ничего плохого. Хотелось бы, конечно, думать, что они какие-нибудь подлецы, негодяи и, ограбив их, она восстановила мировую справедливость. Вот только Рита никогда не была любительницей предаваться самообману. И стыдно было за то, что эта афера вернула ей чувство риска, приятную дрожь от гуляющего в крови адреналина. Пообещав Марату обойтись без своих обычных выходок, она почти год жила как будто бы не своей жизнью – в полусне, в реальности, лишенной ярких красок. И только теперь будто бы проснулась.

С другой стороны, Рита понимала, что надо бы все-таки действительно постараться больше не рисковать в ближайшее время. Когда Марат вернется – а он вернется, иначе просто и быть не может, – она встретит его здесь, дома, а не где-нибудь в КПЗ.

Через два дня ладонь, в которую вцепился долбаный Курт, раздулась и покраснела. Ничего не оставалось, кроме как идти в травмпункт. Оказалось, что рана воспалилась. Врач промыл ее, намазал чем-то, наложил повязку и вкатил Рите инъекцию против бешенства, объяснив, что для полного эффекта укол нужно будет повторить еще два раза. По дороге она зашла в аптеку и теперь шла по улице, помахивая зажатым в здоровой руке пакетиком с лекарствами.

Возле подъезда чихал милицейский «газик». Рита замедлила шаг – лишний раз встречаться с родной милицией ей вовсе не хотелось. С другой стороны, рвануть обратно – тоже привлечь к себе излишнее внимание. Может быть, менты сюда совершенно не по ее душу нагрянули. Пройти мимо! Точно! Не сворачивать в подъезд, свернуть за угол дома – и там уже пуститься бегом. Только спокойно.

Ноги словно налились свинцом, мышцы спины напряглись и одеревенели. Рита, усилием воли заставляя себя не прибавлять шаг, медленно прошла мимо собственного подъезда. За спиной хлопнула дверь машины, и знакомый голос дяди Коли окликнул ее:

– Хромова, ты, я гляжу, еще не в колонии?

Шею скрутило спазмом. Рита медленно обернулась, все еще удерживая на лице беспечное выражение. Дядя Коля щурил на нее маленькие водянистые глаза. Рыжие усы его лихо топорщились в стороны. От дыхания несло чесночной колбасой.

– Да вы что, дядь Коля, какая колония? Я же теперь почти отличница. Вы не в курсе?

– Угу-угу, – покивал тот. – А с рукой что? Так усердно уроки учила?

– С рукой… – Рита повертела забинтованной ладонью. – Кошка разодрала. Вернее, кот…

– Раненая, значит. – Дядя Коля вдруг перехватил ее руку и принялся разглядывать повязку. – В травмпункт-то ходила? Вижу, вижу. Это хорошо… А знаешь, почему хорошо, Хромова? Потому что, значит, запись у них в журнале имеется про твою рану. Ты не слыхала? Зеленую дачу-то, ну ту, где профессор Бородин летом отдыхает, какая-то шпана обнесла. Следов почти не оставили, поганцы. Но вот ведь удача какая. У кого-то из них рука была пораненная. Он за что-то схватился, в темноте, и там, прям на скатерти, след-то кровавый и остался.

Вот теперь – бежать! – сообразила Рита. Теперь уже все равно.

Она рванулась в сторону. Но дядя Коля, так и не выпустивший ее руки, молниеносно сомкнул пальцы вокруг ее запястья, вцепился прямо-таки бульдожьей хваткой.

– Ты куда же это намылилась, Хромова? Я с тобой, значит, беседую, делюсь, можно сказать, наболевшим. А ты – бежать? Нехорошо, Хромова, нехорошо. Придется тебе за такое неуважение в отделение со мной прокатиться.

Из машины, словно по сигналу, выскочил еще один милиционер, молодой и тощий, и ухватил Риту за вторую руку. Из-за угла показалась Эсфирь Леонидовна, как обычно, в мальчиковых ботинках и старом пальто, похожем на шинель. В руках у нее были пакеты из магазина. Увидев, как Риту заталкивают в милицейский «газик», старуха остановилась, пораженная. Нос ее, кажется, вытянулся еще длиннее, пакет в левой руке накренился, и на тротуар посыпались желтые трубочки макарон. Потом Риту впихнули в машину, дверь за ней с лязгом захлопнулась. Дядя Коля со своим напарником заняли места впереди, и «газик», крякнув, рванулся с места.

Все последующие события слились для Риты в один бесконечный зловонный мучительный день. Она не могла потом вспомнить, сколько раз за это время наступала ночь, сколько раз солнце заглядывало в зарешеченное окошко под потолком. Кажется, она временами проваливалась в сон, иногда что-то ела – хлебала вонючую баланду, разговаривала о чем-то, думала, снова спала…

Соседка по камере, Надюха, наркоманка со стажем, каталась по полу и билась головой о стенку, мучаясь от ломки. Другая – пожилая бомжиха с пропитым лицом бесформенной кучей тряпья сидела у стены, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча что-то про себя – не то молитвы, не то какие-то заклинания. Еще с одной сокамерницей – жилистой теткой без половины зубов в провалившемся рту – Рите пришлось подраться в самый первый день. Та, попавшая в камеру далеко не в первый раз, стремилась установить свой авторитет и поставить на место зарвавшуюся ссыкуху. Рита, поднаторевшая в дворовых боях, ловко двинула надоедливой бабе кулаком в челюсть, и та, матерясь и плюясь кровью, отошла на свое место и больше уже к ней не приставала.

Лежа на койке и глядя в облупленный, в грязных потеках, потолок, Рита думала о том, как лучше описать запах камеры. Помои пополам с дерьмом? Нет, тут еще запах немытых тел, слежавшихся матрасов, мышиной сырости, необъяснимой какой-то тоски… Слова складывались в голове в предложения, в отдельные абзацы. Ей хотелось записать все это где-нибудь, пока не забыла, но ни бумаги, ни карандаша у нее не было.

Несколько раз она беседовала с дядей Колей – не в камере, конечно, в узкой комнате, провонявшей какой-то кислятиной, сидя на привинченном к полу стуле.

– Хромова, вот ты мне скажи, тебе мать свою не жалко? – поводил усами дядя Коля. – Нет, ты подумай, ты же одна у нее, единственная дочь, так сказать. И до чего ты ее доводишь?

– Я – дрянь и эгоистка, – легко согласилась Рита. – С этим разобрались. Давайте по существу.

– Да ты хоть знаешь… – Он почему-то вдруг разволновался, вскочил из-за стола, комкая в потной ладони край синей рубахи. – Ты хоть знаешь, что я с Ленкой в одной школе учился?

– Догадываюсь, – пожала плечами Рита. – В нашем городишке вариантов-то немного.

– Она такая была, такая… – Милиционер защелкал пальцами в поисках подходящего эпитета. Так и не найдя его, досадливо махнул рукой. – Вот ты, Хромова, девка видная, конечно. Может, и покрасивше, чем мать была в твои годы. А только глаза у тебя… одним словом, злые глаза, нехорошие, с гнильцой. А она такая была светлая, чистая…

Рита шумно выдохнула. Абсурд какой-то! Мало того что она заперта здесь – ни помыться, ни поесть нормально, ни побыть наедине с собой, так плюс ко всем мучениям еще и слушать сентиментальные воспоминания козла, который ее сюда засадил?

– Угораздило же ее с твоим отцом спутаться! Всю жизнь ей сломал, ублюдок конченый! Да если бы не он, если б она за меня вышла…

– О да! – издевательски закивала Рита. – С вами она была бы куда счастливее. Особенно если бы узнала, как вы всем отделением вокзальных шлюх без регистрации по кругу пускаете.

Дядя Коля побагровел и хищно надул ноздри:

– Да ты… Да ты хоть подумала, малахольная, что с ней будет, если тебя в колонию упрячут? Как она одна останется, она же как дитя малое! И так слабенькая, хрупкая, как этот… как его… как цветок, вот. Она же не переживет этого.

Рита отвела глаза и судорожно сглотнула. Мать действительно было жалко до чертиков. Стоило лишь подумать о том, как она там одна, мечется по пустой квартире, ничего не понимает. Она ведь верит, что ее драгоценная доченька – луч света в темном царстве. А доченька тем временем ходила обчищать чужую дачу, не удосужившись задуматься, что будет с ее больной матерью, если она попадется.

– А я, значит, должен вот так вот Ленку этим по голове, – продолжал разоряться дядя Коля. – Прийти и сказать: «Прости, Елена, но дочку твою я – того, под статью пойдет». Своими руками, можно сказать, ее добить. Да чтоб оно все провалилось к чертям собачьим.

Рита шмыгнула носом и с силой прикусила губу. Нельзя, нельзя расклеиваться! Если она будет думать о том, как мать там одна, если станет предаваться бессмысленному раскаянию, она просто растечется прямо тут, на полу, беспомощной лужицей. Поэтому, постаравшись придать голосу достаточно суровости, она буркнула:

– Дядь Коль, я не пойму, вы чего конкретно от меня хотели?

– Да пошла ты, – отмахнулся милиционер. – Еще базары с тобой разводить, – вызвал конвой и отправил ее обратно в камеру.

Через несколько дней в камеру поместили цыганку – узколицую черноглазую тетку со сломанным, смотревшим куда-то вбок носом, наряженную в давно не стиранные разноцветные тряпки. Голова ее была повязана платком, из-под которого выбивались свалявшиеся черные пряди.

В первый же день, водя по Ритиной ладони заскорузлыми пальцами с черными обломанными ногтями, цыганка объявила ей, что ждет ее долгая дорога, и где-то там, впереди, богатство и слава. Рита невесело засмеялась:

– А казенный дом в недалеком будущем меня не ждет?

Цыганка покачала головой.

– Нет, не вижу такого. Дело твое чистое, скоро выйдешь отсюда. А вот здесь… Короля твоего вижу, светлоглазого… Ой, непросто ему!

И Рита вздрогнула. Только сейчас она почему-то вспомнила об их последнем разговоре с Маратом. «Обещай, что с тобой ничего не случится», – сказал он. И она ответила: «Если ты пообещаешь мне то же самое». С ней – случилось. Значит, и с Маратом может случиться. Она нарушила договор – и теперь Марат в опасности? Он должен, обязан был держать слово – до тех пор, пока слово держала она.

Черт, черт! Рита затрясла тяжело гудящей головой, стиснула ладонями лоб. Бред! Все это бред, суеверие! С Маратом все будет хорошо.

– Он жив? – сглотнув набежавший в горле комок, хрипло спросила она.

Цыганка, наморщив лоб, вглядывалась в ее ладонь. Затем кивнула:

– Жив, жив… Долгую жизнь ему вижу. Только трудную. И тебя рядом с ним вижу, только не вместе.

– Это как? – нахмурилась Рита.

– А так. – Цыганка повела круглыми плечами. – Вроде и вместе, а вроде и врозь. Такая она, судьба ваша, будет.

– Фигня все это, – скептически фыркнула Рита и отвернулась.

Марат вернется, обязательно вернется. Осталось всего чуть больше года – и он будет дома. Только встретятся ли они тогда? Или ее к тому времени уже отправят куда-нибудь валенки валять? Господи, надо ж было так по глупости вляпаться. Она ведь хотела дождаться Марата, уехать отсюда – в Москву, поступить учиться, увидеть какую-то настоящую, яркую и интересную жизнь…

Рита устало прикрыла глаза, стараясь успокоиться. Представляя себе, как Марат, загорелый, мокрый, после купания в реке, наклоняется к ней. На ресницах его повисли капли речной воды, и глаза от этого кажутся еще светлее, еще прозрачнее. Лед и стекло, солнечный свет, преломляющийся в кристалле. У Марата короткий шрам на нижней губе – когда-то в детстве упал с крыльца и рассек. Когда он целует ее, она чувствует губами твердую тонкую ниточку.

Все будет хорошо. Обязательно будет хорошо. Жизнь не смеет поступить с ней иначе!

Все закончилось так же внезапно и нелепо, как и началось. Ее снова вызвали в кабинет к дяде Коле. Толстяк милиционер, не глядя на нее, сунул ей в руки папку с документами и буркнул:

– Все, Хромова, проваливай отсюда!

– Куда проваливать? – не поняла она.

– С глаз моих долой, – гаркнул вдруг он. – Чтоб я тебя не видел! А лучше – мой тебе совет – уезжай из города. Совсем уезжай. Чтоб не всплыли тут отпечатки пальцев какие-нибудь сраные или еще что.

Рита прищурилась, прикусила нижнюю губу, соображая.

– Вы меня отпускаете? А как же… Скатерть? След от укуса?

– Ты совсем дурная, что ли? – в сильнейшем раздражении заорал дядя Коля. – Говорят тебе, не было там никакой скатерти. Не было! А если и была, то сейчас ее нет. Может, злоумышленники с собой утащили, кто их знает. И лучше не зли меня, Хромова, а то я точно тебя упрячу. Дуй отсюда, говорят тебе!

Он отвернулся и принялся шуршать бумагами на столе. Затем, так и не поднимая глаз, буркнул:

– Матери своей спасибо скажи. И смотри мне там, не огорчай ее. Ей и так в жизни, бедной, досталось… Все, давай выметайся, чтоб я тебя не видел.

Рита, помедлив у дверей, несколько секунд смотрела в его мясистую, обтянутую голубой рубашкой с темными пятнами пота спину. Потом коротко прошептала:

– Спасибо! – и вышла за дверь.

На улице стояло уже совсем лето. Теплый, пахнущий цветами ветер ударил в лицо. Рита задохнулась, закашлялась. Потом стояла и ловила воздух открытым ртом. Просто дышала, свободно, легко, всей кожей ощущая аромат чистого высокого неба.

Свободна! Можно идти куда захочешь! Делать что хочешь! Можно подпрыгнуть высоко-высоко, прямо сейчас, не стесняясь людей на улице. Можно заорать во все горло, запеть, пуститься танцевать! Пройтись на руках по тротуару, распугав прохожих.

А уже завтра… или послезавтра… В крайнем случае через неделю, как только получится выбить из школы документы, можно вскочить наконец в громыхающий, пахнущий железным жаром поезд – и нестись далеко-далеко. В Москву.

Оставаться здесь ей нельзя, дядя Коля ясно дал это понять. Кто бы мог подумать, что вся эта история будет иметь такой позитивный итог! Значит, теперь – успокоить мать, переговорить с Эсфирью Леонидовной, чтобы присматривала за ней, собрать вещи и документы, купить билет…

А Марат… Марат потом приедет к ней. И они будут вместе. Теперь уже навсегда.

Часть II

1

собаки длинные желтые клыки. Глаза смотрят прямо, не мигая, и взгляд этот звериный, наглый, не предвещает ничего хорошего. Уши зверя плотно прижаты к черепу, тело подобралось, спина напряжена в струнку. Еще секунда – и псина бросится вперед, клацнут желтые свирепые зубы, и тогда…

Марат отступает на шаг назад. Странно, все вокруг какое-то вязкое, словно движется он по горло в воде. Он видит Риту. Она стоит чуть поодаль, вцепившись побелевшими пальцами в собственную куртку. В ее прозрачных, светло-зеленых глазах паника, губы чуть приоткрыты. Она не видит Марата, смотрит лишь на собаку, которая вот-вот кинется.

И Марат бросается вперед, сбивает Риту с ног и заслоняет ее собой. Собачьи лапы упруго толкают его в грудь. Он видит над собой оскаленную пасть. Еще миг – и беспощадные зубы вонзятся в его горло. Вдоль позвоночника стекает холодный пот, грудную клетку сковывает страх. Он пытается выставить вперед локоть, чтобы помешать псу убить его, делает нечеловеческое усилие…

И вдруг собаки уже нет, а перед ним стоят Руслан и Рита. Рус обнимает ее за плечи и привычно целует в темную макушку. И Рита смотрит ему в глаза и счастливо улыбается, как будто и не видит Марата.

– Это моя жена, – говорит ему Рус. – Моя!

– Эй, подъем! – услышал Марат над ухом голос Гаса.

– Слышь, дай пацану эротический сон досмотреть, – со смехом оборвал его Леха.

Марат крепко зажмурился перед тем, как открыть глаза. Наяву он давно запретил себе вспоминать о прошлой жизни, о доме, о Рите. Выработал специальную привычку, вроде условного рефлекса. Как только в голове начинало возникать воспоминание о доме, пускай еще даже смутное, неоформленное, просто какие-то солнечно-зеленые пятна, он резко прикусывал зубами подушечку большого пальца, зажмуривался, мысленно считал до трех и делал глубокий вдох. И воспоминания послушно уходили, не тревожа его больше.

Так и сейчас, выдохнув и досчитав до трех, он не выбросил из головы сон, а просто как будто выключил ту часть себя, что отвечала за домашнюю жизнь, и включил другую – армейскую. За месяцы, что он провел здесь, в Чечне, вот так переключаться получалось у него все быстрее и быстрее.

Марат открыл глаза и быстро поднялся, оглядел помещение. Раньше тут был детский сад, и со стен до сих пор ухмылялись нарисованные масляной краской бородатые гномы и девчонки в ярких косынках на головах. Вся эта идиллическая живопись довольно абсурдно контрастировала с бритыми мускулистыми парнями из его группы, быстро натягивавшими сейчас форму, с бьющим в нос запахом мужского пота и ношеных берцев.

Группа поспешно собиралась на выход. Парни подкалывали друг друга, пересмеивались. Настроение у всех было хорошее, хотя и слегка напряженное.

– Алло, Гас, ты куда прешь? Что, птичья болезнь, что ли, после вчерашнего? – проворчал кто-то.

Марат вспомнил, что вчера отмечали день рождения их командира, лейтенанта Стрешнева. Кто-то рванул к медбратьям, раздобыл спирта. Каждому досталось по полкружки. И один из парней, по кличке Джонни, взялся говорить тост за лейтенанта и понес какую-то пургу, что-то вроде – за нашу победу. А Стрешнев поморщился – кажется, здесь никто, ни командиры, ни солдаты не верили в «наше дело правое, мы победим». Нелепая война… Как тогда Рита сказала: «Отвратные политические игры, в которых ни я, ни ты ничего не понимаем». Ну вот, опять. Он привычно прикусил палец и выключил мысли о Рите, уже второй раз за это утро.

В самом начале, когда их с Лехой только перебросили сюда, как хорошо проявивших себя в учебке (им повезло, попали в одну часть), он пытался еще разобраться, с кем и за что они воюют. Думал, что прибыл сюда, чтобы отомстить проклятым врагам за смерть брата. Лез в самые опасные передряги, рисковал собой, где надо и не надо, чуть ли не сам подставлялся под пули. А потом его вызвал Стрешнев и, хмурясь, сказал:

– Слушай, Ибрагимов, я не знаю, что там у тебя произошло дома. Девчонка тебе изменила или друг предал. Да меня это и не особо интересует, честно говоря. Только смертники мне тут на хрен не нужны. Со своими тараканами разбираться будешь дома, с мозгоправом. А здесь твоя задача: выполнить задание и остаться живым. Потому что заменить тебя некем. Усвоил?

– Так точно, товарищ лейтенант, – отрапортовал он.

Тогда и стало окончательно ясно, что то, что он делает здесь, – просто работа, одна из многих. Не борьба за чью-то свободу и безопасность, не месть за Руса, не проверка себя на прочность, не попытка завоевать право на любимую женщину – нет, просто работа. Выполнять приказы, делать все четко и правильно и не думать.

Когда-то, тысячу лет назад, он боялся, что не справится, что глаза первого убитого им человека будут преследовать его всю жизнь. Он читал о таком в книгах, видел в кино. Но все оказалось совсем не так.

Он помнил тот первый свой бой. Боевики засели в селе, в каменном доме, вокруг выкопали рвы, укрепления, понатыкали мин. Они брали их несколько часов, под почти не прекращающимся огнем, в страшной жаре. И когда все было кончено и он вошел в полуразрушенный дом, там надсадно воняло гарью и кровью. Запах крови был такой густой, вязкий, что, казалось, его можно было потрогать руками. Трупы сволакивали к стене – бессильные тела в камуфляже, слипшиеся от крови бороды, оторванные конечности, обезображенные лица. Кого из них убил он? Может, вон того, совсем молодого, без одного пальца на руке? Или этого, с седыми висками? Он не знал и не хотел знать. Все происходящее казалось обыденным, нормальным. Просто такая работа – стрелять по людям. Раньше думал, будет их лечить, а оказалось – придется убивать.

Оказалось к тому же, что его дар остро чувствовать живое существо, его повадки, намерения, его боль – совершенно неоценим здесь. Выяснилось, что чем острее ты чувствуешь жизнь, тем точнее знаешь, как уничтожить ее. Такой вот парадокс. Но глубоко задумываться о его природе Марат не стал.

Нет, кошмары об убитых людях его не мучили. Только о живых, о тех, кто остался дома.

Вчера, после того, как выпили за лейтенанта, Стрешнева вызвали «наверх», и стало понятно, что на завтра что-то готовится. Никто особо не напрягся – все давно привыкли к регулярным вылазкам, операциям и зачисткам. Просто общая атмосфера стала чуть сосредоточеннее, чувствовалось, что все ожидают, какую задачу им поставят на этот раз.

И только Леха, размякший от спирта, беспечно жаловался Марату:

– Че делать, не знаю ваще. Мать в последнем письме писала, Катька узнала про Светку. Кто ей наплел-то, одного не понимаю? Ну пипец теперь, че она мне устроит, когда вернусь, даже не представляю.

– Про Галю не узнала? – подколол его Марат.

– Да не дай бог! – фыркнул Леха. – Не, про Галю ей не узнать. А то бы совсем край!

Любвеобильный Леха умудрился завести роман и тут, пока еще стояли в Грозном, с санитаркой Галей из санчасти. Марат знал, что многие из ребят, когда была возможность, ходили к медичкам. Но сам не ходил никогда. В группе над ним подсмеивались:

– Ибрагимов бережет себя до свадьбы!

Но он не обращал внимания. Знал, что дело не в этом, не в каких-то там обязательствах, хотя и в них тоже. Но главным было то, что он понимал – станет еще хуже. Сейчас ему удавалось почти безболезненно переключать себя, не позволять себе думать о Рите. Но как только до него дотронутся чужие женские руки, станет невыносимо. Сразу накатит тоска по ней – по ее волосам, струящимся сквозь пальцы, по ее взгляду – лукавому и откровенному до бесстыдства, по нежным губам – верхняя чуть пухлее, и край ее остро вырезан, по рукам, касающимся его тела, по ее коже, делавшейся горячей и влажной под его губами.

Нет, лучше было совсем не вспоминать, что на свете существуют женщины, чем так мучиться от невозможности быть рядом с одной из них.

Потом вернулся лейтенант Стрешнев, разъяснил им задачу: завтра будет проведена масштабная операция по зачистке крупного села, где засели боевики. Их подразделение двинется в составе колонны бронетехники. Выход запланирован на шесть утра. Теперь же всем приказано отправляться спать.

И Марат блаженно растянулся на койке, а потом увидел тот сон – про собаку.

Лейтенант дал команду:

– Группа, на выход!

И они высыпали на улицу. Высоко-высоко, над крышами домов, над шапками гор раскинулось небо – синее и бездонное. Утреннее, умытое росой солнце обсыпало его теплой позолотой. И прямо над головами, в безмятежной вышине, парил, раскинув крылья, остроклювый ястреб. Тишина звенела в ушах.

На узкой сельской улице стояли подготовленные БТР. Приземистые, широкие, как черепахи, издававшие запах железа и мазута.

– Ну че, пацаны, жить-то хочется? – потягиваясь, спросил кто-то из ребят.

– Да ну нах, – отозвался другой. – I hate myself and I want to die[2].

– Бхаха, посмотрим, че запоешь, когда тебе звери жопу отстрелят!

Лейтенант отдал команду, и ребята принялись грузиться в БТР.

– Давай, шевели булками! – крикнул Леха Гасу. – Че тебя тут, до вечера дожидаться?

Марат запрыгнул в люк последним, сел рядом с Гасом. Леха поместился напротив, поправил каску. Загрохотал мотор, корпус машины дернулся, затрясся крупной дрожью – и колонна тронулась. Еще один парень, Митяй, перекрывая шум двигателя, орал в рацию:

– Да! Мы тронулись! Тронулись мы. Пока все спокойно!

Леха вдруг заржал – смеха не было слышно в реве мотора, Марат понял, что друг хохочет, только по белой полосе обнажившихся зубов. Леха сделал им с Гасом знак наклониться к нему и заорал, пытаясь перекричать рокот двигателя:

– Анекдот вчера рассказали. Хотите?

– Ну! – нетерпеливо кивнул Гас.

– Короче, слушайте! – Леха орал изо всех сил. Марат видел, как на шее его вздуваются от натуги синие вены: – «Товарищ полковник, мы окружены! – Зашибись! Теперь мы можем атаковать в любом направлении!»

Гас захохотал, откинув голову. Митя вдруг гаркнул:

– Хорош ржать. Люк открой! Ща мимо села разбитого проезжать будем.

Марат понял – есть опасность, что в развалинах затаились ваххабиты. Если начнут обстреливать колонну из гранатометов, люки в БТР должны быть открыты. Если граната прошьет корпус и разорвется в закрытом БТР, их всех размажет по стенкам, как паштет. А если люк будет открыт, хоть кого-то может выбросить, а он потом вытащит остальных.

Гас, матерясь, полез наверх открывать люк. Митяй орал в трещащую рацию:

– Что? Вас не слышно? Так точно, понял! Мы проходим…

Леха дернул Марата за рукав и, приблизившись вплотную, крикнул в ухо:

– Зашибись, можем атаковать в любом направлении!

Голубые глаза его прыгали и смеялись. И Марат засмеялся тоже.

– Проходим участок около села. Пока все тихо! – докладывал Митяй.

А потом вдруг загрохотало так, что шум от гусениц БТР стал еле различим. Корпус машины тряхнуло. И Марат удивился, что гром, оказывается, имеет цвет – черно-оранжевый, ослепляющий. Его тряхнуло, рвануло вперед и вверх какой-то обжигающей кипящей волной. Подбросило так, что он успел ухватить на миг ощущение полета, и воздух под раскинутыми в стороны руками стал плотным и вязким, как вода. Потом перед глазами мелькнула выжженная, покрытая растрескавшейся коркой земля – и Марат рухнул в черноту.

Рита поцеловала его. Он чувствовал под дрожащими пальцами чистую нежную прохладную кожу ее лица. Исступленно гладил выступающие скулы, не мог оторвать взгляда от ее причудливо выгнутых ресниц. Он хотел ударить ее, избить за то, что вывернула ему наизнанку всю душу, за то, что полезла в этот чертов ангар, и собака чуть не разорвала ее. Но Рита вырвалась и ударила его сама, по лицу. А потом поцеловала. И он совсем озверел, его просто трясло всего от сокрушительного, ненасытного желания. Ощутить ее, всю, прижать к себе, накрыть своим телом и никогда-никогда не отпускать. Моя! Навсегда моя!

Ее губы на его губах, ее вкус мешается со вкусом его собственной крови – железным, соленым…

Март облизнул губы, ощутил языком стекающую по запекшемуся рту кровь – и открыл глаза. Голову надсадно ломило, лицо было разбито. Он попытался сесть и понял, что в целом все в порядке. Руки, ноги двигались, спина была цела. Его только оглушило немного.

Вокруг все горело и чадило. Он увидел прямо перед собой развороченную тушу БТР. Черный дым клубился, застилая глаза, выворачивая легкие истошным кашлем. Красно-рыжее пламя вырывалось из корпуса, как экзотический южный цветок. Вокруг трещали выстрелы, проносились его товарищи.

Марат вскочил на ноги, уже не обращая внимания на шум в висках и подступавшую к горлу тошноту.

Там люди! Друзья! Вытащить…

Прищурившись так, чтобы лишь смутно различать, куда движется, он нырнул в развороченный металл. Ничего не видя перед собой, ухватил первое же тело, которое попалось в руки. Тяжелая, недвижимая плоть. Еще не видя лица того, кого он тащил, он перехватил его за подмышки, рванул на себя, выволок на воздух, сбивая ладонями огненные языки с занявшейся формы. Подплывшее кровью плечо, приплюснутый нос в черной копоти – Митяй!

Марат оставил его на земле и ринулся обратно. Он тащил следующее тело и молился про себя, чтобы это был Леха. Он знал, что обязан вытащить всех, что не имеет права выбирать, кого вытаскивать первым – должен хватать того, кто ближе к выходу. Все они – его товарищи, все одинаково ценны. Но, делая все, как их обучали, он все же молился, чтобы живым, дышащим человеком в его руках оказался Леха. Его земляк, одноклассник, друг.

Он может не успеть вытащить всех. Огонь все сильнее.

Он выволок следующего, опустил на землю, перевернул, вглядываясь в закопченное лицо. Гас…

Пламя за спиной радостно рванулось ввысь, заревело, празднуя свою победу. Марат быстро обернулся, прищурился, оценивая ситуацию. Там нет больше живых. Нет! В таком огне никого не спасти. Нужно уходить.

Он сжал губы и, прикрыв руками лицо, бросился в огонь. Пламя прорастало сквозь его форму, взвивалось желтыми ростками. Он сбивал его, не замечая жара, кашлял от чада, на ощупь пробираясь в полыхающем БТРе. Оттолкнул берцем что-то металлическое, почти упал – и наконец наткнулся руками даже не на тело, на какое-то полыхающее огнем смердящее полено. И только через секунду осознал, что это Леха.

Он не чувствовал, как жжет ладони, тащил его наружу, рыча от натуги. Выбросил на землю, вывалился следом и только тогда – увидел. У Лехи не было больше лица. Только черный обугленный остов. Там, где раньше были уши, остались угольные сморщенные хрящи. Марат испугался, что увидит среди этой изжаренной плоти голубые смеющиеся глаза, а потом понял, что и глаз уже нет. От того, что было когда-то Лехой, тошнотворно воняло прокопченной плотью. Желудок скрутило судорогой, и Марат едва сдержался, чтобы не выблевать весь свой животный ужас.

Прислушавшись, он различил вдруг среди рева огня и треска выстрелов слабый, еле слышный звук и понял вдруг, что обугленное тело рядом с ним – еще живое. Что это от него идет не то писк, не то шорох.

На висках выступил холодный пот, пальцы скрутило от ужаса. Он поверить не мог, что обугленный кусок мяса может еще жить, издавать звуки, испытывать боль.

Господи, Леха! Леха, нет! Подожди! Я сейчас!

Он несколько секунд дышал ртом, чувствуя, как рвутся наружу легкие. Показалось, будто сам воздух вырывается из него кровью, фонтаном хлещет из горла. Он подавился собственным криком, не понимая, почему отказали вдруг голосовые связки.

У него нет времени на истерику. Нет на нее права.

Быстрей!

Силой воли погасив дрожь в руках, Марат выхватил «стечкин», приставил его к почерневшей голове – теперь и не разобрать было, где висок, мучительно замычал и выстрелил.

2

На переговорном пункте почему-то пахло парикмахерской – чем-то кислым и синтетическим. Рита прижала к уху гладкую тяжелую трубку.

– Ну и как она? – спросила, задумчиво проводя пальцем по исписанной деревянной полке, на которой помещался телефонный справочник.

– Как? – отозвалась трубка каркающим голосом Эсфири Леонидовны. – Маргарита, детка, не морочь мне голову! У нас все в полном ажуре. Твоя мать жива, здорова, перечитывает Писемского и пытается со мной его обсуждать – ты можешь себе это представить?

– О да, пожалуй, могу, – хмыкнула Рита. – Эсфирь Леонидовна, я в этом месяце не выслала денег. Вы извините…

– Маргарита, иди в жопу! – весело посоветовала старуха. – Будут деньги, пришлешь, не будут – мы тут тоже голодать не станем. Ты себе даже не представляешь, сколько блюд можно приготовить из перловки. А у меня между тем десятилетний опыт обращения с этой бесценно-полезной крупой.

– Ладно, – рассмеялась Рита. – Я верю в ваше кулинарное искусство. Но денег все-таки постараюсь прислать. Думаю, на следующей неделе.

Она помолчала немного, перевела дыхание и спросила, как будто между прочим:

– А что вообще нового… в городе?

– В городе? Не смеши меня, Маргарита. Что может быть нового в этом богоспасаемом городе?

– Ну, я не знаю, – протянула Рита. – Может быть… кто-нибудь приехал?..

– Маргарита, что ты из меня пытаешься вытянуть, как энкавэдэшник на допросе? – оборвала Эсфирь Леонидовна. – Если бы у меня были новости, я давно бы тебе сказала, а не занималась светской трепотней. Никто не приезжал.

– Ладно, я поняла, – кивнула Рита. – Счастливо, Эсфирь Леонидовна, не болейте!

– Не дождешься! – пообещала старуха, и трубка откликнулась короткими гудками.

Повесив трубку, Рита вышла из здания и оглядела сквер, в котором располагался переговорный пункт. Деревья тянули к небу черные мокрые ветки, осыпанные золотыми листьями. Под ногами, на серой бульварной плитке, синело в лужах опрокинутое осеннее небо. Воробьи шумно ссорились из-за рассыпанных на траве темно-оранжевых рябиновых ягод. Прохожие поднимали головы, посматривая на небо, готовое вот-вот разразиться дождем. Некоторые уже щелкали зонтиками – и над толпой раскрывались разноцветные купола.

Она не сразу заметила среди прохожих человека, которого высматривала. Поначалу пробежала равнодушным взглядом высокую тонкую фигуру в длинном черном пальто и лишь потом, разглядев над по-пижонски поднятым воротником непокорные золотистые вихры, рассмеялась от неожиданности и пошла вперед, к скучавшему под фонарным столбом другу. Подойдя сзади, она ловко ухватила дожидавшегося ее юношу под руку и пропела, комично растягивая слова:

– Мужчина, вы такой шикарный! Можно с вами рядом постоять?

Парень обернулся, и на Риту весело глянули нахальные синие глаза ее московского приятеля Левы Беликова.

– Даже не знаю, – со смехом отозвался он. – По-моему, вы меня компрометируете, дамочка.

Рита, отступив назад, принялась разглядывать его пальто – длинное, черное, приталенное, делавшее и без того тонкую и стройную фигуру ее друга какой-то уж совсем неземной – словно падший ангел спустился с неба, чтобы смущать москвичей своей надломленной красотой.

– Левка, я ослеплена. – Она картинно прикрыла глаза ладонью. – Где ты оторвал это великолепие? Не отвечай! Ты, сволочь, ограбил ГУМ, а меня с собой не взял, так?

– Фи, милая Гретхен, бросьте ваши уголовные повадки. – Лева жеманно повел бровями. – Я всего лишь свел знакомство с одним очень талантливым студентом текстильной академии. Это он для меня сшил. Только никому не говори, я собираюсь втирать всем, что это пальто из последней коллекции Кензо.

– И чем ты с ним за эту шинель расплатился? – спросила Рита. – Стоп, молчи. Избавь меня от подробностей своей половой жизни.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – важно вскинул подбородок Лева. – Это о-о-очень захватывающие подробности.

– Да, детка, ты меня заводишь! – с хохотом толкнула его плечом Рита. – Ладно, хорош трепаться. Ты мне зачем в общагу звонил?

– Дело есть, – тут же оживился Лева. – Поехали ко мне, по дороге все расскажу.

Рита жила в Москве уже второй год и училась на втором курсе сценарного факультета ВГИКа. Вступительные экзамены дались ей довольно легко – ее этюды и небольшие рассказы в самом деле заинтересовали приемную комиссию, и мастер Демьянов, набирающий курс в этом году, сразу сказал, что Хромову он берет. После этого на остальных экзаменах к ней уже не придирались.

То ли благодаря этому, то ли из-за неуживчивого взрывного Ритиного характера, но отношения с однокурсниками у нее не очень-то сложились. Таких, как Рита, провинциалов без роду, без племени на курсе было немного. Основной же костяк составляли хорошо одетые, чистенькие и не обремененные материальными проблемами сынки и дочки московской элиты. Из этой модно прикинутой, летающей на выходных в Куршевель гвардии мало кто умел сочинить текст для поздравительной открытки, не то что наваять к семинару целый этюд.

Разумеется, Риту вся эта честная компания к себе не приняла. Она, впрочем, и не пыталась наладить отношения со своими однокашниками. И лишь с интересом отслеживала все новые и новые появлявшиеся о ней слухи. Говорили, что Хромова спит с Мастером и только поэтому и была принята на курс. Твердили, что Рита давно и крепко сидит на героине и все свое вдохновение черпает из посещающих ее во время приходов фантазий. Ей все эти перешептывания были безразличны, немного забавлял лишь тот факт, что в любом новом обществе она умудряется становиться скандально известной персоной, не прилагая к этому никаких усилий.

Рита отдавала себе отчет, что московская жизнь изменила ее. Изменения коснулись и внешности – вместо безбашенной малолетки, кажется, вообще не помнившей, что на ней надето, с кое-как скрученными на затылке волосами, теперь в зеркале она видела этакую полубогемную диву с декадентским налетом. Короткая асимметричная стрижка, несколько выбеленных прядей в копне темных блестящих волос – как солнечные лучи, пронизывающие предгрозовое небо, подведенные темным выразительные губы, тяжелый серебряный браслет на хрупком запястье (свистнула в антикварном магазине на Арбате), красно-бело-черный наряд…

Из всех, с кем она познакомилась во ВГИКе, единственным близким другом ей стал Лева Беликов, студент художественного факультета, удивительно талантливый, остроумный, совершенно беспринципный беспечный гомосексуалист. Левка был не в ладах с матерью, пару лет назад ударившейся в религию и объявившей сына с его извращенными наклонностями великим грешником. Разругавшись с родительницей вдрызг, Лева съехал из родного дома в крошечную квартирку на Пятницкой, оставшуюся ему после смерти бабки. В этой квартире, выгороженной когда-то из длинной многонаселенной коммуналки, Рита зависала у своего приятеля довольно часто, когда хотелось сбежать куда-нибудь из вечно не спящей вгиковской общаги на улице Бориса Галушкина.

Левка стал единственным по-настоящему близким ей в Москве человеком. Общение их состояло по большей части из взаимных подколок и розыгрышей, за которыми скрывалась истинная привязанность и забота. Левка стал ее первым настоящим другом – не таким, как когда-то в детстве Аниська или Банан, с которыми она просто проводила время за неимением лучшей компании. Нет, Левка действительно стал для нее близким и родным человеком, и Рита чувствовала, что и он, несмотря на его циничные замечания, относится к ней с настоящей теплотой.

Вдвоем с Левой они составляли довольно интересный тандем – парочка всегда веселых аморальных авантюристов, не гнушающихся сомнительными развлечениями и не вполне законными способами подзаработать. Бонни и Клайд или, скорее, лиса Алиса и кот Базилио. Впрочем, для творческих целей Левкино логово тоже использовалось весьма активно. Беликов был счастливым обладателем компьютера, и Рита, давно простившись с потрепанной общей тетрадью «История России, 9 “Б”», предпочитала теперь хранить свои наброски в электронной памяти Левкиного компа. Героями ее коротких рассказов, заданных во ВГИКе этюдов, короткометражных сценариев становились так хорошо ей знакомые жители городского дна – мелкие мошенники, карманники, подростки-наркоманы, совершавшие преступления в надежде разжиться деньгами на дозу.

Мастер курса Демьянов, именитый сценарист, по работам которого было снято несколько известных картин еще в советское время, благодаря вескому слову которого Рита и была принята на курс, отмечал, что у Риты есть собственный стиль письма, способность подмечать детали и живо передавать на бумаге характерные особенности и речь персонажей.

– Однако, – вздыхал он, вальяжно откидывая со лба пижонистую седую прядь, – вам, Маргарита, все еще не хватает глубины образов. Вы не копаете вглубь, а скользите по поверхности. Вам еще только предстоит подняться до вершин психологизма.

Рита втайне считала Демьянова слегка припорошенным пылью веков ретроградом. Хотя не могла не отмечать, что его оценки творчества ее и однокурсников часто бывали удивительно меткими и точными. Как бы там ни было, этот попыхивающий трубкой корифей был мастером своего дела, хотя, возможно, и не «сек» последних тенденций современного киноискусства.

Идею повести о человеке, вынужденном бежать из родного города, которая пришла ей в голову еще в школе, Рита тоже не оставляла. Забросив своего героя в Москву, протащив по всем модным кабакам и притонам, столкнув с бандитами и заставив совершить убийство, она теперь должна была двигать его дальше и не вполне понимала пока еще, в какую сторону.

Вот и теперь, стоя с Левкой в трамвае, который, тихо позванивая, полз мимо украшенных лепниной желтых и голубых особнячков Замоскворечья, она, сдвинув брови, размышляла, куда теперь отправить своего персонажа. Левка, распространяя вокруг себя мускусный запах самого модного этой осенью унисексового парфюма, что-то увлеченно рассказывал ей. Она же перебила его, дернув за рукав шикарнейшего пальто.

– Левка, куда может податься человек, если ему надо исчезнуть? От милиции, от близких, вообще от всех?

– Ты меня слушала хоть немного? – обиженно дернул плечом Лева. – Не трожь пальто, писательница, хрен знает, из какого допотопного отреза его склепал этот Пьер Карден недоделанный.

– Ну прости, не злись, моя принцесса! – подколола его Рита. – Я просто задумалась. Так куда?

– Во французский легион записаться, – предложил Лева. – Туда всех берут, кто отбор пройдет, и о прошлом не спрашивают. Хоть ты Центробанк ограбил или всю семью вырезал. Там новую личность выдают и контракт на пять лет. В фитнес-центр со мной один парень ходит. Говорят, он там служил. Какие плечи, ты бы видела… Просто мраморный Давид. Убежденный натурал, к несчастью. – Он скорбно прикусил нижнюю губу.

– В легион, говоришь? Это мысль… Надо подумать, – протянула Рита. – Ладно, что ты там рассказывал про дело?

– Порно! – торжественно провозгласил Левка.

Две бабульки, сидевшие около них, вздрогнули и возмущенно поджали губы.

– Чего? – скептически протянула Рита.

– Помнишь, я тебе рассказывал про одного типа по кличке Гнус, – продолжил Беликов. – Ну такой, приблатненный, что-то типа бандитской шестерки. Но с идеями! Так вот, значит, теперь он организовал подпольную порностудию. Я тут с ним ужинал на днях…

– Продажная душонка!

– На себя посмотри, грабительница неудавшаяся! Так вот, я с ним ужинал, и он мне прям в красках расписал все свои творческие планы. И я сразу подумал о тебе!

– О-о, мне очень лестно, Левочка, – закатила глаза Рита. – Из нас с тобой вышла бы очень киногеничная пара. Только сниматься с голым задом я не буду!

Бабульки поднялись со своих дерматиновых сидений и прошествовали к выходу из трамвая. Одна из них, чувствительно приложив Риту по ноге авоськой, прошипела:

– Бесстыжие!

– Я просто убит вашим негодованием, – в шутовском жесте прижал руку к груди Лева, затем снова обернулся к Рите: – Не сниматься, кретинка. Писать! Я тебя предложил в качестве сценариста. А себя в качестве…

– Консультанта по мужской любви, – продолжила Рита.

– Художника-постановщика! – возразил Лева. – Хотя и в сценарий я смогу внести неоценимый вклад, сама убедишься. Слушай, ты же эту фигню слабаешь за неделю! А Гнус платит в баксах. Соглашайся!

Они выскочили из трамвая на нужной остановке и пошли по улице, мимо причудливых старинных особнячков. Впереди маячил в сером осеннем небе бело-зеленый шпиль церкви.

– Порносценарии? Ты это серьезно? – со смешком уточнила Рита. – Назови хоть одну причину, по которой я должна на это согласиться.

– Ммм… Может быть, деньги? – предложил Лева, увлекая Риту за собой в каменную подворотню.

Они оказались во внутреннем дворе, усаженном старыми узловатыми липами. Под начинающим накрапывать дождем тихо дремало несколько иномарок. Из офиса какой-то конторы, располагавшегося в доме напротив, вышли двое клерков в костюмах и остановились покурить под козырьком подъезда.

– Пфф, – фыркнула Рита. – Деньги можно достать куда более простым путем.

– Ну да, знаю я твои детские проделки, провинциальная шпана, – засмеялся Лева. – И что тебе лень тратить время на что угодно, кроме незаконных авантюр и рассказов про твоих мизераблей, тоже знаю. Я тебя знаю как облупленную, Жан Жене московского разлива. Но я тебе предлагаю как раз и то и другое!

– В смысле? Я что-то не улавливаю… – сдвинула брови Рита.

– Это девиз всей твоей жизни, – подколол ее Лева. – В смысле, Гнус обещал мне, что пустит тебя на съемочную площадку. Что ты сможешь узнать в деталях, как снимается подпольное порево, потрепаться с актерами… ну и так далее. Скажешь, тебя не интересует этот бесценный материал? Да брось, ты же потом сможешь использовать его в десятке твоих этюдов!

Рита не смогла сдержать восхищенной ухмылки.

– Ты дьявол, Левка! Ты знал, на что меня купить, а?

– Конечно, знал, – самодовольно вздернул подбородок он. – Все потому, что я – это ты, а ты – это я. Мы два сапога пара, моя дорогая Гретхен. Пошли! Нас ждут великие дела!

Он распахнул перед ней дверь подъезда. Смеясь и подначивая друг друга, они взлетели по широкой лестнице на третий этаж. В дверь Левкиной квартиры засунуто было несколько печатных брошюр. Левка вытащил их, развернул и поморщился.

– Драгоценная маман опять наведывалась. Смотри!

Он сунул бумажки Рите в руки. Та, поднеся их ближе к глазам в полутемном подъезде, прочитала: «В помощь кающемуся», «Как преодолеть свой грех».

– Лева, это че за душеспасительная литература?

– А это мамочка пытается вернуть меня на путь истинный, – весело объяснил Лева. – У меня этой макулатуры уже полная квартира. Вообще, она еще неплохо держится. Черт его знает, как бы я себя вел, если б мой собственный сын оказался педиком.

Левина покойная бабушка была именитым советским скульптором. Вместе с квартирой в центре Беликову в наследство досталось множество работ, которые не нашли своего применения при жизни покойной. Квартиру заполняли гипсовые и мраморные лепные торсы и рельефные задницы, которые сама скульпторша в свое время посчитала проходными, неудачными или попросту не успела довести до совершенства. Конькобежцы, гимнасты, готовящиеся к прыжку пловцы, мускулистые рабочие белели тут и там в полусонной тишине квартиры. Самая крупная статуя – крутобедрый атлет – встречала посетителей квартиры буквально на пороге, поигрывая квадрицепсами в углу прихожей. Левка повесил на плечи атлета свое новое пальто и широким жестом пригласил Риту в дом:

– Входи, надежда российской порнографии! Усаживайся за комп и принимайся за работу. Я пообещал Гнусу, что первый сценарий будет готов через неделю. Поживешь пока у меня, чтоб ничто там тебя в общаге не отвлекало от трудов праведных.

– Да ты просто эксплуататор, – покачала головой Рита. – Ладно, с тебя кофе!

Она прошла в комнату, включила компьютер, смахнула со стола ворох Левкиных эскизов, закурила и уставилась в высветившийся на экране чистый лист.

Следующие несколько дней Рита провела в Левкиной квартире, отлучаясь только в институт и по возвращении сразу принимаясь за работу. Левка исправно варил ей кофе, временами приносил тарелку с какой-нибудь нехитрой едой собственного приготовления. Рита же совершенно погрузилась в написание этого идиотского порносценария. Через несколько дней у нее уже в голове гудело от постоянного описания разнообразных половых актов.

– Та-а-ак… Входит сантехник, – устало диктовала самой себе она.

– Эротично помахивая вантузом, – добавлял Левка, вольготно раскинувшийся на диване.

Ступни его упирались в подлокотник, голова откинута, и золотистые кудри в беспорядке свисали вниз.

– Эротично помахивая… – машинально повторила Рита. – Тьфу ты! Левка, не мешай! Сейчас брошу все, и сам будешь эту тягомотину кропать.

– Я же, наоборот, помогаю, – с деланой обидой возмущался Лева.

Рита затянулась сигаретой, стряхнула пепел в сложенные ковшиком гипсовые ладони статуэтки, стоявшей на столе.

– У меня проблема с диалогами, – пожаловалась она. – Убей бог, не знаю, что они еще могут говорить, кроме «Не останавливайся, крошка!» и «О боже, да!».

– Ха! Да я могу предложить миллион вариантов! – Левка подскочил на диване, быстро опустился на задницу, скрестил ноги в некоем подобии позы лотоса и запустил пальцы в волосы: – Как тебе: «Возьми меня, мой тигр!»? Или «Хочу ощутить твой вкус!»? Или «О-о-о, глубжееее, вот так, да…»?

– Помедленней, я записываю, – с хохотом прервала его Рита. – Левка, ты просто кладезь!

– Еще бы! А тебе, милая Гретхен, воздержание явно не идет на пользу. Сколько мы с тобой знакомы? Второй год? А я что-то до сих пор ни разу не слышал ничего про твою личную жизнь! Дорогая моя, это просто нездорово! Заметь, вот у тебя уже и фантазия иссякает.

– Заткнись! – оборвала его Рита, перестав смеяться и снова принимаясь барабанить по клавишам.

– Нет, серьезно! – не отставал Беликов. – Ты что, хранишь верность какому-нибудь прекрасному принцу из своего Задрищенска?

– Не твое дело! Еще одно слово, и эта гипсовая телка полетит тебе в голову, – мрачно предупредила Рита.

– Ладно, ладно, – примирительно вскинул ладони Лева. – Я же не знал, что все так серьезно.

– Ты даже не представляешь, как все серьезно, – бросила Рита.

За все время, проведенное ею в Москве, она никогда никому не говорила о Марате. Даже Левке. Теперь, по прошествии двух лет, все, что было между ними – все это отчаянное, нежное, полудетское, – казалось таким далеким. Она столько думала о нем, столько вспоминала, столько различных вариантов их будущей встречи нафантазировала себе, что теперь уже и сама не могла разобраться, что из этого было на самом деле, а что родилось в ее воображении. Иногда начинало казаться, что не было попросту ничего – приснилось, привиделось промозглым осенним вечером.

Она не видела его два года, довольствуясь короткими отрывочными сведениями – здоров, служит, все в порядке. И старалась не думать о том, что будет, когда Марат вернется. Господи, они ведь были почти детьми, может быть, он о ней давно и думать забыл.

Или, может быть, в эту минуту, когда она придумывает свои идиотские фантазии, его уже нет больше на земле? Нет! Такого просто не может быть!

Иногда ей казалось, что она ждет его каждую минуту. Чем бы ни была занята, о чем бы ни думала, какая-то часть ее мозга всегда улавливала малейшие сигналы извне. Анализировала каждый приглушенный звук, каждый шорох – не могут ли это быть шаги Марата или его голос. Ее глаза отслеживали каждый похожий силуэт в толпе, ловили мимолетное движение на самом краю периферии зрения – не Марат ли это разыскивает ее в незнакомом городе.

Иногда же ей казалось, что она вообще больше не ждет ничего.

3

Через неделю сценарий был готов. Заказчик, которого Левка именовал не иначе, как Гнус, встретился с Ритой в маленьком прокуренном кафе. Из-за стойки хрипло орал магнитофон. В углу раскинула хлипкие ладони запыленная пальма.

Рита оценивающе разглядывала своего работодателя, примостившегося за столом напротив. Стертая, ничем не примечательная внешность показалась ей довольно противной. Острая крысиная мордочка со следами редкой, но тщательно культивируемой острой бородки. Тощая дерганая фигура – чем-то похож на ее школьного приятеля Аниську. Тонкий острый носик, влажноватые маленькие ручки. Кличка Гнус подходила ему настолько, что у Риты даже мысли не возникло поинтересоваться его настоящим именем. Интересно было, что с виду Гнус совсем не походил на гомосексуалиста, и если б Рита не знала о его пристрастиях, так сказать, из первых рук, ни за что бы не догадалась об ориентации работодателя.

Проговорив с Гнусом буквально десять минут, Рита уже догадалась, что Левка был прав насчет этого кадра – пустое место, приблатненная шестерка, изо всех сил пытающаяся произвести впечатление серьезного человека «со связями». В то же время Гнус явно мнил себя творческой личностью, сыпал известными кинематографическими именами и изо всех сил пытался дать понять, что его будущее кино – не просто тупая порнуха, но высокое искусство.

– Вас правда зовут Гретхен? – козлиным тенорком выдал он, начиная беседу.

Рита махнула рукой:

– Не обращайте внимания, это Лев Иваныч придумал. Считает, что я похожа на героиню «Фауста». Меня зовут Рита.

– Мм… Фауст… – щуря и без того маленькие глазки, протянул тот.

«Ну, давай, скажи еще, что это твоя любимая книга», – едва сдержала усмешку Рита.

– Валерий, – отрекомендовался Гнус, протянув ей через стол влажную узкую ладонь.

Надо же, у него, оказывается, было настоящее имя! Вытянув пальцы из хватки Гнуса, Рита незаметно вытерла их под столом о край плаща.

– Мне понравился ваш сценарий, Рита. Вы правильно оценили задачу: не просто дешевая порнография, а нечто эксклюзивное, драматичное, в духе Бертолуччи, если хотите.

Рита, не сдержавшись, прыснула и тут же сделала вид, что подавилась сигаретным дымом. «Бертолуччи, смотри-ка ты!»

– Да-да, – закивала она, спрятав за ресницами искрящиеся смехом глаза. – Я так и поняла, что вас интересует артхаус. Если можно так выразиться, нуар.

Крысеныш расплылся в довольной улыбке. Ноздри его затрепетали. «Решил, значит, не просто бабла срубить и завалить привокзальные ларьки склепанным на коленке поревом, а еще и почувствовать себя эстетом от кинематографа», – уточнила для себя Рита.

– Так вы, Рита, хотели побывать на съемочной площадке? – вопросил Гнус.

– Мечтаю об этом! – доверительно склонилась она к нему через стол. – Вы ведь знаете, я учусь во ВГИКе, и мне очень интересно было бы наблюдать, как мое произведение обретает жизнь, полноту, так сказать, красок. Тем более под вашим тонким руководством.

Гнус аж прижмурился от удовольствия, как обожравшийся сметаны кот.

– Тогда пойдемте! – Он поднялся, небрежно швырнув на полированную столешницу несколько купюр.

Рита отметила про себя, что размер чаевых никак не соответствовал широте жеста. У выхода из кафе их ждала серебристая «девятка» Гнуса. Впрочем, хозяин кивнул на нее Рите с таким пафосным выражением лица, словно это был, по меньшей мере, «Ламборджини». Рита села в салон, провонявший приторным освежителем воздуха, Гнус опустился на водительское сидение, и машина рванулась вперед по московским улицам.

Съемки проходили в подвале жилого дома. Еще недавно тут был расположен детский спортивный клуб, и на окнах, находившихся под самым потолком, намалеваны были олимпийские мишки с гирями, гантелями и теннисными ракетками.

– Завесьте окна чем-нибудь, – распорядился Гнус. – А то щас народ сбежится. А я давать бесплатное представление не собираюсь.

Левка метался по обшарпанному сырому помещению, таскал за собой какие-то рулоны ткани, взлетал на стремянку, закрепляя что-то под потолком, замирал по углам, окидывая сосредоточенным взглядом пространство, и тут же бросался снова что-то вешать, крепить, драпировать. В конце концов, его стараниями вонючий подвал превратился чуть ли не в восточный дворец из сказок «Тысячи и одной ночи».

Оператор Славик – бородатый, в потертой бейсболке, из-под которой свисал пыльно-рыжеватый хвост волос, в майке с надписью «Х.З.», обтягивающей круглый выступающий живот, прохаживался по съемочной площадке, добродушно рассказывая всем желающим старые анекдоты.

Гнус изо всех сил делал вид, что руководит съемочным процессом. На самом же деле он только и занимался тем, что таскался за Левкой по всему подвалу, пожирая увлеченного юношу глазами. Принюхивался, облизывался и, кажется, едва удерживался от желания прикоснуться.

Улучив минуту, Рита шепнула Беликову:

– Слушай, мне страшно за тебя. По-моему, он сейчас тебя сожрет.

– Пфф, ты просто завидуешь моей неотразимости, – фыркнул Лева.

В каморке в конце помещения – бывшей раздевалке спортклуба, из которой открывалась дверь в провонявшую плесенью душевую, наносили макияж актеры. Рита, движимая любопытством, заглянула и туда. Три фигуристые девицы, развалившись на низкой скамейке и вытянув на середину комнаты бесконечные ноги, красились, извлекая грим из одной, общей на всех, в подтеках тонального крема, розовой косметички.

– Ната-а-аш, замажь мне прыщик тут, – гнусаво протянула одна.

Вторая принялась закрашивать красный бугорок на виске подруги. Третья девица обернулась к Рите и спросила с певучим украинским акцентом:

– Привет! А ты кто такая? Тоже сниматься будешь?

– Не, я так, – неопределенно повела плечом Рита. – Автор сценария.

– А-а-а… – протянула та, которую называли Наташей, окидывая Риту оценивающим взглядом: – Слыхали, девки? Это вот она все сочинила, как нам сегодня трахаться

Две другие девчонки так же принялись присматриваться к Рите. Одна шепнула что-то другой на ухо, и порноактрисы захихикали.

– Слушай, а можешь там в сценарии поменять, чтоб меня за сиськи не особо хватали, – снова обернулась к ней Наташа. – А то у меня после силикона кожа еще чувствительная, неприятно, блин!

– Ладно, я посмотрю, что можно сделать, – кивнула Рита и вышла из гримерки.

Как только дверь за ней захлопнулась, из-за тоненькой стенки донеслись смешки:

– Автор сценария, слыхали, бля? Интеллигенция типа!

– Ой, не могу! Небось рожей не вышла, чтоб сниматься, вот Гнус ее к делу и пристроил – бумажки писать.

– Интересно, че она сюда приперлась тогда? Посмотреть, как нас драть будут? Извращенка, что ли?

– Ой, да ладно, девки, че вы вызверились, – бросила Наташа. – Пусть смотрит, если интересно, че вам, жалко, что ли. Все равно на наши жопы скоро пол-Москвы через экран пялиться будет.

Рита, стоя за дверью, усмехнулась. Эта девчонка с украинским акцентом, Наташа, чем-то понравилась ей. Может, этаким беспомощным нахальством в сочетании с в общем-то незлой натурой. Надо будет познакомиться с ней поближе.

К Ритиному удивлению, оказалось, что процесс съемок порно напрочь лишен какого бы то ни было эротического флера. Происходящее скорее напоминало какие-нибудь изматывающие спортивные соревнования. Где-то выисканный Гнусом медбрат «Скорой помощи» деловито вкалывал актерам-мужчинам стимуляторы. Актрисы в паузах между съемками промокали пот влажными салфетками и устало прихлебывали минералку из пластиковых бутылок. Оператор Славик, не обращая ни малейшего внимания на обилие обнаженных тел вокруг, оборачивался к Гнусу и, хихикая, начинал:

– Слышь че, идут Винни-Пух с Пятачком по лесу…

– Заткнись, а? – взвизгивал Гнус. – Ты мне настрой сбиваешь!

– Настрой сбиваешь… – дождавшись, пока режиссер отлучится куда-нибудь, передразнивал Славик. – Бертолуччи недоделанный, е-мое.

И вся съемочная группа разражалась усталым смехом.

Рита, примостившись в углу помещения, на полу, притянув коленки к груди, делала пометки в блокноте. «Петя, – писала она. – Модель. Снимался в рекламе мази от грибка. Мечтает стать лицом Guerlain (вписав это предложение, она хихикнула про себя). В порно участвует, чтоб заработать на дизайнерский костюм. Все время вставляет в речь английские слова. Полный дегенерат».

В голове у нее уже складывалось общее впечатление о будущем рассказе. На языке вертелись разрозненные абзацы. В какой-то момент к ней подошел Гнус, кивнул на блокнот:

– Что, уже вдохновение пришло?

– Так, накатывает понемногу, – ответила Рита.

– А меня опишешь в своей истории? – поинтересовался Гнус. – Я, знаешь, много мог бы тебе порассказать. У меня не самая обычная судьба.

– Не сомневаюсь! – кивнула Рита. – Опишу, а как же? Мы с вами еще побеседуем, когда вы не будете так заняты. – Она кивнула на середину комнаты, где в эту минуту как раз снимали сцену неожиданного явления мужа в момент разнузданной супружеской измены.

Гнус с важным видом отошел. Рита же подумала про себя: «Опишу в красках, даже не сомневайся. У меня уже и несколько эпитетов подходящих есть. Как насчет «изнывающая от похоти крыса»? Гнус ей определенно не нравился. Впрочем, вставить подобного персонажа в будущий рассказ, разумеется, будет неплохо.

Вот только… Для полноты картины хорошо бы еще разговорить эту украинскую красотку с нахальными глазами. Как там ее зовут? Наташа?

Рита неплохо умела чувствовать людей, играть на их скрытых слабостях и заставлять плясать под свою дудку. Уже на следующий день благодаря тонкому манипулятивному расчету Наташа на съемочной площадке вцепилась ей в волосы, понося ее заковыристыми украинскими ругательствами. А еще через два дня считала Риту лучшей подругой. В перерывах между съемками она утаскивала Риту на улицу покурить, выпить кофе и пожаловаться на свою несчастную жизнь.

– Бррр, холод собачий, – жаловалась она, плотнее запахивая на груди «дутую» куртку. Под курткой на Наташе было лишь замысловатое кружевное белье и чулки с подвязками. – Я ваще не знаю, как вы тут живете в этой Москве. Я уж два года тут, солнца, считай, ни разу не видела. Я сама-то с Мариуполя, у нас сейчас лето еще, жа-а-арко. – Она тоскливо посмотрела в серое набухшее непролитым дождем небо.

– Ну и ехала бы домой, – посоветовала Рита. – Чего тебе тут ловить? Порево небось и там снимают.

– Та ты шо, думаешь, я для удовольствия тут корячусь, что ли? – возмутилась Наташа. – А, ну конечно, трахайся на здоровье, еще и деньги получай! Да мне эта срань вон где сидит. – Она ребром ладони легонько стукнула себя по шее. – Я ваще, если хочешь знать, парикмахер по образованию, в Москву ехала в салоне красоты работать. Это все ублюдок этот…

Она осеклась. Из дверей подвала появился Гнус, словно почувствовав, что речь шла о нем.

– Наталья, ты чего отдыхаешь? А ну марш к станку! – распорядился он.

– Ща иду, – неприязненно отозвалась она, продемонстрировав Гнусу тлеющую сигарету. – Докурю только.

– Ну, смотри мне. Чтоб быстро. – Гнус снова исчез за подвальной дверью.

– Урод гребаный, – шепотом выругалась Наташа. – Мы приехали с подружайкой моей, Нинкой. Типа по объявлению – салон красоты «Венера». Этот говнюк нас встретил, такие песни пел, такое обещал. Мы, дуры колхозные, уши развесили. А там оказался интим-салон. Сечешь?

– Угу, – кивнула Рита, быстро соображая. – А чего вы обратно домой не уехали сразу?

– Ну да, а дома-то жрать че? – дернула плечом Наташа. – Думали, хрен с ним, подзаработаем немного, раз уж так вышло. Может, в Москве зацепимся. А говнюк этот… Тебе, говорит, сиськи сделать надо, а то некрасиво. Я тебе бабла одолжу, потом отдашь. И паспорт, главное, сука, отобрал, пока, типа, долг не верну. И вот я, блин, на него корячусь и корячусь, уже, блин, не знаю, сколько бабла ему слила, а все еще должна остаюсь.

– Ясно, – понимающе кивнула Рита. – А паспорт твой все еще у него. И он теперь хоть десять лет может тебе говорить, что долг еще не покрыт, тебе все равно придется отрабатывать, пока твой паспорт у него. Так?

– Ну! – кивнула Наташа. – Я уже два года пашу на него как лошадь. И все еще должна, понимаешь? Подружке моей повезло, она Семке Калининскому приглянулась – ну слыхала, авторитет такой на Москве? Он ее и выкупил. А я… Так, пока не сдохну, и буду на этого недоноска работать. А у меня, между прочим, дочка там, дома, в селе. В первый класс уже пошла.

Наташа сплюнула под ноги, запустила бычком в облезлый куст и, доверительно наклонившись к Рите, прошептала:

– Иногда думаю, может, отравить его, суку?

Рита покачала головой:

– Не, Наташ, травить не надо, попадешься. Но кое-что сделать можно.

– А что? Что? – оживилась Наташка.

– Погоди. Надо подумать. Потом все расскажу, обещаю, – заверила ее Рита. – Ты иди пока.

И Наталья, недоверчиво покосившись на нее, похромала как усталая лошадь, понурив голову, обратно на съемочную площадку. Рита же, прикурив еще одну сигарету от дотлевшей первой, сморщила лоб и прикусила костяшки пальцев.

Наташкина история отчего-то вызвала у нее сочувствие. Не то чтобы она вдруг возомнила себя Робин Гудом. Но помочь этой провинциальной наивной девчонке, так по-дурацки вляпавшейся в историю, хотелось. К тому же уж слишком мерзким был Гнус. А Рита в своих поступках всю жизнь предпочитала руководствоваться не общими соображениями морали, а личными симпатиями. Наташка нравилась ей, а Гнус – нет. Значит, Наташке она поможет, а Гнуса выставит идиотом. К тому же решить эту непростую задачку будет ой как интересно. И Рита погрузилась в размышления, чувствуя, как приятно бегут вдоль позвоночника мурашки в предвкушении опасного приключения.

4

Марат не слышал в общем радостном оре своего голоса и оттого не понимал, орет ли он сам или просто стоит, разинув рот. Минуту назад в помещение вбежал Гас, вращая шалыми от счастья глазами, и крикнул:

– Дембель, мужики! Дембель!

И все парни их призыва повскакали со своих мест и хором дружно заорали – кто яростно матерился, кто просто надсадно заходился на одной ноте. И Марат вскочил вместе со всеми, только вот не мог понять – кричит он тоже или нет? Или просто так саднят растянутые губы, и язык онемел от напряжения.

Дембель!

Домой…

За окном поезда тянулись, то провисая, то вздымаясь вверх, тяжелые провода линии электропередачи. Мелькали деревянные столбы с фаянсовыми колпачками предохранителей. Выгоревшая за лето, пожелтевшая трава, кутающиеся в оранжевые лохмотья деревья, города, поселки, деревни. Громыхающие железнодорожные мосты, подернутые зябкой рябью полотнища рек.

Марат стоял в тамбуре и курил. Было странно. Вот, казалось, два года так ждал этого момента – когда вновь станет свободным, никому не подвластным. Казалось, столько всего сразу можно будет сделать. А теперь ему ничего не хотелось. Он даже не знал, куда себя приткнуть, что сделать со ставшим вдруг бесполезным, никому не нужным телом.

Ведь там все еще шла война. Они не победили и не проиграли. Они просто окончили свою службу и уехали. Значит, и никакого смысла в их действиях не было? Просто работа, на которую их временно направили. Просто работа. Теперь она закончилась.

Он ткнул бычок в пепельницу, на мгновение задержавшись взглядом на следах ожогов на руках, а потом вернулся в вагон, растянулся на верхней боковой полке и заснул без сновидений.

На нужную ему станцию поезд прибыл утром. Марат вскинул на плечо рюкзак, ступил на перрон. Втянул носом воздух родного города. Коротко отметил про себя – вон того магазина не было, а там дерево росло, срубили, наверное.

Он по-прежнему ничего не чувствовал. Ожидал, что обрадуется до сумасшествия, увидев знакомые улицы, что, может, ему станет тяжело, защемит в груди. А оказалось, просто ступал тяжелыми берцами по асфальту – и ничего не ощущал.

В армии он потратил немало времени на то, чтобы научиться отключать эмоции. Чтобы не сойти с ума, выжить, выстоять. В конце концов, отработал этот навык до автоматизма – прикусить подушечку пальца, зажмурить глаза, глубоко вдохнуть – и все чувства отступали. Боль, тоска, сострадание, ужас – ничего больше не было внутри, он становился просто телом, хорошо отлаженным механизмом. Но потом эмоции всегда возвращались. А теперь… Марат испугался бы, если бы мог – страх тоже отключился вместе со всеми остальными чувствами.

«Вон там, за углом, Лехин дом, – думал он, шагая по улице. – Только Лехи там больше нет. Леха погиб. А перед этим у него сгорела вся кожа. Потом я выстрелил ему в висок. Его хоронили в закрытом гробу. А я обещал его матери, что присмотрю за ним, что все будет хорошо. Обещал».

«Вот здесь, на школьной спортивной площадке, Рус учил меня подтягиваться. Мне было семь, я был тощий, как гвоздь, и с меня съезжали штаны – баба Дина купила «на вырост». Рус смеялся и говорил, что зацепит подтяжки мне за уши. Рус тоже погиб. Уже почти три года. Земля на могиле, наверное, просела и поросла травой».

За спиной, на оставленной им станции, истошно взревел гудок поезда, и Марат вздрогнул. Его словно кольнуло что-то. Как будто этот резкий тревожный звук пробил первую брешь в сковывавшей его душу ледяной корке. И теперь по ней медленно, неохотно расползалась паутина трещин. Марат еще не мог разобрать, что именно почувствовал – радость, боль, волнение, ожидание. Только понимал, что звенящая ледяная пустота внутри начала понемногу оттаивать, оставляя после себя саднящее, бьющее по нервам острое ощущение жизни.

«Рита… – подумал он. – Маруся моя! Я скоро тебя увижу».

На родной улице ничего не изменилось. Может, лишь какие-то старые домики еще больше развалились, ушли в землю. Вот соседи, кажется, подновили забор. А во дворе у Кругловых сияла хромированным боком новая иномарка. И пацаны, гонявшие мяч на пустыре, были незнакомыми – подросла новая смена.

Почти у самого дома Марата окликнул сзади резкий каркающий голос:

– Ты куда это собрался, боец?

Он обернулся и увидел следовавшую за ним носатую старуху в неуклюжем, колом топорщившемся пальто и мальчиковых ботинках. Старуха опустила на землю потрепанный черный саквояж, сунула в рот папиросину и принялась чиркать спичкой, продолжая с веселым интересом поглядывать на Марата. Огонек то и дело гас на ветру, и старая карга, матерясь шепотом, выбрасывала бесполезную спичку и пыталась зажечь новую. Марат подошел к ней, щелкнул зажигалкой, давая прикурить, и только тут узнал ее. Ну конечно, это была соседка Риты, старая бабка-психиатр, Розен-что-то-там. Батон еще предложил ее обворовать, а Рита не позволила.

– Так куда это ты собрался, служивый? – снова спросила старуха, буравя его пристальными черными глазами.

– Домой, – пожал плечами Марат.

– А Динару Юсуповну ты предупредил, что возвращаешься? – вскинула седую редкую бровь психиатриня. – Позвонил или, может, телеграмму прислал?

– Да зачем? – удивился Марат. – Она же рада будет меня увидеть.

– Марат, иди в жопу! – обругала его старуха. – Ты помнишь, сколько лет твоей бабуле? Что она первого внука уже похоронила? Не говоря уж про братьев, про сына-уголовника, не дай бог никому такого? Ты подумал, что с ней будет, если ты заявишься вот так, без предупреждения? А если ее удар хватит на радостях и придется не встречу героя устраивать, а поминки?

Марат наклонил голову к плечу. Похоже, эта носатая карга была права. Странно, ему и в голову не пришло, что нужно предупредить о своем приезде. Считал, что сделает бабке приятный сюрприз, и не подумал о том, что это может оказаться для нее слишком. И что теперь делать?

Он медлил, и старуха вызвалась ему помочь.

– Ладно, стой тут, как памятник Ришелье. Я пойду поговорю с Динарой, хоть как-нибудь ее подготовлю.

Старуха поискала глазами урну, не найдя ее, швырнула бычок на землю и притоптала подошвой ботинка. Затем, подхватив потрепанный саквояж, похромала к дому.

– Постойте! – окликнул ее Марат.

– Что? – она обернулась, сверкнув на Марата цепкими черными глазами. – Ну, говори, что ты там стаптываешь казенные подошвы?

– А ваша соседка… Рита Хромова… как она?

– Маргарита? – переспросила карга. – А она мне больше не соседка. В Москву уехала.

Сердце пропустило удар. Ноги как будто приросли к земле. Еще полчаса назад ему казалось, что он навсегда разучился чувствовать? Какое самомнение! Ну давай, солдат, вались на колени, начинай кататься по земле и грызть рукава от невыносимой боли. Тебе же этого хочется сейчас?

Уехала! Не ждет, не помнит! А ты о чем думал? Два года прошло. Ты думал, тебя не было, и у нее жизни не было? А она у нее была, другая, отдельная от тебя!

На несколько секунд он словно оглох и не сразу понял, что психиатриня продолжала говорить. А она лукаво улыбнулась ему тонким, провалившимся ртом и добавила:

– Спрашивала о тебе. Каждый раз спрашивает, когда звонит.

И Марат почувствовал, как от этих слов окончательно лопнула ледяная корка, сжимавшая сердце, и осколки ее брызнули во все стороны, заполнили грудь, горло, легкие. И дышать стало больно, потому что внутри все кровоточило.

Бабка Дина то бросалась обнимать его, то принималась плакать, гладя его обожженные ладони – он уже отчаялся объяснять ей, что ожоги давно зажили и больше не болят, то начинала ворчать, ругаться, сердито грохотать посудой. Потом роняла какую-нибудь тяжелую сковороду и снова бросалась к Марату, обхватывала короткими руками, целовала, куда могла дотянуться.

– Да что ж ты не позвонил, душемот! Уж я бы приготовилась, стол накрыла. А так мне и угостить тебя нечем. Мне одной-то много ли надо, старухе.

– Бабуль, да все хорошо, – возражал он, уплетая на скорую руку пожаренную бабой Диной картошку. – Ты не переживай.

Она уселась напротив него за стол, подперла круглым кулаком щеку и, улыбаясь, смотрела, как он ест.

– Ну и хорошо, и славно, – повторяла про себя, словно молитву. – Вот ты и дома. Ну, куда теперь? В училище вернешься? А, может, на кирпичку? Там сейчас, говорят, получше стало. Какие-то иностранцы приехали, вроде деньги вложили. Швейцары, что ли, шайтан их разберет…

– Я пока осмотрюсь, – неопределенно махнул рукой он. – С друзьями старыми встречусь, разузнаю, что как.

– Ну, давай, давай, – покивала баба Дина и как-то подозрительно на него покосилась, поджав губы.

– В общем, расклады у нас такие…

Аниська сдул ноздреватую, оседающую серым пивную пену и облокотился на высокий пластиковый стол. Из динамика хрипло орала модная певица Лика. Все та же «стекляшка» – ободранные плакаты на стенах, затоптанный плиточный пол, высокие столы, по которым скользят щербатые пивные кружки. И за стойкой все та же Светка, с лиловыми веками, роман с которой так тщательно скрывал от своей постоянной подруги Леха.

Только теперь их отсюда не гоняют – все совершеннолетние.

Аниська за два года его отсутствия чуть вытянулся и раздался в плечах, хотя вид все равно имел до смешного плюгавый. Даже несмотря на то что для пущей брутальности старый друг выбрил свою мелкую шишковатую голову и сделал наколки на руках. Собственно, и весь общий вид Аниськи – атласно-блестящие спортивные штаны, куртка из кожзама, ботинки с острыми носами – видимо, должен был свидетельствовать о том, что с Маратом сейчас говорит не последний в городе человек.

– Расклады у нас такие, – важно повторил Аниська. – Есть сеть частных аптек по области. Мы с ними работаем. Ну, крышуем, ты понял. Банан у нас за главного.

– Банан? – удивленно усмехнулся Марат.

Кто бы мог подумать, что этот тупоголовый ушлепок поднимется до того, что возглавит бригаду. Или, может, он все детство скрывал свой неимоверно развитый интеллект?

– Ну, я тебе прям сразу всю инфу сливать не могу. Сам понимаешь, сколько всякой дряни можно через аптеки протащить. Фармацевтический склад за станцией помнишь, тот самый? – Аниська осклабился, и Марат отметил, что зубы он так в порядок и не привел. – Тоже под нами теперь. Короче, я все это к чему?

Он доверительно посмотрел на Марата.

– Вливайся к нам, я с Бананом поговорю, он против не будет. Ты теперь, можно сказать, человек военный, будешь у нас… как это?.. служба безопасности, во! Волыну тебе достанем. Ты ж обращаться-то, наверно, умеешь теперь?

– Немного, – кивнул Марат, пряча в уголках рта усмешку.

– Ну вот! – радостно заключил Аниська. – Соглашайся!

– Спасибо. Я подумаю, – сдержанно отозвался Марат, отхлебывая пиво.

– Да че тут думать? – возмутился Аниська. – Какие у тебя варианты-то? На кирпичку вкалывать за полтора копья? Сам же видишь, что кругом творится.

– Я в Москву завтра уеду, – коротко объяснил Марат. – Потом поглядим.

– В Москву… – протянул Аниська и, прищурившись, окинул его взглядом. – Это к Марго, что ли? А я думал, у вас уже все… – Он покомкал рукой подбородок, отхлебнул еще пива и заявил: – Не поедет она с тобой. Не вернется сюда, и не рассчитывай! Я ее летом видел – к матери приезжала. Это уже ваще не наша девочка, москвичка, типа, вся. Прикид там, разговоры, все дела. Она ж теперь эта… как ее?.. творческая молодежь, киношники, вся фигня. Зря скатаешься только.

Марат дернул плечом, процедил сквозь зубы:

– Может, я там останусь.

– В Москве? – насмешливо выплюнул Аниська. – Тебя там ждали, как же! Это тут все знают, кто ты и откуда, я тебя в два счета на уважаемых людей выведу, а там кому ты на хрен нужен, хрен с горы? Тебе хоть переночевать есть где, если Марго… ну, короче, если не сложится у вас?

– Разберемся, – сухо ответил Марат.

Он отодвинул пустую кружку, поднялся из-за стола и шагнул к выходу.

– Стой! – окликнул его Аниська. – Че ты сразу, как этот. Я ж ниче такого… Ладно, держи. – Он нацарапал что-то на обрывке чека и сунул Марату. – Это кореш мой, обратишься к нему, если проблемы будут. Он свой парень, на кладбище работает.

Марат, не удержавшись, рассмеялся:

– Ну ты оптимист, Анисимов!

– Да я не к тому, типун тебе… – отмахнулся тот. – Кладбище – это ж золотое дно! Сам понимаешь, какие у людей проблемы бывают – прикопать там кого, чтоб не нашли… Короче, Дроныч на своем месте царь и бог, у него много серьезных пацанов в должниках ходит. Если че надо будет, он поможет, подскажет, к кому обратиться. Понял?

Марат повертел в руках бумажку и сунул в карман форменной военной куртки.

– Понял. Спасибо, Анись, я буду иметь в виду. А ты, я смотрю, действительно серьезным человеком заделался, уже и в Москве контакты имеешь.

– Да не, до Москвы мне далеко еще, как до Луны пешком, – осклабился Аниська. – Дроныч – он родственник мой, вообще-то. Брательник троюродный. А я родню уважаю, особенно полезную.

– Ладно, Анись, я понял. Спасибо тебе еще раз. Увидимся!

Он кивнул Светке, лениво перетиравшей кружки за стойкой, и вышел из «стекляшки».

Баба Дина провожала его, как обычно, ругаясь и всхлипывая одновременно.

– Что тебе не сидится? Что неймется? Только приехал! Хоть бы старуху пожалел… Так нет, где вам, только знаете шнырять туда-сюда. Что отец твой, чтоб его, проклятого, что сыновья его… Один вон уж добегался… – Она зашлась плачем.

– Бабуль, ну что ты теперь-то… – успокаивал ее Марат. – Я ж не в армию еду, не на войну. В Москву просто. Скоро вернусь. Все будет хорошо.

– Небось к своей собрался? – хищно уставилась на него бабка.

Марат почувствовал, как едва заметно потеплели скулы, ответил коротко:

– Да. Я заходил к ней, ее мать дала мне адрес общежития.

– Ну да, ну да, – покивала бабка. – И все вас носит, скаженных, чтоб вам пусто было. Ладно, езжай! Видно, судьба у меня такая – одной куковать, вас дожидаючись.

Марат обнял ее на пороге, закинул на спину рюкзак и пошел прочь от дома, по которому так тосковал долгие два года и пробыл в котором только три дня. На углу, прежде чем повернуть к вокзалу, он почему-то вдруг обернулся. Баба Дина стояла на ступеньках, совсем маленькая, как будто как и их старый дом, слегка ушедшая в землю. Голова повязана цветастым платком, надо лбом торчат два острых кончика. Из-под платка – круглое, все сморщенное, как печеное яблоко, лицо, и глаза – живые, острые, словно изюмины. У него отчего-то перехватило дыхание. Подняв руку, Марат коротко махнул старухе, и та мелко замахала ему в ответ.

Москва показалась Марату огромной, сырой, грохочущей и неприветливой. Казалось, там, на войне, он привык не обращать внимания на шум – треск выстрелов, грохот разрывов, кваканье лопастей вертолетов. Но там иногда, когда бой заканчивался, наступала пронзительная, прямо-таки кромешная горная тишина – такая, что в ушах звенело от пустоты и беззвучия. Здесь же грохот не умолкал никогда, не давая продохнуть, выводя его из себя. Рычали и взвизгивали гудками машины, трещали без умолку многочисленные прохожие, гудели поезда в метро, сладкими женскими голосами гремели рекламные объявления.

Он вдруг показался себе чужим, ненужным в этом огромном, никогда не спящем котле. Он, прошедший войну, умевший стрелять в людей и уходить от нацелившихся убить его, научившийся отключать эмоции и сохранять самообладание, что бы ни случилось, здесь вдруг растерялся. И сразу вспомнились слова долбаного Аниськи и подумалось, что и Рита теперь другая, и неизвестно еще, захочет ли она его видеть.

Ладно. Там видно будет.

Как разыскать человека в огромном мегаполисе? Марат знал только, что Рита учится во ВГИКе, на сценарном факультете. Как доехать до здания института, ему подсказали, а вот где находится общежитие, узнать не удалось. Ладно, значит, для начала он попробует отыскать Риту в институте.

Высокое бежевое здание с лепниной под крышей и торчащими в простенках вычурными фонарями подействовало на него угнетающе. Помпезное, величественное. Оно словно нависало над Маратом, и он, в своей старой, школьной еще куртке, ставшей за время службы узкой ему в плечах, показался себе каким-то приземистым, нескладным рядом с этими псевдоантичными колоннами. На крыльце группками стояли студенты, курили, разговаривали, обсуждали что-то, видимо очень возвышенное. Марат расслышал несколько ни о чем не говоривших ему имен: Годар, Антониони, Бергман. И невольно скривился – кривляки, выделываются друг перед другом!

Путь ему преградил охранник – возник на пороге, сверля Марата бесцветными выпуклыми глазами.

– Куда это мы собрались, молодой человек? Что-то я вас здесь не припомню. Студенческий билет можно посмотреть?

Он не успел еще ничего ответить, как за его спиной раздался низкий женский голос:

– Это со мной, Антон Викторович. Брат из армии вернулся, обещала показать ему, где я учусь. Пропустите?

Марат обернулся, окидывая взглядом девицу, назвавшуюся его сестрой. Длинноногая, с яркими губами, она смотрела на него весело и по-дружески, а в голубых глазах поблескивали озорные искорки. Охранник проворчал что-то невнятное, но в вестибюль Марата пропустил.

– Как вы поняли, что я после армии? – сухо спросил Марат, когда они миновали будку охраны.

– Сразу видно. По выправке. – Девица улыбнулась ему зазывно. – Не обращай внимания на этого олуха. Мы его Рыбий Глаз зовем. Пустое место, а строит из себя бог знает что. Очень хочется козырнуть властью. А ты зачем к нам? Абитуриент? Опоздал немного, вступительные давно закончились. А жаль… – Она смерила Марата медленным заинтересованным взглядом. – Тебя бы наверняка приняли. Такая фактура!

Она подхватила Марата под руку и повлекла его за собой по мраморной лестнице.

Ему неловко было рядом с этой явно пытавшейся флиртовать с ним девицей. Он слишком отвык от женского общества, и восхищенные взгляды, которые бросала на него эта студенточка, казались ему неискренними и насмешливыми.

– Здесь моя девушка учится. Мне нужно ее найти, – коротко отозвался он.

– Девушка, – разочарованно протянула незнакомка. – Ну разумеется, все красивые парни либо заняты, либо педики.

Вместе со студенткой Марат поднялся на третий этаж, свернул направо. Они остановились перед входом в большую аудиторию, где несколько вгиковцев, кажется, что-то репетировали.

– На каком факультете твоя девушка учится? На актерском?

– Нет, на сценарном, – ответил Марат.

– Тогда тебе не сюда. Налево и дальше по коридору, – махнула изнеженной наманикюренной лапкой Маратова спутница. А затем улыбнулась и посмотрела из-под ресниц: – Смотри, если не найдешь, возвращайся. Меня Марина зовут.

– Спасибо. – бросил Марат и, развернувшись, быстро зашагал прочь по коридору.

Он все еще не мог отделаться от ощущения, что эта манерная девица просто подшучивала над ним.

На сценарном факультете студенты выглядели чуть иначе, ни одной девушки, похожей на Марину, ему не встретилось. Здешние, кажется, не слишком заботились о внешнем виде, напяливали на себя какие-то сумасшедшие мешковатые наряды, внимания на Марата почти не обращали. Он попытался было обратиться с вопросом к группке студентов, склонившихся над стопкой отпечатанных на машинке листов, но ему не ответили, увлеченные обсуждением рукописи.

Затем одна из дверей открылась, и в коридор вышла немолодая тетка в строгом темно-зеленом костюме.

– Жанна Борисовна, а что, второй пары в четверг не будет? – тут же бросились к ней студенты.

– Жанна Борисовна, почему мне Долгов прогул поставил за прошлый месяц?

«Деканша, наверно», – сообразил Марат. Вот у нее-то он и спросит про Риту, она должна знать.

Пробиться сквозь окружившую тетку толпу удалось не сразу, однако Марат был настойчив и в конце концов оказался почти притиснут к твидовому пиджаку.

– Извините, пожалуйста. Я ищу студентку Маргариту Хромову. Она здесь учится?

Жанна Борисовна смерила его взглядом:

– Здесь. Хорошо бы, чтоб кто-нибудь напомнил ей, что она здесь учится. Уже три дня не появлялась в институте.

– А где я могу ее найти? – не отступал Марат.

– Хромову? Боюсь даже предположить, где она время проводит, – дернула уголком тонкого рта деканша. А затем уточнила: – А ты ей кто?

– Родственник, – коротко отозвался Марат. – Я из другого города приехал. Нужно увидеться…

– Ладно, родственник, – смягчилась деканша. – Записывай адрес общежития.

– Да она там тоже пару дней не появлялась уже, – вставил кто-то из-за спины Марата. – Она, наверно, опять у Левки Беликова с художественного зависает.

– Ну еще бы! Встретились два одиночества, – поджала губы Жанна Борисовна. Затем снова обратилась к Марату: – Адрес Беликова нужен? Пойдем, в деканате должно быть записано.

Марат сжал зубы, чувствуя, как играют на щеках желваки. «Не появляется в институте… неизвестно где проводит время… у Левки зависает уже два дня…» Он пытался твердить себе, что про Риту и раньше, в школе, учительницы вечно твердили гадости. Такой уж у нее талант – вызывать стойкую неприязнь начальствующих теток. Все это может оказаться неправдой. Все, кроме того, что он прямо сейчас едет разыскивать ее к какому-то неизвестному мужику.

Он уже не знал, зачем едет к ней. Ведь все было ясно – живет у своего друга. Друга!.. Что он скажет ей? Как ты могла? Глупо, жалко… Значит, смогла, значит, врала все время. Она это умеет. Что ему с ней выяснять? Разве что дать в морду этому ее Леве. Только вот за что? Он-то наверняка не знал, что у его девушки есть… кто? парень? жених?.. Не будь дебилом! Ты ей никто! Какой-то хрен с горы, с которым помутила немного еще в школе, а потом два года не видела. И только такой баклан, как ты, мог на что-то надеяться.

Тогда зачем? Зачем он к ней едет?

Марат с силой вжал горевшие костяшки пальцев в холодное оконное стекло трамвая. Тот, позванивая, медленно полз мимо разноцветных старинных домов с какими-то идиотскими, вылепленными под крышей голожопыми бородатыми мужиками.

Просто чтоб увидеть ее. Увидеть один раз – и уехать. Сказать: «Привет!» – и посмотреть, изменится ли что-то в ее лице. И если нет, тогда… Тогда, значит, зря он не оказался на Лехином месте.

5

Рита думала, что сложнее всего будет с ключами. Ну, в самом деле, довольно проблематично незаметно запустить руку в карманы человека, который не жаждет тесного физического контакта не просто с тобой, а и вообще с любой другой особью твоего пола. Но оказалось, что сложнее всего справиться с мылом. Два заранее купленных и освобожденных от бумажной упаковки мыльных бруска нагревались от тепла ее тела, начинали подтаивать и безбожно скользить под рубашкой. Рите пришлось переместить их в большие накладные карманы пиджака. Конечно, тут их, в принципе, кто-нибудь мог увидеть, но она решила, что, в случае чего, отоврется – таскать проклятое мыло на собственном животе уже не было никаких сил.

А с ключами все оказалось проще некуда. Гнус сам бросил свою куртку на диване в углу импровизированной порностудии, когда кинулся к появившемуся на пороге комнаты Левке, очень страстно объясняя ему, как именно нужно в следующем эпизоде обыграть сценическое пространство. И Рита, сохраняя совершенно невозмутимое выражение лица, легко скользнула ладонью в карман Гнусовой куртки и вытащила колечко с ключами – их, к счастью, было всего два, как она успела заметить несколькими днями раньше, иначе пришлось бы таскать на себе целый мыльный завод. Продолжая непринужденно болтать с Наташей, она просунула руку с ключами в карман пиджака и сделала в бруске мыла отпечаток ключа, с двух сторон. Затем повторила то же самое со вторым ключом и вторым куском мыла. А потом связка благополучно перекочевала обратно в карман куртки Гнуса. Вся операция заняла не более минуты.

– Ты был у Гнуса в квартире? – вечером спросила она Левку, расположившегося у окна и сосредоточенно вырисовывавшего что-то на куске ватмана, натянутом на подрамник.

На белом полотне проступали смутные фигуры. Какие-то военные в форме царской армии, белые офицеры – мундиры, эполеты, фуражки, вытянутые в струнку спины.

– Это интимный вопрос! – бросил Левка. – Я отказываюсь на него отвечать без моего адвоката. Ну, хорошо, допустим, был…

– И что у него там? – Рита цепко взглянула на него.

– Ммм… Да ничего особенного. Собака! Русский спаниель.

– Ага, собака, – кивнула Рита. – Я так и думала – у него следы шерсти на брюках. С собакой я разберусь. А еще? Что-то вроде сейфа, мм? Где он может хранить деньги и документы, как считаешь?

– Гретхен, ну что ты меня пытаешь? – плаксиво спросил Лева. – Нет там у него никакого сейфа. Ничего интересного. Стеллаж с видеокассетами во всю стену – он же мнит себя непризнанным гением от киноискусства. А больше – ничего, обыкновенная жулебинская хата.

– Ладно. На месте разберусь, – решила Рита. – Значит, ты понял, что от тебя требуется?

– Понял, – хмуро кивнул Лева. – И мне совершенно не улыбается полночи флиртовать с этим отморозком и таскать его по клубам. И все ради какой-то угнетенной украинской проститутки, с которой я двух слов не сказал. Тебе правда так приспичило поиграть в Робин Гуда?

– Не в Робин Гуда, – возразила Рита. – Левка, ты же знаешь, благородства во мне ни на грош. Мне просто… ну… интересно, получится ли? А ты мне помогаешь, потому что тебе тоже интересно.

– Угу, – скептически скривился Лева. – И что же я получу за свою помощь?

– Мою вечную признательность, – объявила Рита, подошла к нему сзади и обняла за спину.

– Не густо, – отозвался Лева. – Ладно. Я согласен. Только отцепись от меня со своими нежностями, рисунок испортишь.

Ключи по мыльным слепкам для нее сделал ее приятель Саня, карманник. Один из тех, по выражению Левы, мизераблей, с которыми Рита вечно водила дружбу, описывая затем наиболее интересные образы и сюжеты в своих рассказах. С Саней она познакомилась как-то в переполненном автобусе. Незаметный тощий парень с коротковатой верхней губой шнырял по салону туда-сюда, протискиваясь через толпу, и Рита с интересом наблюдала за ним – все эти действия были слишком хорошо ей знакомы. Прищурившись, она разглядела, как на мгновение сверкнула в руке парня отточенная с одного края монетка. Точно! Карманник! Парень, кажется, заметил, что Рита его раскрыла. Он взглянул на нее как-то затравленно и скривил губы в жалкой кривой усмешечке – мол, что, сдашь меня сейчас? И Рите отчего-то стало жаль его, такого тощего, нелепого, замызганного какого-то, и она коротко качнула головой – не волнуйся, чувак, не сдам – и отвернулась. В конце концов, все это было не ее дело. Не становиться же внезапно борцом за мировую справедливость.

А потом что-то пошло не так. Кто-то кого-то толкнул, кто-то заметил разрез на сумке, началась автобусная свара, раздались крики:

– Милиция!

– Остановите автобус!

– Господи, кошелек украли! Кошелек!

– Это вон тот, в шапочке! Я видел, он тут по всему автобусу шастал.

И Рите вновь стало жаль этого тощего парня со вздернутой короткой верхней губой. Она понимала, что, по сути, должна бы испытывать сочувствие к пассажиру, которого ушлый карманник пытался обчистить. Вот только парень сейчас оказался один против жаждущей его крови толпы. А Рита и сама была не слишком честным членом общества, чтобы разделять его благородное негодование.

Парень оказался вдруг рядом с Ритой и, не говоря ни слова, сунул ей в ладонь толстый кожаный кошелек. И Рита, мгновенно приняв решение помочь, вытащить из передряги этого паршивца со смешной вздернутой губой, так же молча, не меняясь в лице, спрятала его под плащ. А карманник уже орал, имитируя праведный гнев:

– Да обыщи! Ну, карманы посмотри! Че отворачиваешься? Гляди! – и выворачивал карманы куртки.

На следующей остановке Рита спокойно вышла и дождалась своего нового приятеля за афишной тумбой. Убедившись, что бурлящий автобус отъехал, она передала парню кошелек.

– Саня, – представился тот, пряча добычу. – Слушай, спасибо! Прям и не знаю, как тебя благодарить. Хочешь, поделим?

– Неа, – покачала головой Рита, а затем, выставив вперед челюсть, скопировала Марлона Брандо в сцене из «Крестного отца». – Но однажды я попрошу тебя об услуге. Договорились?

И Саня радостно согласился.

Поэтому теперь, когда Рите потребовалось сделать пару ключей по слепкам в мыльных брусках, она обратилась именно к Сане. Тот сказал: «Не вопрос!», забрал мыло и на следующий день, встретившись с Ритой, передал ей готовые ключи.

– Дело хоть стоящее, а, Марго? – допытывался он.

– Ничего интересного, – покачала головой она. – Так, мелкое хулиганство из личной неприязни. Спасибо, Саня, – и спрятала ключи в карман плаща.

В назначенный день Левка во время съемок совершенно измучил Гнуса томными взглядами и многообещающими намеками. Гнус даже распустил всех раньше времени, так ему не терпелось отправиться с золотоголовым падшим ангелом в рейд по ночным клубам Москвы. Убедившись, что парочка загрузилась в Гнусову «девятку» и отбыла в неизвестном направлении, Рита рванула по адресу, который записал ей Лева.

Спальный район Москвы. Типовые многоэтажки, пустыри, гудящий между домов осенний ветер. Фонари горят через один, мигают в сырой осенней полутьме. Из придорожной палатки разухабисто хрипел шансон. «Не самый фешенебельный район выбрал для себя надежда российского артхауса», – отметила Рита.

Нужный дом она нашла быстро. Рита скользнула в палисадник, под балконы первого этажа, и сняла со спины рюкзак. Она заранее прихватила все необходимое для осуществления своего маленького плана. Спасибо Марату, когда-то научившему ее ладить с животными.

Марат… Ладно, сейчас нет времени.

Рита извлекла из рюкзака палку краковской колбасы и позвала едва слышно. Через несколько минут все было кончено, рюкзак ее заметно потяжелел, и Рита, выбравшись обратно к подъезду, собралась приступить ко второму этапу операции.

Натянула на голову капюшон плаща, помаячила некоторое время возле подъезда, убеждаясь, что ничего достойного внимания жильцов около дома сейчас не происходит и ей будет просто проскочить незамеченной. Затем поднялась на лифте на нужный этаж. Ей повезло – в лифте ехала одна и на лестнице никого не встретилось.

Рита подкралась к нужной двери, быстрым взглядом оценила замки, прикидывая, какой из ее ключей к которому из них подходит – долго возиться с ключами было нельзя, еще выйдет, привлеченный шумом, какой-нибудь дотошный сосед.

Так. Значит, ключ с двумя бороздками – это верхний замок, плоский и узкий – нижний. Скорее всего. Попробуем!

Она вставила ключ в замочную скважину. За дверью угрожающе зарычала собака, и Рита произнесла тихо, но так, чтобы та услышала:

– Тихо, милая, тихо. Спокойно! Свои!

Дверь, скрипнув, отворилась, и Рита шагнула в теплую темноту квартиры.

Собака была довольно крупная, черно-белая, с кудрявыми ушами – действительно, русский спаниель, Левка не ошибся. На секунду Рита ощутила, как по позвоночнику пополз липкий страх. Колени дрогнули, и пересохло во рту. Перед глазами снова возникли оскаленные желтоватые клыки.

Нет, так ничего не выйдет. Она должна преодолеть свой страх. Она сможет. Марат учил ее этому.

Рита присела на корточки напротив рычащей и готовой броситься собаки так, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Усилием воли заставив себя успокоиться, заговорила негромко, ровно и властно:

– Привет! Привет, моя хорошая. Спокойно! Я тебя не обижу. Видишь? Я тебе не враг!

Собака чуть склонила голову набок, глядя на нее все еще настороженно, но без враждебности. Это было странное ощущение – одним взглядом, интонацией подчинять себе живое существо. Странное и волнующее. Осознав, что ей это удается, Рита почувствовала себя еще увереннее и протянула руку, продолжая говорить:

– Иди сюда! Понюхай меня! Видишь, ничего опасного. А у меня кое-что есть для тебя. Хочешь посмотреть? Я сниму рюкзак, можно? Вот и хорошо.

Стараясь не делать резких движений, она стянула рюкзак со спины. Плотная ткань ходила ходуном – внутри что-то отчаянно билось и царапалось. Собака сразу насторожилась, навострила уши. Рита убедилась, что входная дверь приоткрыта достаточно, и рванула молнию рюкзака. Из сумки тотчас выскочил облезлый дворовый кот. Именно ему в качестве приманки предназначалась та палка краковской колбасы. Рита, в свое время натренированная общением с разбойником Куртом, сцапала его под балконом довольно легко и запихнула в рюкзак, почти не получив царапин.

Теперь котяра, освобожденный из своего плена, рванул наружу. Спаниель, повинуясь охотничьему инстинкту, стал в стойку, оскалился и бросился вслед за добычей. Кот, осознав, что попал из огня да в полымя, издал истошный мяв и шмыгнул в приоткрытую входную дверь. Спаниель, заливаясь хриплым лаем, бросился за ним.

Ну, вот и все. Дело сделано. Теперь никто ей не помешает. Рита, удовлетворенно хмыкнув, захлопнула дверь и осталась в квартире одна.

Рита щелкнула выключателем.

Опасно, конечно, если Гнус по какой-то причине вздумал расстаться со сладкоголосым Левкой и вернуться домой, он сразу с улицы увидит, что в квартире кто-то есть. Конечно, Левка расстарается изо всех сил, чтобы задержать его, не подвести ее, но нужно все-таки учесть любую возможность. Может что-то пойти не так, что-то случиться, Гнус уедет домой, а Левка просто физически не успеет ее предупредить. С другой стороны, без света в незнакомой квартире она в жизни ничего не найдет. Так что выхода нет, придется рискнуть.

Рита огляделась и фыркнула, отметив про себя: «Да уж, блеск и нищета Гнуса во всей красе». Квартира действительно поражала сочетанием убожества и кричащей роскоши. Видно было, что Гнус мучительно мечтает о красивой жизни, но большие деньги оказываются в его руках нечасто. Ремонта в квартире давно не делали, обои на стенах выгорели и местами ободрались. По углам комнаты стояли колченогие табуретки, зато диван был по-настоящему роскошный – полукруглый, обитый белой кожей, с тончайшими лакированными подлокотниками. Он торчал посреди убогой комнаты, как бельмо на глазу. Не менее странно выглядела здесь свисавшая с потолка огромная люстра Тиффани. Телевизор и видеомагнитофон тоже были дорогими и современными. Зато соседнюю стену занимал грубо сколоченный деревянный стеллаж, до потолка заполненный видеокассетами в выцветших обложках.

«Так. – Рита огляделась по сторонам. – Где же тут могут прятаться тайны нашего Гнусного порнокороля?»

Она медленно обошла комнату, пристально осматривая все вокруг, заглядывая под стол, пытаясь найти какой-нибудь снизу привинченный к столешнице потайной ящик. Ничего не было. В секретере у стены лежали документы самого Гнуса – Рита с удивлением обнаружила, что настоящая его фамилия Лыков. «Впрочем, – сказала она себе, – ты же не ожидала, что у него в паспорте будет написано Валерий Петрович Гнус. Хотя было бы неплохо». В паспорте лежало несколько денежных купюр. Но это было все – ничего более интересного секретер не таил.

«Думай! Думай!» Рита потерла виски пальцами.

Гнус занимается темными делами. Проститутки, порнофильмы, наверняка наркота. Всегда есть шанс, что в дом нагрянет милиция. Понятно, что он не может держать паспорта чужих теток на видном месте. Он их прячет. Но где? Где может прятать компромат такой человек, как Гнус?

Она снова огляделась. Стол, секретер, диван – в диване она уже шарила, телевизор, видеокассеты… Где?

Так. Что ей вообще известно о Гнусе? Мерзкий тип. Голубой. Вожделеет Левку… Нет, не то…

Связан с каким-то салоном красоты, под вывеской которого скрывается бордель. Разводит провинциальных девчонок обещаниями работы в Москве и сдает в этот самый бордель. Может, там он и хранит их документы? Нет, не может быть. Наташка давно бы его раскусила. Еще!

Снимает порно. Мнит себя непонятым деятелем кино. Близко, очень близко.

Вдоль позвоночника побежали мурашки, и Рита поняла, что почти разгадала. Почти!

При первой встрече он сказал ей: «Мечтаю снять что-то эксклюзивное, драматичное. В духе Бертолуччи…» Ну конечно!

Рита решительно двинулась к стеллажу с кассетами и вытащила «Последнее танго в Париже». Тряхнула коробкой. Так и есть! С внутренней стороны обложки скотчем приклеены были несколько паспортов. Здесь же лежала стопка стодолларовых бумажек. Рита быстро вытащила Наташкин паспорт, прихватила деньги, даже не пересчитывая, – компенсация Наташке за моральный ущерб, сунула улов во внутренний карман плаща. Устранять следы своего пребывания в квартире особого резона не было – как бы там ни было, а отсутствие собаки Гнус, конечно, заметит сразу. Тем не менее на всякий случай она быстро вытерла концом шарфа все предметы, до которых дотрагивалась. Шанс, что Гнус обратится в милицию, был, конечно, минимальным – учитывая род его занятий, но подставляться в любом случае не стоило. После Рита осторожно вышла на лестницу и прикрыла за собой дверь.

Наташа ждала ее на вокзале. Рита, до сих пор видевшая ее исключительно в откровенных нарядах разной степени открытости, даже и не сразу узнала подругу, на этот раз облаченную в неприметные джинсы и куртку. Без кричащего макияжа и с собранными в хвост темными густыми волосами Наташа выглядела моложе, совсем девчонкой. Она, как и было условлено, дожидалась Риту под светящимся зелеными буквами табло с расписанием поездов, настороженно оглядывалась по сторонам и нетерпеливо притоптывала белыми кроссовками.

Рита протискивалась к ней через толпу, вдыхая запах вокзала – едкой колесной смазки, нагретого металла, заплеванного асфальта. Запах множества людей, суеты, прощания, дороги, бесприютности. Наташа наконец увидела ее и замахала рукой, привлекая внимание. Толпа выбросила Риту прямо к ней.

– Еле вырвалась, – затараторила Наташа. – Виолетта, сука, наша управляющая типа, меня выпускать не хотела, может, почуяла что, курва… А я ей…

– Держи! – резко оборвала ее Рита, незаметно сунув Наташе в руку паспорт, в который вложены были деньги, половину Гнусного улова она оставила себе – за труды, но и оставшегося должно было хватить Наташке надолго. – Ты билет взяла?

– Ага. Через двадцать минут поезд отходит, – кивнула Наташа.

– Отлично, – кивнула Рита. – Идем!

Они быстро двинулись вперед, свернули в нужный подземный переход, поднялись по лестнице, вышли на платформу. На путях застыл, готовясь к отправлению, поезд. В вагоны загружались гомонящие пассажиры. Люди толкались, переругивались. Взвизгнула какая-то тетка, которой на ногу случайно опустили раздутую сумку.

– Значит, слушай сюда, – на ходу объясняла Рита. – Дома сидишь тише воды, ниже травы. Лучше, конечно, вообще на некоторое время съехать куда-нибудь к подружке. Главное, ни во что не ввязывайся, не привлекай к себе внимания. И в Москву пока не суйся. Если Гнус тебя найдет, я тебе не позавидую. Поняла?

– Ага, – кивнула Наташа и спросила, заглядывая Рите в лицо блестящими карими глазами: – А если он тебя найдет? В смысле, если догадается, что это ты?

– Может, – согласилась Рита. – Но тем интереснее. Все, Наташка, давай, целоваться некогда. Ща поезд тронется уже. Пока! – Она вскинула ладонь, прощаясь.

– Погоди, – удержала ее Наташа. – Слушай… А зачем ты это сделала? Ну, зачем влезла во все это ради меня? Мы ж с тобой только месяц назад познакомились…

В ее темных глазах действительно светилось непонимание, некая озадаченность. Рита рассмеялась.

– Потому что у Гнуса очень рожа противная, – доверительно сказала она. А про себя добавила: «И потому, что ты мне отчего-то понравилась. Захотелось помочь тебе. Помочь вернуться в родной город, к дочке, которая тебя ждет и этой осенью уже пошла в первый класс. К тому же Гнус позволил себе держаться со мной снисходительно, покровительственно. И мне тут же захотелось обыграть его».

– Хорошая ты девка, – внезапно расчувствовалась Наташа. – Спасибо тебе!

– Да брось, это я только прикидываюсь, – отмахнулась Рита. – Так, значит, твой адрес и телефон мариупольский ты мне записала. Если что, будем на связи.

– Если тебе что понадобится, ты обращайся! И даже не думай ничего такого – просто обращайся, и все. Я для тебя на куски порвусь, а сделаю! – принялась изливаться Наташа.

И Рита, не терпевшая сантиментов, начала подталкивать расчувствовавшуюся знакомую к вагонной двери:

– Давай, давай. Вон уже отправление объявили. Все, подруга, счастливого пути!

Наташка еще раз помахала ей, уже из вагона. Рита видела, как она протискивается по коридору в поисках своей плацкарты. Потом Рита отвернулась и пошла прочь.

Как всегда, после удачно завершенного приключения, на смену адреналиновой эйфории пришла апатия. Рита вдруг почувствовала, что очень устала. Хотелось поскорее добраться хоть куда-нибудь, свернуться калачиком на кровати и провалиться в сон на ближайшие часов десять. Сообразив, что в общежитии ей это вряд ли удастся, Рита решила и эту ночь провести у Левы. Существовала, конечно, вероятность, что вместе с Левкой притащится Гнус, распаленный свиданием, но, прикинув, Рита решила, что возможность такого поворота событий очень невелика. Левка приложит все силы, чтобы отделаться от навязчивого поклонника до завершения ночи. А даже если Гнусу удастся пробудить его интерес – что очень вряд ли, Левка, скорее всего, захочет ехать к нему. Что в принципе тоже неплохой расклад, потому что в таком случае, попав домой, Гнус, по крайней мере, первые несколько часов будет довольно сильно занят и, может быть, не сразу ринется искать пропавшую собаку и выяснять, что же произошло в квартире в его отсутствие.

Рита едва успела в последний поезд метро. Была уже ночь. В вагоне, кроме нее, не было ни одного человека. Лишь через две остановки в поезд вошла какая-то девушка и, увидев Риту, неуверенно ей улыбнулась. Наверное, боялась пустынных перегонов и станций и обрадовалась, что не придется ехать одной. Рита сонно подумала про себя, что, наверное, знай эта девушка, что ее случайная попутчица только что грабанула незадачливого сутенера, она бы вряд ли обрадовалась такому соседству.

На Пятницкой было малолюдно. Лишь у дверей модного молодежного кафе топталось несколько подгулявших студентов. Остальные заведения были уже закрыты. Во влажной сырости осенней ночи мерцали, расплываясь, огни реклам и светящихся вывесок. Рита, плотнее завернувшись в плащ, пробиралась сквозь эту туманную, мигающую разноцветными размытыми пятнами, влажную морось. Свернула в знакомую подворотню, вошла в подъезд, вдыхая знакомый запах краски и недавно заново покрытых лаком деревянных перил, поднялась на четвертый этаж.

Лампочка на Левкиной площадке не горела, лишь сверху, с пятого этажа, лился размытый зеленоватый свет. Рита остановилась перед дверью, пытаясь отыскать в сумке ключ от Левкиной квартиры и, как назло, вместо него натыкаясь все время на ключи от жилища Гнуса. «Нужно было сразу их выбросить. Палево же! Ладно, завтра, все завтра. Сейчас спать!»

Поставив сумку на бедро, она снова и снова перерывала ее содержимое. Взгляд рассеянно скользнул выше – и Рита увидела на площадке между этажами темную, привалившуюся к стене фигуру. Кто-то спал, сидя на полу, уронив голову и руки на согнутые колени. Рита не удивилась. Все-таки центр Москвы – какого только народу здесь не водится, и среди него довольно часто попадаются люди, которым по той или иной причине негде переночевать. А Левкин подъезд, теплый и относительно тихий, бездомные давно облюбовали.

Она уже готова была отвернуться – тем более что пальцы наконец-то нашарили в сумке ключ, когда спящий человек вдруг пошевелился во сне, сонно потерся щекой о собственное плечо. И это движение показалось Рите таким знакомым, что сердце тревожно защемило. Она вдруг почувствовала, как холодеют, судорожно сжимаясь, ее пальцы, как кровь отливает от лица, а воздух отказывается вырываться наружу из легких – и распирает, разрывает грудную клетку. Она хотела окликнуть его, но голос отказался ей повиноваться. И тогда Рита, бессильно уронив сумку на пол, на нетвердых ногах преодолела несколько ступенек, опустилась перед спящим на колени и взяла в ладони его лицо.

Широкие плечи под ее руками дрогнули, голова вздернулась вверх, и глаза в одно мгновение распахнулись. Светлые, холодные и блестящие, как речная вода, твердые, стальные глаза Марата.

6

Марат слышал треск вертушек над головой. Лопасти хлопали, разрезая горячий воздух. Грохнул разрыв, и взметнувшаяся земля пылью осела на губах. Отрывистые команды, камни под ногами. Он бежал вперед, задыхаясь, а потом ворвался в тот разгромленный дом. И там все было огнем и кровью. Этот запах запекшейся плоти, такой густой, что, казалось, его можно резать ножом. И снова грохнуло за окном, и все вокруг задрожало, завибрировала земля под ногами. Он рухнул на каменный пол, прикрывая руками голову.

А потом вдруг ощутил на губах Ритины губы. И в первую минуту подумал – опять брежу. Потом открыл глаза – и едва не задохнулся. Она была на полу, рядом с ним, обвивала его тонкими руками и, прерывисто дыша, прижималась лбом к его лбу. Неровные пряди волос вокруг лица – чужая, незнакомая стрижка, темная помада на губах, какие-то замысловатые лохмотья и запах, запах другой, пряный, резкий, кричащий. Но все-таки это была она, его девочка, бесконечно любимая, родная, единственная. Он все-таки ее нашел!

Он рванул ее к себе, еще не до конца проснувшись, не осознав, где находится, но уже готовый заявить на нее свои права, спрятать от всего окружающего мира на своей груди. Она прижалась к нему, дрожа и вздрагивая, уткнулась лицом куда-то в шею, и он ощутил трепет ее ресниц на своей коже, а потом влагу – и понял, что она плачет.

– Пойдем! Пойдем скорее! – Рита, поднимаясь, потянула его за форменную куртку вверх, за собой.

Марат нетвердо поднялся на ноги – так сильно кружилась голова. Щелкнул ключ в замке, дверь в квартиру открылась и захлопнулась за ними. И Рита прижалась к нему в темноте, припала всем телом, обвивая руками шею, пытаясь на ощупь найти губами его губы и попадая то в щеку, то в подбородок.

Он не мог дышать. Жар, затопивший его до самых кончиков пальцев, был слишком сильным – кажется, даже в горящем БТРе ему не было так горячо. Воздух обжигал раскаленные легкие, и казалось, грудная клетка сейчас лопнет, взорвется и обугленное сердце выпрыгнет и покатится по полу.

– Подожди! – хрипло шепнул он Рите. – Слишком быстро…

И она, кажется, поняла, замерла, все еще прижимаясь к нему. Несколько секунд они просто стояли так, приникнув друг к другу и тяжело дыша. И Марат чувствовал, как бьется, настойчиво стучась в его грудь, Ритино сердце.

Марево перед глазами немного рассеялось, и он различил странные призрачные фигуры, белевшие повсюду, словно следившие за ними. Он чуть сдвинул брови, пытаясь разобрать, что это. И тут же в памяти всплыло – что Рита живет в квартире какого-то непонятного мужика.

– Чья это квартира? – сдавленно спросил он.

– Моего друга, – шепнула Рита ему в грудь, и он даже сквозь одежду почувствовал влажный жар ее дыхания.

Она подняла голову, сверкнула на него глазами в темноте.

– Прекрати! Что бы ты там себе ни напридумывал, это не так. Я потом объясню про Левку. Это совсем не то… не важно, честно.

И он в ту же минуту поверил ей. А еще понял, что, кем бы ни оказался этот мужчина – ее парень, жених, муж, кто угодно, – для него бы все равно это не имело значения.

Он, наконец, притянул ее к себе, нашел ее губы, мягкие, отзывчивые, чуть обветренные по контуру. Ее рука, взлетев, опустилась ему на затылок. Они двинулись куда-то в темноте, не размыкая рук и губ, боясь хотя бы на секунду оторваться друг от друга. Пошатываясь, натыкаясь на стены и мебель, роняя что-то, давясь смехом, теряя по дороге предметы одежды и снова и снова целуясь, они добрались до какой-то горизонтальной поверхности – дивана, кровати? – Марат так и не понял.

Ее руки – гибкие, с пульсирующими под его губами жилками на хрупких запястьях, ее ноги – длинные, гладкие, с нежными маленькими ступнями, грудь, бедра с выступающими косточками, впалый вздрагивающий живот. Ему хотелось коснуться губами каждого сантиметра ее тела, стереть с кожи незнакомый запах духов, запах чужого города и жилья, и вдохнуть наконец такой родной знакомый запах холодного ветра, лесной хвои и диких цветов. Ощутить полной грудью, что он все-таки нашел ее, вернул себе, что больше он никогда не выпустит ее из рук, и теперь они навсегда будут вместе.

– Здравствуй! – сказала Рита потом, по-турецки сидя на кровати, совершенно не стесняясь своей наготы и глядя на него счастливыми смеющимися глазами. – Ты ведь даже еще и не поздоровался со мной.

– Я поздоровался, – возразил он, не в силах удержаться от дурацкой блаженной улыбки.

– А-а, – протянула она. – Тогда давай скорее попрощаемся, а потом снова поздороваемся.

Она поймала его ладонь и осторожно погладила подушечками пальцев следы ожогов.

– Что у тебя с руками?

– Фигня, – отмахнулся он, не в силах стереть с лица глупой счастливой улыбки. – Картошку горячую из костра таскал.

– Картошку, значит, – хмыкнула она. – Ясно…

Она протянула руку и провела ладонью по колючему ежику волос на его голове:

– А ты обещал, что волосы отрастут.

– Твои тоже куда-то делись. – Он запустил пальцы в короткие асимметричные пряди на ее голове.

– Тебе не нравятся мои волосы? – подняла брови Рита.

– Мне больше нравилось, когда они были, – заметил он.

Она дернула плечами:

– Вообще, знаешь, многое изменилось… Не только волосы…

– Я знаю, – тихо отозвался он.

Она встала с кровати. На ее худую спину с выступающими острыми позвонками было почти больно смотреть. Рита прошла через комнату, нашла на полу сумку, вытащила пачку сигарет. Прикурила, а затем перебросила пачку ему. Несколько минут они молча курили, стряхивая пепел в какую-то гипсовую чашку, которую Рита пристроила у Марата на животе.

– Я тебя люблю, – сказала вдруг Рита, быстро взглянув ему в глаза.

И он снова повторил:

– Я знаю, Маруся.

Под утро в замке заворочался ключ. Рита, до сих пор передвигавшаяся по квартире нагишом, лениво натянула длинную, доходившую ей до середины бедер футболку. Марат, бродивший по чужому дому в одних армейских штанах, потянулся за рубашкой. Незнакомый голос из прихожей крикнул:

– Гретхен, ты не спишь? Это прекрасно, потому что я жажду твоей крови. Ну и ночь ты мне устроила. Этот ублюдок…

В комнату вошел белобрысый парень, смазливый, как девчонка, и оторопело уставился на Марата и Риту.

– А это еще кто? – вопросил он.

Марат чуть нахмурился, машинально сжимая кулаки. Он до сих пор еще так и не понял, что за отношения связывают его любимую девушку и хозяина этой странной квартиры, и на всякий случай был готов к драке. Но дальше произошло что-то странное. Рита шагнула к вошедшему, со значением заглянула ему в глаза и напряженным голосом проговорила:

– Это… прекрасный принц из Задрищенска. Левка, ты понимаешь?..

Он несколько секунд смотрел на нее, потом помотал головой и недовольно протянул:

– Э-э нет, мать, даже не думай! Я на сегодня покончил с благотворительностью на твой счет.

– Ну Левочка! – просительно и в то же время настойчиво сказала Рита. – Пожалуйста!

– Ишь ты! Пожа-а-луйста! – недоверчиво усмехнулся хозяин квартиры, как будто услышать это слово из уст Риты была невиданная редкость. – Ладно, черт с тобой, золотая рыбка. Ну-ка скажи, кто из твоих многочисленных знакомых самый щедрый, деликатный и понимающий?

– Ты, Левочка, ты! – заверила Рита. – А теперь проваливай!

Лева обернулся к Марату, развел руками и протянул:

– Ну, рад был познакомиться или вроде того. Счастливо!

А потом он исчез из квартиры так же внезапно, как и появился.

Утро вползало в окно, окрашивая мягким золотистым светом стены комнаты. Белые мраморные головы так и таращились из всех углов пустыми глазницами.

У Риты под глазами залегли темные тени от бессонной ночи, а губы слегка припухли и раскраснелись. Она была так красива сейчас – мягкая, полусонная, теплая. Хотелось прижать ее к себе крепко-крепко и, затаив дыхание, ждать, когда она уснет на его груди, а потом бояться пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон.

Но Марат не мог справиться с мучающими его мыслями, подозрениями. Кому еще она так нежно улыбалась в эти долгие два года? Кто дотрагивался до этого чистого лба, целовал эти причудливо вырезанные губы? И он снова и снова задавал дурацкие вопросы, чувствуя, как сам, собственными руками строит стену между ними.

– Так я не понял, этот Левка, он что, педик? – спрашивал он, сам морщась от своего напряженного язвительного тона.

– Ну да, я потому тебе и сказала, что это все неважно, – устало кивала она. – Он мне… ну как подружка, понимаешь?

– Тьфу. – Марат гадливо сплюнул. – Отличные у тебя тут друзья. Педики, кривляки-однокурсники, порноактеры…

– А раньше у меня в друзьях были просто сливки общества, – раздраженно отозвалась она. – Тупоголовый Банан, думающий только о том, чем бы еще закинуться, Аниська, готовый удавиться за копейку, еще…

– Леха погиб, – оборвал ее Марат.

Она сжала губы:

– Да, я слышала. Прости…

– Может, и про меня вспомнишь? Я тоже был твоим… другом, – с горечью выговорил он. – Может, я тоже теперь тебе по статусу не подхожу?

– Марат, ну что ты начинаешь… – вздохнула она. – Зачем это все? Я такая, какая есть. Ты всегда это знал. Да, у меня странные друзья, но… Между прочим, Левка уступил нам собственную квартиру, чтобы мы могли побыть вместе.

– Какая предупредительность! – с иронией бросил он. – Интересно, почему? Что ты такого ему обо мне рассказывала?

– Я вообще-то никому здесь ничего о тебе не рассказывала, – сказала Рита.

– Да? И почему? Не думала, что когда-нибудь придется нас знакомить? – снова язвил он.

– Да, представь себе, я не была в этом уверена! – выкрикнула она. – Не была уверена, что ты вернешься… живой.

Они замолчали. Слабое осеннее солнце заглянуло в окно, и свивающиеся в воздухе струйки сигаретного дыма засветились синим. Рита ткнула бычок в пепельницу, шагнула к Марату и порывисто обхватила руками его шею.

– Господи, давай просто заткнемся, а? Заткнемся оба. Нам же так хорошо, мы так долго этого ждали. Давай не будем все портить!

– Прости, – не справившись с голосом, сипло шепнул он в ее волосы. – Прости.

Время утратило свои границы, день и ночь смешались. Минуты то тянулись бесконечно, то пускались в бешеный пляс. Рита и Марат засыпали, просыпались, ели что-то, курили, бродили по квартире полуодетые, снова и снова приникали друг к другу – уже не помня, сколько времени они вместе, ночь сейчас или день.

Он просыпался, чувствуя движение ее быстрых пальцев на своих веках.

– Шшш, – горячий шепот на виске. – Ты кричал во сне. Все хорошо, я здесь.

Он садился в постели, тряс головой и рефлекторно тер ладонями лицо. Рита прижималась к его спине сзади.

– Что тебе снилось? Война? Расскажи мне!

– Не помню!

Он знал, что никогда не станет рассказывать ей об этом.

– Ты, наверно, голодный? – спросила она потом. – Поедим что-нибудь?

Он изумленно посмотрел на нее:

– Ты что, научилась готовить?

– Вообще-то да, – гордо отозвалась Рита. – Только не знаю почему, все, кто пробовал мою еду, начинали подозревать, что я подмешала что-то им в тарелку, чтобы усыпить и потом ограбить.

Они рассмеялись. Марат встал с постели, потянулся до хруста, расправляя плечи.

– Ладно, – сказал он. – Я тебя накормлю. Я умею готовить пятнадцать разных блюд из макарон и тушенки. Это лучшее, чему я научился в армии.

Потом он смотрел, как она ест, выуживая из тарелки длинные макаронины. Она сидела на табуретке, почему-то по-турецки скрестив ноги, вся состояла из острых углов – локти, колени, ключицы, выступающие позвонки, скулы, подбородок. Он смотрел на нее – и в груди разливалось тепло. И нежность захлестывала с такой силой, что трудно становилось дышать. «Моя девочка! Никогда больше не выпущу! Никому не отдам!»

А потом они начинали разговаривать – и все летело к черту. Они ведь толком никогда не разговаривали, ни разу в жизни. Все, что было раньше, – взаимные подколы, шутки и отчаянные, откровенные до одури полудетские признания. Они никогда не обсуждали, что у них впереди, и теперь все попытки как-то разобраться с этим оборачивались полной катастрофой.

– Поедем домой! – уговаривал Марат. – Сейчас поедем. Баба Дина будет рада. Мы поселимся у меня в комнате, прямо сразу, понимаешь? Не нужно будет ничего решать, ничего ждать. Мы сможем быть вместе – и завтра же подадим заявление в загс.

– Но я не хочу туда, – возражала Рита. – Домой… Это не мой дом, понимаешь? Мой дом здесь. Ну вспомни, мы же вместе мечтали, как уедем оттуда, как будем жить в Москве, вместе. Вспомни!

– Это ты мечтала, – сухо обрывал он. – А мне было все равно, где жить, лишь бы с тобой.

– А теперь? – Она испытующе смотрела на него.

– А теперь я понимаю, что был идиотом. Что для тебя важнее всего всегда было свалить из родного города. А со мной или без меня – не так принципиально.

– Слушай, это ведь ты сбежал от меня на войну! – распалялась Рита. – Видимо, она была тебе чуть менее отвратительна, чем я.

Потом они снова бросались друг к другу, просили прощения, каялись, целовались до жжения в губах. Он называл ее Марусей, обхватывал сильными руками, укачивая на коленях. Она обвивалась вокруг него и влажно дышала в ямку на шее. И казалось, что все вокруг не имеет никакого значения, лишь бы сидеть вот так, вцепившись друг в друга, дышать в такт, слышать стук ее сердца. А потом все начиналось сначала.

– Ты можешь остаться здесь. Со мной. В Москве.

– Как же! Кому я тут сдался!

– Слушай, ты сильный, мужественный, решительный, стрелять умеешь. Ты видишь, что вокруг творится? Для тебя устроиться тут будет вообще не проблема.

Марат, не веря своим ушам, качал головой:

– В бандиты мне предлагаешь податься? Ты прямо как Аниська, честное слово.

– Марат, ну послушай же…

– Вы оба меня с кем-то путаете, вот что.

– Ну, хорошо, хорошо, – примирительно говорила Рита, прижимая ладони к его груди. – Хорошо, подожди. Вот медучилище! Ты же так и не доучился тогда. В Москве их куча – поступай в любое.

– А жить мы с тобой на что будем?

– Да это ерунда, – пренебрежительно отмахнулась она. – Я вот на пореве этом неплохо зарабатываю.

Марат криво усмехнулся:

– Ты думаешь, я стану жить на твои деньги? На деньги, которые ты зарабатываешь этой… грязью? Ты точно меня с кем-то путаешь, Маруся!

За окном уже снова была ночь. Метались по комнате отблески фар проезжающих мимо машин, мигал на стене отсвет вывески расположенного в соседнем доме кафе. Сырой ветер врывался в квартиру, тревожно хлопая форточкой на кухне.

– Ты задрал меня своим благородным негодованием! – со злостью выплюнула вдруг Рита. – Значит, порицаешь мой образ жизни, мистер Ум, Честь и Совесть? Он тебе омерзителен, так? Ты никогда не станешь жить тут со мной, потому что это все сплошная грязь и мерзость? А ты не забыл, откуда сам приехал? С отвратительной, грязной, бессмысленной, предательской войны! Не забыл, что ты убивал людей? Тебе просто приказали, и ты пошел! И стрелял в них, и гранаты метал – и ничего, не чувствовал себя почему-то грязным и лживым.

– Я был солдатом, – нехорошим тихим голосом отозвался он. – Я не мог оценивать приказы…

– Да, вот только солдатом ты стал по собственному желанию! – выкрикнула Рита. – Потому что тебе приспичило разобраться с собственными комплексами. А то, что другие люди заплатили за твои рефлексии своей жизнью, – это же так, мелочи.

Марат поднялся на ноги. Угол его рта болезненно дернулся, но в целом лицо оставалось бесстрастным, пугающе спокойным. Рита, кажется, испугавшись, что в запале наговорила лишнего, отшатнулась от него, прикусила нижнюю губу, глядя на Марата изумрудно-зелеными подозрительно блестящими глазами.

– Марат! – шепнула она сорванным голосом. – Марат, подожди!

Он аккуратно отодвинул ее плечом, набросил на плечи куртку и вышел из квартиры.

На улице лил дождь. Ледяные струи стучали по его стриженой голове, скатывались за шиворот. Марат закурил, пряча сигарету в ладони, широкими шагами пересек двор, вышел на Пятницкую. Кажется, было еще не совсем поздно – движение на улице было довольно оживленным, кафе еще работали. Навстречу ему попадались то стайки веселых, хохочущих студентов, то отдельные торопившиеся по домам прохожие. Он увидел притормозившую на светофоре шикарную тачку. За рулем сидел лысый детина с мясистым складчатым затылком. А рядом с ним скучающе смотрела по сторонам и куталась в меховой воротник девица с пухлыми надменными губами.

«Рита хочет, чтобы мы стали такими? – думал Марат. – Чтобы я подался в бандиты, ездил на классной тачке, покупал ей меха? Нет, она не такая. Она в жизни не согласится на роль пустоголовой красивой куклы, скорее уж сама захочет держать в руках пушку. Только… Только я этого не хочу. Сколько бы она ни попрекала меня, я не убийца. Я не стану стрелять в кого-то только потому, что мне это выгодно. Я могу быть солдатом, сражаться с оружием в руках против врага – пускай даже этот враг условный, навязанный мне свыше. Но жить здесь, в мирном городе, по законам военного времени я не смогу».

Уехать! Вернуться домой! Пусть остается здесь, живет как хочет. Никто не сможет обвинить его в том, что он не пытался. Наверно, они просто встретились слишком рано, когда еще не поняли окончательно, чего оба хотят от жизни. Так бывает. Не руки же на себя накладывать из-за этого.

Марат быстро шел по улице, вжав голову в плечи, не обращая внимания на то, что промок насквозь. Какая разница? И в тот момент, когда к нему пришло это понимание – понимание того, что бегает он, по сути, кругами вокруг квартиры, где осталась Рита, – он уяснил, что никуда без нее не уедет. Он жить, дышать без нее не может. Какая, к черту, разница, кто она, чем она занимается? Все это не имеет никакого значения просто потому, что он больше не сможет без нее. Кем угодно – только бы вместе.

Ладно. Он придумает что-нибудь. Устроится на любую работу – сторожем, грузчиком, асфальтоукладчиком. Снимет комнату, халупу, сарай – что угодно. Он найдет способ зацепиться здесь, раз ей так необходимо остаться. Он больше не упрекнет ее. Он забудет, сотрет из памяти эти слова, которые она бросила ему в пылу спора. Ему не нужно даже ее извинений, не нужно прощать ее – потому что это тоже больше не важно. Он просто знает, что больше не сможет без нее жить – только и всего.

Марат четко, по-военному, развернулся на каблуках и зашагал обратно. Квадратный, сбегавший вниз двор, не работающий фонарь у палисадника, деревянная дверь подъезда, широкая лестница с лакированными перилами, дверь квартиры.

Дверь почему-то оказалась не заперта. Наверное, Рита знала, что он вернется, ждала. Марат приоткрыл створку и тут же замер, весь подобрался, всей кожей ощущая опасность. Он сам не понял, что произошло, – то ли ощутил отголосок чужого запаха, доносившегося из квартиры, то ли успел расслышать тяжелое дыхание и шум борьбы. В кухне горел свет, но в комнате было темно. Бесшумно скользнув в квартиру, Марат двигался по стене, ловко, быстро и плавно, как крупный опытный хищник. Рука привычно потянулась к оружию, и он невольно сморщился, когда пальцы скользнули по пустоте. Инстинкт работал быстрее разума, Марат просто забыл, что находится теперь на гражданке.

– Сука! – прохрипел кто-то из комнаты. – Говори, где эта прошмандовка! И где мои деньги?

Коротко всхлипнула, задыхаясь, Рита. С шумом грохнулась об пол какая-то из гипсовых рож. Марат перевел дыхание и одним прыжком влетел в комнату. В один миг оценил обстановку – Рита на полу, нападающий пригвождает ее к линолеуму, сжимает руки на горле. Она пытается сбросить его, рвется вверх, бешено отбивается, но уже слабеет от недостатка кислорода.

Марат не успел даже подумать ни о чем – кто этот человек, что ему нужно от Риты. Он опустился за спиной не замечавшего его убийцы и, коротко размахнувшись, ударил его ребром ладони по шее. Все, чему учили его в особом подразделении, что глубоко въелось в его нутро, сработало мгновенно, практически на уровне инстинктов. Перед ним был враг, угрожавший самому дорогому человеку в его жизни, и врага нужно было устранить. Марат не успел ни сориентироваться, ни рассчитать силу удара. Он применил прием мгновенно, ударил нападавшего, и тот коротко всхрапнул, рухнул на распростертую под ним Риту и обмяк. И только увидев перед собой бездыханное тело, Марат сообразил, что он здесь – не на войне, на гражданке – только что убил человека, не успев даже понять, кто это и что ему нужно.

7

Дверь за Маратом захлопнулась. Из окна Рита видела, как он быстро пересек двор и скрылся в подворотне. Ушел.

Она заперла дверь на задвижку и закурила – в который раз за этот длинный день? Почему все так происходит? Все эти два года она только и мечтала о том, чтобы судьба подарила ей второй шанс быть с Маратом. Сколько раз она мучилась, вспоминая, сколько между ними осталось невысказанного, сколько клялась самой себе, что, если только он вернется к ней живым, расскажет ему все – все, что чувствует к нему. На деле же все оказалось куда сложнее.

Марат изменился, и она изменилась тоже. И вдруг оказалось, что говорить им теперь еще сложнее, чем было раньше. Куда ни поведешь разговор – обязательно натыкаешься на запретную либо для него, либо для нее тему. И вот теперь он ушел. Не вернется – и она умрет.

«Не умрешь! – жестко сказала себе Рита. – Это не так-то просто. Думай!»

Любого другого человека она могла бы заставить пойти у нее на поводу. Она достаточно хорошо умела чувствовать людей, видеть их слабые стороны, чтобы успешно, тонко и аккуратно ими манипулировать, оставляя тех в приятном заблуждении, что свое решение они приняли сами, без малейшего давления со стороны. Она легко могла бы проделать то же самое и с Маратом – уболтать, уговорить, надавить, разжалобить, ввести в заблуждение. И он сделал бы все, что ей от него нужно, – остался бы с ней здесь, не задавая вопросов, ни в чем ее больше не упрекая. Но Рита понимала, что не станет этого делать.

Потому что это – Марат. Единственный человек на свете, чьи глаза – ледяное крошево – при взгляде на нее начинают светиться, будто солнечный луч играет радугой в горном ручье. Потому что у него скулы дикого степного владыки и губы на вкус как солнце и дорожная пыль. Потому что именно с ним ей важно, чтобы это решение он принял сам, потому что он так хочет.

Если же он не согласится… Ну что ж – Рита решительно тряхнула головой, – тогда она бросит здесь все и уедет вместе с ним. К черту ее жизнь. К черту инфантильную мечту стать писательницей. К черту то, что, оказавшись в родном городе, она немедленно начнет тосковать и злиться, и ссориться с Маратом, и непроходимо скучать по былой жизни. К черту! Если Марату так будет лучше, значит, она это сделает и никогда в жизни ни словом его не упрекнет.

В дверь позвонили, и Ритино сердце попыталось выпрыгнуть из груди. Вернулся! Она бросилась к двери, распахнула ее – и тут же полетела на пол от прицельного удара кулаком в лицо.

«Гнус! – тут же сверкнуло в пустой от боли голове. – Дура! Совсем забыла…»

Потом она на чем свет стоит материла себя. Как можно было оказаться такой идиоткой? Ведь она понимала, что Гнус, обнаружив пропажу денег и бегство Наташки, может догадаться, кто за всем этим стоит. Составила целый план, как избежать встречи с ним наедине, как себя повести, в зависимости от обстоятельств. Ей ничего не должно было грозить. Но теперь она просто забыла о нем, всеми мыслями сосредоточившись на отношениях с Маратом.

Гнус омерзительно дышал ей в лицо коньячным перегаром. На его усиках вскипали капельки слюны.

– Где она? – вопил он. – Где эта шлюха рваная? Где мои деньги?

– Отвали от меня, придурок, – выкрикнула Рита, отбиваясь от него и пытаясь подняться на ноги. – Я не понимаю, о чем ты.

– Ты думаешь, я совсем тупой? – заревел он.

Рите удалось-таки оттолкнуть его.

– Было такое предположение, – отозвалась она, отпрыгивая в сторону и застывая на полу в напряженной звериной стойке.

Подняться на ноги она все еще не решалась.

– Вот тут ты ошиблась, – продолжал он наступать на нее. – Думаешь, я не просек, почему твой дружок Левочка весь вечер таскал меня по Москве?

– Будь увереннее в себе, – посоветовала Рита, оглядываясь в поисках чего-то, чем можно было бы обороняться. – Может, ты просто ему понравился?

– Сука!

Гнус снова кинулся на нее, и она прицельно столкнула ему на ногу гипсовый бюст какого-то советского политического деятеля. Неудавшийся порнокороль взвыл, но, видимо, бюст оказался недостаточно весомый, чтобы его остановить, потому что, прихрамывая, Гнус еще больше увеличил скорость.

– Я тебя прибью, сука мелкая, ты поняла? Если ты мне не скажешь, где эта шлюха, я тебя закопаю. И никто тебя не хватится, ясно? – прошипел он.

Рита медленно двигалась в сторону входной двери. Гнус был хоть и хлипким, но определенно мужчиной. А значит, выше ее, тяжелее и, как следствие, сильнее. Из преимуществ перед ним у нее были только скорость и ловкость, но на них долго не протянешь. Следовательно, нужно было выбираться из квартиры, туда, где есть люди, где можно позвать на помощь.

Рита рванулась к двери, но Гнус разгадал ее маневр, бросился на нее и снова повалил на пол.

– Ты совсем за дебила меня держишь?

Рита хотела еще отбрить, что, если Гнуса в последние сутки кто за что и держал, то разве что Левка, но воздуха уже не хватало. Липкие ладони Гнуса сомкнулись у нее на горле. Только теперь к ней пришел страх, заменив собой адреналиновую эйфорию. А что, если правда убьет? Он может, кто знает, сколько на его душе исчезнувших бесследно проституток-нелегалок?

Собрав все силы, она попыталась приложить его коленом в пах, но Гнус навалился на нее всем своим омерзительным, вихляющимся костлявым телом, все сильнее сжимая ладони на горле и хрипя:

– Где она? Говори! Говори, сука, или я тебя прикончу!

В ушах зашумело. Перед глазами вспыхнули фиолетовые пятна, а затем забрызгали во все стороны рассыпающиеся золотом хлопушки. Рита обрадовалась, что зловонное дыхание Гнуса перестало долетать до нее. И все тело вдруг сделалось легким, невесомым, как воздушный шарик. Оказывается, она умеет летать. Почему она не знала этого раньше?

А потом вдруг все закончилось. Тело в один миг снова налилось тяжестью, как будто кто-то очень большой прицепился к ее ногам, увлекая за собой вниз, на землю. Воздух с жжением ворвался в легкие, и она закашлялась, хрипя и хватаясь руками за горло. Голова сразу же надсадно заболела, а на тело обрушилась какая-то омерзительная истома. Рита с трудом разлепила ресницы и обнаружила над собой морду Гнуса – почему-то неподвижную, как маска, с закатившимися под лоб крысиными глазками. Что-то дернуло ее вверх, и морда исчезла, исчезла и придавливавшая ее к земле тяжесть, давая возможность вдохнуть полной грудью и пошевелиться.

– Что это? Что? – просипела она, медленно приходя в себя.

Опершись ладонью об пол, подтянулась вверх и села. Гнус недвижно валялся чуть поодаль, устремив в потолок пустые стеклянные глаза. А рядом на корточках сидел Марат и держал ее за запястье, озабоченно считая пульс. Лицо его было все таким же спокойным, мраморным, как у окружавших их изваяний Левкиной бабушки. Только нижняя челюсть чуть отяжелела и резче выступили скулы.

– Все в порядке, – коротко бросил он, выпуская ее руку. – Я успел.

Рита перевела взгляд на Гнуса, и вдруг ее охватила дрожь. Гнус был не просто недвижим – она вдруг с мучительной ясностью осознала, что он был мертвым, кристально, беспримесно, безнадежно мертвым. Ладони ее похолодели, к горлу подступила тошнота. Она подобрала ноги, стараясь оказаться дальше от этого распростертого тела, и прошептала:

– Господи, ты убил его?

Марат перевел взгляд в сторону Гнуса, оценил сделанное и, вновь посмотрев на Риту, коротко кивнул:

– Да.

Ее прошиб холодный пот, все тело затрясло крупной дрожью, как в лихорадке. Произошедшее казалось дурным сном – они с Маратом на полу, в Левкиной квартире – и рядом мертвое тело. И убил этого человека Марат, ее Марат, вот этими самыми руками, которыми час назад обнимал ее…

Она с трудом подняла на него глаза, посмотрела с ничем не прикрытым ужасом. Он ничего больше не сказал ей, но Рита прочитала по его открыто смотрящим на нее глазам, по твердой складке рта, по сцепленным между коленей рукам, – «Убил и убью каждого, кто посмеет угрожать тебе. Не разбираясь в мотивах и смягчающих обстоятельствах. Потому что это – ты».

Господи! Она должна взять себя в руки. Должна ради Марата! Он сделал это, чтобы защитить ее, и она никогда в жизни не позволит себе поддаться панике и страху.

– Ладно, – с трудом выговорила она. – Ладно. Бертолуччи из него все равно бы не вышло.

Справившись с первым приступом паники, Рита взяла себя в руки и поняла, что нужно действовать, и действовать быстро. Окончательно и бесповоротно мертвый Гнус не собирался никуда исчезать с пола, растворяться в воздухе, или что-то подобное. Он был до безобразия вещественным, и Рита понятия не имела, куда теперь его девать. Она постаралась сосредоточиться на насущных проблемах – избавиться от тела, убрать из-под окон машину Гнуса – он ведь наверняка приехал на своей раздолбанной «девятке», придумать, что теперь делать дальше.

Марат поднялся на ноги, оглядел квартиру, пододвинул ближе покрывавший пол ковер и принялся заворачивать в него тело Гнуса.

– Господи, тебе не страшно к нему прикасаться? – выдохнула Рита, стараясь, чтобы не дрожали губы.

Он обернулся к ней, вскинул бровь.

– Маруся, это далеко не первый труп в моей жизни. И не самый ужасный, поверь.

Теперь Гнус превратился в громоздкий сверток в углу комнаты. По крайней мере, он больше не таращился в потолок пустыми глазами. Тошнота все еще стояла в горле, но Рита твердо решила не обращать на нее внимания.

– Куда его теперь? – проговорила она, сдвинув брови. – Я могу попробовать… Нет, там не выйдет… Может, просто запихать его в машину и отогнать на окраину?

– Подожди, – отозвался Марат. – У меня есть телефон. Очень полезный человек, на кладбище работает. Аниська дал перед отъездом, на всякий случай.

– А он неплохо тебя изучил, – заметила Рита. – Знал, что именно может тебе пригодиться.

Марат вскинул на нее глаза и дернул уголком рта:

– Нет, он просто знал, к кому я еду.

И Рита, откинув голову, затряслась в беззвучном истерическом хохоте.

Следующие несколько часов отложились в ее памяти какой-то странной фантасмагорией. Рита ломала голову, как именно ей удалось из мелодрамы переместиться сразу в дешевый детектив. Марат звонил кому-то, куда-то уходил, о чем-то договаривался. А этот… так и лежал у стены, завернутый в ковер. Рита старалась не останавливаться ни на минуту, двигалась на автомате, говорила что-то, пыталась некстати шутить, только чтобы не дать самой себе тронуться умом от беспощадной реальности всего происходящего. В сторону замотанного в ковер тела она изо всех сил старалась не смотреть. Несмотря на всю ее выдержку, руки ощутимо дрожали, и она позавидовала Марату – наверное, этой невозмутимой собранности и безэмоциональной сосредоточенности он тоже научился на войне…

Стараясь сохранять спокойствие, она вытрясла из сумки и распихала по карманам все деньги, которые у нее были. Сумма набралась довольно внушительная – Гнус, точнее теперь уже покойный Гнус, как раз на днях заплатил ей за очередной сценарий, к тому же прибавилась еще половина суммы, которую она свистнула в его квартире. Рита еще точно не знала, что задумал Марат, но понимала, что деньги в их ситуации лишними не будут точно.

– Я обо всем договорился, – сказал он ей наконец. – Сейчас увезу этого. Ты говорила, у него «девятка»? Скорее всего, он на ней и приехал – вот, в куртке были ключи. На ней я его и вывезу.

– Я с тобой! – отозвалась Рита и, не принимая возражений, замотала головой. – Ты города совсем не знаешь. Не хватало еще, чтобы ты заблудился с трупом в багажнике.

Была уже глубокая ночь, ни на лестнице, ни во дворе им, к счастью, никто не встретился. И Рита постаралась выбросить из головы мысли о том, что какой-нибудь мирный обыватель, встав ночью в туалет, мог из окна наблюдать, как они заталкивают труп в багажник.

– Ты умеешь водить? – спросила она, усаживаясь рядом с Маратом в салон автомобиля.

Здесь привычно пахло приторным, каким-то химически-фруктовым освежителем воздуха и застарелым сигаретным дымом.

– Есть немного, – кивнул Марат.

Он захлопнул дверцу и вставил ключ в замок зажигания.

– Ну, показывай, где тут Бабушкинское кладбище.

«Девятка» двигалась по ночной Москве. На острых скулах Марата плавились бледные отсветы реклам. Губы его были плотно сжаты, а сильные руки умело держали руль. На секунду отвлекшись от дороги, он бросил короткий взгляд на Риту, накрыл ее руку ладонью и переплел вместе их пальцы. И она сразу почувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Они были вместе, а все остальное – неважно.

– Здесь налево, – подсказала ему она. – Теперь прямо, миновать два перекрестка, а на третьем – направо.

Марат кивнул и вернул руку на руль.

Она почти задремала, привалившись боком к дверце машины и расслабившись в приятном тепле, когда девятка вдруг затормозила. Рита увидела перед лобовым стеклом откуда ни возьмись появившийся жезл гаишника и вздрогнула всем телом. Мать твою, этого только не хватало! Что теперь?

Она быстро взглянула на Марата. Тот, казалось, совершенно спокойный, нажал на ручку двери, собираясь выйти из машины, и на ходу скомандовал вполголоса:

– Опусти голову. Спрячь лицо.

Она поняла и, делая вид, что все еще дремлет, сильнее склонилась в сторону, позволив волосам и капюшону плаща сползти на лицо. Весь ее вид должен был говорить о том, что пассажирка просто устала и уснула в машине. По спине знакомо пробежали мурашки, в кончиках пальцах покалывало – Рита знала, что именно так ее тело выражает напряжение, собранность перед опасностью и готовность к действию. Все еще не шевелясь, она прислушивалась к звукам снаружи, краем глаза следя за происходящим.

– Ваши документы, пожалуйста, – сказал Марату гаишник.

Рита успела разглядеть лишь торчащие из-под фуражки лохматые рыжие усы.

– Командир, ну прости, дома документы забыл. Видишь, с бабой я, вечером только познакомились. То-се… Ну ты понимаешь, командир? Договоримся, а?

Марат скалился в широкой улыбке, прижимал руки к груди и всячески старался изобразить простого свойского парня, с которого нужно просто содрать пару тысячных за невнимательность и отпустить с богом. Рита невольно поморщилась – при всех его талантах, актерским Марат явно не обладал. И усатый гаишник, кажется, тоже это заметил.

– Все ясно, все ясно. – задумчиво пробормотал он. – Откройте багажник, пожалуйста!

Рита похолодела и подобралась. Все. Теперь нужно действовать. Соберись!

Они не успели договориться с Маратом, составить какой-то план на этот случай. А значит, ей нужно отслеживать малейшие его движения, чтобы поймать его намерение сразу же и действовать с ним в унисон. Прищурившись, чувствуя, как онемела от напряжения челюсть, она следила, как Марат вместе с гаишником обошли машину, наклонились над крышкой багажника. А потом…

Как бы напряжена и собранна она ни была, она не успела заметить движение Марата. Казалось, он молниеносно, быстрее, чем Рита успела моргнуть, разогнулся и ударил гаишника головой в зубы. Тот тяжело рухнул на землю, Марат одним прыжком оказался перед дверью машины, запрыгнул в салон и ударил по газам.

– Ты… убил его? – спросила Рита через некоторое время этой бешеной гонки.

– Нет. Просто вырубил, – ответила Марат. – Я бы и этого, – он махнул головой назад, в сторону багажника, – убивать не стал, если бы успел сориентироваться. Инстинкт сработал просто.

Он бросил внимательный взгляд на Риту. Она видела, как на скулах его играют желваки.

– Мне вообще-то не доставляет удовольствия убивать людей, – заметил он.

И Рита кивнула:

– Я знаю.

Аниськин знакомый оказался высоким толстяком, благодушие и расслабленная веселость которого странно сочетались с родом его занятий. Дроныч – по крайней мере так называл его Аниська, и другого имени Марат не знал – двигался плавно, снова пританцовывал, что удавалось ему на удивление гармонично, несмотря на объемистый живот, и мычал себе под нос что-то из Боба Марли.

– Ну, что тут у вас, братья мои? – мурлыкающим голосом обратился он к Марату и Рите. – Один жмур? И даже без огнестрела? Ну, это прямо как-то даже и несерьезно.

– Что вы с ним сделаете? – спросил Марат.

– Похороним по-человечески, могил, слава богу, много. Вторым дном пойдет к кому-нибудь. А то в крематорий пристроим, там поглядим. Царствие небесное! – благостно отозвался Дроныч и широко перекрестился, не переставая напевать про себя.

– Сколько мы вам должны? – деловито спросила Рита, шаря по карманам в поисках денег.

Дроныч возмущенно воззрился на нее и пожевал толстыми губами.

– Сестричка, что такое деньги? Придуманный способ обмана! Все люди братья, а братьям помогать надо. Твой друг мне правильный пароль назвал – Анися. А Анися брат мне, троюродный, правда, но брат! Да и задолжал я ему кое-что.

– Что? – спросил Марат.

И Дроныч отмахнулся пухлой рукой:

– Поверь мне, старичок, ты не хочешь этого знать. Так что оставьте свои деньги при себе, пис вам, братья и сестры. Тело мои ребята сейчас заберут, а тачку уж сами отгоните куда-нибудь подальше и бросьте там. Всем джа!

И Дроныч, все так же покачиваясь и пританцовывая, двинулся в темноту. Через несколько секунд, правда, он остановился и изрек:

– Но в следующий раз уже придется заплатить.

– В следующий раз? – переспросила Рита.

– А мне, сестричка, все параллельно, хоть каждый день мне жмуров притаскивайте, у меня этого добра – полное кладбище. Только вот Анися хоть и брат мне, но должок у меня перед ним один только. Дальше уже – чистый бизнес.

– А как же – братьям помогать нужно? – усмехнувшись, уточнила Рита.

– Нужно! – уверенно кивнул Дроныч. – Нужно помогать. И в том числе – материально, сестричка. Засим – гуд бай, дорогие мои.

Теперь уже он окончательно растаял в темноте.

«Девятку» они бросили в одном из спальных районов, в ничем не примечательном дворе. Рита, вытащив из сумки носовой платок, аккуратно протерла руль, дверные ручки, окна – и все остальное, к чему они с Маратом могли прикасаться.

Над Москвой вяло разгоралось осеннее утро. Небо медленно светлело, наливаясь с восточного края розовым. На газоне остатки травы прихвачены были кружевным серебристым инеем. От их с Маратом дыхания в воздух поднимались облачка пара.

Марат обернулся к ней, взял в ладони ее озябшие руки и принялся горячо дышать на них, отогревая. И Рита, не удержавшись, погладила его по обветренным губам, провела пальцами по усталым, потемневшим от бессонной ночи векам. В груди разливалась такая боль, словно ее ударили, и грудная клетка треснула, разрывая обломками костей внутренности.

– Теперь все, – сказал Марат, касаясь губами ее ладони. – Все закончилось, можно возвращаться.

И Рита, помотав головой, выговорила с трудом:

– Тот гаишник видел тебя, сможет опознать. Тебе нужно бежать, Марат.

8

Под ногами, под мерно колыхавшимся металлическим полом, грохотали колеса поезда. Отстукивали какой-то свой бесконечный беспощадный ритм. В тамбуре было накурено, под потолком плавали клубы дыма, и из прикрепленной к стене пепельницы под ноги валились бычки. За дверным стеклом, мутным, со скругленными углами, пролетали телеграфные столбы, деревья, домики незнакомых деревень.

Снова поезд. Как всего лишь несколько дней назад. Только теперь рядом с Маратом Рита. Держит его за руку крепко, как будто боится – отпусти она пальцы, и он исчезнет, растворится в плавающем по тамбуру дыму. Они стояли рядом, плечом к плечу, и, когда поезд тормозил или прибавлял ход, их бросало друг на друга. То старое новогоднее желание сбылось. Почти. У судьбы временами бывает странное чувство юмора.

Редкие фонари высвечивали из полумрака Ритино лицо, темные тени под глазами и скулами. Сколько они уже толком не спали? Двое суток? Трое? Временами Марату начинало казаться, что он так и не сошел с поезда, на котором ехал в Москву. Что все, что происходило потом, – лишь лихорадочный мучительный сон, привидевшийся ему на верхней полке несущегося во тьму поезда.

Он ни секунды не жалел о том, что раздавил эту гадину, осмелившуюся поднять руку на его женщину, угрожать ей, причинить боль. Его слишком долго этому учили – убивать врагов, не думая, подчиняясь выработанному рефлексу. Он сработал и теперь, в мирной жизни. Наверно, он так и не сумел переключиться после возвращения из армии. А ведь считал, что так ловко этому научился – переключать режимы собственного сознания. Оказалось – нет, мозг его продолжал жить по законам военного времени. Только тут, на гражданке, эти законы вдруг оказались нелегитимными. И теперь ему грозила тюрьма. Рита это поняла чуть раньше, чем он.

– Все будет нормально, – возразил он ей тогда. – Нет тела – нет дела. Никто не станет меня искать.

Она замотала головой, закусила губу.

– Станет! Мент запомнил тебя и машину. В конце концов, кто-нибудь всполошится, что Гнус исчез, напишет заяву. Машину найдут – тут-то все и всплывет. Тебя найдут, Марат, и посадят. Нужно уезжать?

– Куда? – вяло отозвался он. – Домой? Там тоже менты есть, один дядя Коля чего стоит. Уходить в подполье? Тикать в сибирскую деревню? И всю оставшуюся жизнь провести в страхе, что что-нибудь выплывет и меня найдут? Бояться лишний раз на улицу выйти? Извини, Маруся, это не про меня. Я лучше останусь тут, с тобой. Схватят – значит, схватят. Будешь мне передачи носить в тюрьму? – он пытался шутить, брякнуть хоть что-нибудь, любую глупость, лишь бы стереть отчаяние с любимого лица.

– Нет, подожди. Мне надо подумать.

Рита отошла в сторону, к детской площадке, присела на край песочницы, опустив локти на колени и сжав пальцами виски. Марату, как ни странно, было легко и спокойно. Он уверен был, что никакого велосипеда Рита не изобретет, что все теперь предопределено, а значит, можно расслабиться и плыть по течению. Все равно. Лишь бы только не сразу нашли. Побыть с ней хотя бы еще несколько дней.

Рита тем временем поднялась на ноги. В движениях ее чувствовалась скованность, как будто на плечах у нее лежало что-то тяжелое, не давая до конца распрямиться.

– Иностранный легион, – твердо сказала она. – Тебе нужно завербоваться в Иностранный легион. Это лучший выход.

– Что за чушь? – недоверчиво фыркнул он.

– Это не чушь, – покачала головой она. – Тебе нужно уехать из страны, сменить имя, зачеркнуть все твое прошлое. А это можно сделать только так. Туда принимают всех, кто пройдет отбор, ни о чем не спрашивая, дают новое имя, новые документы. И никогда не выдают легионера властям какой бы то ни было страны, даже если на нем висит преступление. Это правда, я узнавала.

– Зачем? – тупо переспросил он. – Зачем ты узнавала?

– Мне нужно было для повести, – объяснила она. – У Левки есть приятель, который там служил. Он меня с ним познакомил, и я его расспрашивала. Нужно только добраться до любого французского города, где есть вербовочный пункт. И все.

Марату тогда показалось, что все это – какой-то бред, детская фантазия. У Риты всегда было богатое воображение, она еще в детстве вечно сочиняла какие-то завиральные истории про бандитов, разбойников, беглых преступников и роковых злодеек. И вся эта странная идея с французским легионом показалась ему такой же, оттуда.

Не допуская и мысли о том, что ко всему этому можно отнестись серьезно, Марат сказал ехидно:

– Всего-то! И как, по-твоему, я доберусь до Франции, без загранпаспорта, без документов – мне же нельзя будет пользоваться своим паспортом, если меня объявят в розыск?

Но Рита, кажется, все уже для себя обдумала и решила, и на любое возражение у нее находились ответы.

– Через Украину, – сказала она. – Наташка – та девушка, из-за которой Гнус на меня наехал – должна быть уже в своей деревне под Мариуполем. Портовый город, корабли отходят во все стороны света. У нее наверняка есть знакомые, которые могут помочь.

– Помочь? – все еще насмехался он. – Перевезти в трюме? Как ценный груз?

– Да как угодно! – взорвалась она. – Хоть тушкой, хоть чучелком! Но ты будешь на свободе, будешь жить! Марат, просто поверь мне, это единственный выход! – Она сильными пальцами сжала его плечи и даже слегка тряхнула.

И он, как всегда, пасуя перед ее напором, чудовищной внутренней силой, потрясенно покачал головой:

– Все равно… Нелепость какая-то…

И вот теперь, все еще не до конца веря в то, что ввязался в эту авантюру, он стоял рядом с Ритой в тамбуре электрички, сжимая ее руку и чувствуя быстрое биение пульса под подушечками пальцев. На том, чтобы ехать на электричках, настояла Рита. Покупать билет на поезд придется по паспорту, сказала она, а это может быть опасно. Если Марата уже объявили в розыск или только объявят, потом, по билету, сразу можно будет вычислить, куда он направился.

Так они и кочевали, из одного состава в другой, из одного промозглого прокуренного вагона в новый, ничем не отличавшийся. У Марата уже рябило в глазах от сменявшихся станций, перронов, вагонов, людей.

Они вернулись в вагон, и Рита задремала на деревянной вагонной скамейке, припав головой к его плечу, и он, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон, осторожно втягивал ноздрями воздух, стараясь уловить, отложить в памяти запах ее волос. Если все удастся, все эта безумная авантюра, бог весть когда он сможет почувствовать его снова. И сможет ли когда-нибудь.

Перспектива снова оказаться в военной форме его не пугала. Он слишком свыкся с ней за два года и, как выяснилось, так и не смог переключиться обратно на гражданскую жизнь. Там ему будет проще, понятнее. Не нужно будет решать сотни встающих в голове вопросов, просто выполнять приказы. Стрелять, если нужно, умирать, если придется. Не жалеть, не щадить, не бояться. Как ни странно, это казалось ему проще и легче, чем здешняя, ставшая какой-то чужой и непонятной, жизнь. Жизнь, в которой его руки, привыкшие управляться с автоматом, умело спускавшие курок и бросавшие гранаты, дрожали от прикосновения к волосам задремавшей на его плече измученной девочки.

Домик был маленький, хлипкий, но чистый. Отмытые окна весело поблескивали на солнце – надо же, здесь еще было солнце, не в пример завешанной тучами насморочной Москве. В приоткрытую форточку влетал запах соли, сырой рыбы, влажного морского ветра.

Наташа нашлась здесь, в пригороде, в старом деревенском доме какой-то соседки, где решила переждать некоторое время, чтобы убедиться, что Гнус не бросится за ней в погоню. Рите хотелось бы рассказать ей, что прятаться больше нет нужды, Гнус больше ни за кем не явится, разве что с того света. Но она решила промолчать. Незачем кому-то еще знать о том, что сделал Марат. Наташе она, не вдаваясь в подробности, сказала, что у ее друга серьезные неприятности с законом и нужно так или иначе переправить его во Францию. Та все поняла и лишних вопросов задавать не стала, обещала все разузнать и помочь. А пока предложила им перекантоваться несколько дней у нее.

Наташка обещание сдержала, приволокла в дом своего бывшего одноклассника Богдана, который плавал теперь матросом на рыболовецком судне «Мирный». Тот долго мялся, хмыкал, темнил, но, увидев в Ритиных руках пачку денег – тех самых, еще недавно хранившихся в коробке из-под кассеты «Последнее танго в Париже», – тут же оживился и пообещал помочь. Марат, сказал он, выйдет с ними в море по документам юнги Ваньки Бекасова. Подправят там, что надо, в паспорте моряка – никто и не заметит. А Ванька только рад будет лишний раз в рейс не выйти, дома пузо погреть. За хорошие бабули, конечно. А с остальной командой Богдан вопрос уладит, денег должно хватить. Теперь, когда все уже было решено, им оставалось только ждать, когда «Мирный» готов будет выйти в рейс.

Рите удивительно было смотреть на Наташку, такую не похожую теперь на московскую ночную бабочку. За несколько дней, проведенных дома, она как будто успокоилась и повзрослела сразу на несколько лет. Но и помолодела тоже. Щеки тронул румянец, а черные, похожие на виноградины глаза смотрели уже не загнанно и нахально, а мягко и как будто даже тепло. Здесь, в доме, она носила старое выцветшее платье, выходя во двор, набрасывала прямо поверх него куртку, а босые ноги совала в резиновые сапоги. И Рите странно было думать, что эту розовощекую деревенскую девчонку она видела когда-то облаченной в шнурованное кожаное белье.

Наташа вошла в кухню, неся на вытянутых руках миску, полную свежей, перламутрово переливающейся мелкой рыбы. Коротко пояснила Рите:

– Сосед на рыбалку ночную ходил на катере. Вот, угостил.

Она грохнула миску на стол, утерла лоб запястьем – чтобы не касаться лица выпачканной рыбой рукой. Из комнаты вышла Верка, Наташкина дочка, маленькая для своих семи лет, и робко остановилась в дверях, почесывая коленку подошвой другой ноги.

– Ну, ты чего? Позавтракала? – бросила ей Наташка. – Шла бы гулять, чего дома торчишь в духоте? Каникулы ведь…

Верка помялась немного, а потом подошла к матери, порывисто обхватила ее тонкими руками и уткнулась лицом в живот.

– Ай, руки грязные, не лезь, – с притворной суровостью прикрикнула Наташка, но потом наклонилась и клюнула дочь коротким поцелуем в волосы.

Девочка блаженно зажмурилась, потом засмеялась и отошла. Натянула резиновые сапоги, накинула куртку и выскочила во двор.

– Не привыкнет никак, – кивнула ей вслед Наташка. – Давно мы с ней так вместе не жили…

Она прошла по кухне, взяла кривой, недавно наточенный нож и принялась ловко чистить рыбу. Рита завороженно наблюдала за ее умелыми движениями. Ей было хорошо и спокойно здесь. Дышать морским воздухом, есть вот эту самую свежезажаренную барабульку с картошкой – ничего на свете не может быть вкуснее, спать до обеда, никуда не спешить. Казалось, это могло бы продолжаться вечно и никогда ей не надоесть. Вот только… Только скоро-скоро объявится Наташкин бывший одноклассник Богдан, обещавший устроить Марата на отходящий корабль, и все это закончится. Короткая передышка, украденное у судьбы счастье.

– Где твой-то? Дрыхнет еще небось? – вскинула на нее глаза Наташка.

– Не знаю, – пожала плечами Рита. – Пойду посмотрю.

Окно в комнате перечеркивали высохшие ветки винограда. Кудрявая лоза, еще не обрезанная после лета, царапала по стеклу. И солнце, проникающее в комнату сквозь окно, запутывалось в высохших листьях и стеблях и пятнами дрожало на стенах, на мебели, на белой подушке.

Марат лежал на животе, раскинувшись на кровати. Сонно дышал, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сбилось на бедрах, обнажая широкую спину и рельефно вырезанные икры.

Рита на секунду замерла у двери, любуясь его сильным мускулистым и еще таким юным телом. Шея и запястья у него были черны от загара, а вся остальная кожа была сливочно-белой, перламутрово-переливающейся, как подбрюшья рыб в Наташкиной миске.

Задержав дыхание, Рита взобралась на постель и приникла к его горячей спине, целуя влажную от сонного пота шею. Ритм его дыхания изменился, Марат повернул голову, просыпаясь, и хрипло спросонья прошептал:

– Маруся…

Веки защипало, Рита прижалась лицом к его затылку, чувствуя, как мягко покалывают кожу начинающие отрастать волосы. Кажется, сейчас, в это самое мгновение, она готова была умереть. Только бы время остановилось, не двигалось дальше в своем неумолимом беге.

Они не говорили о предстоящем отъезде Марата. Как будто делали вид, что все в порядке, они просто приехали сюда в небольшой отпуск. Как будто у них и проблем других нет, кроме как – не пережарит ли Наташка рыбу на обед. Неспешные дни, наполненные беснованием штормового моря, пронзительными криками чаек, гудками пароходов, шипением морской пены, отползающей с мокрого песка. Предчувствие скорой разлуки ощущалось разве что в том, что им постоянно нужно было быть рядом, разговаривать, касаться, просто слышать дыхание. Словно перед неизбежным расставанием они пытались навсегда запечатлеть друг друга в памяти.

Они медленно шли по кромке моря, почти не держась за руки, лишь едва соприкасаясь кончиками пальцев. Впереди, в нескольких километрах от них, виден был большой промышленный город, тянулись в туманное небо трубы, видны были металлические остовы каких-то хитроумных сооружений в порту. Остро пахло подгнившими водорослями, солью, мокрым песком.

Марат остановился, присел на корточки и попробовал ладонью воду. Холодная! Он отдернул руку, со смехом дуя на пальцы.

– Жаль, что не лето, – обернулся он к Рите. – Искупались бы. Я никогда еще не был на море.

– Будешь! – улыбнулась она.

Присела рядом, перебирая пальцами мокрый песок. Кожа покраснела от холода. Рита откопала в песке красивый круглый и плоский камень, темно-кирпичный, с серыми и розовыми разводами, и принялась подбрасывать и ловить его раскрытой ладонью.

– Будешь…

– Не факт! – коротко усмехнулся Марат, перехватил камень и, прицелившись, швырнул его в море, параллельно поверхности воды.

Камень запрыгал вперед, то подныривая под воду, то снова выпрыгивая на поверхность. Над их головами сипло заверещала чайка.

А потом за спиной послышались торопливые шаги. Кто-то бежал, на каждом шагу увязая в песке и отдуваясь. И Рита, еще до того, как оглянулась, уже знала, что это все.

Наташка спешила к ним, поминутно выпрастывая утопавшие в песке резиновые сапоги и ругаясь про себя.

– Эй! – заорала она еще издалека и замахала рукой. – Эй, молодожены! Аврал!

И Рита почти машинально схватила Марата за ледяную мокрую руку и переплела их пальцы.

– Фуух, – выдохнула Наташка, приблизившись и останавливаясь. – Еле нашла вас… Богдан приехал. «Мирный» через два часа отходит.

Марат пружинисто, быстро, как по команде, поднялся на ноги. Рите показалось, что в лице его как будто что-то закрылось, словно он разом отключил все эмоции, сосредоточился на деле, запретив себе думать обо всем остальном.

– Иду! – коротко отозвался он и, не выпуская Ритину руку, быстро двинулся в обратный путь, к Наташкиному дому.

Вдалеке, в порту, низко загудел корабль. Может быть, тот самый, на котором Марату предстояло отплыть во Францию.

– Послушай меня, – быстро говорила Рита. – Послушай! Нет, ты не слушаешь… Марат, это важно! Ну, подожди…

Он прижимал ее к себе, быстро и горячо целуя виски, щеки, уголки губ.

– Вот здесь, – она сунула ему в карман свернутый в несколько раз клочок бумаги, – адрес вербовочного пункта. Это город Обань, недалеко от Марселя, куда ты прибудешь на корабле. В порту наверняка можно купить карту… Послушай!

– Я справлюсь, Маруся!

Марат горячо дышал ей в шею, она чувствовала обжигающее дыхание в ямке между шеей и плечом. За забором дважды провизжал автомобильный гудок. И Богдан, Наташкин одноклассник, гаркнул:

– Хорош там лизаться! Марат, выходи! Попутный ветер нам в спину!

Рита и Марат замерли, тяжело дыша, словно застигнутые врасплох подростки. Марат порывисто прижал ее к своей груди, притиснул до боли и застыл, опустив подбородок на Ритину макушку.

– Черт тебя побери, – хрипло пробормотала она. – Почему мне все время приходится с тобой прощаться?

Она обхватила его руками, прижимая к себе еще сильнее, чувствуя, как дрожит и бьется что-то внутри.

– Я тебя…

– Я знаю. Я тоже…

Марат с силой разжал руки, слегка оттолкнул ее от себя и двинулся к двери.

– Мы еще когда-нибудь увидимся? – хрипло спросила Рита, глядя в его широкую, перечеркнутую лямками рюкзака спину.

Он быстро обернулся, обжег ее взглядом своих глаз. Сейчас в них не было ни мягкой лазури, ни теплой зелени, только сталь и ледяные осколки.

– Да, – уверенно сказал он. – Да.

И вышел за дверь.

9

В Марселе пахло почти так же, как в Мариуполе. Солью, морем, рыбьими потрохами, только ко всему еще примешивался запах прокисшего вина и сырных пирогов.

В порту Марат распрощался с Богданом и другими матросами, с которыми делил путешествие все эти дни. Документы его, по которым он числился юнгой Иваном Бекасовым, ни разу не вызвали вопросов у таможенников. Однако Марат на всякий случай все время плавания отсиживался на борту, ни разу не спускался на сушу. Как и обещал Богдан, команда лишних вопросов ему не задавала. Но теперь все обещания были выполнены, и дальше ему предстояло действовать самому.

Лето здесь не окончательно еще отцвело. Воздух был теплым и пронизанным мягкими солнечными лучами, а ветер – сухим. Скалистые бухты причудливо взрезали береговую линию, и многочисленные яхты, томящиеся на причале у самого берега, тянули в пронзительно-синее небо белые стройные мачты. Город кипел и бурлил, и Марат чувствовал себя неуютно среди этой жадно кипящей жизни – он был тут один, никого не знал и никак не участвовал в общей суете.

В толчее он умудрился-таки почувствовать, как чьи-то ловкие пальцы скользнули по карману его брюк. Марат, закаленный детством и юностью, прошедшими в самом хулиганском районе городка, успел резко дернуться и ухватить ушлого карманника за руку. Вором оказался молодой араб, маленький, носатый, в длиннополом засаленном одеянии. Он залопотал что-то непонятное, бешено вращая черными, круглыми, как виноградины, глазами, а затем резко вывернулся из захвата и шмыгнул прочь. Марат не стал его ловить – вытащить деньги карманник у него не успел, а привлекать к себе лишнее внимание было нельзя. Не хватало еще, чтобы на него обратила внимание полиция и потребовала предъявить документы.

Он должен быть незаметным – тень, призрак, безымянный, безликий человек. Слиться с толпой, стушеваться, исчезнуть. Это на самом деле не так уж и сложно. Кто он такой? Как его имя? Где его родина? Где семья? Где единственная, выкрутившая всю душу любовь? Где он сам? Ничего не осталось. Только имена – Руслан, Леха, Маруся, Марат… Имена из прошлой жизни.

Теплое средиземноморское солнце гладило его по лицу, ласковыми поцелуями прикасалось к скулам. И от этого равнодушного тепла, от красоты раскинувшегося вокруг города еще паршивее делалось на душе.

Он купил карту в киоске, на одной из центральных улиц, как и советовала ему Рита. Обыкновенная глянцевая туристическая карта, с обозначенными специальными значками достопримечательностями южного побережья Франции. Но его интересовало другое.

Развернув испещренный разноцветными обозначениями листок, он нашел на нем город Обань. Так. Это недалеко. Добраться наверняка можно автобусом. Но это может быть опасно. Лучше такси. Немного денег у него было – Марат усмехнулся, представляя себе, как разочарован был бы тот карманник-араб, если бы ухитрился все же стянуть у него кошелек с его скудным содержимым. Но Марат отчетливо понимал, что ни на какой мало-мальский ночлег этого не хватит – значит, нужно добраться до вербовочного пункта сегодня же.

Ему повезло довольно быстро разобраться и найти стоянку такси. Он даже с водителем объяснился без особых затруднений, просто сунув ему под нос карту и ткнув в нужную точку. Может быть, раз судьба так ему фартила, он действительно делал все правильно?

Обань оказалась маленьким городком на побережье. Из окна машины Марат видел лежащее внизу темно-серой дышащей плотной массой море. И сразу вспомнил, как переплетались в ледяной соленой воде их с Ритой холодные пальцы. Нет! Думать об этом сейчас нельзя! Иначе он не выдержит!

Теперь нужно было найти вербовочный пункт. Рита, со слов этого неизвестного ему Левкиного знакомого, говорила о белом неприметном здании на холме. Оставалось надеяться, что в небольшом городе не так много неприметных белых зданий…

Голова разболелась от мелькавших перед глазами незнакомых стен, углов и узких подворотен. Марат был уже готов сдаться, остановиться и дождаться, пока подойдет полицейский. А потом объяснить ему все – бог знает на каком языке – и предоставить ему самому решать, что теперь делать с нелегалом. А потом… Потом он увидел здание на холме. Действительно, белое, неприметное – простая светлая коробка, несколько окон, невысокая ограда, ступеньки вверх. И мигрень сразу отступила, а грудь наполнилась свежим морским воздухом.

Уже почти у ограды он разглядел полицейского в белой форме, отчего-то заинтересованно смотревшего в его сторону. Так. Нужно действовать быстрее. Чертовски обидно будет облажаться в самый последний момент.

Марат, прибавив шагу, бросился к лестнице. Полицейский, кажется, разгадав его маневр, ринулся за ним, окликая Марата по-французски. Тот разобрал только слово «мсье». Не отвечая, он бежал вперед, перепрыгивая сразу через три ступени. Жандарм уже дышал ему в спину. Цепкая, словно крабья клешня, рука ухватила его за плечо. Но Марат, вывернувшись, перемахнул ограду и оказался во дворе белого здания. Только теперь он развернулся к своему преследователю и комично развел руками. Мол, прости, брат, в следующий раз меня сцапаешь. Жандарм прищелкнул зубами от злости, но отступил. Выходит, Ритин знакомый говорил правду – территория Иностранного легиона не подчиняется гражданским властям.

На пропускном пункте перед домом его встретил военнослужащий в светло-серой форме. Парень кивнул, убрал куда-то паспорт Марата и кивком головы приказал следовать за собой. Дверь белого здания, деревянная, с вырезанными на ней французскими лилиями, захлопнулась за ними. И Марат вдруг с небывалой ясностью осознал, что она навсегда отгородила его от Риты, от всей его былой жизни.

В подвальном помещении их собралось около сорока человек. Молодые мужчины, от 17 до 40, разных национальностей, разных рас. Марат краем глаза оглядывал своих будущих товарищей. Такие разные лица: узкие и круглые, со светлыми и темными глазами, курносые и носатые. Кто-то из них пройдет отборочные тесты и будет принят, кого-то признают непригодным временно и посоветуют обратиться в легион через год, кто-то через несколько недель покинет легион навсегда. Интересно, что будет с ним? Загадывать он не хотел – время покажет.

Появился немолодой подтянутый мужчина в военной форме. Марат предположил, что это командир вербовочного пункта. Он спросил о чем-то по-французски, кажется, кто из новобранцев владеет языком. Поднялось всего несколько рук. Значит, остальные здесь – иностранцы, такие же бесправные, как и он сам.

В комнате появилось несколько офицеров, каждый из которых по очереди обратился к завербованным на одном из европейских языков. Один из них, высокий блондин с широко расставленными голубыми глазами, заговорил на русском, чуть заметно коверкая слова и пришепетывая на согласных. «Поляк, наверно», – решил Марат. На речь этого офицера отреагировал не только Марат, но и еще несколько человек, для которых русский язык был родным. Марат постарался запомнить их лица – значит, вот они, его соотечественники.

Один из парней, говоривших по-русски, стоял как раз рядом с Маратом. Когда закончился инструктаж, он повернулся к нему, сунул широкую ладонь.

– Земляк, значит? Ну, здорово! Меня Витя зовут. Я из Минска.

– Марат, – коротко представился он.

Никаких подробностей о своей биографии ему сообщать не хотелось. В конце концов, он и подался сюда для того, чтобы стереть свое прошлое.

– Ну так че, будем держаться вместе? – весело шепнул Витя.

Переносицу его пересекал короткий белый шрам, придавая лицу залихватское выражение.

– Как получится, – отозвался Марат.

Всем собравшимся в помещении выдали темно-зеленые спортивные костюмы, теннисные туфли. Затем парни начали по очереди подходить к офицерам и сдавать личные вещи. Один из офицеров, тот самый, кого Марат посчитал поляком, коротко опрашивал новобранца и что-то записывал в тетрадь.

Когда дошла очередь до Марата, он спокойно отдал офицеру рюкзак. Подумал: «Хорошо, что у меня не осталось ее фотографии. Жалко было бы отдавать». Облаченные в темно-зеленые костюмы, теперь все они выглядели одинаковыми. Впрочем, Марату это преображение было привычно, однажды он уже видел такое, в первый день в армии. Когда десятки не похожих друг на друга ребят вдруг в одно мгновение превращались в безликую военную массу. «Наверное, это для командиров, – подумал он. – Чтобы проще было мыслить полками, а не человеческими личностями. Пушечное мясо…»

Им объявили, что с завтрашнего дня начнутся отборочные тесты, а сейчас их проводят в казарму, где можно будет отдохнуть. Просторная комната, ряды одинаковых коек. Марату на мгновение показалось, что вся его короткая гражданская жизнь была лишь сном, что он и не уезжал никуда из армии, не был дома, не видел Риту.

Витек действительно старался держаться к нему поближе.

– Ты по-французски сечешь? – настойчиво допытывался он. – А по-английски? В школе учил, ага? Я тоже. Кроме «хау ду ю ду» ни хрена не помню. Ну ничего, если отбор пройдем, говорят, научат.

Марат равнодушно пожал плечами, растягиваясь на койке. Ему хотелось, чтобы этот доставучий парень поскорее отвалил от него. Хотелось закрыть глаза и увидеть Риту. Как она улыбается и ее верхняя, вырезанная острыми уголками губа приподнимается. Как откидывает неровные пряди волос со лба. Как злится и брови ее сердито сходятся на переносице. Как склоняется к нему и глаза ее мутнеют от желания. Увидятся ли они еще когда-нибудь? Он твердо сказал ей «да!», потому что именно так и чувствовал в тот момент. Но если он пройдет тесты, ему придется подписать контракт как минимум на пять лет. За это время… Что только может произойти за это время! Даже если он не погибнет, все равно шансы, что они когда-нибудь будут вместе, очень малы. Если же тесты он не пройдет… Марат, честно говоря, понятия не имел, как поступит в этом случае.

– А чего ты в легион решил податься? – не отставал Витек. – Проблемы какие-то на родине, мм?

– А ты? – Марат приоткрыл глаза и взглянул на него пристально.

– Да так, – туманно отозвался тот. – Вышли кое-какие разногласия с законом. Без подробностей!

– Вот именно. Без подробностей, – отрезал Марат.

И снова закрыл глаза, подчеркивая, что изливать душу этому случайно подвернувшемуся земляку он не намерен.

На следующий день начались отборочные тесты. Медицинское освидетельствование. Анализ крови, анализ мочи, проверка зрения, холодный молоток стучит по коленям, стетоскоп касается груди. Здоров, годен… Все это уже было с ним два года назад.

Вот психологические тесты оказались в новинку. Каждого усаживали за компьютер, включали какую-то хитрую программу. Выберите наиболее приятный цвет, геометрическую фигуру, нарисуйте рисунок, расставьте цифры в нужном порядке.

– Беспокоятся, – подсказал Витек. – Вдруг кто-то психом окажется. Ему автомат дадут, а он своих же перестреляет. Ты, Марат, как, не чокнутый, случайно?

– Чокнутый! – свирепо отозвался он.

Этот парень уже и в самом деле стал ему надоедать.

Тесты на физическую подготовку. Пробежать, проползти, подтянуться, упасть, отжаться. Обнесенное изгородью тренировочное поле, насыщенно-синее небо над головой. Где-то там, вдали, было море, ветер доносил запах соли, рыбы, холодной морской воды. И Марат двигался, бежал, прыгал на пределе возможностей. Чтобы ничего больше не осталось в теле, кроме сумасшедшего напряжения мышц и рваного, жгущего небо дыхания. Ему нельзя было сейчас думать, нельзя вспоминать.

Для беседы с офицерами безопасности их всех поделили на группы, в зависимости от языка, на котором они говорили. С Маратом беседовал тот самый офицер-поляк, который инструктировал их на русском языке.

– Слушай, парень, – обратился он к Марату. – Я провожу отбор кандидатов в легион уже десять лет. Почти каждый из вас оказался здесь потому, что в прошлом у него были проблемы с законом или деньгами. Здесь мы даем вам шанс начать жизнь сначала, забыть свое прошлое. Но мне ты должен рассказать все, как есть, быть со мной честным. Это нужно в первую очередь для того, чтобы я мог обеспечить твою защиту. Когда ты выйдешь отсюда – ты вправе взять себе новую личность, создать новую биографию. Я гарантирую тебе, что твоя действительная личность останется никому не известной, кроме меня.

Марат внутренне подобрался. Рассказывать о том, что на нем висит убийство, ему претило. Кто знает, не обманывает ли его этот человек в военной форме? Не выдаст ли он его российским властям? Но, взглянув в твердые, словно выцветшие на загорелом лице, глаза полковника, он понял, что иного пути нет. Этот человек, безусловно, поймет, что он что-то недоговорил, доверие будет подорвано, и, значит, заключить контракт с легионом ему не предложат. Придется рискнуть. Это его единственный шанс.

И Марат, с силой выдохнув, заговорил. Он рассказал обо всем – о детстве, о погибшем брате, о том, как по собственному желанию ушел в армию, зная, что попадет, скорее всего, в боевую часть. О том, что произошло с ним там, на войне. Об убитых им людях в тех бесчисленных развороченных сельских домах. О Лехе, к чьему обугленному виску он приставил дуло и спустил курок. И, наконец, о том, что случилось с ним по возвращении. О Гнусе и том гаишнике, которого он вырубил.

Офицер слушал его, делая какие-то пометки в блокноте. Изредка задавал короткие вопросы, когда что-то было ему непонятно. Лицо его оставалось бесстрастным, и Марат, как ни силился, не мог вычислить по глазам полковника, в его ли пользу сработала его откровенность. Когда наконец он замолчал, полковник коротко кивнул, а затем произнес:

– Решение о зачислении или незачислении в легион принимает комиссия из четырех человек – главный медик, офицер безопасности, кадровик и армейский психолог. Результат тебе объявят завтра. Свободен.

Марат кивнул и поднялся со стула.

За дверью к нему тут же подскочил Витек:

– Ну че? Ну че? Ты правду ему рассказал? Во дебил! А если это все гонево, если они тебя не примут и в Россию выдадут? А?

– Отвали! – сквозь зубы процедил Марат.

Он и сам не знал, правильно ли сделал, что откровенно все рассказал офицеру безопасности. В тот момент ему показалось, что это – единственный выход. Теперь же он ни в чем не был уверен.

На комиссию вызывали по одному. Все сорок человек, успевшие уже кое-как сродниться за эти две недели, выстроились в коридоре. Каждого по очереди приглашали в кабинет, где сообщали вердикт – принят, временно не годен, не годен вообще. Витек нервно переминался с ноги на ногу.

– Мне домой никак нельзя, – торопливо говорил он Марату. – Я должен там одному… Я вернусь, он меня из-под земли достанет. Попишет, честное слово. Лучше уж тут.

Когда очередь дошла до него, Марат быстро сказал ему в спину:

– Удачи! – Все-таки этот парень за эти недели был единственным, с кем он общался.

Витек вернулся в коридор через десять минут. Лицо его побелело, и шрам на переносице выступил ярче, светился красной полосой.

– Не приняли, – бросил сквозь зубы он. – Суки! Че делать-то теперь, Марат, а?

Марат не успел ничего ответить, легионер в форме кивнул ему головой, приглашая в кабинет.

Комиссия из четырех человек сидела за длинным столом. Марат узнал офицера безопасности, поляка, с которым беседовал. Остальные лица тоже были ему знакомы. Впрочем, за эти две недели он видел столько новых лиц, что в голове уже начало путаться. Они переговаривались о чем-то по-французски. Затем на ноги поднялся офицер безопасности и обратился к Марату:

– Поздравляю, вы прошли отборочные испытания и приняты. По завершении комиссии вам выдадут обмундирование. Затем, вместе с другими отобранными кандидатами, вы принесете присягу в Зале Славы и подпишете свой контракт. Вы хотите взять новое имя?

Кабинет завертелся перед глазами. Простые выкрашенные светлой краской стены, фотографии в рамках, тяжелые шторы на окнах. «Вы приняты, – застучало в голове. – Это – все. Другая жизнь, другое имя». Только сейчас Марат осознал, что все это время подсознательно надеялся, что его не примут. Что он вернется в Россию, домой, к Рите… Лишь бы быть рядом, пусть всего несколько дней. «Маргарита, Рита, Маруся… Я прощаюсь с тобой. Как ты хотела…»

Он на секунду прикрыл глаза, досчитал до трех, глубоко вдохнул воздух.

– Хотите взять новое имя? – повторил полковник.

«У нас с тобой имена почти одинаковые. Мар и Мар – может, это судьба?»

– Марк, – твердо произнес он. – Марк.

Том второй

Часть III

1

Казино называлось «Фортуна». Разноцветные буквы сияли над входом, сверкающим каскадом электрических брызг сбегая в темноту. Это заведение открылось в центре Москвы только недавно и было в этом сезоне самым модным местом.

Левка затащил сюда Риту, получив гонорар за макияж, сделанный им для клипа какой-то юной восходящей звезды, которую богатый папик жаждал протащить на небосклон отечественного шоу-бизнеса. Левка, только недавно окончивший ВГИК, успел уже приобрести некоторую известность в качестве художника по гриму, про золотые руки которого в приближенных к искусству кругах ходили приятные слухи. Левка получал достаточно много деловых предложений, но, продолжая мечтать о большом искусстве, эту работу считал поденщиной и гонорары от нее предпочитал спускать легко и весело, чтобы, как он сам говорил, не удариться в мещанскую практичность.

На этот раз он притащил Риту в это новомодное казино, и теперь девушка с интересом рассматривала просторный зал, по стенам которого метались разноцветные блики. В черно-зеркальном потолке отражался свет множества светильников. По задрапированному темно-пурпурным бархатом полу передвигались туда и сюда разодетые посетители. За барной стойкой ловкие бармены смешивали коктейли, временами, красуясь, подкидывали бутылки и жонглировали тонкостенными стаканами. По залу сновали вышколенные официантки в узких темных платьях, разнося напитки и яства. С правой стороны расположились, помигивая многочисленными кнопками и освещенными экранами, игровые автоматы. Слева, в глубине, играли в рулетку. Рите видно было, как крупье, в крахмальной белой рубашке и красном жилете, отточенным движением пускал шарик вскачь.

Атмосфера в казино стояла такая напряженная, что сам воздух, казалось, подрагивал от сумасшедшего азарта. Нетрезвые посетители, озверев от запаха псевдолегкой наживы, ныряли в игру с головой. Рита увидела, как к одному из игроков, татуированному бандюку с толстой золотой цепью на шее, невозмутимые охранники подтащили две пластиковые клетчатые сумки, набитые пачками банкнот, и тот тут же кинулся менять их на фишки.

Левка успел уже исчезнуть куда-то и объявиться снова, вкладывая Рите в руку круглую фишку.

– Ну что, Гретхен, испытаешь фортуну? Ты в первый раз сегодня, тебе должно повезти.

Рита дернула плечами.

– Я в фортуну не верю, честно говоря. Ловкость рук – дело другое. Мой блудный папаша в свое время от нефиг делать меня кое-чему обучил. Так что, если б мы тут с тобой в русский покер сели играть, я б тебя мигом без штанов оставила. А на удачу полагаться я не люблю.

– Ну, тут твои навыки применить не удастся, – осклабился Левка. – Обмануть казино невозможно.

– Левка, ты же знаешь, что «невозможно» для меня волшебное слово! – обернулась к нему Рита. – Ты что, меня на слабо берешь?

– Ни на что я тебя не беру. Просто хочу, чтобы ты поставила на что-нибудь и посмотрела, что будет. Рискнем?

– Ладно, рискнем, – пожала плечами Рита.

Левка, подхватив ее под локоть, увлек к игорному столу. Перед глазами запестрело игровое поле, и Рита остановилась взглядом на клетке «семнадцать черное». Семнадцатого октября она видела Марата в последний раз. С тех пор от него не было известий.

Прошло уже больше двух лет с того дня, когда Марат, в последний раз поцеловав ее, вышел за дверь хлипкого деревенского домика. Вышел, пообещав, что вернется. Только с каждым месяцем верилось в это все труднее.

Ее жизнь шла своим чередом. Близилось к концу обучение во ВГИКе. Стопка рассказов, набросков, сценариев короткометражек, которые все так же сдержанно хвалил мастер Демьянов, становилась все толще. Она давно уже прижилась в Москве, стала своей в этом вечно не спящем городе. Научилась даже сносно зарабатывать на жизнь и регулярно высылать деньги матери. Волосы Ритины давно отросли, спускаясь теперь плавными волнами до середины шеи. И, проводя по ним ладонями, она иногда представляла себе, что это сквозь пальцы Марата скользят блестящие темные пряди.

Все чаще она спрашивала себя, правильное ли решение приняла тогда, убедив Марата, что ему нужно исчезнуть. Та давняя история с Гнусом уже почти забылась, поросла быльем. Первое время несостоявшегося Бертолуччи никто особенно и не искал. Видимо, род занятий Гнуса и его приближенность к бандитским кругам были для знакомых уцененного порнокороля достаточным основанием к внезапному исчезновению. Лишь спустя пару месяцев Левку вызвали в отделение милиции, где сонный следователь, едва не зевая, задал ему несколько вопросов про его знакомого, Валерия Петровича Лыкова, внезапно бесследно исчезнувшего. Левка рассказал о вызове Рите между делом, с любопытством поглядывая на нее. Однако если о чем и догадался, вопросами не донимал. И Рита предпочитала думать, что Беликов так никогда и не узнает о том, что произошло в его квартире и куда подевался протоптанный бабкин палас. Так или иначе, в милицию Левку больше не вызывали. Видимо, пропажу восходящей звезды порноиндустрии признали одним из висяков, и дело сдали в архив.

«Возможно, – думала иногда Рита, – Марат мог бы остаться со мной. Может быть, его никто не стал бы разыскивать. Ему ничего не угрожало, а я заставила его уехать. Своими руками разрушила все, что могло бы быть». Но потом она вспоминала пустынную ночную дорогу, тяжело повалившегося на мостовую гаишника и убеждала себя, что поступила правильно.

Как бы там ни было, Марат уехал. И ей оставалось только ждать его. Ждать и надеяться, что он жив, что однажды – когда-нибудь – вернется к ней. Вот только с каждым днем ждать становилось все мучительнее.

– Ты что замечталась, Гретхен, – дернул ее за рукав Левка. – Ставить-то будешь?

– Буду, – кивнула Рита и опустила фишку на «семнадцать черное». Крупье встретился с ней глазами. У него был смешной, раздвоенный на кончике нос и рыжеватые ресницы. Физиономия же при всем при том чем-то пугала – этакая спокойная, уверенная в себе акула, готовая сожрать любого, кто попадется в ее призывно поблескивающие челюсти.

Он крутанул рулетку, и шарик заплясал по делениям. Рите вдруг подумалось, что, выиграй она сейчас огромную сумму, она бы ни минуты не сомневалась, на что ее потратить. Завтра же отправилась бы получать французскую визу, а потом – купила бы билет до Марселя, добралась до Обани, поселилась бы в каком-нибудь старинном каменном домике у моря и ждала Марата. Там, наверное, ей удавалось бы видеться с ним хоть иногда. И ждать, когда истечет срок его контракта, было бы легче. Если… Если, конечно, Марат жив…

Шарик в последний раз подпрыгнул и остановился. Рита, не веря своим глазам, ошеломленно смотрела на рулетку.

– Семнадцать черное, – объявил крупье и снова на мгновение встретился с ней глазами.

– Гретхен, мать твою, тебе сам черт ворожил! – Левка сгреб ее в объятия. – Я же говорил, что в первый раз всегда везет.

Выигрыш ее составил почти две тысячи долларов. Толпа за спиной восхищенно загудела. Рита сгребла к себе фишки и покачала головой.

– Левка, никакой удачей тут и не пахнет. Сам подумай, почему новичкам везет? Потому что крупье нарочно дает им поначалу выиграть кое-какую не слишком большую сумму, чтобы разбудить азарт и заставить поверить в свою удачу. Все просто, самый последний вокзальный наперсточник расскажет тебе, как это делается. Фигня это все, джекпот наудачу не сорвешь.

Левка, кажется, не особенно вслушивался в ее слова. Его уже захватил азарт, и Беликов, раскрасневшийся, со взмокшими на висках золотыми прядями, снова ставил фишки на игровое поле. Заскучав, Рита осмотрелась по сторонам. Блестящие вечерние платья, дорогие костюмы, каблуки, бриллианты. Кажется, в толчее мелькнуло даже несколько известных лиц. А затем…

Она склонила голову набок, с изумлением вглядываясь в легко скользящего в толпе невысокого парня в сером костюме. Это узкое, бескровное какое-то лицо со вздернутой короткой верхней губой и быстрыми серыми глазами она ни за что бы не перепутала. Оставив Левку спускать свой гонорар у игорного стола, Рита двинулась сквозь толпу, осторожно опустила ладонь на плечо старому знакомому и шепнула едва слышно:

– Вышел на дело?

Парень вздрогнул, обернулся, и Рита, широко улыбнувшись, поздоровалась:

– Привет, Санек!

– Марго! – ошарашенно осклабился некогда спасенный ею от праведного гнева толпы карманник Саня. – Ты какими судьбами здесь?

– Имею к тебе аналогичный вопрос, – отозвалась Рита. – Может, ответим друг другу за парой рюмок?

– Идет, – кивнул Саня.

Они расположились за одним из покрытых белыми скатертями столиков. Саня смущенно помялся, заглядывая в винную карту:

– Слышь, Марго, я типа только пришел, не при деньгах еще…

И Рита рассмеялась, довольная тем, что ее догадка оказалась правильной. Ну конечно, Санек вышел на новый уровень, предпочитал теперь обчищать лохов не в автотранспорте, а в самом модном месте столицы. Оно и понятно – азарт, увлеченность, толстые кошельки, фишки летят во все стороны. Санина очередная жертва может еще долго не заметить пропажу нескольких фишек, дорогого украшения или наручных часов, а если повезет, то и вовсе решить, что все это потеряно в запале игры.

– Ладно уж, я только что выиграла. Угощаю, – объявила она.

Официантка приняла у них заказ. Саня ухмылялся, кажется, весьма довольный тем, что встретил старую знакомую. Рита неожиданно поймала на себе чей-то тяжелый взгляд. Незаметно оглядев зал, обнаружила, что таращится на нее женщина в форме администратора зала, коротко стриженная блондинка лет около тридцати пяти с острым носом.

– Твоя знакомая? – Она глазами указала Сане на девушку.

– Ага, – хихикнул тот. – Ленка, маруха моя. Администратор тут. Через нее, можно сказать, сюда и попал. У нее все схвачено, всегда знает, кто вечером играть будет, у кого что хапануть можно.

Лена продолжала сверлить Риту ревнивым взглядом, должно быть, считала, что та нагло покушается на ее молодого любовника. Саня же, кажется, ничего не замечал и продолжал разливаться соловьем.

– Ну и вообще, Ленка, она все, что тут происходит, сечет. У хозяина на хорошем счету. Тут их двое вообще, хозяев. Компаньоны типа. Но один, Кратов, кажется, он по ходу не при делах, редко появляется. А заправляет всем Дюбель, слыхала про такого? Ленка говорит, жадный как черт. Вон, например, видишь автоматы?

Саня кивком указал в ту сторону, где вспыхивали разноцветными огнями выстроенные рядком игровые автоматы. Вокруг них толпились посетители. Рита заметила, как какая-то старуха в бриллиантах дернула за рычаг, и на экране заметались, сменяя друг друга, картинки с изображением семерок, бабочек, фруктов и черепов.

– Их недавно только завезли. Типа новая модель, все на электронике. Компьютерное управление типа. Никто ни хрена не понимал, че с ними делать. Ленка им знакомого своего подогнала – типа одноклассник бывший, компьютерный гений. Ну, убогий там какой-то, ясное дело. Он все там настроил, разобрался, запустил систему. А Дюбель с деньгами его опрокинул, заплатил копейки какие-то и выпер взашей.

Рассеянно слушая Саню, Рита внимательно следила за происходящим вокруг игровых автоматов. На висевшем над аппаратами электронном табло изредка высвечивалась информация о чьем-то выигрыше, и удачливый игрок подзывал одного из служащих казино, который вписывал выпавшую сумму в специальный листок, а затем сопровождал счастливчика к кассе, где можно было обналичить выигрыш. Крупных выигрышей, кажется, здесь не случалось, что, впрочем, никак не охлаждало кипящих азартом игроков.

Что-то медленно вызревало в ее голове. Какая-то странная идея, дерзкая и сумасшедшая. Но, если ее осуществить, может все получиться – и с югом Франции, и с домиком на берегу моря, куда однажды к ней придет Марат…

– Ну, что скажешь, Марго, неплохо я устроился? – тем временем самодовольно провозгласил Саня.

– Скажу… – не отводя глаз от игральных автоматов, ответила Рита. – Скажу, что мелко вы плаваете при таких-то возможностях. Вот что, Санек, – обернулась она к своему собеседнику. – Познакомь меня со своей Ленкой, а?

– Это зачем? – дернул короткой верхней губой карманник.

– Да так… Хочу порасспросить ее про одноклассника, убогого компьютерного гения, – медленно улыбнулась Рита.

– На фига? – захлопал глазами Саня. – Марго, ты че, в натуре, решила казино грабануть? Да это ж голяк. Ну, ничего не выйдет, в смысле.

– Забавно, – произнесла Рита, – ты сегодня уже второй, кто говорит мне, что обмануть казино невозможно. Это прямо-таки настоящий вызов.

Лениного одноклассника звали Павел, но та по старой школьной привычке называла его Паштет. Так и представила его Рите. В квартире Паштета, однокомнатной конуре в Текстильщиках, омерзительно воняло. Рита, не отличавшаяся особенной брезгливостью, с трудом подавила рвотный рефлекс, впервые переступив порог этого логова. Пол здесь, кажется, не мыли последние лет десять – разводы, следы ботинок, покрытые приставшей пылью липкие пятна от пролитых напитков. Все поверхности заставлены были тарелками с заплесневелыми объедками, разодранными упаковками из-под фастфуда, недопитыми бутылками газировки. В глубине комнаты, у окна, помещалась Паштетова святыня – помигивающий скринсейвером огромный навороченный компьютер. Кажется, Паштет сам усовершенствовал его, потому что рядом с основным системным блоком стояли несколько разобранных, из вскрытого нутра которых торчали покрытые бархатной пылью перевитые между собой проводки.

Сам Паштет лихо лавировал среди всего этого бедлама на инвалидной коляске. Он был огромен, Рита боялась даже предположить, сколько весил этот компьютерный гений. Все лицо его, казалось, состояло из заросших щетиной пухлых щек, из которых выглядывали пуговичный нос, маленький круглый подбородок и внимательные глаза за круглыми стеклами очков. От самого Паштета запах шел не лучше, чем от всего его жилища. Однако Рита заставила себя переступить через брезгливость и прямо-таки стала лучиться дружелюбием. На данном этапе успех всей операции зависел от ее умения сходиться с людьми, добиваться их расположения и искусно дергать за ниточки, заставляя действовать ей на пользу. И проигрывать из-за трепетности собственной натуры Рита не собиралась.

Саню же, кажется, нисколько не смущала обстановка квартиры. Он удобно устроился с ногами в продавленном кресле, выудил из горы мусора на полу недоеденный пакет чипсов и забросил в рот целую горсть разом. Лена, откровенно дававшая понять, что ей категорически не нравится ни Рита, ни вся затеянная ею афера, остановилась в дверях комнаты, облокотилась плечом о дверной косяк и подчеркнуто смотрела в сторону, поджав губы.

Склонить на свою сторону Паштета оказалось так легко, что даже и неинтересно. Компьютерный гений был до кровавых мальчиков в глазах обижен на своих недавних нанимателей. Он доверительно поведал Рите, что на полученные деньги собирался свалить в Израиль, где ему могли бы сделать операцию и поставить на ноги. Теперь же он, настроивший уникальное оборудование и разработавший для него не имеющую в мире аналогов систему безопасности, вынужден гнить тут, в «сраной Рашке».

– Дюбель, сука жадная, кинул меня, ткскать, – слегка заикаясь, обиженно повествовал Паштет. – Я такую защиту ему поставил, ткскать. Взломать ваще невозможно. А этот упырь…

– Совсем невозможно? – осведомилась Рита, с восхищением заглядывая в заплывшие жиром маленькие глазки Паштета. – То есть вот никто-никто никогда не сможет взломать?

– Спрашиваешь! – гордо выпятил грудь вперед Паштет.

Он принялся нахваливать собственную разработку, сыпать программистскими терминами, в которых Рита ничего не понимала. И ей стоило больших усилий не прервать эту тронную речь, а лишь изредка с придыханием поддакивать:

– Это удивительно! Потрясающе!

Паштет, явно не привыкший к восхищению, от ее восторженного взгляда и изумленных реплик вскоре «поплыл» и готов был для своей новой знакомой на что угодно.

– Неужели даже ты сам не смог бы ее взломать? – наконец, дождавшись паузы, ахнула Рита.

Паштет презрительно фыркнул:

– Я? Обижаешь, ткскать. Я же сам ее создал. Да я могу… Да что угодно! Могу такой вирус туда запустить, что все автоматы целый вечер будут, ткскать, одни черепа выдавать. Дюбель, свинья ублюдочная, даже не понял, с кем имеет дело…

– А давай заставим его понять, а? – Рита едва подавила усмешку, собственный голос звучал так сладко и заманчиво, словно у злодейки-лисы из советского мультфильма. – Понять и пожалеть о том, как он с тобой поступил. А тебе вернем деньги, которые Дюбель тебе задолжал, и отправим лечиться в Израиль. Мм?

Паштет завороженно глядел на нее. И Рита, тепло улыбнувшись, погладила его по колючей щеке, участливо спросив:

– Какой, говоришь, максимальный выигрыш у автомата?

– Бесит меня вся эта сложная канитель, – плевался Санек. – Хрень какая-то, компьютерные программы типа. Тьфу! Вот бы корешей с Солнцева с пушками позвать да грабануть всю эту шарагу без лишней суеты. Эх, жаль, нельзя. Охрана там – волки, всем глотки перегрызут.

Договорившись обо всем с Паштетом, они наконец выбрались на улицу. И Рита теперь жадно вдыхала чуть сладковатый теплый воздух ранней осени.

– Вот именно, перегрызут, – отозвалась Рита. – Сань, сам подумай, это же идеальное преступление. Мы ничего не нарушаем, все по правилам. Ведь должен же автомат хотя бы раз за время службы выдать джекпот? Должен! Нам просто повезет – вот и все.

– Вам служба безопасности все равно не даст выйти с выигрышем, – сквозь зубы выплюнула Лена. – Завалят мордой в пол и начнут разбирательство, что вы такое сотворили с автоматом.

– Да забей, Ленка, не парься! – сграбастал ее за плечи Санек. – Я ж тебе говорил, Марго – это мозг. Она так все по полочкам разложит, что не подкопаешься.

– Я и вижу, что ты от своей Марго без ума, – скривившись, бросила Лена.

Рите отчаянно хотелось высказать этой ревнивой дуре все, что она о ней думает. Но если она действительно хотела провернуть всю эту аферу, стоило сохранять хорошие отношения с каждым участником операции. Всего лишь несколько дней, которые потребуются Паштету для того, чтобы написать программу взлома. А потом, забрав свою долю, она распрощается с этими людьми навсегда. А потом – и с этим городом.

Если все выгорит – ее ждет юг Франции, домик на берегу и встречи с Маратом. Пусть – редкие, кратковременные, может быть, раз в несколько месяцев. А однажды его контракт закончится, и он придет к ней в дом на берегу навсегда.

– Лена, вот чтобы этого не случилось, как раз и будете задействованы вы, – обернулась Рита к ревнивой подруге Санька. – У вас же, как у администратора, есть ключ-карта, открывающая доступ ко всем рабочим помещениям казино. Вы впустите меня и Саню вместе с деньгами во внутреннюю дверь и проведете к черному ходу. Пока служба безопасности будет искать нас в зале, мы успеем оказаться уже черт знает где.

– А камеры? – взвилась Лена. – Там камеры слежения понатыканы во всех коридорах.

– Но вы же сами говорили, что Дюбель от жадности и на камерах сэкономил и они дают не полное покрытие, мм? – уточнила Рита. – Вы же знаете, где расположены слепые зоны и как пробраться по коридорам так, чтобы никто не засек?

– Ну, знаю, – неохотно отозвалась Лена. – Но только все равно Дюбель нас всех попишет. Я вам точно говорю!

– Лена, восемьсот тысяч долларов, твои двести, – напевно произнесла Рита. – Неужели это не стоит того, чтобы рискнуть?

За два дня до операции все чуть было не полетело к чертям. Паштет написал уже свою программу-вирус, которая должна была сделать так, чтобы в одном из игральных автоматов в зале в определенное время выпал джекпот. Он объяснил, что дискету с программой нужно будет вставить в определенный блок в серверной. Затем нажать комбинацию клавиш, вытащить дискету и уйти. Все дальнейшее программа сделает самостоятельно. Серверная находилась на задворках казино, в дальней, специально оборудованной комнате, и постоянно в ней никто не присутствовал. Хозяин казино Дюбель, кажется, испытывал некий священный ужас перед компьютерными технологиями, считая их чем-то сродни черной магии, и к заповедной комнате не приближался. Имевшиеся в заведении два сисадмина предпочитали проводить время в кабинете, попивая пивко и рубясь в компьютерные игры. В серверную же наведывались, только если что-то в системе выходило из строя, чего после настройки Паштета ни разу не случалось.

По разработанному Ритой плану в серверную должна была проникнуть Лена, имевшая доступ ко всем помещениям казино благодаря ключ-карте администратора. Лена должна была всунуть дискету в нужный блок. Запустить программу, а затем дождаться, когда Рита и Санек, находящиеся в зале, сорвут джекпот, получат в кассе выигрыш, – и запустить их во внутреннюю дверь. На улице должен был уже ждать на машине саньковский кореш, который и отвезет их троих вместе с деньгами в безопасное место.

Однако в последний момент Лена заартачилась:

– Я не стану никуда пихать эту сраную дискету. Вы отлично устроились – сами ничем не рискуете, а я должна подставляться по полной.

– Слушай, мы будем выходить из зала вместе с деньгами, – с трудом сохраняя самообладание, попыталась достучаться до нее Рита. – Тебе не кажется, что это немного опаснее, чем просто войти в серверную и вставить долбаную дискету в дисковод?

– Тогда сама и иди туда, если такая умная, – ощерилась на нее Лена. – А я буду в зале следить, чтобы охрана Санька на выходе не остановила.

– Но тебя же там все знают, ты можешь беспрепятственно пройти в любое внутреннее помещение, – устало объясняла Рита. – К тому же ты точно знаешь, как пройти мимо камер незамеченной.

– А мне пофиг! Делайте что хотите, а так подставляться я не буду. Думаешь, там все так просто? Охрана так и шныряет. Меня повяжут с этой дискетой, а вы себе спокойно с баблом свалите. Как бы не так!

– Ленок, ну хорош! – ныл Саня, пытаясь улестить свою боевую подругу. – Да никто тебя не повяжет, никому и в голову не придет…

– Нет, я сказала, – отрезала Лена.

Маргарита закусила костяшки пальцев, пытаясь справиться с раздражением. Неужели из-за этой тупой трусливой курицы все сорвется? Нет, этого она допустить не могла.

– Хорошо, – медленно произнесла она. – Хорошо, в серверную пойду я. Мне нужна будет форма официантки и подробная информация обо всех установленных камерах. Идет?

И Лена, дернув плечами, отозвалась:

– Легко.

В назначенный вечер Рита явилась в «Фортуну» примерно за полчаса до начала операции. Она намеренно надела яркое, привлекающее внимание алое платье, распустила по плечам блестящие черные локоны. Образ притягательной юной брюнетки, одержимой азартом, должен был примелькаться и никак не ассоциироваться с безликой официанточкой, которая появится позже. На входе Рита поулыбалась службе охраны, немного покрутилась в зале, проиграла пару фишек и лишь затем двинулась в туалет.

Третья кабинка слева, та, где помещалась дверца стенного шкафа. Именно в нем, среди швабр и бутылок с моющими средствами, Лена должна была оставить для нее пакет. Обнаружив его в условленном месте, Рита быстро стянула через голову платье, заколола волосы тугим узлом и вытащила из пакета приготовленную униформу и белую крахмальную наколку на голову. В пакете нашелся даже настоящий официантский бейджик.

Черное платье официантки оказалось Рите велико. То ли Лене не удалось достать форму нужного размера, то ли она окончательно сбрендила от своей ревности и нарочно притащила эту гигантскую хламиду. Как бы там ни было, чтобы не привлекать лишнее внимание нелепым видом, Рите пришлось закалывать свой наряд изнутри английскими булавками (к счастью, она взяла несколько штук с собой, предполагая, что форменное платье может прийтись ей не совсем по размеру), и теперь одна из них, кажется, расстегнулась и грозила вот-вот впиться в нежную кожу.

Рита быстро двигалась по залу с подносом в руках, стараясь не задерживаться в особенно ярко освещенных местах. Маловероятно было, что кто-то узнает ее – она успела побывать здесь всего дважды: один раз тогда, с Левкой, и второй – несколько дней назад, когда в последний раз оценивала все детали разработанной операции. А сегодня специально постаралась создать образ, максимально контрастирующий с ее теперешним обличием официантки. К тому же черное форменное платье делало ее безликой – Рита хорошо знала, что на обслуживающий персонал обычно не обращают внимания. Оставалась, конечно, вероятность, что кто-то из работников казино всполошится, откуда взялась эта незнакомая девушка, но шанс был невелик – текучка кадров в заведении, по словам Лены, была большая, и в случае чего можно было просто представиться новенькой.

Бесшумно скользя по залу, она встретилась глазами с вошедшим Саньком. Недавний карманник был одет в свой обычный простой неброский костюм, позволявший ему серой мышью шнырять в толпе. Но вот его кореш Зуб, маячивший у Санька за спиной, здоровенный шкаф с мрачной, откровенно бандитской физиономией, постарался на славу и вырядился, словно мексиканский сутенер – в шикарный белый с серебристым отблеском костюм и черную рубашку. «Придурок!» – охнула про себя Рита. Черт, черт, ну почему ей вечно приходится иметь дело с кромешными идиотами?

Зуба пришлось вводить в дело из-за строптивости Лены, потому что один Санек с деньгами мог бы и не выйти, нужен был кто-то, кто прикроет в случае, если служба безопасности все же попытается остановить выигравшего прямо в зале, на глазах у посетителей.

Санек, пробираясь к кассе, чтобы купить фишек, едва заметно кивнул ей и улыбнулся уголками рта, отчего его неестественно короткая верхняя губа смешно вздернулась над зубами.

Пора! Дальше счет пойдет на минуты.

Рита поспешно схватила с ближайшего столика пустой бокал, водрузила его на поднос и заскользила в угол зала, туда, где стояла на своем администраторском посту Лена. Проходя мимо, Рита едва заметно кивнула Лене, и та прошла вперед, приблизилась к двери, ведущей во внутренние помещения казино, и открыла ее пластиковой картой. Рита проскользнула следом за Леной, и дверь за ними захлопнулась.

Отсюда начинался разветвленный коридор, ведущий в кухню и другие подсобные помещения. Открыть дверь можно было обычным ключом-картой, который был у каждой официантки. Но вот для того, чтобы попасть в левую часть коридора, отделенную тяжелой железной дверью с решетчатым окном до середины, за которой находились специальные помещения, нужен был особый доступ, которым владели далеко не все сотрудники заведения. У Лены как у администратора зала он был.

Убедившись, что в коридоре они одни, Лена двинулась к железной двери. Рита следовала за ней, распластавшись по стене. Администраторша утверждала, что камера, установленная над дверью, эту область не видит. Задача заключалась в том, чтобы на мониторе видно было только Лену. Сработало, потому что никто из охраны не спешил к ним выяснять, что происходит, коридор по-прежнему оставался пустым. Лена вставила ключ в щель, что-то пискнуло, и замок щелкнул. Рита все так же по стеночке проскользнула за дверь, шепнув Лене:

– Семь минут.

Та кивнула, захлопнула дверь и двинулась обратно в казино. Сквозь решетчатое окно Рита видела, как она выходила в зал. На мгновение в коридор вплыли звуки музыки, множества голосов и взрывы смеха из зала. Затем дверь захлопнулась, и все стихло.

Чутко прислушиваясь, Рита двинулась по коридору вперед. Нельзя было терять ни минуты. Успех всего плана зависел от точного соблюдения времени. Саня не должен был привлекать лишнее внимание. Прямо сейчас он дергает за рычаги другие автоматы, снова и снова проигрывая, матерясь и проклиная судьбу. Но ровно через четыре минуты он подойдет к третьему автомату по правой стенке, и к тому времени тот уже должен быть взломан.

За поворотом располагалась следующая камера. Рита знала о ней от Лены и загодя прижалась к стене и проскользнула прямо под установленным прибором, снова попав в слепую зону. Затем она неслышно заскользила мимо множества дверей. Вот за той, деревянной, кажется, размещался кабинет хозяина. Слева располагалась бухгалтерия. За ней помещение, в котором сидели админы. Дверь в него была приоткрыта. Рита, распластавшись по стене, приблизилась к проему и бросила короткий взгляд внутрь. Двое парней примерно ее возраста увлеченно рубились в какую-то стрелялку. Из кабинета доносился треск компьютерных автоматных очередей и восклицания:

– Получи, фашист, гранату!

– А мы тебя вот так!

На секунду Рите почему-то вспомнился пустынный школьный коридор, сторож Михалыч, таращившийся в экран телевизора, и твердый дерматиновый журнал под футболкой. Смешно. Столько лет прошло, история, в которую она впуталась, была значительно серьезней, а она и сейчас ощущала легкое покалывание азарта в пальцах и странный адреналиновый восторг.

Она пробежала мимо двери, обернулась на секунду, убедившись, что ни один из админов ничего не заметил, и двинулась дальше. Наконец впереди показалась дверь серверной. Нужно было отдать Паштету должное, он объяснил ей все достаточно доходчиво.

За дверью было ощутимо прохладно. Паштет говорил, что в серверной установлены специальные холодильные установки для того, чтобы «мозг» всего заведения не засбоил от перегрева. Зябко передернув плечами, Рита принялась двигаться между тихо гудящими и помигивающими зелеными огоньками блоками. В этот момент она почти жалела, что подалась в свое время учиться сценарному мастерству. Пошла бы куда-нибудь в технический вуз, не чувствовала бы себя сейчас такой кретинкой. Вся дальнейшая часть плана представлялась ей странной магической последовательностью действий. Ничего в ней не понимая, она вынуждена была положиться на то, что Паштет рассчитал все верно.

Точно следуя его указаниям, Рита добралась до нужного блока, вытащила из-за пояса колготок дискету, вставила в дисковод и нажала последовательность клавиш. Что-то тихо пискнуло, заурчало в процессоре, а затем стихло. Молясь про себя, чтобы все прошло, как надо, Саня именно в эту минуту сел за нужный автомат и сорвал банк, Рита вытащила дискету, сунула обратно под платье и бросилась прочь из помещения.

Она бесшумно бежала по коридору, мысленно отсчитывая секунды. Сто девятнадцать, сто восемнадцать… Санек уже должен получать деньги в кассе. Конечно, администрация казино уже знает о случае небывалого выигрыша, но в зале, на публике, никто шум поднимать не будет, постараются задержать в дверях. Только как раз в двери-то Санек и не пойдет.

Она завернула за угол и вздрогнула. Прямо ей навстречу шел охранник в черной форменной одежде. Мать-перемать, значит, одна из камер все же ее засекла. Увидев Риту, он нахмурился и преградил ей путь:

– Ты что здесь забыла, дорогая моя?

– Я?.. – Рита невинно захлопала глазами, изображая простушку-официантку. – Я, понимаете, новенькая здесь. Кажется, заблудилась. Зашла не туда. Вы не подскажете, как мне к кухне выйти?

Восемьдесят два, восемьдесят один…

– Заблудилась, значит? – Охранник цапнул ее за руку и угрожающе навис над ней. – Только вот не надо мне вола крутить! Как бы ты сюда забрела без ключа, а?

Рита все еще растягивала губы в виноватой улыбке, понимая уже, что заболтать этого дуболома не удастся.

Шестьдесят четыре, шестьдесят три… Мать твою, еще ведь нужно добежать до железной двери. Она на секунду прикрыла глаза, глубоко вдохнула, скользнула свободной рукой за спину и выдернула из платья одну из скалывающих его булавок. Незаметное движение – и охранник взвизгнул от боли, отпустив Риту и выдирая из ладони глубоко вошедшую туда иглу. Не теряя ни секунды, Рита сначала ткнула ему пальцем в глаз, а затем съездила временно ослепшему болвану кулаком в переносицу. Конечно, вырубить такого здоровенного мужика было ей не под силу, но выиграть несколько минут – вполне. Изо всех сил она бросилась прочь по коридору.

С разбегу она больно приложилась грудью о решетку железной двери и отчаянно заорала уже маячившей в коридоре Лене:

– Открывай! Живо!

Та же, как-то странно взглянув на нее, не двинулась с места, напряженно глядя на дверь, ведущую в зал.

– Ты что, оглохла? – рявкнула Рита. – Открывай, мать твою. Там охранник!

Дверь распахнулась, и в коридор из зала ворвались Санька и его кореш Зуб, где-то уже утративший свой пижонский пиджак.

– Да на хрен ты нам сдалась! – выкрикнула, обернувшись к Рите, Лена. – Думаешь, самая умная! Ну и сиди там, гордись интеллектом!

Рита изо всех сил вцепилась пальцами в железную решетку.

– Саня! – заорала она. – Саня, что происходит?

Но ее ушлый подельник уже спешил к выходу, на бегу крикнув Рите:

– Прости, Марго! Ничего личного.

– Суки! – задыхаясь, выплюнула она.

За спиной уже грохотали шаги оправившегося от удара охранника. Рита слышала, как он вопил в рацию:

– У черного выхода. Задержать!

Сквозь решетку ей видно было, как в заднюю дверь влетели двое охранников, преграждая путь бегущим. Одного из них Санек успел вырубить, второй же схватил Лену. Та забилась в его руках, отчаянно вопя:

– Саня! Саня!

И тогда Зуб, бывший уже у дверей, резко развернулся, выхватил из-под куртки пистолет и дважды выстрелил, уложив на месте и охранника, и Лену, которой тот попытался прикрыться, как живым щитом. Охранник тяжело сполз по стене, Лена же, лишенная опоры, рухнула на пол как подкошенная. Глаза ее закатились, по форменной белой блузке расползалось кровавое пятно. Саня помедлил с секунду, скользнув равнодушным взглядом по распростертой на полу бывшей марухе, и вслед за Зубом выскочил на улицу.

А больше ничего увидеть Рита не успела, потому что ее схватили сзади, развернули, со всей силы приложив затылком о железную дверь, и она потеряла сознание.

Ее вытолкнули из машины прямо в чавкнувшую под ногами грязь. Она не удержалась на ногах и упала на колени. Голова кружилась и надсадно болела. Губы стянуло коркой запекшейся крови. Прохладный ночной воздух с силой врывался в горло, обжигал легкие.

– Поднимайся, сука! – прошипел над ухом Дюбель.

Теперь Рита знала, как он выглядел. Именно этот пузатый коротышка с до смешного крупным для его маленького лица орлиным носом истерически орал на нее в своем кабинете, хлестал по щекам, пытаясь добиться от нее, куда сбежали ее подельники, а затем с садистским любопытством следил маленькими глазками-изюминами, как Риту избивали его охранники. Сначала она пыталась отбиваться, сопротивляться. Но двое здоровенных мужиков, один из которых к тому же был распален тем, что наглая девка отбилась от него в коридоре, разумеется, были сильнее. Рита понимала, что они не особенно стараются, что могли бы при желании сделать ей куда больнее, искалечить, даже убить. Значит, пока не получили такого приказа.

В конце концов она совершенно отупела от боли и почти уже ничего не чувствовала. Равнодушно думала о том, как могла оказаться такой дурой, поверить Саньку, так убедительно игравшему перед ней простоватого лопуха. Теперь ясно было, что кинуть ее Санек и Лена замыслили с самого начала. Она нужна была им только как разработчик операции, мозг, который учтет все детали и создаст подробный план. В тот же момент, как план сработал, она становилась ненужной обузой, лишним ртом, с которым придется делиться кушем. Лена не учла лишь того, что и ее Санек кинет тоже. Рите, можно сказать, еще повезло оказаться козлом отпущения, а не словить пулю в коридоре.

Через некоторое время Дюбелю, видно, надоело это развлечение, он брезгливо процедил сквозь зубы:

– Ладно, хорош мне тут кабинет пачкать. Тащите эту соску в машину, поедем прокатимся.

Так Рита и оказалась в этом незнакомом месте, избитая, измученная, стоящая содранными коленями в грязи.

– Я кому сказал, встань! – брызгал слюной Дюбель.

Рита тяжело поднялась на ноги, покачнулась, но удержала равновесие, бросив своему мучителю:

– Что орешь? Не в лесу.

– Ошибаешься, тварь, как раз таки в лесу! – осклабился Дюбель.

Рита подняла голову и убедилась, что он прав. Прямо за обочиной, у которой они остановились, начинался лес. Кроны деревьев мрачно чернели в темноте. Лишь белые стволы берез ярко выделялись из общей темной массы.

Двое уже знакомых ей охранников, подхватив ее под руки, потащили куда-то за деревья. По лицу хлестнула сырая еловая ветка. Впрочем, ушли они недалеко, с просеки, где охранники выпустили ее, свет фар машины был еще виден сквозь стволы деревьев. То ли место это было такое уж глухое, то ли Дюбель был достаточно влиятельным человеком, чтобы не бояться случайных свидетелей.

Рита заметила, как босс задержался у машины, доставая что-то из багажника, а затем двинулся за ними. Выйдя на просеку, он швырнул к Ритиным ногам лопату и бросил сквозь зубы:

– Копай!

– Что? – оторопело уставилась она на него. – Клад искать будем?

– Поговори мне еще, тварь! – рявкнул Дюбель. – Могилу себе копай, сука. Думаешь, кто-то из нас станет ради такой падали руки марать?

Рита незаметно повела головой в сторону, прищурившись, окинула взглядом окрестности, оценивая, сможет ли, внезапно рванувшись вперед, добежать до дороги и позвать на помощь прежде, чем ей выстрелят в спину.

– Даже не думай, мразь! – услышала она голос одного из охранников.

Обернувшись, Рита увидела направленное на нее дуло. Значит, побег отпадал. Ну, что ж…

Рита с силой ухватилась за черенок лопаты и вонзила ее в податливую сырую землю. Ей отчего-то было совсем не страшно. Может быть, боль оглушила ее, а может быть, все происходящее казалось слишком уж нереальным, каким-то дешевым боевиком. Лопата входила в землю, взрывая тяжелые мокрые комки.

«Какая нелепая получилась жизнь. Пустая, никому не нужная. Хотела быть с Маратом, уехать к нему на юг Франции… Хотела писать книжки… Жить ярко и весело… Ничего не вышло. Ну, разве что кроме последнего. Ярко, весело, но недолго. Маму жалко… Совсем одна останется. Ладно, Розенфельд за ней присмотрит. Марат… Марат никогда не узнает, не найдет… Губы горячие и руки в ожогах. Марат…»

Она стерла ладони в кровь, но яма все никак не становилась глубже. Потеряв терпение, Дюбель шагнул к ней, схватил за грудки и прохрипел прямо в лицо:

– Последний раз тебя спрашиваю, кто взломал систему? Кто? Не ответишь, тут и останешься.

Рита подняла руку и брезгливо отерла с лица капельки слюны. Ей нечего было ответить. Санька и Зуба она сдала бы с превеликим удовольствием, если бы только знала, где теперь их искать. Но доходягу Паштета она не сольет ни за что. Парень и так ничего не получит за свои труды. И на этот раз не судьба ему свалить в Израиль и встать на ноги. Прости, Паштет.

Не дождавшись ответа, Дюбель с силой оттолкнул ее, процедив сквозь зубы:

– Ну, тварь, сама напросилась. Давайте, ребята!

И ровно в эту секунду со стороны дороги послышался рев мотора. Дюбель сделал знак своим воинам подождать. За деревьями, прямо напротив них остановился автомобиль. Марку отсюда было не разглядеть, лишь плавные очертания корпуса и узкие, словно прищуренные, фары. Рита увидела, как из машины вышел какой-то мужчина и неспешной походкой направился прямо к ним.

Колени мелко задрожали. Как будто только сейчас, почуяв мизерную надежду на спасение, она вдруг ощутила страх перед смертью. Она не знала, что за человек движется к ним через лес. Может быть, это вовсе не спаситель, а кто-нибудь еще омерзительнее Дюбеля. Но сама по себе отсрочка приговора заставила девушку вдруг заново ощутить свежесть ночного воздуха, сладковатый запах желтеющей листвы и мягкую землю под ногами. Мать твою, а ведь ей совсем не хочется умирать!

В темноте она не могла толком рассмотреть подошедшего мужчину, отметила только, что он высокий, худой и в темном пальто. Что-то блеснуло на переносице – очки?

– Добрый вечер, – голос вновь прибывшего звучал низко, глуховато и совершенно бесстрастно. – Что тут у нас, Аркаша? – обратился он к Дюбелю.

Выходит, у этого носатого выродка было человеческое имя. К Ритиному удивлению, при появлении незнакомца Дюбель мигом подрастерял свои командные замашки, даже голос его утратил капризно-барственные нотки и стал едва ли не заискивающим. Получается, Дюбель боялся этого человека?

– Да вот, Борис Андреевич, решаем вопросы. Эта сука с «Фортуны» 800 тонн зелени свистнула с подельниками. А сдавать, кто ломанул систему, не хочет.

– Кто ломанул систему – совершенно очевидно, – спокойно ответил мужчина. – Я предупреждал, Аркаша, жадность тебя погубит. Заплатить настройщику все же стоило.

– Хочешь сказать, это тот жиробас, что систему защиты нам ставил? – протянул Дюбель.

– Разумеется, это он, – с легким раздражением от того, что приходится озвучивать очевидные вещи, подтвердил незнакомец. – И очень тебя прошу, Аркаша, не посылай к нему своих троглодитов. Я сам им займусь. Этот парень куда полезнее живой, чем мертвый.

«Это совладелец казино, – поняла вдруг Рита. – Кратов или как там его называл Санек? И, видимо, в этом тандеме он – главный».

– Ладно, – сумрачно бросил Дюбель. – Только кто нам тогда бабло вернет? Восемьсот тонн зелени, не хрен собачий.

– Не беспокойся, ребят с баблом мы поймаем. Их, можно сказать, уже поймали, – заверил Кратов. – А девушку отпусти, с нее все равно взять нечего.

Он вдруг шагнул к Рите и спросил:

– Как вас зовут?

– Маргарита, – буркнула она.

– Борис, – представился он. – Пойдемте, Маргарита, я подвезу вас до города, – предложил Кратов, протягивая ей руку.

Ладонь его была холодная, под стать безэмоциональному голосу, и Рита, коснувшись ее, с трудом сдержала дрожь. Черт знает почему, этот человек казался ей опаснее, чем пышущий агрессией Дюбель. Едва выбравшись из ямы, она разжала кисть и пошла рядом с Кратовым, сунув руки глубоко в карманы.

– Вали отсюда, – гаркнул ей в спину Дюбель. – И только сунься еще раз в мое казино, я тебя порву, так и знай.

Небо над лесом уже посветлело, наливаясь рассветной синевой. В придорожных кустах заухала какая-то бессонная птица. Автомобиль Кратова оказался грациозным и поджарым, словно черная пантера, это была редкая модель изысканной «Альфа-Ромео». Кратов распахнул перед ней дверь и опустился рядом на заднее сиденье. Безмолвный шофер, не дожидаясь команды, завел мотор, и машина плавно рванулась с места.

В салоне автомобиля Рита скорчилась в углу сиденья, прилагая все силы, чтобы не застонать от боли. Теперь, когда уровень адреналина в крови постепенно понижался, избитое тело прямо-таки выкручивало спазмами. Расфокусированным от боли взглядом Рита скользнула по лицу Кратова. Ему было около сорока, короткие жесткие волосы тронуты сединой. Его немного портили костистый нос и тонкие, плотно сжатые губы. Темные глаза из-за стекол очков в тонкой, явно очень дорогой оправе смотрели внимательно и отстраненно. Этот человек явно не был добрым самаритянином. Чего же ради он заставил Дюбеля ее отпустить?

Кратов бросил на нее быстрый взгляд и протянул носовой платок. Рита отерла лицо, на полотне остались следы крови и брызги грязи. Скула, по которой заехал один из головорезов Дюбеля, ныла немилосердно. Кратов рассматривал ее внимательно. Ее синяки и ссадины, кажется, не вызывали у него ни малейших эмоций – ни сочувствия, ни отвращения. Он просто принимал их к сведению, вот и все.

– Маргарита, вы смотрите на меня волком, – заметил Борис. – В чем дело? Вы меня боитесь?

– Нет, – дернула плечами она. – Просто… не люблю и не понимаю благотворительности. Вам что-то от меня нужно?

– Нет, – в свою очередь, ответил он. – Вам хочется знать, почему я не дал Дюбелю вас убить? Просто на свете не так уж много интересных мне людей, и я, насколько возможно, стараюсь не сокращать их количество. А вы мне интересны.

– Почему? – недоверчиво спросила Рита.

– Потому что вы оказались достаточно умны, чтобы разработать аферу с ограблением казино, и достаточно легковерны, чтобы позволить вашим подельникам вас подставить. Из этого можно сделать вывод, что вас интересует не столько прибыль, сколько адреналин, опасность. Вы сами провоцируете ситуации, из которых можете не выйти живой, и тем не менее все еще живы. Это интригует.

– Вы меня впервые видите. С чего вы все это взяли?

– Просто интуиция, – пожал плечами Борис. – Я привык ей доверять. И она же подсказывает мне, что однажды мы встретимся снова.

Автомобиль уже подъезжал к Москве. Рита увидела впереди бетонную эстакаду Кольцевой автодороги и быстро ответила:

– Надеюсь, что нет. Высадите меня здесь, пожалуйста.

– Пожалуйста. – Кратов приказал водителю остановиться.

Автомобиль притормозил у обочины. Рита распахнула дверь, все еще не веря, что ее так просто отпускают, что эта безумная ночь закончилась, а она все еще жива.

– До свидания, Маргарита, – попрощался Кратов и улыбнулся уголками тонких губ. Глаза же оставались серьезными и внимательными.

И Рите отчего-то подумалось, что он похож на волка, старого, опытного, расчетливого и беспощадного волка.

2

Лагерь размещался на территории бывшей базы отдыха. Множество некогда аккуратных типовых домиков, расположенных на холме. Теперь, после нескольких месяцев войны, стены этих «бунгало» были закопченными, кое-где обвалившимися от взрывных волн. Крыши местами провалились, выбитые окна скалились неровными осколками. Однако их разместили в нескольких, относительно уцелевших строениях.

Вниз с холма сбегала асфальтированная дорога, петляя среди пыльно-зеленых, местами едва тронутых осенней желтизной деревьев. Там, внизу, видны были деревни, частью пострадавшие от бомбардировок НАТО, сохранившие такой мирный сельский вид, словно здесь, в Косово, и не шла последние месяцы война.

Марат в последний раз затянулся и затушил окурок о стену дома. Они торчали здесь уже несколько месяцев, и за это время живописный, хоть и слегка подпорченный войной сельский пейзаж успел ему до смерти надоесть. Официально их действия здесь назывались «миротворческой миссией». На деле же заняты они были в основном патрулированием местных деревень с целью обнаружить засевших там сепаратистов, сопровождением колонн гуманитарной помощи, охраной беженцев. Смысла во всей этой деятельности Марат особенного не видел – сербы что-то не поделили с албанцами, кто-то кого-то казнил, кто-то в кого-то стрелял. В результате вмешалось НАТО и, для насаждения мира, решило регион слегка побомбить.

Ему, впрочем, было все равно – сербы, албанцы, пропади они все пропадом. В легионе он служил уже третий год и давно перестал пытаться дать личную оценку операциям, в которых за это время участвовал. Кто прав, кто не прав – не все ли равно.

В легионе их муштровали хорошо. Марат и не подозревал раньше, на что способен его организм. За эти годы он привык, если нужно, спать по полтора часа в сутки, совершать многочасовые марш-броски, не есть по нескольку дней, ощущать опасность по едва заметному напряжению в воздухе. Французским он тоже овладел неплохо еще в первые месяцы обучения. Их всех тогда поделили на команды по два-три человека, так, чтобы в каждой команде был боец, владеющий языком. На него и возложена была миссия обучить остальных. Язык схватывался в буквальном смысле «на лету», во время практических занятий. Когда командовали: «Бежать!», «Ползти!», «Копать окоп!» – нужно было максимально быстро, по действиям других, сориентироваться и понять, что тебе приказано. Вскоре никаких проблем с пониманием команд у Марата не осталось. А дальше дело пошло еще проще, и теперь, спустя два с лишним года, он говорил по-французски достаточно свободно, чтобы понимать шутки своих сослуживцев.

Служба в легионе имела свои положительные стороны. Здесь все они были большой семьей – и Марат часто ловил себя на том, что маленький алжирец Али или высоченный швед Олаф кажутся ему ближе и роднее, чем был когда-то давно погибший брат Руслан. Командование делало все возможное, чтобы создать у солдат впечатление, что за пределами легиона ничего интересного нет – пользоваться телефоном можно было только изредка, возможности выхода в Интернет не было, и Марат временами и в самом деле начинал верить в то, что вся его прошлая жизнь приснилась ему в коротком тревожном сне между двумя марш-бросками. А здесь… Здесь и была его настоящая жизнь. Здесь все свои, все друзья и братья, все выполняют одно дело. Здесь не нужно ни о чем думать – просто выполнять приказы, делать свою работу на совесть. Никаких сомнений в своей правоте, моральных терзаний, мук выбора. Все просто и понятно.

Раз в несколько месяцев, когда выдавалась возможность, он звонил бабе Дине. Старуха, кажется, уже смирившаяся с тем, что он в ближайшее время не вернется, коротко сообщала ему, что у нее все хорошо, вот только ноги, проклятые, болят, да забор перед домом повалился. Про Риту она никогда не упоминала, а он не спрашивал. Зачем? Он сам не знает, что будет с ним завтра, куда его пошлют и вернется ли он оттуда.

Он потянулся, разминая плечи, и пробормотал на выдохе:

– Эх, спать охота!

И только тут заметил, что говорит по-русски. Нехорошо. Он давно уже не позволял себе говорить на родном языке, даже в минуты задумчивости. Не то чтобы скрывал свое происхождение, просто не хотел ненужных расспросов от сослуживцев. Он легионер Марк Брэг, человек без родины, без семьи, без прошлого – и точка.

На крыльцо вышел Олаф, держа за запотевшее горлышко бутылку пива. Толкнул Марата плечом – будешь? Марат отрицательно качнул головой и предупредил Олафа по-французски:

– Ты особо не увлекайся, сегодня в девять мы заступаем на патрулирование.

Тот осклабился, продемонстрировав крупные белые шведские зубы:

– Только пару глотков! От скуки!

Насчет скуки Олаф не особенно шутил. Теоретически у каждого из служащих легиона было право отказаться от командирования в горячие точки. На деле же желающих отсидеться в тылу оказывалось ничтожно мало. Все они здесь были адреналиновыми наркоманами, ищущими приключений, опасности, риска. В редкие периоды затишья перед рейдом бойцы начинали скучать, развлекаясь кто чем может. Алжирец Али, например, имел прямо-таки охотничий нюх на травку, умудрялся разжиться косяком даже в безлюдной пустыне. Олаф спасался алкоголем. Кое-кто из ребят налаживал контакты с женской частью местного населения. А Марат… Марат, к собственному стыду, предавался совершенно идиотским фантазиям.

Редко, очень редко. Когда выдавался свободный вечер, солнце падало, словно подстреленное, за черепичные крыши, в воздухе разливалась прохлада, а в груди начинала ныть непрошеная тоска. Тогда он воображал тот чистый и светлый, продуваемый морским ветром дом в пригороде портового города, запах жарящейся свежей рыбы из кухни, пляшущую на окне белую занавеску, рассветное солнце, мягко крадущееся по подушке, бродящее в копне спутанных темных волос, прыгающее по упругим выгнутым ресницам. Спокойные веки вдруг вздрагивают, глаза открываются, причудливо вырезанные губы мягко улыбаются ему и шепчут: «Доброе утро!» И Рита, живая, теплая со сна, тянется к нему, обхватывает горячими руками, прижимается всем своим до темени в глазах желанным вздрагивающим телом. И сердце его тяжело бухает прямо в ее грудную клетку.

Могло ли такое быть у них когда-нибудь? Получилось бы все, если бы он не поддался на ее уговоры, не сбежал из страны? Он не знал этого и, наверно, не узнает уже никогда.

Патруль двигался по деревне в мягко сползающих на землю сумерках. Шесть человек, облаченные в одинаковую темно-зеленую форму, с традиционными зелеными беретами на головах. Марат шел первым. Руки привычно сжимали теплый металл автомата. Тихая деревенская улица, некогда аккуратные белые домики под черепичными крышами, превратившиеся теперь в развалины. Все так мирно и спокойно на первый взгляд. Обычный осенний вечер. Из-под оград заходились заливистым, но не злым лаем местные мелкие рыженькие собачонки. Из некоторых дворов аппетитно пахло домашней пищей. Местные жители, уже привыкшие к людям в военной форме, здоровались с ними. Некоторые отводили взгляд, некоторые перекидывались с патрулирующими парой фраз на ломаном английском.

Часть домов они обходили стороной, в другие дворы Марат давал команду зайти. Проверить, все ли спокойно. Он и сам не знал, по каким признакам выбирает двор, показавшийся подозрительным. Всецело доверялся обострившейся за годы службы интуиции.

Поль, худой черноглазый парень, втянул своим длинным острым носом аппетитный запах и бросил:

– Черт, жрать охота!

– Понюхай ботинки Олафа, сразу аппетит перебьет, – отозвался Али.

Все заржали, и хриплые перекаты смеха покатились по тихой деревенской улице.

Тот двор они тогда почти уже миновали. Марат коротко обежал пристальным взглядом чистый, ничем не примечательный домик, аккуратный сад, хозяйку-сербку, неспешно ковырявшуюся в огороде, бак с мусором у забора. На мгновение ему вспомнился его собственный родной двор, забор, который они с Русланом каждое лето подновляли, а после зимы он неуклонно снова начинал заваливаться набок. Сейчас, наверно, совсем повалился – баба Дина говорила ему, когда он звонил ей последний раз.

Он и сам не сразу понял, почему насторожился. Что-то было не так. Что-то никак не вписывалось в мирный вечерний деревенский пейзаж. Марат замедлил шаг, пытаясь ухватить за хвост мелькнувшее в груди беспокойство. Что привлекло его внимание? Корявые яблоневые стволы, покрытые снизу белой краской, женщина, медленно распрямившаяся над грядкой и равнодушно следившая за проходящим мимо патрулем, окна дома, светившиеся теплым желтым светом…

Марат еще раз окинул взглядом дом и двор и задержался глазами на голубом мусорном баке у забора. Консервные банки, какие-то очистки овощей, бытовой мусор. А это что? С краю бака явственно выделялся в сумерках край белого аптечного пакета. Упаковка из-под бинтов! Откуда она здесь? Хозяйка поранилась в огороде?

Он коротко приказал своим людям остановиться. Увидел, как сдвинулись светлые брови Олафа, как едва заметно выпрямил спину Али.

– Два у калитки, еще двое – с той стороны, – вполголоса скомандовал он. – Олаф – со мной, – и вошел в калитку.

– Добрый вечер, – обратился он к сербке по-французски. – Нам необходимо осмотреть дом.

Та непонимающе уставилась на него, почерневшее от загара лицо ее вдруг исказилось страхом, и, не отрывая от него взгляда, она внезапно что-то коротко и отрывисто выкрикнула по-сербски.

– На землю! – успел скомандовать Марат.

А из окна мирного аккуратного домика уже затрещали выстрелы.

А дальше все произошло очень быстро. Словно череда коротких вспышек, когда события сменяют друг друга с головокружительной быстротой и разум не успевает до конца осмыслить происходящее, давая волю инстинктам. Вот он, лежа на земле, орет в рацию:

– Подкрепление! Нам нужно подкрепление! Как меня слышно?

Вот пуля выбивает из земли фонтанчик пыли, приземляясь рядом с его головой. Вот он пытается разодрать непослушными пальцами окровавленную футболку Олафа. Ничего не выходит, и он хватает заскорузлую от крови ткань зубами, рвет, чувствуя на языке солоноватый металлический вкус. Он не замечает, в какой момент его собственная рука немеет и наливается холодом, а рукав рубашки становится влажным и тяжелым. Он, пригибаясь к земле, рвется туда, в белый домик, откуда трещат, не прекращаясь, выстрелы. Прорваться туда ему удается, только когда прибывает подкрепление. Они влетают по ступенькам, вышибают дверь. И Марат сбивает с ног молодого, обросшего рыжеватой бородой парня в камуфляже, прижимает его к дощатому полу, выкручивая руку с оружием. В задней комнате обнаруживается раненый албанец. Вот, значит, для кого нужны были бинты.

На первый взгляд кажется, что в доме никого больше нет. Но чуткий натренированный слух улавливает какой-то скрип, шорох позади. Марат резко оборачивается и видит тонкую дощатую дверь кладовки. Поль – лоб его перемазан темно-кирпичными полосами присохшей крови – тоже услышал этот звук. Он успевает первым – распахивает дверь и тычет дулом автомата внутрь. Марат видит – в кладовке, скорчившись на полу и спрятав руки за спину, сидит на полу девочка лет восьми. Одна коленка ее окровавлена.

Марат знает – это война. Повстанцы-фанатики часто задействуют в боевых операциях детей. Он сам видел малолетних террористов, умело сжимающих оружие исцарапанными детскими ручонками. Знает это и Поль. Выяснять, что прячет за спиной эта девчонка, нет времени. Слишком опасно. Марат словно в замедленной съемке видит, как Поль опускает палец на спусковой крючок.

– Не стрелять! – слышит он словно со стороны собственный резкий приказ.

Поль замирает, бросив на него короткий изумленный взгляд. Но обсуждать приказ командира он не будет.

Марат знает, что поступает глупо, беспечно, непрофессионально. Но что-то внутри, еще не окончательно задушенное им самим, срабатывает быстрее. Он бросается вперед, с силой подхватывает девчонку с пола, дернув на себя ее руки. Из разжавшихся кулачков на пол выпадает вымазанный кровью одноухий плюшевый мишка. Поль приподнимает брови и чуть заметно пожимает плечами. Что ж, на этот раз его командир Марк Брэг оказался прав. Но если бы за спиной у девчонки скрывалось оружие или заряженный детонатор…

Марат убеждается, что рана на коленке у девочки пустячная – нога всего лишь оцарапана, наверное, задело рикошетом. Девчонка со спутанными свалявшимися темными кудряшками испуганно бьется в его руках и, наверное, истошно орет – он ничего не слышит, оглушенный перестрелкой, лишь видит широко открытый распяленный рот. Марат выносит девочку из дома и передает ее на руки подоспевшей санитарной команде. Затем возвращается в дом, убедиться, что все боевики обезврежены.

Потом оказалось, что он сам ранен, задето плечо. Ничего страшного, пуля только чиркнула по коже. И Марату было немного обидно, что из-за этой фигни ему выпадет несколько пустых, ничем не заполненных дней отдыха, который положен будет ему по ранению. Подумал, что умрет со скуки в этой богом забытой, хоть и весьма живописной, глуши.

Руку ему перевязывала симпатичная медсестра, молодая француженка с быстрыми лукавыми светло-зелеными глазами. Медицинский пункт расположен был на другом склоне холма, где разбит был их лагерь. Кажется, раньше, в мирное время, здесь и правда была поликлиника. По крайней мере, едкий, острый запах медикаментов, кажется, намертво впитался во всю обстановку – в крашеные стены, пластиковые жалюзи на окнах, простую, обитую голубым дерматином мебель.

На входе в медпункт Марат спросил у дежурного, что стало с албанской девочкой, которую он вынес из дома. И, получив ответ, что малышке обработали раненую руку и отправили в штаб, чтобы там разобрались, что делать с ней дальше, успокоился.

Медсестра ловко разрезала на его плече запекшуюся от крови рубашку, раздвинула в стороны куски ткани, обнажая рану. Марат едва слышно зашипел сквозь зубы, когда воздух коснулся засохшей кровяной корки.

– Больно? – участливо спросила медсестра.

– Нормально, – коротко отозвался он.

У нее были темно-русые волосы, неровными асимметричными прядями выбивавшиеся из-под белой медицинской шапочки. И, когда она низко наклоняла голову, так, что виден был только чистый лоб и эти ниспадающие на него пряди, можно было представить себе, что это – Рита.

Марат, еще не остывший после боя, заведенный, чувствовавший, как в крови бурлит адреналин и так и не прорвавшаяся наружу ярость, резко втянул затрепетавшими ноздрями воздух. От склонившейся над его плечом девушки пахло чем-то сладким – цветами, фруктами? Это было не то, совершенно не то. От нее должно было пахнуть влажной лесной хвоей, чем-то горьким и пронзительно нежным. Но сейчас ему было все равно.

Марат рывком поднялся на ноги, слегка толкнув не ожидавшую этого девушку грудью.

– Что вы… – начала она. – Я еще не закончила.

Но он, не слушая, крепко обхватил ее руками и принялся целовать, яростно, жадно, как будто все еще был в бою, горел и плавился от острого ощущения опасности. Девушка сначала испугалась, попыталась отпрянуть, но потом огонь, сжигавший Марата изнутри, перекинулся и на нее. Коротко застонав, она обвила руками его шею, прижалась горячими губами к ссадине на скуле.

Не выпуская ее из рук, Марат двинулся к стоявшей у окна процедурной клеенчатой койке, опрокинул медсестру навзничь и рванул вверх ее тонкий голубой халатик.

– Ты бы хоть спросил, как меня зовут, – хихикнула девушка после, оправляя одежду и заново прикалывая к растрепавшимся волосам белую шапочку.

– Как тебя зовут? – покладисто повторил за ней Марат.

– Николь. А тебя?

– Марк. – За два с лишним года он так привык к этому имени, что оно начало выскакивать у него чисто автоматически.

– Марк, – медленно повторила она и сверкнула на него смеющимися глазами. – Приятно познакомиться.

– Прости, – не глядя на нее, проговорил Марат. – Я…

– Да нет, почему же, – улыбнулась Николь. – Это было впечатляюще. Можем и повторить. У тебя как раз будет несколько дней отдыха после ранения.

Николь была похожа на Риту, совсем немного похожа. Темные, асимметрично подстриженные волосы (только оттенок другой, более пепельный) и прихотливо вырезанная верхняя губа с мягкой ложбинкой посередине. Все остальное в ней нисколько не походило на Маргариту. Фигура более округлая, пышная, веселая безмятежная усмешка, вечно порхающая по губам солнечным зайчиком.

Марат не жалел о том, что произошло. Вот только… Только теперь он почему-то острее чувствовал, что со старой жизнью покончено навсегда, что ничего и никогда уже не будет. Тогда он сказал Рите: «Мы обязательно увидимся» – и верил в это. А теперь…

За это время ему так и не удалось ни разу с ней связаться. В легионе звонки и письма родным не слишком приветствовались, считалось, что их семья теперь – здесь. За все время службы ему лишь дважды, во время нечастых отсидок в Обани, удавалось получить разрешение на звонок в Москву. Оба раза он набирал номер Беликова, но каждый раз на том конце не отвечали.

Прошло больше двух лет, он – другой человек, с другим именем, говорящий на чужом языке. У него новые друзья, новые интересы. И женщина тоже новая… Может быть, того человека, которым он был когда-то, – парня по имени Марат, запутавшегося в своей дурацкой жизни, но неизменно и строго любившего одну-единственную девушку на земле, – и могли ждать там, дома. Такого, каким он стал сейчас, – солдата удачи, человека без прошлого, не отягощенного никакими моральными принципами, не испытывающего почти никаких чувств, грубо заваливающего после боя первую попавшуюся девицу, – там точно не ждали. Все равно. Ему почти не больно. Она сама этого хотела. Маруся…

– Почему ты приехала сюда? – спросил он у Николь как-то вечером.

Темное подсвеченное сиреневым небо плыло над ними, разворачивая над их запрокинутыми головами звездную карту. В воздухе терпко пахло увядшей листвой. Николь хитро посмотрела на него.

– Я – дипломированная медсестра, а здесь хорошо платят. Я много откладываю, через год вернусь – и куплю квартиру в Париже. Не в центре, конечно, но и не в самом плохом районе.

– Ясно, – кивнул Марат.

Значит, не адреналин, не тяга к приключениям, не жажда помогать людям, в конце концов, а деньги. Она оказалась очень практичной, эта лукавая Николь с яркими глазами. Ему не хотелось сравнивать ее с Ритой, хотелось просто забыться, болтая с симпатичной женщиной, дотрагиваясь до нее, зная, что в любой момент может потянуться и поцеловать ее и она это позволит. Но он не мог ничего с собой поделать, постоянно прикидывал, как бы выглядела Рита здесь, на крыльце медсанчасти, одетая в голубой медицинский халат.

– Ты приедешь ко мне в гости? В мою новую квартиру? – спросила Николь, склонив голову к плечу. – Когда закончится твой контракт…

– Не знаю, – пожал плечами Марат. – Нужно еще дожить.

– А ты? – Она вдруг цепко ухватила его за запястье, придвинулась ближе, обжигая горячим дыханием. – Ты почему оказался здесь?

– Долгая история, – мотнул головой он и попытался поцеловать ее.

Но Николь отпрянула и пристально посмотрела ему в глаза.

– У тебя есть кто-то? Там, на родине?

– Есть, – твердо ответил он, не отводя взгляда.

– Ты ее любишь? Собираешься к ней вернуться?

– Не знаю.

Марат придвинулся к ней, навалился всем телом, заставляя замолчать, прекратить этот никому не нужный разговор. Приник к ее губам, заставляя их разжаться и ответить на поцелуй. Ладонью проскользнул под полу халата.

– О, Марк! – прошептала она, откидываясь спиной на ступеньки под его напором.

Марк… Он теперь Марк.

Через месяц им объявили, что миссия окончена и их часть отправляется обратно, в штаб-квартиру легиона в Обани. Ребята, перешучиваясь, собирали вещи. Как бы там ни было, возвращаться домой – точнее, в то место, которое они за последние годы привыкли называть домом, было приятно. Это означало завершение этого этапа и начало чего-то следующего, неизведанного. Куда их пошлют теперь? В Африку? В Азию? Интересно…

Али, как водится, напоследок разжился где-то травкой и утащил Поля на окраину лагеря курить. Кто-то паковал вещи Олафа, отправленного во Францию еще месяц назад, сразу после ранения – в госпиталь. Сержант, наблюдавший за сборами, ненадолго вышел на улицу, а затем, вернувшись, бросил Марату:

– Эй, Марк, тебя там спрашивают.

Он спустился по ступенькам и увидел Николь. Без своей обычной белой шапочки и халата она казалась немного незнакомой – милая улыбчивая девушка в джинсах. Русые пряди золотом отливали на солнце.

– Уезжаете? – легко спросила она. – Ты собирался зайти попрощаться?

– Да, да, конечно, – соврал Марат.

На самом деле прощаться ему не хотелось, и он надеялся, что каким-то чудом этого удастся избежать. Может быть, его не отпустят из лагеря или сержант поручит ему что-то вплоть до самого отъезда. Прощаться… Он слишком часто прощался с Ритой, слишком живо было в нем воспоминание о рвущихся из грудной клетки всхлипах, больных, придушенных, застывающих на губах запекшейся коркой. О торопливых признаниях, откровенных до бесстыдства, сделанных сумасшедшим задыхающимся шепотом. О телах, сплетенных последней судорогой, которые, кажется, никакими силами не разорвать. Он ревниво оберегал эти воспоминания и не хотел примешивать к ним прощание с Николь.

Показалось или во внутреннем уголке ее глаза блеснула слезинка? Марат решил для себя считать, что показалось. Так было проще. Тем более что уже через секунду Николь безмятежно улыбнулась и протянула:

– Жа-а-алко. Еще неизвестно, кого тут разместят после вас. Вдруг уродов каких-нибудь.

– Надеюсь, тебе повезет, – поддерживая шутливый тон, отозвался он.

– Держи! – Николь вдруг, посерьезнев, сунула ему в руки бумажку с телефонным номером. – Это номер моих родителей. Позвони, когда будешь свободен, хорошо? Они скажут тебе, как меня найти. Позвони, слышишь?

Ее светло-зеленые глаза смотрели настойчиво, без улыбки, как будто хотели что-то донести до него, доказать, потребовать, чтобы он не обращал внимания на фальшивую улыбку на губах.

– Хорошо, – ответил Марат. – Ладно. Я постараюсь.

Он притянул Николь к себе и поцеловал в русые волосы. От нее все так же пахло чем-то сладким, фруктовым, только немного примешивался еще резкий запах медикаментов.

– Ну, прощай!

Девушка резко оттолкнула его ладонями в грудь, отвернулась и пошла прочь. Марат еще некоторое время постоял на крыльце, убедившись, что она ни разу не оглянулась.

3

Лифт изнутри был блестящим, хромированным, кнопки подмигивали светло-зелеными огоньками. А боковые стены от пола до потолка были зеркальными. Рита нажала кнопку двенадцатого этажа, где находилось издательство, и повернулась к зеркалу. Двери мягко и бесшумно закрылись, отгородив ее от суетливого холла громадного бизнес-центра.

Она пробежала придирчивым взглядом по отражению с головы до ног. И осталась довольна увиденным. Что же, как ни странно, к двадцати пяти годам она умудрилась превратиться в то, что глянцевые журналы называли «стильная женщина». Кто бы мог подумать, что десять лет назад она носила драные джинсы и бесформенные свитера, а пять лет назад – какое-то асимметричное кожано-шелковое безумие и полупанковскую стрижку на голове. Теперь в зеркале отражалась красивая и элегантная молодая женщина – темно-бордовое закрытое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру, распахнутое темное пальто чуть ниже колен, сапоги на тонких каблуках.

Рита перевела взгляд выше: четкая стрижка – волосы аккуратной волной ниспадают до плеч, ровная густая челка прикрывает брови; яркая помада. Немного агрессивно? Так и нужно, пусть знают, с кем имеют дело!

Нет, она определенно была довольна собой. Красивая, уверенная в себе, смелая, независимая. Одинокая? Чушь! Самодостаточная.

ВГИК уже два года как окончен. Рита достаточно известна в творческих кругах как начинающий писатель, сценарист, драматург. Начинающий – отвратительное слово, но ничего не поделаешь. Ей до сих пор удалось не охомутать себя официальной работой с четким рабочим графиком и дресс-кодом – бррр. В то же время несколько модных современных изданий всякий раз с руками отрывают ее обзоры московской ночной жизни, самых популярных злачных мест и закрытых вечеринок на грани законности. Каждый из этих журналов спит и видит, как заполучить ее в штат, Рите же удается искусно водить их за нос, маня обещаниями и вытягивая приличные гонорары за свои не имеющие особой художественной ценности труды. Не имеющие ценности – с ее точки зрения, редакторы-то заходятся овациями, восхищаясь ее «непричесанными» текстами, яркими деталями, неизбитыми метафорами и прочими выразительными средствами, которыми Рита умеет так ловко жонглировать, украшая всю эту бессмысленную галиматью. На самом деле, все это, конечно, нисколько ее не интересует – подделка, поденщина, ерунда. Ничего, когда-нибудь наступит время и для ее настоящих текстов.

А пока… Пока, не особенно напрягаясь, ей удается жить на нерегулярные гонорары, снимать небольшую квартиру, покупать себе все вот эти элегантные шмотки, регулярно отправлять деньги матери и… А больше ей ничего и не надо.

Забавно, думала она иногда, в пятнадцать ей казалось, что двадцать пять не исполнится никогда. Что столько вообще не живут. А если и настанет когда-нибудь такое страшное время, то она, Рита, к тому моменту будет глубокой старухой с пятью детьми. Теперь же оказалось, что в двадцать пять – все только начинается. Ну, не считая детей. Этого, наверное, с ней никогда не случится. По крайней мере, никакой необходимости выстраивать что-то, что можно было бы хоть с натяжкой назвать «постоянными отношениями», Рита не видела. Единственный человек, при взгляде на которого такие мысли у нее некогда проскальзывали, сгинул из ее жизни, вероятно, навсегда. Остальные же… Редко кого вообще хотелось увидеть еще раз после одной ночи.

Иногда, бросая на себя взгляд в зеркало, вот как сейчас, Рита не могла не думать о том, как отреагировал бы на нее, такую, Марат. И только усилием воли прогоняла эти мысли. «Марат не вернется, – твердила она себе. – Не вернется. Забудь!» Первые годы она еще очень его ждала, а он… Он ни разу не дал ей о себе знать. Только навещая мать, она узнавала, что Марат изредка связывался с бабой Диной, что он жив и с ним все хорошо. Правда, последней информации обычно бывало уже несколько месяцев.

А этим летом, приехав к матери, Рита узнала, что баба Дина недавно умерла. Что Марат на похороны не приехал, а значит… Значит, наверное, с этой жизнью он покончил навсегда и возвращаться не собирался. Да и к кому ему возвращаться? Бабки больше нет, отец все еще где-то на зоне. А Рита… Ну, это смешно, в конце концов.

Прошло уже пять лет после его отъезда. Его контракт должен быть окончен. Если бы он хотел вернуться, он бы вернулся. Но он не приехал. Значит, так ему было лучше.

Лифт остановился на двенадцатом этаже, двери бесшумно расползлись в стороны, и Рита, цокая каблуками по мраморному полу, прошла в офис издательства. Здесь, как обычно, царила неразбериха. Двери во все кабинеты были распахнуты, сотрудники стремительно носились туда и сюда, вздымая со столов ворохи распечатанных листов, которые, рванувшись в воздух, затем, плавно кружась, медленно опускались на пол. Пахло бумагой, типографской краской и плохим растворимым кофе.

Рита прошла по коридору, здороваясь со знакомыми – со многими здесь она виделась не раз, и постучалась в единственную прикрытую дверь – кабинет главной редакторши.

Ирина Вячеславовна, царица и богиня всего издательства, всегда казалась ей похожей на металлическую школьную линейку. Прямая, как струна, жесткая, четкая. Ей было, наверно, крепко за пятьдесят, но по холеному, тщательно подлатанному за, вероятно, гигантские деньги лицу определить возраст было практически невозможно. Выдавали ее глаза – усталые, водянистые какие-то, в красных воспаленных прожилках.

– Ну что же, Маргарита, – начала редакторша. – Мне, как обычно, очень понравились ваши рассказы.

– И, как обычно, напечатать их вы не хотите, – съязвила Рита.

Ирина Вячеславовна развела руками. Ладони ее были сухие и – Рите почему-то так казалось – на ощупь должны были быть как писчая бумага.

– Поймите, Маргарита, моя личная оценка ни на что не влияет. Почти ни на что, – уточнила все же она. – Вот ваш рассказ про съемки порнофильма. Все очень точно и цепко подмечено, много юмора – довольно жесткого и едкого, между нами говоря. Все герои живые люди, характеры их переданы скупыми яркими мазками, и тем не менее этого достаточно, чтобы мы их поняли и прочувствовали. История о неудачной попытке ограбления казино тоже весьма захватывает. Но…

– Но? – без особого интереса переспросила Рита.

На самом деле все, что дальше скажет редактор, было ей давно известно.

– Но от ваших произведений веет безысходностью. Все слишком… жизненно, если вы понимаете, о чем я. Слишком откровенно. Ни одного счастливого финала. Поймите, Маргарита, у нас есть формат, рамки которого мы можем нарушать только в особых случаях. Когда речь идет о раскрученном бренде, так сказать. Ваше имя читателям неизвестно. Рисковать и запускать вас персонально мы не можем. Ни в одну же из издающихся на сегодняшний день серий ваши рассказы не вписываются.

– Ясно, – с усилием улыбнулась Рита. – Ну что же, тогда до свидания? Спасибо, что уделили время.

– Подождите!

Ирине Вячеславовне явно не хотелось так просто с ней расставаться. Рита знала, что ее рассказы и в самом деле цепляли эту жесткую циничную тетку, что она, может быть, и не против была бы рискнуть и издать их, но существовали еще хозяева издательства, спонсоры, контрагенты…

– В любом случае начинать свою деятельность со сборника рассказов – неэффективно, – заключила она. – Как насчет крупных форм, Маргарита? Вы когда-нибудь пытались работать в этом направлении? Может быть, роман? Повесть?

Рита сдержанно усмехнулась:

– Есть одна задумка, еще с детства, честно говоря. Я с переменным успехом пытаюсь над ней работать уже лет десять. За это время, конечно, от первоначального варианта почти ничего не осталось, но сама идея мне все еще кажется интересной.

– Так-так, – заинтересованно склонилась к ней через стол редакторша. – И о чем же этот роман?

– О человеке, который попал в неприятную историю и вынужден был бежать. Из родного города, из страны, изо всей своей былой жизни. Начать все сначала на новом месте, с новым именем. Ну, это так, не вдаваясь в подробности. В определенный момент он попадает в Иностранный легион…

– А дальше? – хищно спросила Ирина Вячеславовна. – Что с ним происходит в конце? Он возвращается домой? Есть хоть какая-то надежда на хеппи-энд?

– Не знаю, – покачала головой Рита и с силой выдохнула: – Пока не знаю.

– Ясно, – кивнула Ирина Вячеславовна. – Ну что же, Маргарита, я думаю, все ясно. Пока что принять у вас мы ничего не можем, но в сотрудничестве с вами очень заинтересованы. Если когда-нибудь вам удастся написать что-то более светлое, оптимистичное, так сказать. Если, скажем, ваша порноактриса в конце встретит своего принца и счастливо выйдет замуж…

Рита хмыкнула, вспомнив почему-то свою старую злоязыкую соседку Эсфирь Леонидовну, и четко произнесла:

– Ирина Вячеславовна, идите в жопу!

Рита вышла из здания бизнес-центра. В холодном воздухе медленно плыла какая-то снежная труха, мягко оседая на серый асфальт. Зима в этом году что-то рано начала заявлять свои права.

В сумке запищал мобильник. Рита стянула зубами кожаную перчатку и ответила на звонок.

– Гретхен, душа моя, ты еще жива? – загремел из трубки Левка. – Сто лет тебя не видел. Какие планы на вечер?

– Что, Виктор на какой-нибудь фестиваль уехал? – со смехом спросила Рита.

Левка, за эти годы ставший известным театральным гримером, виртуозом и признанной звездой в своей области, в последнее время завязал с вольной жизнью, наполненной ни к чему не обязывающими случайными связями, и ввязался в гражданский брак с модельером Виктором Терновским. Где Левка выкопал начинающего кутюрье, приехавшего в Москву из Витебска в поисках славы, Рита не знала. Но, так или иначе, Терновскому, по ее мнению, сильно повезло завести роман с Левкой. Тот познакомил молодого, никому не известного закройщика одежды с нужными людьми, где-то направил, в чем-то помог.

А через год Терновский вместе с Левкой уже открывали собственный дом моды. Рита подозревала, что своим успехом Терновский чуть более, чем полностью, обязан Левкиным гениальным рукам, безупречному вкусу и чуткому чувству стиля. Левкин талант, выдающийся, удивительный, какой-то по-настоящему инопланетный, в эти годы уже раскрылся полностью. Он был не просто художником по гриму и стилистом, не просто «рисовал» лица и взбивал локоны, он плавными и точными движениями рук, парой четких штрихов создавал доселе невиданный образ. Под его руками «оживали» любые лица, каждый созданный им персонаж имел свой характер, свою историю. Театральные режиссеры чуть ли не дрались за право заполучить Левку в качестве художника по гриму на свой спектакль. Поговаривали, что талант Беликова способен вытянуть любую, даже саму слабую постановку.

Судя по тому, что видела Рита на показах Терновского, только театральными подмостками Левкино дарование не ограничивалось. Довольно заурядные, не особенно оригинальные модели Терновского начинали играть новыми красками, когда к подготовке показа подключался Беликов. Именно ему удавалось превратить не особенно выдающееся шоу Виктора в настоящий спектакль, неизменно срывающий аплодисменты публики.

Виктор, то ли в самом деле влюбленный в Левку без памяти, то ли отчаянно боявшийся потерять своего доброго гения, заполнял собой все его время, и Рита, признаться честно, скучала по их былым сумасшедшим вылазкам. Правда, стоило Виктору куда-нибудь ненадолго уехать из Москвы, как Левка тут же возникал на горизонте, увлекая ее в карнавал московской ночной жизни.

– Ага. Зришь в корень, как всегда. Так как ты смотришь на то, чтоб потрястись в лихорадке джунглей?

– Левка, мне вечером надо в клуб «Аллея». Я журналу «Не спать» еще на той неделе обещала сделать обзор. Составишь компанию?

– Спрашиваешь! Конечно!

В полумраке большого зала модного клуба плавал рассеянный дым. Каскады огоньков сбегали по стенам, расплываясь в белой дымке. Эстрада расположена была на возвышении, к которому вели две витые, тоже унизанные огоньками, золоченые лестницы. Оттуда хрипло мурлыкала в микрофон блондинистая певица.

Среди посетителей мелькали известные лица. На низком диване развалился, потягивая коктейль, депутат в дорогущем пиджаке. Рядом с ним блестела гладкими коленками и подрагивала прококаиненными ноздрями модель, лицо которой украшало в последние месяцы развороты гламурных журналов. Поговаривали, что девушка имела большой успех в мире высокой моды и удостоилась чести поиметь роман с какой-то голливудской звездой – не то Ди Каприо, не то Джонни Деппом. А теперь, значит, вернулась, так сказать, к истокам, под крыло влиятельного земляка. За соседним столиком отдыхала, уложив на противоположное кресло знаменитые ноги, известная балерина.

Музыка гремела, взрываясь как будто внутри головы. По стенам метались белые всполохи. Рита, сидя в круглом глубоком кресле, обтянутом дорогой кожей, потягивала через соломинку какой-то замысловатый ярко-полосатый коктейль. Она уже успела оценить интерьер клуба, переброситься парой слов с персоналом, мысленно сделать интересные заметки о музыке, публике, кухне и предлагаемой выпивке и теперь могла позволить себе просто расслабиться, «поплыть» под воздействием мягко пьянящего коктейля.

Подскочивший Левка, тоже уже «поплывший», возбужденный стучавшей ритмичной музыкой, схватив ее за запястье, потянул за собой, увлекая в отплясывавшую на танцполе разномастную разгоряченную толпу. Закружил Риту, заражая своим пенящимся весельем. Ритм подхватил ее, она принялась двигаться в такт музыке. Левка в своей обтягивающей черной футболке извивался в каком-то бешеном танце.

Вокруг приплясывали, подпрыгивали и покачивались разгоряченные тела, незнакомые лица. Левка несколько раз снова приносил Рите коктейли. Иногда это было необходимо ей – полная перезагрузка мозга, возможность хоть ненадолго отключить мысли. В такие дни, как сегодня, когда ей невольно начинало казаться, что все – зря и ничего никогда не получится.

Рита разглядела в толпе какого-то смазливого паренька со взглядом порочного ангела. Он пристально следил за ней томным взором, явно не оставляющим сомнений относительно его намерений. Рита рассеянно улыбнулась ему, и тот принялся целеустремленно пробираться к ней через толпу. Через мгновение они уже танцевали вместе. Незнакомый парень прижимался к ней, скользя по телу ловкими ладонями, и что-то нашептывал на ухо – слов в грохоте музыки Рита разобрать все равно не могла.

«Я могу уйти отсюда с ним, с этим красивым и наглым мальчишкой, – вяло размышляла она. – Я не знаю его, он не знает меня. Какая разница? Не все ли равно? Сегодня этот, завтра другой. А Марат уже не вернется. Никогда…»

Юноша с порочным взглядом принялся водить мокрыми губами по мочке ее уха. Рита невольно скривилась от отвращения, к горлу подкатила тошнота. Она несильно толкнула его ладонью в грудь, проскользнула между бившимися в танце телами и скрылась в толпе.

Левку она разыскала у бара, дернула его за руку:

– Пошли отсюда! Быстро!

– Пошли-пошли, – примирительно поднял ладони он. – Только не бей!

На улице висела сырая и стылая московская ночь. Сыпавшийся днем снег уже растаял и хлюпал под ногами размокшей грязью. Во влажном темном воздухе дрожали, расплываясь, огни вывесок и рекламных щитов.

– Такси возьмем? – спросил Левка. – Черт, я, кажется, пустой, все потратил в баре. Заплатишь?

– Сейчас!

Рита порылась в сумочке, пошарила по карманам и вдруг, откинув голову, расхохоталась.

– Ты чего? – заморгал Левка.

– Он у меня кошелек вытащил, – давясь смехом, сообщила она. – Этот порочный ангел… Я думала, он ко мне подкатывает, а он… Левка, ты вдумайся, меня обокрали… Меня! Вор у вора дубинку украл.

Она прислонилась спиной к стене соседнего дома, все еще сгибаясь пополам от хохота.

– Чего ты хохочешь, я не понимаю! – рассердился Беликов. – Пошли обратно искать этого порочного ангела. Объясним ему, что чужое брать нехорошо.

Рита бессильно отмахнулась.

– Да ну, брось! Я ему сама заплатить готова за такое развлечение! Потерпевшей мне быть еще не приходилось!

– Очень смешно! – все еще негодовал Левка. – Пошли пешком тогда, раз у тебя сегодня приступ небывалой щедрости. Придется ночевать в моей старой халупе, до нее тут ближе.

Левка вместе с Виктором Терновским давно уже поселились вдвоем в новом, недавно построенном элитном доме. Рита часто наведывалась в их двухэтажную квартиру-студию. Старая же двухкомнатная квартира на Пятницкой почти все время стояла пустой. Левка приходил туда лишь изредка, как он говорил, «проведать бабкиных болванов». Однако сейчас, вынужденные идти пешком, Рита и Левка направились именно туда.

Они нетвердо брели по извилистым переулкам. Тени их дрожали и покачивались, четко высвечиваясь на асфальте под фонарями. Риту слегка пошатывало. Приступ горячечного веселья прошел, и теперь по лицу ее медленно разливалась бледность.

– Мне нужно выпить! – заявила она, когда они свернули в очередной переулок. – Еще выпить. Потому что… это все бессмысленно, понимаешь? Он никогда не вернется. Я никем не стану. Все – тлен и пустота. Иногда я думаю, лучше бы меня в самом деле пристрелили в том лесу…

Левка поморщился. Рита знала, что он простить себе не может, что позволил ей пару лет назад ввязаться в ту историю с казино, едва не стоившую ей жизни. Он оценивающе глянул на Риту.

– Тебе определенно нужно еще выпить! А то ты впадаешь в меланхолию. Только денег у нас нет. Что будем делать?

– Обижаешь! – возмущенно взмахнула полами пальто Рита. – Под моей хламидой легко прячется восемь бутылок шампанского, ты знал? Идем!

Конечно же, кассирша ночного магазина поймала их за выносом бутылки виски. Они, впрочем, и не пытались разыгрывать какую-то сложную комбинацию, просто схватили бутылку и направились к выходу. Тетка подняла крик, откуда ни возьмись материализовался усатый милиционер, чем-то напоминавший дядю Колю. Черт его знает, как это получилось, но уже через полчаса милиционер распивал с ними этот самый виски в ближайшем дворе, сидя на деревянном бортике детской песочницы.

– Нет, вот ты скажи! – наседал он на Левку. – Ты думаешь, я что? Мент поганый, я не понимаю, как может быть хреново? Да меня самого теща, сука старая, попрекает каждый день, что прописался на ее жилплощади. Толку, мол, нет с меня никакого, зарплата с гулькин хрен, а ее Катя могла бы за доцента МГУ замуж выйти. Это моя Катерина-то, дура набитая! За доцента МГУ!

И он возмущенно поводил усами.

Потом мент куда-то смылся, Рита этот момент не отследила. Просто осознала, что стоит в какой-то подворотне, помахивая полупустой бутылкой виски, и орет на Левку:

– А может, я и в самом деле бездарь, а? Ну, скажи, скажи честно! Что вся моя писанина – полная чушь и графомания.

– Гретхен, душа моя, – заплетающимся языком выговаривал Левка, пытаясь сдвинуть ее с места. – Да в этом городе талантливее тебя только один человек – это я! Пойдем домой, бога ради!

– А тогда почему? – не унималась Рита. – Почему я, как проклятая, рассылаю свои работы по всем издательствам, по киностудиям и самым замшелым конторам и отовсюду получаю – очень нравится, но увы. Как это понимать? Может быть, я и правда – ничтожество?

– Может быть, – устало выдохнул Левка. – Может быть, ты ничтожество и я ничтожество. И все наши потуги не имеют смысла. И что? Предлагаешь по этому поводу сдохнуть от холода в этой подворотне? Пойдем домой, Гретхен, ну правда, два переулка осталось!

Потом, уже поднимаясь по ступенькам в Левкином подъезде, вдыхая знакомый запах лака от деревянных перил, Рита говорила:

– Мне нужно было уехать с Маратом. Тогда, в первый же день. Послушать его, вернуться домой, жить нормальной жизнью. Для чего это все? Я ведь каждый раз… Ты не поверишь, каждый раз, поднимаясь на твой этаж, смотрю в лестничный пролет. Вдруг он приехал и ждет меня, как тогда. Он ведь даже номера моего телефона не знает, он искать меня может только у тебя. Только его никогда здесь нет. Он уже не вернется. Я все профукала, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Левка. – Но ведь и ты пойми. Любить кого-то – это ведь не просчитывать шансы на удачу, не разрабатывать правильную стратегию игры. Ты говоришь так, как будто поставила не на ту карту и проиграла. А ты не проиграла, нет, Гретхен. Это вообще не игра, и проигравших в ней быть не может. Это просто что-то в твоей крови, какое-то химическое соединение, вирус, может быть. От которого уже не избавиться. Если только не сделаешь полное переливание крови, – он усмехнулся, распахивая дверь квартиры. – Заходи! И хватит на сегодня философствований, ладно?

Телефонный звонок разорвал сонную тишину квартиры. Рита с трудом разлепила веки. Голову нещадно ломило, во рту пересохло. В окно заглядывал серый осенний день, заставляя ночную тьму жаться по углам, прятаться за спинами гипсовых и мраморных изваяний.

Они с Левкой спали вповалку на большой кровати, целомудренно уткнувшись друг в друга, как испугавшиеся грозы брат и сестра. Рита перегнулась через Беликова и на ощупь сняла с разрывавшегося аппарата телефонную трубку.

– Алло, – хрипло выдохнула она в телефон.

– Тебе не стыдно, распутница? Снова его спаивала? – визгливо задребезжала трубка голосом Левкиной матери.

Рита, поморщившись, отодвинула ее от уха и протянула сонно моргавшему Леве. Тот вздохнул, подвигал бровями и ответил на звонок:

– И тебе доброго утра, мам!

Рита скатилась с постели, придерживая рукой раскалывавшуюся голову, и принялась шарить по комнате в поисках воды. Не найдя ничего, даже отдаленно напоминавшего бутылку минералки, она в конце концов отпила из хрустального кувшина, стоявшего на подоконнике. Вода отдавала затхлостью – черт его знает, сколько недель назад Левка наполнял этот чертов кувшин. Но ничего лучше все равно не было.

Левкина мать что-то громко вещала в трубку, Беликов отвечал односложно и строил гримасы, выражавшие его бесконечное терпение и смирение перед жизненными невзгодами.

– Ладно, мам, я тебя понял. Пока.

Он наконец опустил трубку на аппарат и, застонав, откинул голову на подушку.

– Хорошо, что она не знает номера телефона моей новой квартиры. Упорно названивает сюда. А то мне приходилось бы выслушивать ее раз в пять чаще!

– Она должна же быть рада, услышав в трубке женский голос, разве нет? – хмыкнула Рита. – Может, ты свернул наконец с опасной дорожки и вернулся в мир богоугодных гетеросексуалов?

– Гретхен, да она за эти годы твой голос выучила лучше, чем мой, – отозвался Левка. – И прекрасно знает, что никакой надежды он не несет.

Рита невесело рассмеялась.

– Вообще, нам с тобой стоило бы пожениться ей на радость. Твоя родня бы успокоилась, а мы бы продолжали жить каждый своей жизнью, не паря друг другу мозги.

– Блестящая идея! – кивнул Левка и тут же снова поморщился от головной боли. – Только, чур, я буду невестой!

– Договорились! А мне, думаю, смокинг пойдет куда больше, чем белое платье, – фыркнула Рита.

Телефон снова заверещал, и Левка, простонав: «Да сколько же можно!», не глядя, схватил аппарат и с размаху швырнул его в стену, едва не задев мольберт с какой-то своей недописанной старой работой.

В трубке сначала раздавались длинные гудки, затем что-то оборвалось, затрещало, и повисла тишина, нарушаемая лишь отдаленным механическим попискиванием.

Ну, вот и все.

Марат опустил трубку на рычаг. Это был единственный номер, по которому он мог бы связаться с Ритой, – номер телефона того педика, ее приятеля, в квартире у которого они провели тогда несколько дней, – и этот номер не отвечал. Во вгиковское общежитие он уже звонил, там ему сказали, что Маргарита Хромова окончила институт два года назад и в общежитии больше не проживает. Где она обитала теперь, на вахте, естественно, не знали. Можно было бы позвонить домой, упросить бабу Дину дойти до Риткиной матери и разузнать у нее московский номер телефона, но баба Дина умерла в прошлом году.

Марат отодвинул от себя гостиничный телефонный аппарат, черный, с плоскими серыми кнопками, и уставился в окно. За стеклом виден был маленький южный городок – двускатные темно-красные крыши, мелькавшие среди остроконечных кипарисов, извилистые горбатые улицы, редкие автомобили. Впереди, за крышами, катило тяжелые свинцовые волны холодное предзимнее море. Чайки мелькали над ним белыми всполохами, оглашая округу своими тревожными отрывистыми криками.

Контракт с легионом закончился у Марата месяц назад. Весь месяц он провел в этом крохотном неряшливом отельчике, в Обани, слушая вопли чаек, беседуя с хозяйкой отеля мадам Шаброль о ее покойном муже и пытаясь понять, что ему делать дальше со своей жизнью.

Офицер безопасности, тот самый поляк, теперь он уже знал его фамилию – мсье Дубинский, – сказал ему на прощание:

– Далеко не уезжай, все равно потянет вернуться.

– Вы уверены? – с недоверчивой ухмылкой переспросил Марат.

– Уверен, – твердо кивнул тот. – Легион – это на всю жизнь, парень. Здесь мы одна семья, а там, за стенами… Ты хоть задумывался, что тебя там ждет? И кто?

Марат задумывался. И мысли эти приносили беспокойство и острое ощущение пустоты и одиночества.

– А что с оформлением мне французского гражданства? – тем не менее спросил он у офицера.

Тот тут же напустил на лицо озабоченность, принялся что-то искать в компьютере.

– С документами вышла небольшая задержка, – неохотно сказал наконец он. – В посольстве что-то перепутали. Придется немного подождать. Мы приносим свои извинения.

Марат в принципе был к этому готов. Сослуживцы предупреждали его, что легион очень неохотно расстается со своими бойцами. Старшие офицеры всеми силами стараются убедить отслуживших заключить новый контракт, не возвращаться на гражданку. Медлят с оформлением документов, вселяют сомнения, пытаются создать ощущение, что за пределами легиона никакой жизни нет. В целом это нетрудно, человеку, прожившему здесь пять лет, практически отрезанному от внешнего мира, и без их стараний так кажется. Впрочем, загранпаспорт, отсутствие которого так осложняло Марату жизнь пять лет назад, ему выдали. И по идее, он хоть сегодня мог бы вернуться в Россию, вот только…

Баба Дина умерла прошлой зимой. Он был тогда на задании, в одной крохотной африканской стране. Узнал о смерти бабушки только через два месяца, вернувшись в Обань. Теперь, конечно, ехать прощаться было уже поздно, похороны прошли без него.

Бабушка… Маленькая, круглая, нелепая, с по-восточному раскосыми черными глазами. Она растила его, лечила от болезней, ругала за двойки, ворчала, быстро целовала в лоб, гладила по голове маленькой, шершавой от работы рукой. Почему-то вспомнилось, как в детстве она нарезала для него, маленького, бутерброд кубиками, выстраивала их в шеренгу и приговаривала:

– Топ-топ, солдатики.

Солдатики. Вот и они с Русланом стали солдатиками, ушли из родного дома и не вернулись. Сначала Рус, потом он. И баба Дина осталась одна. И умерла одна, без единой родной души рядом. Пока он мотался по саванне, ползал по раскаленной сухой земле, отплевывался от набивавшихся в рот колючек, прищурившись, смотрел в оптический прицел и недрогнувшей рукой спускал курок, она тихо отходила в своей комнате, такой знакомой, пропитанной родным домашним запахом. Может быть, металась по кровати, звала его, пыталась нащупать в пустоте руку внука. А его не было рядом.

И теперь поздно сетовать, каяться, куда-то рваться. Поздно. Ее нет больше. А значит, на родине у него никого не осталось.

Рита… Он не видел ее пять лет. Надо быть крайне наивным, гребаным идиотом, чтобы надеяться, что девушка, которую не видел пять лет, а до этого – еще два года, верно ждет тебя и надеется на скорую встречу. У нее давно другая жизнь, то, детское, забылось, стерлось из памяти. Может быть, у нее семья, муж, Марат приедет – и поставит ее в неловкое положение. И что тогда? Куда ему податься? Дома у него больше нет, работы и образования – тоже. Да и кто знает, что за это время произошло на родине? Может быть, милиция до сих пор его ищет? А деньги… У него есть кое-какие накопления, собранные за пять лет, но он ведь не представляет, что творится сейчас в России.

Так что же, ехать неизвестно куда? В страну, где никто его не ждет, жизни в которой он давно не представляет? Для чего? Податься в охранники? В бандиты? Тогда уж лучше остаться здесь, подписать новый контракт. По крайней мере, это он делать умеет, к военной жизни давно привык, а здесь, на гражданке, чувствует себя чужим и нелепым.

И все же, все понимая, трезво прикинув все варианты, Марат продолжал почему-то торчать в дурацком отеле, смотреть на море и повторять мысленно цифры телефонного номера Ритиного приятеля. Как будто оставляя себе последнюю надежду.

Вчера вечером он наконец решился, набрал заветный номер, но телефон не отвечал. Марат снова и снова набирал его, теперь, после принятого решения, с каким-то жадным остервенением, торопливо, привычно прикусив подушечку большого пальца. Но трубку никто так и не снял. Впрочем, может быть, этот – как его? – Лева давно уже и не жил в той квартире.

Марат сделал еще одну попытку утром, и вот теперь связь оборвалась окончательно. Ну что же, значит, все решено.

Он запер номер, спустился вниз по узкой неудобной лестнице. В столовой, маленькой, тесной, оклеенной затертыми обоями с ситцево-цветочным узором, пахло круассанами и кофе. Мадам Шаброль, неизвестно почему проникнувшаяся к Марату почти материнской любовью, как обычно села напротив него и принялась наблюдать за его завтраком, треща без умолку:

– Мой муж, Клод, умер семь лет назад. Как я его любила, вы себе представить не можете! Со дня его смерти у меня больше никого не было, верите ли, Марк?

Глядя на ее сморщенную обезьянью мордочку, Марат охотно бы ей поверил, если бы не видел своими глазами, как мадам Шаброль увлеченно флиртует с пекарем из булочной напротив, седым пузатым добряком, поставлявшим в отель свежую выпечку.

– Так что, вы решили что-нибудь, мой мальчик? – мадам Шаброль доверительно склонилась к нему.

Решил ли он что-нибудь? Марат вытащил пачку сигарет, спросил:

– Вы не возражаете?

– Ох, что вы, что вы, – захихикала мадам Шаброль. – Я и сама возьму у вас сигарету, если позволите. Вспомню юность. Вы не представляете, Марк, что я творила, когда была девочкой…

Она снова пустилась в бесконечные воспоминания.

Марат вспомнил вдруг о клочке бумаги, который вот уже несколько лет валялся у него где-то в бумажнике. Николь. Медсестра из Косово. Смешливая девушка с ямочками на щеках. У него ведь есть ее номер, он может найти ее. Черт его знает, вдруг она предложит ему остаться с ней в Париже. Тогда он спокойно дождется оформления гражданства и останется здесь, во Франции.

Николь… У нее были ловкие и сильные руки медсестры. Когда ее чуткие пальцы пробегали по его телу, Марату казалось, что она не просто ласкает его, но попутно проверяет пульс, убеждается, что он здоров и чувствует себя хорошо. Она была милой и нетребовательной. Она не станет ни о чем его спрашивать, не будет давить. Может быть, с ней он будет счастлив, найдет работу, заживет нормальной человеческой жизнью.

Он откинулся на спинку стула и под жужжание мадам Шаброль попытался представить себе эту жизнь. Париж, квартиру, светлую спальню, где он мог бы просыпаться, девушку, ждущую его на кухне с завтраком. Девушку, так похожую на Риту. Но… не Риту!

К черту! Марат мотнул головой, отгоняя дурацкие фантазии. Ему никто не нужен. Он просто не умеет жить на гражданке. Весь этот месяц просыпается с криком, подскакивает на постели, потому что видит во сне лишь взрывающиеся красным трупы и целящиеся в него дула. Там, в легионе, ему ничего не снилось, он опускал голову на подушку и проваливался в черное блаженное забытье. А здесь… Там он был спокоен, собран и понимал, что и зачем делает. Здесь же он шарахается и хватается за то место, где раньше была кобура, от каждого шороха. Он не знает, куда себя приткнуть, бродит по городу и таращится на заходящие в порт корабли. Он сомневается и ничего не может решить. Он зачем-то звонит по не отвечающему номеру женщине, которая давно его забыла. Он мечтает о жизни с другой женщиной, которая ему и вовсе не нужна. Офицер безопасности был прав, ему нужно вернуться. Только там его настоящая семья, его дом – тот единственный, который он заслужил.

– Так я тебя совсем заболтала, прости глупую старуху, – кокетливо хихикнула мадам Шаброль. – А между тем ты мне так и не ответил, что ты решил, Марк?

И Марат, смяв в пепельнице окурок, твердо заявил:

– Я остаюсь. Завтра пойду в вербовочный пункт и подпишу новый контракт.

4

Марат той осенью так и не приехал. Наступила зима, потом весна, лето, а его не было. Не вернулся он ни следующей осенью, ни через два года. И Рита перестала ждать его.

Московская жизнь менялась медленно, незаметно, но неизменно. Ушли в прошлое бандитские девяностые с их вульгарным шиком. Вчерашние братки теперь стремились окультуриться, объевропеиться и легализовать активы. Эти перемены, происходившие постепенно, тем не менее бросались в глаза. Рита осознала это, оказавшись однажды на дне рождения одного из бывших бандитских авторитетов, а ныне – уважаемого бизнесмена Журавского.

Журавский был давним Левкиным знакомым. Еще несколько лет назад он пригласил Левку поработать над портфолио своей дочери, тогда – начинающей актрисы. Теперь Екатерина Журавская стала уже известной и популярной артисткой и неизменно отказывалась доверять свое лицо кому бы то ни было, кроме Беликова.

И вот сегодня Журавский пригласил Беликова на юбилей, а тот, воспользовавшись очередным отъездом Виктора, взял с собой Риту. Празднование происходило в крупном московском казино, и Рита, оценивая обстановку, невольно сравнивала атмосферу, царившую в зале, с той, что запомнилась ей некогда в «Фортуне». С тех пор она много бывала в казино, не предпринимая, правда, больше попыток обмануть заведение. Но именно в этом, самом пафосном на сегодняшний день, оказалась впервые.

В интерьерах было теперь заметно меньше позолоты и блеска, больше вкуса, стиля, спокойных выдержанных тонов. Гости Журавского сменили двубортные пиджаки и толстые золотые цепи на легкий европейский шик. Кажется, и мода на спутниц изменилась. Влиятельных мужчин сопровождали теперь не смазливые модельки, пленяющие своей юностью, а законные супруги, возрастные холеные дамы с идеально подреставрированными в лучших клиниках пластической хирургии лицами.

Музыка в казино играла легкая, ненавязчивая. Но одного взгляда на расположившийся на эстраде оркестр было достаточно, чтобы понять, каких денег стоило Журавскому заполучить для празднования юбилея настоящий бродвейский джазовый коллектив. Вообще запах больших денег прямо-таки витал в воздухе, веял над нарядами женщин – последними новинками дизайнерских коллекций этого сезона, струился от лощеных физиономий мужчин, ощущался в подобострастных манерах вышколенной обслуги. Даже Crystal, шипящий в тонких высоких бокалах, кажется, пах богатством и роскошью.

Гости пока легко фланировали по залу, обмениваясь приветствиями и принимая из рук ловких официантов бокалы с шампанским. Рита поймала на себе взгляд одного из приглашенных. Она узнала этого мужчину сразу же. Идеально сидящий черный костюм, но галстука нет, и пара верхних пуговиц на белой рубашке расстегнуты. Темные волосы с проседью на висках зачесаны назад, коньячного цвета глаза смотрят сквозь стекла очень дорогих очков внимательно и цепко, а тонкие губы почти никогда не улыбаются. Борис Кратов, человек с волчьим взглядом, который когда-то по прихоти спас ей жизнь.

Он подошел к Рите, слегка наклонил голову в знак приветствия:

– Маргарита, кажется? Мы с вами встречались однажды при несколько драматических обстоятельствах.

– Я помню, – ответила она, подавив мгновенно всколыхнувшуюся в груди панику.

– Приятно видеть, что при вашей страсти к адреналину вы все еще живы. – Уголки его губ чуть дрогнули.

Должно быть, это движение у Кратова символизировало улыбку.

– Мне тоже приятно, Борис.

Почему-то под взглядом этого человека ей становилось неуютно. Какой-то животный инстинкт подсказывал, что с ним нужно постоянно держать оборону, а лучше – бежать отсюда быстрее, пока этот хладнокровный сильный хищник не пережевал ее своими идеальными крепкими белыми зубами. Рите странна была собственная реакция на Кратова с его мягкими обходительными манерами и бархатным голосом. Но, как бы там ни было, собственному чутью она привыкла доверять.

– Сегодня будет покер. Собираетесь играть? – спросил Борис.

– Нет, просто наблюдаю пока, – отозвалась она. – Не беспокойтесь, сегодня я не запланировала никаких афер и спасать меня вам не придется.

– Спасать вас я больше не планирую. – Борис качнул головой. – У меня на вас другие расчеты.

Он вдруг поймал ее ладонь, почти до боли сжал хрупкие пальцы и поднес руку к губам. Его дыхание обожгло кожу, и Рите показалось, что в тот миг, когда его губы коснулись ее руки, из-под спокойной бесстрастной маски проглянуло тщательно сдерживаемое жадное нетерпение. Ей снова стало не по себе, и, мягко высвободив руку, она бросила:

– Извините, Борис, кажется, мой друг меня зовет, – и быстро пошла к махавшему ей с другого конца комнаты Леве.

– Гретхен, познакомься, это Витаутас Жемайтис, театральный режиссер. Я делал грим для его постановки «В ожидании Годо».

Фамилия Рите, конечно, была знакома. Витаутас Жемайтис, восходящая звезда, самое яркое театральное явление последнего года. Анфан террибль российской сцены. Но видела этого человека она впервые. Отхвативший в прошлом году «Золотую маску» режиссер оказался молодым мужчиной, в районе тридцати, с рыжевато-пшеничными длинными волосами, перехваченными на затылке кожаным шнурком, и бледно-голубыми глазами, прячущимися за дымчатыми стеклами очков-хамелеонов. Подбородок покрыт, видимо, тщательно лелеемой мягкой щетиной. Не особенно высокий, но с ладной подтянутой фигурой, облаченный в джинсы и какую-то широкую полосатую рубаху с претензией на этнический стиль.

Витаутас окинул Риту заинтересованным взглядом и заговорил сразу как со старой знакомой:

– Слушайте, мне Лева про вас все уши прожужжал. Какая вы невероятно талантливая. – В речи его слышен был едва заметный прибалтийский акцент.

– Не верьте! – усмехнулась Рита. – Лев ко мне необъективен.

– Я? – возмутился Беликов. – Наглая ложь. Назови мне хоть одну причину, по которой я стал бы тебя расхваливать, не имея на то оснований.

– Потому что ты мой друг, – предположила Рита.

– Пфф, тоже мне причина, всем известно, что я – эгоистичное, неблагодарное, равнодушное животное, – фыркнул Левка.

В кармане его пиджака заиграл мобильник, он вытащил аппарат, посмотрел на экран и скривился:

– О нет, Виктор, кажется, решил раньше времени вернуться с презентации и не обнаружил меня дома. Извините, друзья, я должен выслушать небольшую истерику.

Левка утомленно закатил глаза, прижал к уху телефон и направился к выходу.

– Так можно все-таки где-нибудь почитать ваши рассказы? – снова обратился к Рите Витаутас.

Она передернула плечами:

– К сожалению, ни одна из моих работ еще не была опубликована. Так что, если вам интересно, могу только скинуть по электронной почте.

– Идет! – Витаутас протянул ей визитку с телефоном и мейлом. – Буду очень ждать.

Риту не особенно вдохновили его слова. Сколько их уже было за эти годы – заинтересованных издателей, редакторов, кино– и театральных режиссеров. Все они пели ей дифирамбы, восхищались мастерством, остротой стиля, отточенностью деталей и образов, но дальше пустых разговоров дело ни разу так и не зашло. Впрочем, прислать тексты ей было нетрудно, тем более что этот Витаутас чем-то ей понравился. Этакий литовский крестьянин, фермер, попавший вдруг в большой город и одуревший от его суеты.

Игра началась, часть гостей, увлеченных покером, собралась вокруг одного из столов. К играющим присоединились Кратов и Жемайтис. Рита рассматривала игроков поверх бокала.

Она понимала, что игра идет несерьезная. Деловые люди просто собрались поздравить одного из своих товарищей с юбилеем, обсудить в неформальной обстановке какие-то дела и развлечься. Именно поэтому никакого особенного напряжения на лицах игроков не чувствовалось. Карты скользили в руках лениво и непринужденно. Кажется, только один из играющих – толстяк в съехавшем набок галстуке – воспринимал происходящее серьезно, краснел, потел и яростно сжимал карты. По редким, обращенным на него чуть брезгливым взглядам и негромким репликам Рита определила, что это – чужак. Он попал сюда случайно, должно быть, увязался за кем-то из этой когорты избранных. Его не принимают, с ним не считаются, не в последнюю очередь и из-за того, что он не чувствует негласных правил поведения. Вот, например, сейчас, на непринужденной дружеской вечеринке, играет так, словно попал на слет катал.

Левка, подойдя к Рите, прервал ее наблюдения за живой природой, быстро чмокнул в щеку и проговорил:

– Гретхен, я вынужден тебя бросить. Виктор вернулся домой и беснуется. Обещай мне, что не ввяжешься ни в какую авантюру!

– Торжественно клянусь! – хохотнула она.

Левка, попрощавшись с остальными, вышел из комнаты.

Рита, сидя в кресле и машинально вертя в руке бокал на тонкой ножке, цепко наблюдала за происходящим. Она не решила еще, стоит ли ей вступать в игру. Сама по себе игра никогда не была для нее привлекательной. Еще в детстве отец, шутя, научил ее азам своей специальности – блефовать, виртуозно прятать нужную карту в рукав, чувствовать подушечками пальцев крохотные насечки на картах. Со временем она упрочила эти навыки, доведя почти до совершенства. Наверное, этот талант отец передал ей по наследству вместе с умевшими казаться такими кристально честными нежно-зелеными глазами.

Однако, глядя на рассевшихся за столом игроков, Рита понимала, что выиграть у них ей будет непросто, практически невозможно, несмотря на то что игра шла на первый взгляд шуточная. Обычно Рита довольно часто использовала такой способ подзаработать – обыграть парочку лохов и уйти домой с полным кошельком. Она, правда, старалась всегда не жадничать и не зарываться, памятуя ту историю с казино, едва не стоившую ей жизни. Выиграть некую достаточную для нее сумму – и уйти. Никакого удовольствия, волнения, азарта от игры она не испытывала.

Но сегодня здесь за столом собрались не лохи, которых она могла бы сделать легко и непринужденно, а практически профессиональные игроки. И Рита была не уверена в том, что стоит мериться с ними навыками. Разве что тот толстяк, кажется, его фамилия была Гуров, мог сегодня служить для нее лакомым куском.

Пока что она предавалась любимому занятию – наблюдать. Наблюдать за людьми, охваченными азартом и готовыми проиграть последние штаны или, наоборот, невозмутимо обчищающими попавшихся в их сети лохов, было не в пример интереснее. Едва уловимые движения пальцев, оттенки мимики, вскользь брошенные фразы – все это Рита впитывала в себя, любовно располагала в памяти, чтобы в нужный момент вытащить на свет божий и обрисовать в каком-нибудь тематическом рассказе.

Гуров. Вот он отдувается и пыхтит, как выброшенный на берег тюлень. Пальцы его с виду толстые и неповоротливые, глаза как будто сверкают от охватившей его эйфории. Однако все это блеф. Он спокоен, как танк, – на рубашке ни одного пятнышка пота. Если бы такой жирдяй нервничал, под мышками у него давно бы расплылись темные пятна.

По лицу Бориса невозможно ничего прочитать. Он явно игрок со стажем, улыбается всем любезно и равнодушно, но крохотные точки зрачков буравят Гурова неотрывно. Он, кажется, уже понял, что случайно затесавшийся сюда толстяк собрался провести вечер с пользой и обуть кого-то из друзей именинника, не имевших непосредственного отношения к игорному бизнесу и не владеющих азами карточных махинаций, – совершенно недопустимое поведение во время дружеской игры «по маленькой». Но Кратов до поры до времени лишь наблюдает за Гуровым, никак не вмешиваясь в процесс.

А вот Витаутас… Бедняга! Через пару часов после начала игры Рите совершенно очевидно было, что именно незадачливого режиссера выбрал своей мишенью Гуров. Жемайтис держался неплохо, эмоций своих старался не выдавать. Но по вспыхнувшим на скулах лихорадочным красным пятнам при общей бледности лица, по повлажневшим на висках волосам Рита видела, что зацепило его не на шутку. Выходит, он болезненно азартен и не остановится, пока не спустит все, что имеет.

Она еще некоторое время равнодушно наблюдала за происходящим. Витаутас, кажется, проиграл уже все свои сбережения, машину и готов был поставить на кон недавно купленную квартиру в Москве. Профессиональные игроки следили за действиями Гурова с легким неудовольствием, кривясь от такого явно неуместного поведения, но предпочитали не вмешиваться. А вот Рите Витаутаса было жалко… «Дурачок, – с какой-то ленивой нежностью подумала Рита. – Неужели не видит, что его разводят? Беги отсюда, пока цел!»

Но Витаутас ее безмолвного призыва не услышал. Он, кажется, окончательно растерял остатки самообладания, поминутно вытирал взмокший лоб платком и лихорадочно озирался. Очевидно, режиссер не знал основного правила покера: «Если ты не замечаешь лоха, значит, лох – ты».

Рита отвела взгляд от него и неожиданно заметила, что Борис смотрит на нее поверх головы метавшегося напротив него режиссера. В его коньячных глазах был какой-то веселый вызов, словно он приглашал Риту сыграть с ним. Но не в покер, нет, во что-то другое, куда более опасное и заманчивое. Рита отставила бокал и медленно поднялась из кресла. Взгляд Бориса гипнотизировал ее, притягивал, в крови начинал булькать и пузыриться адреналин. Острое ощущение риска, опасности – как раз то, что заставляло чувствовать ее живой. Удивительно, как этот мужчина, видевший ее всего два раза в жизни, сумел так легко ее разгадать.

Рита подошла к столу и дотронулась до плеча Витаутаса. Тот нервно обернулся на нее, он, кажется, был совершенно раздавлен. Лицо пошло пятнами, руки, сжимавшие карты, заметно дрожали. Последний кон, и, если он проиграет – а он проиграет, – он потеряет все.

– Витаутас, – мягко сказала Рита, – вы позволите мне сыграть за вас? Говорят, я приношу удачу. – Она улыбнулась, не глядя на режиссера, смотря прямо в дрогнувшие на секунду зрачки Бориса.

– Не по правилам! – возмутился толстяк.

Борис остановил его легким движением руки.

– Пускай Маргарита сыграет. – Голос его звучал твердо, властно, подчиняя себе чужую волю. – Это будет интересно.

Рита понимала, что случившееся – вопиющее нарушение правил игры. На последнем кону покера карты передавать нельзя. Но Гуров был здесь чужаком, не понимавшим субординации, раздражавшим всех, а потому считаться с ним никто не собирался, а дополнительное развлечение остальные игроки лишь приветствовали.

Витаутас, кажется, не вполне понимал, что происходит. Он дернулся, сжал карты, не желая отдавать их Рите. Потом сообразил, видимо, что это – его последний шанс, болезненно скривившись, бросил карты на стол, рубашками вниз, и нервно поднялся из-за стола. Отошел в угол и остановился там, сорвав с носа очки и судорожно стиснув их в руке.

Рита опустилась за стол и взяла карты, еще теплые от рук режиссера. Борис все так же не сводил с нее глаз, и она медленно улыбнулась ему, делая первую ставку.

Через двадцать минут все было кончено. Толстяк раздраженно поднялся из-за стола, опрокинув стул, и проворчал:

– Так никуда не годится. Правила меняют по ходу…

– Остынь, это всего лишь игра, – бросил ему Борис.

– Так всегда утешаются проигравшие, – задрожал щеками Гуров. – Выигравший никогда не говорит – это всего лишь игра.

Витаутас, все это время простоявший в каком-то подобии ступора за Ритиным стулом, перевел на нее ошалелый взгляд. Он еще не верил, что его крах, всего несколько минут назад выглядевший неминуемым, в эту ночь так и не произошел.

– Маргарита, вы… – оторопело выдохнул он.

Рита тепло улыбнулась ему:

– Поезжайте домой, Витаутас! Спите спокойно и не играйте больше, вам это противопоказано.

Борис оказался рядом с ней уже у дверей. С удивительной ловкостью перехватил у швейцара ее пальто и накинул Рите на плечи, невольно обдав жаром своего дыхания ее обнаженную шею. Риту волновала его близость, и все же подпускать его к себе на слишком короткое расстояние она не хотела. Этот человек был слишком силен, слишком опасен. Лучше держаться от него в стороне, оставаться не в сфере его прямых интересов. Они оба – крупные хищники, и, если судьба схлестнет их между собой, битва получится страшной и кровавой.

– Почему вы это сделали? – спросила Рита, пристально глядя Борису в непроницаемые глаза. – Почему позволили мне сесть за стол и сыграть вместо Витаутаса? Почему дали выиграть?

Борис смотрел на нее прямо, без улыбки.

– Я готов пожертвовать малым, чтобы в итоге выиграть главный приз, – с пугающей откровенностью ответил он и снова, как в начале вечера, поймал и поднес к губам Ритину ладонь.

С трудом сохраняя самообладание, она дерзко заметила:

– Будь это любой другой мужчина, только не вы, я бы предположила, что вы пытаетесь за мной ухаживать.

Борис качнул головой:

– Я слишком занятой человек, на это у меня нет времени. Но в главном вы правы. Я хочу вас заполучить. Хочу, чтобы вы стали моей женой.

Это неожиданное признание ошарашило ее. Рита несколько секунд не знала, что ответить.

– Вот как… Но мы виделись всего лишь два раза…

– Этого пока достаточно, – заверил Борис. – Остальные подробности – излишни.

Он подхватил ее под руку и повел вниз, к ожидавшему такси. Даже через толстую ткань пальто Рита чувствовала стальную хватку его ладони на своем запястье.

На улице мела метель. Ветер закручивал потоки снежинок в вихри, бросал в лицо серебрящуюся труху, взвивал в темное небо белую замять. И невозможно было определить – уже утро или все еще глубокая ночь. Все свилось в один тугой рассыпающийся белый смерч.

Возникший откуда ни возьмись бессловесный охранник раскрыл над их головами купол черного зонта, чтобы хоть немного защитить их от взбесившегося снега. Шофер распахнул перед Ритой дверцу машины. Она обернулась к Борису, прежде чем опуститься на сиденье.

– Борис, меня очень ммм… поразило ваше предложение. Мне лестно, но… К сожалению, я слишком ценю свою свободу.

– Я знаю, – кивнул он, уверенно глядя на нее. – Вы слишком цените свою свободу – пока. Но когда вы объедитесь ею до тошноты, когда она станет вам омерзительна, тогда – приходите ко мне.

Губы его изогнулись в жестокой гипнотизирующей улыбке, снова напоминавшей оскал крупного опытного волка. Рите опять стало не по себе, она коротко махнула Борису рукой, села в машину и захлопнула за собой дверь.

Витаутас позвонил ей через неделю.

– Я прочел ваши рассказы, – едва поздоровавшись, заявил он. – Нужно встретиться.

Рита согласилась увидеться с ним в театральном кафе. Именно в этом, располагавшемся в самом центре Москвы, на Бульварном кольце, театре в последнее время работал Витаутас. Главный режиссер театра Волкова, заслуженная и именитая, вечно слегка простуженная женщина, пригласила на этот театральный сезон восходящую звезду поработать в ее театре по контракту. Здесь же состоялась и премьера его нашумевшего спектакля, принесшего ему «Золотую маску».

На стенах намалеваны были улыбающиеся и рыдающие белые рожи. В витрине кафе уныло подсыхали бутерброды с семгой. Эту несчастную семгу никто не ел – именитые актеры не жаловали театральное кафе, предпочитая ему многочисленные московские рестораны, студентам же, работавшим в театре массовкой, такие бутерброды были не по карману.

Столик, за которым устроились Рита и Витаутас, прихрамывал на одну ногу, и отвратительный растворимый кофе при каждом движении норовил разлиться. Витаутас, отхлебнув из стаканчика и поморщившись, приступил сразу к делу:

– Рита, я хочу поставить по вашим рассказам спектакль.

Рита едва не подавилась химическим пойлом.

– Что? – Помедлив минуту, она добавила: – Витаутас, если вы считаете, что что-то мне должны, то…

– Да при чем тут это! – Режиссер сердито взмахнул некрупной широкой ладонью. – Вы же сами творческий человек, должны понимать, что я никогда бы не взялся за не имеющий художественной ценности проект только из хорошего отношения к автору.

– Ну допустим. – Рита недоверчиво улыбнулась. – Тогда почему же вы хотите поставить спектакль по моим рассказам?

– Они меня абсолютно перевернули, – сказал Витаутас. – Это просто что-то потрясающее. Мы сделаем спектакль, который взорвет всю Москву.

Рите далеко не сразу удалось привыкнуть к внезапным перепадам настроения Витаутаса – от сонного равнодушия и флегматизма до бьющей через край бешеной энергии. В тот раз он даже немного напугал ее, когда подскочил вдруг из-за столика кафетерия – волосы взметнулись, глаза загорелись, даже стекла очков как будто вспыхнули изнутри флуоресцентными лампочками.

– Пойдемте! Пойдемте!

Ухватив Риту за запястье, Витаутас потащил ее в малый зал театра. Здесь сейчас никого не было, стояла тишина и пахло картоном и пыльным бархатом. Но Витаутас мигом уничтожил отрешенное спокойствие пустой сцены, взлетел на нее и принялся двигаться, пританцовывать, вскидывать руки, падать. И все это время говорил, говорил, говорил. Он как будто бы один сыграл за эти полчаса для Риты весь будущий спектакль, исполнил все роли, выступил сразу и режиссером, и звукооператором, и костюмером. Наблюдая за его метаниями по сцене, загипнотизированная его голосом, Рита видела словно не его, а будущее действо.

Витаутасу удалось убедить ее, заставить поверить в то, что это действительно возможно. Что по ее рассказам будет поставлен самый удивительный, самый необычный и ошеломляющий спектакль не только в Москве, но, может, и во всей России. Она как будто вспыхнула от рассыпаемых Витаутасом искр энтузиазма и загорелась этой возможностью не меньше, чем он. Разве это не то, о чем она всегда мечтала? Ее писанина получит признание, о ней узнают, оценят, заговорят. Разве не ради этого она когда-то приехала в Москву почти без копейки денег, никого здесь не зная? И почти десять лет к этому шла. Неужели теперь, наконец, ее мечта начинает сбываться?

– Конечно, нужно скомпилировать ваши рассказы для сцены. – Витаутас закончил свой «спектакль», перешел к бытовым вопросам и тут же «погас», стекла очков снова сделались тусклыми, лицо – невыразительным. – Если вы не против, я бы очень хотел поработать вместе с вами. Вместе адаптировать рассказы для будущего спектакля.

Не против? Да она ждала этого шанса долгие годы.

Рита с трудом сглотнула, стараясь не выдать охватившего ее, рвавшегося наружу из грудной клетки восторга, и сдержанно сказала:

– Давайте попробуем.

Витаутас оказался и в самом деле маньяком своего дела. Он не давал Рите ни минуты покоя. Она просыпалась утром от настойчивого звонка в дверь, сонная, шла открывать, закутавшись в халат, и в квартиру тут же врывался Витаутас, кипящий энергией, воодушевленный, готовый к работе.

– Спишь еще? – недовольно бросал он. – А мне тут ночью идея пришла…

Он совал Рите в руки пластиковый стаканчик с кофе, прихваченный для нее где-то по дороге, и, не слушая никаких возражений, включал компьютер и начинал тыкать пальцем в текст на экране и что-то вещать. Рита отчаянно ругалась с ним, проклинала и материла дотошного режиссера как могла, не желая признаваться себе, что ловит от этой их совместной работы настоящий кайф.

Ведь именно об этом она всегда и мечтала. Именно этого и хотела, ввязываясь от скуки в дурацкие авантюры. Вот такого напряженного творческого альянса, человека, понимающего и подхватывающего твои идеи с полуслова, работы не «в стол», а имеющей какие-то перспективы. Она была по-настоящему счастлива этой зимой. Все на редкость хорошо складывалось.

– Вот здесь, – сказал однажды Витаутас.

Он поднялся из-за стола, пробежался по комнате, стиснув перед собой руки, резко развернулся и напряженно потер ладонью лоб:

– Что-то не то. Герой какой-то… безликий. Бандит, убийца… Этого мало! Нужно дать какую-то особенность, деталь характера… Не знаю!

Рита на мгновение задумалась, опустив голову и прикусив костяшки пальцев, и наконец предложила:

– Пускай… Пускай он постоянно как будто пританцовывает и мурлычет себе под нос регги. И вид имеет такой, знаешь, расслабленно-блаженный. Был у меня один такой знакомый, на кладбище работал.

– Потрясающе! – завопил вдруг Витаутас. – Именно! Как тебе это удается? Ты… ты самый талантливый писатель в мире!!!

Он подскочил к Рите и вдруг поцеловал ее. Не просто восторженно чмокнул в щеку, а поцеловал по-настоящему, жадно припав трепещущими губами к ее рту. В этом было что-то необъяснимо правильное, как будто этот поцелуй был естественным продолжением их совместной работы, частью творческого процесса. Как будто именно так они могли еще полнее и глубже понять друг друга. И Рита ответила на поцелуй. От Витаутаса приятно пахло дорогим одеколоном.

Все, что происходило дальше, слилось в один сплошной поток работы над будущей пьесой. Споры до хрипоты, отбитые о клавиатуру пальцы, посетившие обоих озарения, торопливые судорожные объятия, когда секс казался продолжением их общей работы. Иногда Рите казалось, что все это случилось между ними лишь для того, чтобы не приходилось прерывать работу на ночь. Чтобы можно было подскочить на постели в три часа ночи, потрясти за плечо спавшего рядом мужчину и хриплым со сна голосом проговорить:

– Я поняла. Второе действие нужно перенести на платформу пригородной станции.

А потом вдвоем, завернувшись в одеяла, толкаться у компьютера и в четыре руки торопливо вносить поправки в текст.

К весне пьеса была окончена и утверждена с худруком театра Волковой. Начались репетиции. Нашелся и спонсор, преуспевающий бизнесмен Голиков, вызвавшийся финансировать постановку, правда, при условии, что одну из ключевых ролей получит его любовница актриса Соболева, юная старлетка, смазливая до отвращения и не особенно пока представлявшая, что делать на сцене. Впрочем, это не должно было сильно повлиять на качество спектакля – любовная линия в пьесе все равно не была определяющей, и роль, доставшаяся Соболевой, была не особенно сложной.

На улице пахло серой апрельской хмарью – вскрывшейся из-под снега влажной землей, первой пробивающейся травой, набухшими почками, туманом. Все эти запахи пробуждающейся жизни оставались заметными даже и в городе, смог и угар огромного мегаполиса не могли заглушить их намертво.

Витаутас теперь целыми днями пропадал в театре. Рита тоже любила присутствовать на репетициях. Иногда, переглянувшись с Витаутасом, она поднималась на сцену и осторожно вмешивалась в происходящее.

– Миша, – обращалась она к актеру, игравшему роль Сани-карманника. – Слушайте, Миша, вы только не сердитесь, но вы немного не так делаете. Смотрите, когда вы начинаете виться вокруг своей жертвы, просовывать пальцы ей в карман… Она же сообразит, что вы задумали. Вас поймают в пять минут. Вы должны просто встать позади и положить пальцы на край торчащего из заднего кармана кошелька. И не двигаться. Все очень просто. Не нужно суетиться. Просто встаньте и не двигайтесь. Когда человек сделает движение вперед, кошелек плавно выскользнет из кармана и останется у вас в руке. Теперь, опять же спокойно, без суеты, опускаете его в карман плаща. Поняли?

Актер, понимающе кивнув, пытался сыграть сцену так, как посоветовала Рита. Она возвращалась в зрительный зал, и Витаутас порывисто обнимал ее за плечи и шептал в волосы:

– Поразительно! Ты самая потрясающая женщина…

– В Москве, – заканчивала она за него со смехом.

А потом… Однажды во время репетиции в Ритиной сумке зазвонил мобильный. Они как раз, срывая голоса, орали с Витаутасом друг на друга.

– Он не может играть на гитаре! – доказывала Рита. – У карманника пальцы – главный инструмент. У него должны быть нежные, чувствительные подушечки. Если он будет играть на гитаре, у него на пальцах будут мозоли, он не сможет работать.

– Но по действию нужен музыкальный номер. Он должен тут петь песню. Я режиссер или ты, в конце концов? – заходился Витаутас.

– Пусть на дудке играет. На барабане, мне все равно. Но не на гитаре! Это неправда! – не сдавалась Рита.

И в этот момент в сумке запел мобильник.

– Подожди, я отвечу, – бросила она Витаутасу только для того, чтобы сделать паузу в споре.

Она уже знала эту его особенность – упираться до последнего, но не сдавать позиций, даже если уже сам понял, что не прав. Иногда, вовремя отступив и дав ему передышку, ей удавалось заставить его склониться к ее решению.

Номер на экране не определился, и Рита отрывисто бросила в трубку:

– Да?

– Маруся? – произнес голос на том конце.

У нее потемнело в глазах. Показалось даже, что в зале кто-то выключил свет.

– Да, – каким-то не своим, бесцветным голосом произнесла она.

– Это Марат.

– Да.

В трубке хрипели помехи. Голос его то был слышен отчетливо, то терялся за треском. Но Рита в любом случае узнала бы его в одну секунду.

– Я сейчас в Юго-Восточной Азии, у меня через две недели будет отпуск. Я смогу прилететь на Бали, это совсем рядом, и провести там десять дней. Ты… – снова треск, хрипы, отдаленные чужие голоса.

– Да! – закричала она, не в силах произнести ничего другого, стиснув трубку так, что больно стало пальцам. – Да!

Витаутас вопросительно смотрел на нее, теребя в руках очки. Репетиция прервалась. Все находившиеся в зале с интересом наблюдали за странным телефонным разговором, заставлявшим лицо их драматургессы выдавать такие необычные эмоции.

– Ты сможешь приехать сюда? Ко мне?

– Да, – твердо сказала Рита. – Да!

5

Марат проснулся от рокота вертолета. За брезентовыми стенами палатки лопасти винта взрезали плотный влажный воздух. Было еще рано, но духота разгорающегося жаркого тропического дня уже чувствовалась.

Марат, как обычно, по выработанной за эти годы привычке провел короткую проверку памяти. Он в Восточном Тиморе, на острове в Юго-Восточной Азии. Джунгли, пальмы, белый слепящий песок, удивительного цвета море – то бирюзовое, то малахитово-зеленое, жара, влажность. Он здесь уже несколько месяцев – политический кризис, местные военные разошлись во мнениях с правительством и подняли мятеж, к ним присоединились полиция и уличные банды безработных, погибли люди. Их переправили сюда для обеспечения порядка. Все как всегда. За много лет за плечами у него сменилось столько городов, стран, континентов, что без этой ежеутренней короткой проверки Марат рисковал запутаться, кого и от чего он на этот раз защищает.

А сегодня… Сегодня начинался его отпуск.

При этой мысли что-то больно толкнулось в груди, и Марат привычно закрыл глаза, досчитал до трех и глубоко выдохнул. Ему пока еще нельзя было думать об отпуске, для начала следовало завершить кое-какие дела здесь. Он и так слишком расслабился, отпустил себя, предвкушая отдых, и допустил ошибку вчера.

Ночью у них была вылазка в лес. Поступила информация, что там скрываются мятежники, охраняя склад с оружием. Марат повел своих ребят в рейд. Тьма стояла кромешная. Высокие гордые пальмы, тянувшие прямо к солнцу могучие стволы, остались на берегу. Они пробирались сквозь джунгли, густые заросли, так и норовившие задушить каждого из них тянувшимися между стволов лианами, утянуть в темно-зеленое месиво сплетавшихся веток, стеблей и листьев. Прямо за ним двигался Диаз – чернокожий португалец, в ночи его не было видно совсем, лишь ярко блестели белки глаз. Они обнаружили крытую тростником хижину довольно быстро, действовали четко и слаженно, и взять повстанцев удалось почти без стрельбы.

Мятежников было трое. Все трое – молодые, около тридцати, низкорослые, смуглые, с широко расставленными чуть раскосыми глазами. У одного по краям верхней губы спускались тонкие усики. Марат приказал двоим своим ребятам обшарить подпол хижины, и, судя по раздавшимся снизу восклицаниям, они уже нашли там много интересного. Эти партизаны, похоже, сторожили тут вооружение на небольшую армию.

Двое мятежников были уже обезоружены и скованы наручниками. Третьего обшаривал Диаз. И вот тут Марат и совершил ошибку. На мгновение расслабился, вспомнив о том, что завтра ему подпишут отпуск и он на целых две недели сможет забыть о войне, оружии, перестрелках, пленных. А еще он увидит…

Марат услышал, как вскрикнул Диаз, скорее удивленно, чем испуганно. Он молниеносно открыл глаза, одновременно вскидывая пистолет. Усатый мятежник удерживал Диаза согнутой рукой за горло, чуть заваливая его спиной на себя. К виску Диаза он приставил пистолет.

Где он только его прятал? В собственной заднице, что ли? Диаз ведь уже разоружил его, – быстро пронеслось в голове Марата.

– Не делай глупостей, – мягко сказал он по-английски, держа партизана на мушке и сверля глазами. – Никому из нас не нужны неприятности. Отпусти его.

К несчастью, мужик ни хрена не понимал по-английски. Он залопотал что-то и сильнее дернул Диаза на себя, продолжая тыкать ему в висок дулом. И Марат больше не сомневался ни секунды, действовал на автомате. Чуть опустив ствол пистолета, он выстрелил в Диаза. Пуля вошла в бедро, ноги сослуживца подогнулись, и он принялся тяжело оползать на пол. Тиморец от неожиданности выпустил его и на мгновение отвел глаза от Марата. Этого хватило, чтобы вторая пуля прострелила ему ногу, заставив завыть от боли и скорчиться на полу. Было искушение выстрелить засранцу между глаз, но Марат вовремя удержал себя, вспомнив, что этот человек еще может быть полезен, может выдать командованию нужную информацию.

Итак, вчера из-за того, что он позволил себе немного расслабиться, пострадал человек, его сослуживец. Плохо!

Марат досадливо дернул краем рта и поднялся с койки. Первое, что он сделает сегодня утром, – навестит Диаза. Вряд ли того уже успели переправить в госпиталь.

Как он и предполагал, Диаз находился еще в лагере. Ночью его рану успели обработать, но вертолет, на котором Диаз должен был отправиться в госпиталь, еще не прибыл. Марат вошел в палатку, где разместился раненый.

Навстречу ему попался хмурый медбрат, и Марат невольно усмехнулся, вспомнив, как вот так же столкнулся недавно с Николь. Где это было? То ли на Корсике, то ли в Африке. Он уже точно не мог вспомнить.

Он быстро скользнул тогда взглядом по ее лицу, не замечая, – шел в палатку навестить раненого товарища, вот как сегодня. Но девушка вдруг ухватила его за рукав и позвала настойчиво:

– Марк! Привет, Марк!

Он несколько секунд всматривался в ее лицо, не узнавая. За прошедшие годы Николь высветлила и коротко остригла волосы. Лицо ее потемнело от ставшего привычным южного загара, и в нем теперь не было ничего, напоминавшего ему Риту. Наверно, поэтому Марат и не смог в первую минуту узнать ее. И она в конце концов вынуждена была напомнить ему:

– Я Николь. Косово, помнишь?

«Вот дерьмо! – выругался он про себя. – Не узнал!»

– О, конечно! Привет, Николь. Как ты? Значит, не вернулась в Париж?

– Вернулась на время. Квартиру купила, как собиралась. Только… Одиноко как-то было. Ты ведь так и не позвонил… Вот я и решила вернуться.

«Мать твою, – подумал тогда Марат. – Только не говори, что вернулась искать меня».

Оправдываться не было никакого желания. Он давно забыл ее, выбросил из головы, как незначительный эпизод из прошлого. И сейчас ее острый, ищущий взгляд казался ему неприятным, раздражающим. Девушка всматривалась в его лицо жадно, как будто с мольбой: обними меня, скажи, что помнил обо мне, наври с три короба – что не смог дозвониться, потерял номер телефона, что угодно. А ему меньше всего на свете хотелось ощущать себя объектом обожания настойчивой чужой девицы. Он сознательно выбрал эту жизнь – без связей, без привязанностей, в которой отношения с женщинами ограничивались одним вечером увольнительной. И ничего более обязывающего он категорически не хотел.

К тому же… К тому же она больше не напоминала ему Риту.

– Конечно, – сказал он ей тогда. – Здесь об одиночестве приходится только мечтать. Ладно. Приятно было повидаться. Извини, мне нужно идти, Пьер ждет…

Он попытался пройти мимо, но Николь цепко ухватила его за рукав, настойчиво заглянула в глаза, прошептав вздрагивавшим голосом:

– Мы ведь еще увидимся? Марк, пожалуйста, скажи, что мы еще увидимся! Я так скучала по тебе, так хотела…

– Конечно, – оборвал он ее, отводя взгляд. – Обязательно. Как-нибудь, как будет возможность… Я тебя найду…

И Николь, кажется, поняла, заморгала повлажневшими глазами, выпустила его рукав. Марат, сухо откашлявшись, кивнул ей и прошел мимо. Разумеется, больше они не виделись.

Диаз с перебинтованной ногой валялся на койке. Выглядел он неважно – осунулся, белки глаз были красными, воспаленными. Но, увидев Марата, осклабился в широкой ухмылке, демонстрируя ряд крепких белых зубов.

– Ты ублюдок, Марк, ты знаешь об этом? – приветствовал его Диаз. – Ты чуть мне артерию не прострелил. Парой сантиметров левее – и я бы тут с тобой не трепался.

– Чуть – не считается, – качнул головой Марат. – Я знал, куда целюсь. И вообще, скажи спасибо, что я тебе член не отстрелил.

– Спасибо! – с готовностью согласился Диаз. – Только что толку? Все равно теперь в лазарете валяться. Помнишь тех девчонок из города, ну, в прошлый раз, в увольнительной? Теперь, наверно, один к ним пойдешь.

– Я сегодня в отпуск уезжаю, – коротко отозвался Марат.

– О, еще лучше! – подхватил Диаз. – Будешь развлекаться на всю катушку. А мне гнить на койке и уколы в жопу получать.

– Ничего, – поддел Марат, – в госпитале наверняка полно симпатичных медсестер. Найдешь, кому присунуть.

– Это верно, – ухмыльнулся Диаз.

Марат смотрел на него и думал. Они с Диазом служили вместе уже больше двух лет. Бок о бок, каждый день. Вместе ходили на задания, стреляли, прятались от пуль, вместе пили и таскались по девкам во время коротких увольнительных. Он доверял ему, наверно, больше, чем кому-либо другому в подразделении. Он, наверно, мог бы назвать его своим другом. И все же в нужный момент он, не задумываясь, прострелил ему ногу. Действовал четко по инструкции: если заложнику угрожают, нужно стрелять в заложника.

«Интересно, – подумал Марат. – А Диаз? Он бы тоже выстрелил в меня, окажись я в такой ситуации?» Он окинул пристальным взглядом лежавшего на койке молодого парня с осунувшимся, блестящим от пота черным лицом и ответил сам себе: «Да, он бы тоже выстрелил. Он хороший солдат».

– Ладно, увидимся! – Марат поднялся с раскладного брезентового стула и вскинул руку в знак прощания. – Извини меня за… ну, за то, что продырявил тебе ногу.

– Да брось, ты поступил, как должен был, – отозвался Диаз, улыбаясь.

Марат понял, что сослуживец не держал на него зла. Он и не должен был.

Отпуск ему подписал полковник Лебье. Марат разглядывал его, гадая, отчего у него так посветлели волосы – рано поседели или выгорели на местном тропическом солнце.

– Отдыхать, значит, едешь? – вскинул на него глаза полковник. – Это хорошо. Давно не был в отпуске?

– Давно, – кивнул Марат.

– Ну ладно. Вертушка за тобой уже пришла. Свободен, – отпустил его полковник.

Только сидя в вертолете, глядя вниз на проплывающие мимо синие, зеленые, голубые, изумрудные, бирюзовые полосы моря, золотые песчаные отмели, раскидывавшие к солнцу широкие темно-зеленые ладони пальмы, Марат понял вдруг, что уже через пару часов увидит Риту. Господи, как это будет? Он сразу узнает ее? А она его? Как она изменилась за эти годы? А он? Он сильно изменился?

На секунду он ощутил подступающий к горлу приступ паники. Наверно, эта встреча через столько лет была все же плохой идеей. Не нужно было… Он быстро прикусил кончик большого пальца, приводя себя в чувство.

Это просто смешно. Он – военный, наемник, прошедший не одну горячую точку, участвовавший в боях, спецоперациях, стрелявший в людей, получавший ранения. Он не позволит себе разболтаться из-за какой-то встречи с прошлым.

Вертолет пошел на снижение, и Марат оглядел раскинувшийся под ними остров Бали. Да тут был настоящий гребаный рай!

Ему видны были причудливые строения дорогих отелей – корпуса в стиле хай-тек, здания в виде средневековых замков, домики, стилизованные под местные туземные хижины, только, конечно, куда более дорогие, изысканные и комфортные. Чаши бассейнов, ряды бунгало на берегу. Все для отдыха искушенных туристов. Зачем только он сюда сунулся?

Отель, в котором у него был забронирован номер, оказался как раз в местном стиле. Приземистые корпуса, оформленные в виде каменных галереек с навесами, висячими мостами, переходами. Ряд двухместных бунгало вдоль береговой линии – белых, под соломенной крышей. Череда переходящих друг в друга, петляющих бассейнов, полоса белого песчаного пляжа с тростниковыми зонтиками. Вдоль дорожек пестрели удивительные тропические цветы – такие яркие и причудливые, что казались бы искусственными, если бы не поднимавшийся над ними терпкий сладкий запах. Позади, за зданиями отелей, полого уходили вверх подернутые глубокой изумрудной зеленью округлые холмы. Тяжелые набрякшие голубовато-белые облака мягко обволакивали их вершины.

Он вошел в главный корпус, остановился у стойки ресепшн, ожидая, пока улыбчивая девушка зарегистрирует его и объяснит, как пройти в номер. Оглядел просторное помещение, отделанное в индонезийском стиле – замысловатые узоры, резные колонны, статуи каких-то мифических существ, блестевшие на него пустыми глазами. А потом поднял взгляд чуть выше и увидел Риту.

Он много раз пытался представить себе, какой она стала. С тех самых пор, когда впервые прочитал под случайно попавшейся в Интернете статьей знакомые имя и фамилию. Он хорошо помнил тот вечер, в Обани. Он тогда ненадолго вернулся в штаб-квартиру легиона после завершения очередной операции, наслаждался несколькими почти свободными днями до того, как его снова зашлют в очередную горячую точку.

Теперь, с развитием информационных технологий, их, среди прочего, учили и этому – быстро искать нужную информацию в сети, взламывать чужие пароли, проникать в базы данных. В свободные вечера, после занятий, им разрешалось ненадолго оставаться в компьютерном кабинете и пользоваться интернетом для личных целей. Его сослуживцы в основном писали письма домой или торчали на порносайтах. Марату же писать было некому, и он обычно рассеянно просматривал случайные новости о Родине, с легким напряжением вчитываясь в слова родного языка, которым не пользовался уже несколько лет. И вдруг…

«Маргарита Хромова»… Это имя обожгло его, ударило по глазам. Почему-то ему до сих пор и в голову не приходило поискать что-то о ней в Интернете. Может, потому, что в их прежнем общем прошлом ничего подобного не существовало.

Статья была пустячная, лихой и задиристый отзыв о недавно открывшемся в Москве модном ночном клубе. Он с жадностью читал об интерьере, музыке и посетителях заведения, в котором никогда не был и не будет, лишь для того, чтобы вздрагивать каждый раз, натыкаясь в тексте на ее любимые словечки, на знакомые обороты речи. Вглядывался в строчки – и видел Риту. Как она сидит за компьютером – в той квартире, со статуями, – морщит лоб, в задумчивости трет пальцем левую бровь, прикусывает губу, а потом, словно ухватив за хвост ускользающую мысль, прищелкивает языком и начинает с бешеной скоростью колотить по клавиатуре. Останавливается, прикуривает сигарету, запускает пальцы другой руки в неровные, разноцветные – темные и обесцвеченные – пряди, снова хмурится, прикидывая что-то. Господи! Впервые за столько лет он так ясно ощутил, что она – не мечта, не злая разыгравшаяся фантазия. Что она действительно есть, существует, живет где-то своей, такой далекой от него, жизнью.

С того вечера он каждую свободную минуту наведывался в компьютерный класс и лихорадочно искал в сети любую информацию о ней. Он раскусил все ее псевдонимы, нашел все опубликованные ею в разных издательствах материалы. Развеселая хроника московской ночной жизни, острые провокационные статьи о событиях преступного мира, подписанные всего лишь инициалами, заметки о культурных событиях – выставках, спектаклях, кинофильмах, написанные так умно и витиевато, что значение половины слов ему приходилось искать по словарю.

Она была многолика, как ее псевдонимы, интересовалась всем на свете и ни одной теме не отдавалась полностью. Работала в десятке изданий и нигде не числилась постоянным автором. Была сразу везде и нигде. Он нашел даже одну фотографию, но нечеткую, смазанную, где и разглядеть-то было ничего нельзя, кроме знакомого, гордого и вызывающего поворота головы и твердой линии подбородка. Маруся…

Именно тогда он раздобыл ее телефон – хитро влез во внутреннюю базу одного издательства и запомнил десяток цифр. Этому их тоже учили – сохранять нужную информацию в памяти, не доверяясь бумажным и прочим носителям. Теперь он знал, что сможет позвонить ей. Когда-нибудь. Однажды. Когда будет возможность, и он сам почувствует, что готов к этому. Тогда же он и начал представлять себе, какой она будет при их следующей встрече. Он помнил ее угловатым подростком в мальчишеской ковбойке, с блестящими темными волосами. Помнил загорелой яркой девчонкой в выгоревшем сарафане, которая так горячо прижималась к нему, молотя кулаками по спине и хохоча. И тем удивительным существом в модных кожаных лохмотьях. Какая она теперь?

Он совершенно точно не был готов к тому, что увидит. Рита стояла на опоясывающем холл по верхнему краю мраморном балкончике и смотрела на него. Увидев, что он заметил ее, подняла руку, помахав в коротком приветствии, и двинулась к лестнице. У Марата пересохло в горле. Она была совершенна, как одна из тех идиотских статуй, украшавших квартиру, где они встречались в последний раз. В ней не осталось ничего подросткового, угловатого – ничего от того порывистого и слегка неуклюжего олененка на длинных подламывающихся ногах. Черты лица ее стали резче и выразительней, мягкая полудетская линия щек исчезла, скулы стали еще острее и тверже. Брови как будто взлетели выше над изумрудными внимательными и цепкими глазами. Контур губ был обрисован четче, и виднее стала та мягкая ложбинка над островырезанной верхней губой. Длинные тяжелые темные волосы дождем падали на плечи.

Сбегая к нему по мраморной лестнице, она двигалась плавно и тягуче, словно парила в воздухе, не касаясь ступеней. Ее гибкие руки округло скользили, не задевая перил. Хрупкие плечи, выступающие ключицы в вырезе темно-зеленого с каким-то восточным узором длинного платья. Полупрозрачная материя сбегала по груди, подчеркивала тонкую талию и вилась мягкими волнами вокруг высоких ног. Узкие ступни, перехваченные кожаными ремешками простых сандалий на ровной подошве, едва виднелись из-под подола. На локте ее висела широкополая соломенная шляпа.

Вся она была словно видение, кадр из какого-то роскошного голливудского фильма – совсем не про его жизнь. Марат с трудом сглотнул. Его девочка… Господи, она была прекрасна, как какой-то долбаный сон. Он никогда не решится к ней прикоснуться.

Рита спустилась и остановилась напротив него, чуть склонив голову к плечу, и ее тяжелые волосы скользнули вниз по обнаженной руке. От нее пахло незнакомыми, терпкими и сладкими духами.

– Здравствуй! – произнесла она чуть дрогнувшим голосом.

– Здравствуй!

Наверно, он тоже изменился, соображал Марат, пока они брели рядом, плечом к плечу, по кромке моря. Белоснежный песок искрился под ногами. Безмятежную гладь спокойного, словно дремавшего на ослепительном солнце моря пронизывали мириады сверкающих золотых игл. Рита ступала босиком по зеленоватой воде, Марат нес ее сандалии в руке.

Наверно, он изменился, и она тоже не знает, как обходиться с ним – таким. Должно быть, из-за этого повисла между ними та мучительная неловкость. Он так и не прикоснулся к ней, не обнял, не поцеловал, – словно боялся испачкать своими большими руками, с которых, кажется, не до конца еще смылась казарменная грязь и оружейная смазка, это прекрасное, нежное, хрупкое создание. И она не дотрагивалась до него, как будто боялась чего-то, и лишь украдкой, думая, что он не видит, вглядывалась в его лицо, словно пытаясь прочитать что-то по твердо сжатым губам и нахмуренным бровям.

Чуть дальше, над золотисто-белым чистым песком, раскидывали разлапистые листья толстые, чуть склоненные в сторону океана пальмы. Вскрикнул отрывисто, скользя над гладью моря, белый альбатрос. Пахло солью, теплом, солнцем, экзотическими цветами. Они, кажется, и в самом деле оказались в раю. Марат же отчаянно тосковал о той их прежней встрече – в грязном чужом подъезде, на заплеванной лестнице. Почему тогда их не сковывало это непонятное напряжение? Они просто бросились друг к другу, ни о чем не думая, до боли вцепляясь в плечи, прижимаясь губами так, как будто умирали от жажды, пили всхлипы, вскрики, поцелуи друг друга и не могли насытиться. Теперь же он зачем-то идет рядом с ней, слушает ее рассказы о московской жизни, коротко отвечает что-то о себе и почти жалеет, что затеял все это. Ничего у них не получится, ничего не выйдет. Все, что было между ними, умерло, или, может, они – прежние – давно умерли?

Они ужинали в ресторане отеля. Столы, столы, столы, белоснежные скатерти, на которые страшно положить руки, услужливые загорелые официанты, подскакивающие к тебе по едва заметному движению брови. Кондиционированный прохладный воздух после липкой удушающей жары снаружи. Мерзость, фальшивка… Что он тут делает?

– Сюда? – Рита кивнула головой в сторону одного из столиков.

Марат коротко взглянул, оценил пространство, отрицательно мотнул головой:

– Нет. Давай сюда!

– Почему? – удивилась она. – Тут вид хуже…

– Я не могу сидеть спиной ко входу, – неохотно объяснил он. – Я должен контролировать, кто заходит в помещение.

– Тебе что-то угрожает? Кто-то может прийти? – вполголоса спросила она.

– Нет. – Он коротко улыбнулся одними губами. – Нет. Просто – привычка.

Официант поставил перед ними тарелки с каким-то замысловатым месивом из морепродуктов и овощей. Вино из запотевшей бутылки с шипением поползло по стенке бокала.

Аппетита не было. Марат привык к простой грубой пище. Просто топливо, чтобы дать измотанному организму энергию для нового рывка. Этот изысканный пряный вкус был не для него.

Напряжение, казалось, звенело в душном горячем воздухе. Рита, рассеянно водя вилкой по тарелке, рассказывала что-то странно ненужное.

– Банан, ты представляешь, теперь стал главой крупного фармацевтического концерна. Кто бы мог подумать? А Аниська погиб…

– Когда? – без особого интереса спросил он.

Все это казалось таким далеким, почти забытым.

– В две тысячи первом. Взорвался в своей машине. Конкуренты, наверно. А может, и сам Банан. Заказчика ведь так и не нашли…

Рита вдруг уронила вилку. Вздох вырвался из полураскрытых губ, как стон. Она прикрыла лицо рукой, и плечи ее опустились, сгорбились, как будто силы, все это время заставлявшие ее держаться, разом покинули тело.

– Господи, Марат… – прошептала она.

И внезапно скованность отпустила его. Он как будто заново увидел ее, такую родную, близкую. С силой отнял руки от ее опустошенного, опрокинутого лица, коснулся пальцами тонкой кожи на виске, под которой лихорадочно билась синяя жилка, и властно сказал:

– Пойдем!

В номере было почти темно. Солнце уже село, и сумерки затопили все вокруг, смягчая острые углы и сгущая тени. В приоткрытую балконную дверь пробирался легкий морской бриз, заставляя плясать длинную белую занавеску.

Марат осторожно обнял Риту в полутьме, зарылся лицом в ее волосы. Теперь, когда он не видел ее ослепляющей, бьющей под дых красоты, было легче. Можно изменить внешность, одежду, повадки, но подделать запах волос, вкус кожи – нельзя. И, скользя пересохшими губами по твердой линии ее скул, он снова и снова убеждался – это она, та девочка, которую он всегда любил и, наверное, будет любить до конца своих дней.

Усилием воли он удерживал скручивающее его желание, прикасался к ней нежно, почти благоговейно – не хотел, чтобы в их движениях было хоть что-то общее с теми торопливыми, оставляющими после себя привкус гадливой постыдности, его встречами с другими женщинами. Случайными, поспешными – увольнительная на один вечер, чужой город, короткая передышка перед завтрашним боем, незнакомые руки, ласкающие механически и умело.

Платье давно осталось на полу вместе с его рубашкой и брюками. Рита в его руках дышала прерывисто, со всхлипами. Он же гладил и целовал ее так вдумчиво и неспешно, как будто впереди у них была целая вечность, прижимался пылающими губами к ключицам, выступающим косточкам бедер, тонким щиколоткам, скользил кончиками пальцев по нежной коже, вжимался лицом в ее вздрагивающий впалый живот. И удивлялся самому себе – быть того не может, у него дрожат руки. У него, только вчера спокойно выстрелившего в своего товарища, убивавшего людей, выходившего под пули. Трясутся руки, как у сопливого, влюбленного до судорог мальчишки, и в груди ворочается что-то похожее на рыдание…

И потом, когда терпеть уже больше не было сил, когда Рита, измученная его руками, губами, дыханием, уже крупно дрожала и вскрикивала, пригвожденная к постели его тяжелым телом, он все шептал ей сорванным голосом:

– Я скучал по тебе… Как я скучал по тебе! Маруся… Девочка моя! Родная, единственная… Моя! Я люблю тебя… Люблю… Я люблю тебя…

6

Марату снился кошмар. Рита поняла это по тому, как напряглась лежавшая на ее груди рука, по тому, каким сдавленным и прерывистым стало его дыхание. Она открыла глаза, всматриваясь в темноту. Ветер утих, и белая шелковая занавеска теперь лишь едва заметно трепетала, прикрывая балконную дверь.

Марат дернулся, отрывисто пробормотал что-то по-французски. Приглядевшись, она рассмотрела, как лихорадочно движутся под тонкой кожей век его глаза.

– Шшшш… Тише, все хорошо, – шепнула она и прикоснулась ладонью к его скуле, успокаивая.

Он проснулся мгновенно. Еще не открывая глаз, резко рванулся вперед, больно заломил ее руку, перевернул навзничь, навалился сверху, рвано дыша сквозь зубы. Правая рука выхватила пистолет – кажется, он оставил его на тумбочке у кровати, – и Рита почувствовала, как к затылку прижимается холодное дуло. Весь маневр не занял и нескольких секунд.

Рита собрала все самообладание, чтобы не вскрикнуть, не забиться под ним. И лишь ровным, подчеркнуто спокойным тоном произнесла:

– Марат, это я. Рита. Все в порядке.

Еще несколько секунд он сжимал ее, тяжело дыша. Затем, придя в себя, ослабил хватку, выпустил ее, откатился в сторону и сел на постели, закрыв руками лицо.

– Господи, – простонал он сквозь сжатые зубы.

Рита пошевелилась, села на постели, потирая ушибленную руку. Прикоснуться к Марату она все еще не решалась.

– Тебе приснился кошмар, – тихо объяснила она. – Я хотела…

– Я чуть тебя не пристрелил, – замотал головой он. – Мать твою, Рита, это была очень плохая идея – позвать тебя сюда, остановиться тут вместе… Прости. Завтра утром мы поменяем твой билет. Мне нельзя было…

– Перестань!

Она спрыгнула с кровати, подошла к нему и присела на корточки у его ног, обняв руками его колени.

– Я никуда не уеду, ты же знаешь…

Он отнял руки от лица, опустил пистолет на тумбочку. Рита провела ладонью по его мокрому от пота лбу, потянула на себя, заставляя его уткнуться лицом ей в шею.

– Бедный мой, хороший мой, что с тобой сделали…

– Никто ничего со мной не делал! – вырвался из ее рук Марат. – Это я сам. Я изменился, Рита, ты ничего обо мне не знаешь. Мы семь лет не виделись, и ты не понимаешь… Тебе просто опасно со мной оставаться.

Рита медленно усмехнулась:

– Может быть, ты и изменился, но я-то – нет. И, если помнишь, ничего привлекательнее слова «опасно» для меня просто не существует.

Он до боли стиснул ее руки, качнул головой:

– Это невозможно. Я должен заставить тебя уехать.

– Попробуй, – лукаво улыбнулась она.

Конечно, Марату не удалось переубедить ее, и за несколько дней Рита научилась справляться с его ночными кошмарами. Научилась будить его тихо и осторожно, не вызывая паники, аккуратно возвращая его в реальность.

– Ты здесь, со мной. Все хорошо. Война далеко. Нам ничего не угрожает.

Ей нравилось видеть, как постепенно разглаживается его лицо, уходит тревога, расслабляются сжатые в узкую полоску губы. А глаза наливаются спокойной прозрачной лазурью. Нравилось наблюдать за ним на пляже – как он подходит к воде, медлит у самой кромки, расправляет плечи, а потом, в одну секунду сорвавшись, бежит в глубину, разбрасывая синие брызги. Какое сильное и легкое у него тело, как перекатываются под темной от загара кожей бугры мускулов. И весь он, загорелый, искрящийся каплями воды, движущийся сильно и ловко, напоминает какое-то удивительное морское животное, одновременно могучее и гибкое. Как он ловит ее в воде и прижимает к себе, мокрую, соленую, жадно ищет ее губы и целует так, как будто ему не хватает дыхания.

– Ты был на море раньше?

– Был. Много раз. Знаешь, на африканском побережье закат совершенно оранжевый. И море похоже на апельсиновый сок. А на Корсике по вечерам море отливает сиреневым.

– Что ты там делал? Расскажи мне!

– Не могу.

– Да, понимаю. Я же говорила тебе тогда, что ты еще будешь на море. Помнишь, мы мечтали?..

– Помню. Нам с тобой давно пора запретить себе мечтать. Каждый раз это выходит нам боком.

Ей не хотелось ни о чем думать, ничего решать. Эти золотые, жаркие, наполненные солнцем и зноем дни были как вырванный у судьбы отпуск, украденный кусочек рая. Она давно перестала надеяться, что когда-нибудь снова увидит Марата. И теперь отчаянно боялась поверить в реальность происходящего, а тем более в то, что у этого чуда может быть хоть какое-то продолжение. Они избегали говорить о будущем, словно оба боялись испортить все, сломать то хрупкое равновесие, которое установилось после первой их проведенной здесь ночи. Как будто, если не упоминать того, что придется возвращаться, этого никогда не случится. Каждый раз, когда в разговоре они случайно натыкались на что-то болезненное, что-то, что могло вернуть их в реальный мир, разрушить обретенную идиллию, оба, словно сговорившись, обрывали диалог.

– Так, значит, если бы ты дозвонился до меня тогда, ты бы вернулся?

– Не знаю… Я понятия не имел, что делать дальше. Ты не представляешь себе эту жизнь – оторванную от всего мира. Иногда и впрямь начинаешь верить, что ничего, кроме легиона, не существует…

– Господи, если бы только Левка ответил на звонок… если бы я…

– Рита, это ничего бы не изменило. Мы сами делаем выбор. И моя жизнь, и твоя сложились так, как должны были сложиться. Других вариантов просто не было.

– Марат, я… Ладно. Куда сегодня пойдем ужинать?

«Мальчик мой, любимый мой… Ты так устал от всего этого… Я бы бросила все ради тебя. Всю свою нелепую никчемную жизнь. Эту вечную погоню за адреналином, опасностью, яркими впечатлениями. Все свои жалкие, никому не нужные творческие потуги. Зачем мне все это без тебя? Я бы все оставила, если бы ты только попросил. Но ты никогда не попросишь».

Она все-таки не выдержала и задала сакраментальный вопрос. Однажды в полдень, когда все вокруг, казалось, звенело от зноя. Они с Маратом брели по мощенной плитками извилистой дорожке парка у отеля, между слишком ярких тропических цветущих кустов. Здесь, под раскидистыми ветками, под широкими листьями пальм плавилась блаженная тень. Солнечные лучи просачивались сквозь листву, и на серых плитках под ногами дрожали пятна света.

Из буйных тропических зарослей вдруг выбрался щенок – забавный беспородный малыш, одно лохматое ухо было прижато к голове, другое задиристо торчало вверх. Откуда он только взялся здесь, в этом вылизанном дорогом отеле?

Щенок несмело ступил неловкими лапами на дорожку, покосился на Марата и вдруг, прыгнув, легко ухватил зубами край штанины его белых брюк. Радостно заворчав, потянул в сторону и снова вскинул глаза, призывая поиграть с ним. И Марат, легко рассмеявшись – совсем как раньше, – присел на корточки и принялся трепать незнакомую псину за уши, чесать бархатное брюшко, гладить спину. Рита, замерев на месте, смотрела на него, боясь дышать, чтобы не спугнуть это почти забытое беззаботное выражение лица. Он был так похож сейчас на себя прежнего, на мальчишку из бандитского района, умело скрывающего за приблатненными грубоватыми повадками свою удивительную доброту, отзывчивость, преданную и ласковую натуру. Вечно к нему липли все живые существа – кошки, собаки, раненые птицы – заброшенные звереныши, от природы умеющие чувствовать за нелепыми человеческими масками истинную натуру.

По дорожке к ним уже спешил смущенный служитель отеля. Приблизился, строго погрозил щенку и рассыпался в извинениях на английском:

– Прошу прощения, сэр, это собака нашего шеф-повара. Руководство отеля приносит вам извинения…

– Все хорошо, все в порядке, – с улыбкой отозвался Марат.

Служитель осторожно поднял щенка с земли, потащил куда-то, и Марат крикнул ему в спину:

– Не обижайте его! – а потом обернулся к Рите, все еще улыбаясь.

И вот тогда она не выдержала и спросила, словно очертя голову бросилась вниз с обрыва.

– Когда заканчивается твой контракт?

Лицо Марата сразу замкнулось, закрылось, стало чужим и сдержанным.

– Через полтора года, – коротко ответил он.

Но ее уже несло, она не могла остановиться, выдохнула, пристально глядя на него:

– А что потом?

– А потом… – на скулах его заиграли желваки. – А потом я подпишу новый.

– Господи, но почему? – почти выкрикнула она, от бессилия топнув ногой. – Почему? Почему ты не хочешь вернуться? Быть со мной? Просто быть вместе, все равно где?

– Рита. – Он прикрыл глаза, медленно выдохнул через нос, и, когда снова заговорил, голос его был спокойным и убедительным: – Ты же видишь, я уже не смогу жить на гражданке. Я изменился, все изменилось. Я смотрю вокруг и не понимаю, как можно гулять, спать, обедать, купаться в море, когда где-то там идет война, стреляют, бросают бомбы, гибнут люди. Каждый день, каждую минуту, Рита. Мы гибнем, чтобы вы тут могли просто жить, не задумываясь об этом. Чтобы ты жила спокойно, спала спокойно, дышала, улыбалась. А я… Я видел все это своими глазами, я жил в этом последние семь лет, и я уже просто не смогу делать вид, что ничего этого не существует.

– А меня ты спросил? – непокорно мотнула головой она. – Спросил, нужна ли мне твоя жертва? Я не могу, не хочу ее принять. Я просто хочу быть с тобой, всегда. И, если война нас настигнет, значит, я тоже возьму оружие и встану рядом с тобой. А если нет… То и пусть весь остальной мир катится в тартарары, мне наплевать. И не надо мне вешать на уши всю эту лапшу – что вы боретесь за мир во всем мире. Стрелять за мир – это же оксюморон, Марат! Нелепость, бессмыслица! Тебе просто нравится так жить, признайся, да?

– Нравится или нет, а по-другому я жить уже не смогу, – твердо сказал Марат. – Ты же видела, как я просыпаюсь. Как шарахаюсь от любого резкого звука. Это моя жизнь, Рита, и другой она уже не будет. Так же, как и твоя никогда не будет другой. Мы бы все равно не смогли быть вместе, пойми. Я бы никогда не принял твой образ жизни.

– Мой образ жизни? – отшатнулась она, нервно засмеялась и порывисто прижала ладонь ко рту. – Марат, да это все чушь! Мне никто не нужен, кроме тебя, я бы все бросила…

– Никто не нужен? – прорычал он, тоже уже заведенный, почти не контролирующий себя. – Не лги, пожалуйста! Сколько их у тебя было за эти годы? Двадцать? Тридцать? Только не ври, что преданно ждала меня, ни на кого не глядя.

– Так вот что не дает тебе покоя? Сколько их было? – крикнула Рита. – Что ж, может, я и не святая Цецилия, но… А сколько их было у тебя? О, только, пожалуйста, не говори, что все эти годы хранил целибат, я все равно не поверю.

Из него словно вдруг выпустили воздух. Плечи опустились, взгляд уперся в землю.

– Я не знаю, – очень спокойно, ровно произнес он. – Там нет времени об этом думать, считать. Тебе дают увольнительную – и это значит, что ты все еще жив. И ты просто живешь на всю катушку, живешь один вечер. Потому что назавтра не так страшно идти в бой, зная, что вчера тебя обнимали хотя бы чьи-то руки. Потому что, если тебя подстрелят, может быть, хоть кто-то на минуту о тебе вспомнит. Это моя жизнь, Рита. Такая, какая есть. Я не должен был звать тебя сюда, взваливать на тебя это все. Прости.

И она, подавившись всхлипом, бросилась к нему, обхватила руками плечи, слепо целуя скулы, щеки, глаза, губы. Вдруг лишь на мгновение представила, как кто-то так же стреляет в него, без ненависти, видя в движущейся фигуре только заданную цель. И все сразу стало неважно. Где он будет, вернется ли к ней, смогут ли они когда-нибудь быть вместе. Господи, лишь бы только он остался жив.

– Обещай мне… – сипло шептала она, задыхаясь. – Обещай, что не дашь себя убить. Обещай мне! Господи, Марат, я люблю тебя. Я ночами смотрю на тебя и люблю твои ребра, твою грудную клетку, потому что они защищают твое сердце, твои легкие, твою жизнь. Потому что, может быть, если повезет, они остановят пулю. Я люблю твои шрамы, потому что они означают, что ты встретился со смертью и выжил. Обещай, что никогда не умрешь, пожалуйста!

Он стиснул ее крепкими руками, заглядывая в глаза, жадно глотая ее прерывистое горячее дыхание, пробормотал сдавленно:

– Хорошо, я обещаю. Слышишь, я обещаю тебе! Но и ты мне кое-что пообещай! Обещай, что не будешь принимать меня в расчет, ждать и надеяться. Хорошо? Будешь строить свою жизнь так, как будто меня нет. Выйдешь замуж, если захочешь, родишь детей, будешь счастлива. Возьмешь от жизни все то, чего я не могу тебе дать. Если я буду знать это, я не умру. Обещаешь?

И она, сдаваясь, обмякая в его руках, прошептала сквозь слезы:

– Хорошо, я обещаю.

Марат прижимал ее к себе, гладя по спине, мягко целуя в волосы, и шептал:

– Ну, вот и все. Все, все, Маруся моя. Ну, не плачь, я люблю тебя! И давай не будем больше ни о чем говорить. У нас осталось еще три дня…

– Да, – яростно закивала она. – Давай! Давай жить так, как будто завтра никогда не наступит.

Марат улетал рано утром, во вторник. Солнце еще не вставало, и над морем, над гостиничным парком лежала, серебрясь, кружевная туманная дымка. Занавеска над балконной дверью плавно надувалась от утреннего ветерка и мягко оседала, прилипая к стеклу.

Рита сидела на краю кровати, рассеянно наблюдая, как Марат упаковывает гражданскую одежду обратно в рюкзак – белые летние брюки, легкие светлые рубашки, снова облачается в военную форму, пристегивает кобуру. Лицо его, потемневшее от загара, тоже постепенно становится наглухо застегнутым, закрытым, чужим.

«Ты меня уже не обманешь, – думала Рита, наблюдая за ним. – Как бы ты ни хотел казаться сверхчеловеком, бесчувственной, бездумной машиной для убийства, я уже никогда в это не поверю. Я знаю, что ничего не изменилось. Что ты по-прежнему можешь быть чутким, верным, преданным, любящим. Я знаю, что бы ты там ни говорил, я знаю, что мы могли бы быть вместе. Мы бы всех победили. Только ты этого еще не понимаешь. И, господи, как же я надеюсь, что ты поймешь это раньше, чем тебя убьют…»

Марат, уже полностью собранный, с закинутым за спину рюкзаком, остановился перед ней, помолчал, сжав губы и глядя в пол.

– Иногда мне кажется, что мы встречаемся только для того, чтобы потом прощаться, – глухо проговорила Рита.

Она поднялась с постели. Босые ноги стыли на холодном мраморном полу. Черт знает что – такая жара, а пол холодный. Она подошла к Марату вплотную, не обнимая, просто стоя, тесно прижавшись телом к телу. Он поднял голову, заглянул ей в глаза. Губы его были совсем рядом, но не целовали, лишь пили ее теплое дыхание.

– У меня еще будут отпуска, – с усилием выговорил он. – Я позвоню, если смогу. Но, если ты не ответишь на звонок, я пойму. Ты мне обещала!

– И ты. Ты тоже мне обещал, – хрипло произнесла она.

– Да! Я люблю…

– Знаю. Я тоже…

Она вскинула руки, обвивая его шею, порывисто прижалась в последний раз, жадно вдыхая его запах, впитывая всей кожей шершавое прикосновение грубой армейской ткани. Он с силой разжал ее руки, поочередно поцеловал запястья, а затем отпустил, резко, по-армейски развернулся и вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Рита, сгибаясь пополам от стискивавшей грудную клетку боли, добралась обратно до кровати и заползла под месиво их сбитых во сне простыней и покрывал. Подушка все еще пахла Маратом – слабый, едва различимый отголосок запаха, пробивавшийся сквозь стиральный порошок и гостиничную отдушку для постельного белья. Она глубже зарылась лицом в подушку, стиснула зубы. Казалось, что их с Маратом сердца перевила прочная шелковая нить, и сейчас, с каждым его шагом прочь, она натягивается, врезается в теплую нежную плоть, стягивает и рвет острым краем.

До военного аэродрома Марат добрался на попутной машине. Вертолет уже ждал его на поле. Навстречу ему выскочил легионер второго класса Крайчек – Марат помнил его, мальчишка из Чехии, кажется, служил уже второй год – и вытянулся во фронт:

– Господин сержант, мы готовы к взлету…

– Вольно, – махнул ему рукой Марат.

Гребаная жара! Он вытер взмокший лоб рукавом, забрался в кабину. Крайчек проскользнул вслед за ним.

– Ну что там у нас? Все в порядке? – спросил Марат, прищурившись, глядя в запыленный иллюминатор.

Пилот завел мотор, лопасти винта застрекотали в вязком от жары воздухе.

– Все в норме, господин сержант.

Марат поморщился. Этот мальчишка слишком выслуживался. Он ведь уже дал ему знак, что можно разговаривать свободно, без соблюдения принятого политеса.

Внизу показалась береговая линия – лабиринты отельных парков, вылизанные, ожидающие туристов здания, изогнутые высоченные пальмы, плетеные пляжные зонтики. Где-то там, за этими гостеприимными стенами, оставалась она…

Нужно было переключиться. Быстро, пока есть еще время до посадки. Он не мог позволить себе прибыть в лагерь этаким размякшим куском дерьма. Что там было, когда он уезжал? Они брали главарей повстанцев, он выстрелил в Диаза…

– Как там капрал Герра? – спросил он, поднимая глаза на Крачека. – Еще в госпитале?

Веснушчатое мальчишеское лицо с широко расставленными голубыми глазами вытянулось и слегка побледнело:

– Господин сержант, капрал Герра погиб, автомобиль, на котором его везли к аэродрому, обстреляли из гранатомета. Водителя удалось спасти, он в госпитале, множественные ожоги. А капрал Герра… Мне очень жаль, господин сержант.

– Марк, – машинально поправил он. – Можешь обращаться ко мне по имени, пока мы не в лагере.

Диаз погиб… Сгорел заживо, как Леха когда-то… Если рассуждать буквально, это он его убил. Не выстрели он Диазу в ногу, его не пришлось бы отправлять в госпиталь, машину бы не взорвали… Он выстрелил в него, чтобы спасти. Простое правило: «Если нельзя поразить цель и спасти заложника, нужно стрелять в заложника». Он выстрелил в Диаза, чтобы спасти его, но в итоге Диаз все равно погиб.

Иногда – очень редко, в краткие моменты отдыха – Марат задумывался о том, для чего все это. Есть ли что-то – бог, фатум, некая высшая справедливость – которая управляет этим взбесившимся миром, уравновешивает его. Он не понимал, не видел закономерностей. Люди гибли вокруг, гибли те, кого он хотел спасти, и те, кого ему приказали уничтожить. А он по какой-то неясной причине все еще оставался жив. Зачем? Потому что на него у вселенной были еще какие-то виды?

Чем дальше, тем меньше он видел во всем происходящем смысла. Как сказала Рита несколько дней назад: «Вы стреляете за мир во всем мире – но это же абсурд!»

Абсурд. Бессмыслица. И если слишком много думать об этом, можно сойти с ума.

К черту!

– Мне очень жаль, Марк, – повторил Крачек.

– Ничего, – сдержанно отозвался Марат. – Так бывает. Это война.

Он прикрыл глаза и медленно выдохнул, стараясь переключиться. Мать твою, как он был прав, сказав ей, чтобы она ничего от него не ждала, чтобы строила свою жизнь так, как будто его не существует. Потому что он просто не может себе позволить оглядываться на нее. Он не может жить так, как будто она там где-то ждет его. Потому что одна мысль о ней превращает его в трясущееся желе. Он начинает сомневаться в своих действиях, в своей правоте. Начинает терзаться тем, что товарищ погиб якобы по его вине.

Иначе очень скоро он сожмет зубами дуло пистолета и выстрелит себе в горло. А этого он позволить себе не может, он обещал ей, что будет жить.

В лагере все было таким, словно он и не уезжал. Пальмы, брезентовые палатки, мелькание камуфляжной формы, стрекот лопастей вертолета над головой. Он отметился у дежурного, и тот весело осклабился, подписывая бумаги.

– Как отпуск, господин сержант? Отдохнули? Следующий теперь года через два, а?

– Или в следующей жизни, – скривил губы в темной усмешке Марат.

7

Москву заливало дождем. Сплошные прозрачные струи с какой-то ледяной яростью колотили в асфальтовое покрытие взлетного поля. Листья еще не распустились, и голые покрасневшие ветки деревьев мерзли под дождем, словно чьи-то худые обветренные руки.

У выхода из аэропорта Риту ждал Левка.

– Гретхен, здорово! Ишь ты, какая загорелая! – Он сочно расцеловал ее в обе щеки. – Бежим, там тачка на стоянке.

– Мог бы зонтик взять, – буркнула Рита.

– Да брось, я укрою тебя своим крылом, – хохотнул Левка, сдернул плащ и в самом деле взмахнул им, как черными крыльями, распахивая над головами.

Перескакивая через лужи, они добежали до машины. Рита села на переднее сиденье, откинула голову на спинку. По голове, путаясь в волосах, ползли холодные капли дождя.

– Ты как? – осторожно спросил Левка, вглядываясь в нее. – Как съездила?

– Отлично, – отозвалась она и добавила, зябко передернув плечами: – Он никогда не вернется.

– О!

Левка не стал ничего говорить, просто протянул ей раскрытую пачку сигарет, поднес зажигалку, а потом, стянув с шеи собственный шарф, принялся аккуратно вытирать ее мокрое от дождя лицо. И Рита, благодарная ему за то, что не лезет в душу, а просто находится рядом, дает тепло, неловко, как уж умеет, коротко выдохнув, на секунду ткнулась лбом в его плечо, с силой сжала веки. Больше всего на свете она хотела бы сейчас заплакать. Но глаза, как назло, словно выжгло тем беспощадным тропическим солнцем.

– Ну ладно, – с силой сказала она. – Довольно сантиментов. Заводи давай!

– Подожди, – качнул головой он. – Еще кое-что.

– Что?

Рита теперь уже почти с испугом вглядывалась в него. Черт возьми, как же она не заметила сразу, что вид у Левки виноватый и какой-то потерянный. Нужно было сообразить, когда он по телефону вызвался ее встретить – с чего бы вдруг такая забота? Мать-перемать, что тут еще произошло, пока ее не было?

– Только не говори, что Волкова не утвердила грим к моему спектаклю, – с угрозой в голосе начала Рита.

– Да нет… – Левка смотрел мимо ее лица, куда-то в залитое дождем стекло машины. – Его не будет, грима. И спектакля не будет.

– Что? – осевшим голосом переспросила она. – Как это «не будет»?

– Ох, Гретхен, ты многое пропустила. – Левка сдвинул брови, прикусил пухлую нижнюю губу. – Гретхен, я все понимаю, у тебя чувства… Но зря, ей-богу, зря ты свалила в такой момент. Так вот, когда ты уехала, Жемайтис как с цепи сорвался. Я не знаю, может, это при тебе он держался или просто так совпало. В общем, он опять начал играть… Ну, ты сама видела, что с ним творится, стоит ему взять в руки карты.

– Видела, – нахмурившись, кивнула Рита. – И что? Он проиграл последние штаны и угодил в долговую яму?

– Хуже, – качнул головой Левка. – Голиков, спонсор, – вот ведь тоже, вроде бы успешный бизнесмен, не последний дебил – зачем-то выдал ему на руки гастрольные деньги. Тот должен был вместе с худрукиней их распределить, высчитать там все. А он прямо с баблосом поперся в казино и… Короче, продул все за одну ночь. Я не знаю, Гретхен, честно, как Голиков его голыми руками не придушил. Ему и так пьеса эта была поперек горла – мало, видите ли, внимания там его протеже Соболевой уделялось. А тут еще такая подстава с баблом. Короче, он едва не закатал Жемайтиса за решетку. К счастью, Волкова вступилась, как-то там умаслила Голикова и Витаутаса отстояла – все-таки имя нашумевшее, лауреат «Золотой маски». Но только теперь уж взяла его за жабры, заставила ставить для нее два спектакля бесплатно, на голом энтузиазме. И исключительно то, что она сама выберет, а весь артхаус его излюбленный из репертуара выкинула. В том числе и твою пьесу.

– Та-а-ак, – медленно произнесла Рита, пытаясь уложить в голове поступившую информацию.

Все рушилось, дрожало и рушилось. Она так хотела уцепиться за эту постановку, с головой уйти в работу и забыться. Хоть на первые несколько дней, самых тяжелых, постараться забыть о Марате. А теперь…

Господи, она же годами об этом мечтала, она такие надежды возлагала на эту постановку. Что наконец-то ее увидят, услышат, может быть, поймут. По крайней мере, хоть кто-то, кроме бесконечных редакторш десятка издательств. Она столько вложила в этот спектакль… Черт, черт, как же она все бросила и уехала в самый разгар работы? Гребаный Жемайтис с его страстью к игре. Она же знала, что он совершенно теряет разум при виде карт, она сама видела. И оставила этого долбаного ублюдка без присмотра. А теперь получается, что вся затея с ее пьесой держалась исключительно на нем. Как только Волкова и Голиков перестали трепетать перед его знаменитой фамилией, ее пьесу тут же выбросили из репертуара. Почему? Может, потому, что она была… бездарна?

– Так, а ну прекрати. – Левка, сдвинув брови, наблюдал за сменой выражений на ее лице. – Быстро прекрати заниматься самобичеванием. Ты написала прекрасную пьесу, и спектакль стал бы бомбой сезона. Если бы это молодое дарование не профукало деньги, а спонсор и Волкова не взъелись бы на него за это. Гретхен, даже не думай, ты очень талантлива. Просто на этот раз не повезло. Обычная история.

Рита с силой растянула губы в улыбке:

– Только почему-то ты один так считаешь. Ладно, Левка, хорош заниматься психотерапией забесплатно, заводи! Подвези меня к театру, хорошо? Посмотрим, что мне скажет этот хренов Витаутас.

Рита нашла режиссера в театральном буфете, там, где еще несколько месяцев назад они вдвоем пили кисловатый растворимый кофе, увлеченно обсуждая будущую постановку. Витаутас за время ее отсутствия как-то сник – плечи, обтянутые свитером подчеркнуто грубой вязки – этакая дизайнерская деревенщина, – ссутулились, длинные рыжеватые волосы свалялись в сальные пряди. «Пьет, что ли, с горя? – предположила Рита. – А, нет, как я забыла, у него же другая одержимость. Все продул, играть больше не может. И страшно тоскует».

– Привет! – Она опустилась за столик рядом с ним.

Витаутас вскинул на нее взгляд. Покрасневшие глаза мигали на Риту через затемненные стекла очков.

– О-о, – глумливо протянул он. В измученном голосе сильнее чувствовался прибалтийский акцент. – Кого я вижу! Решила узнать, как продвигаются дела с постановкой? Удивительно, что тебя это наконец заинтересовало.

– Я уже знаю, что пьесу сняли, – объяснила Рита. – Беликов сказал. Я хотела узнать у тебя, что конкретно произошло.

– А это я хотел бы узнать у тебя, что произошло. – Жемайтис нервно сорвал с носа очки и принялся вертеть их за дужку. – Почему ты срываешься и уезжаешь посреди рабочего процесса? Почему, стоит какому-то хрену тебя позвать… И ты плюешь на все! На пьесу, на спектакль, на меня, в конце концов! Мы ведь с тобой спали вместе вообще-то, или ты уже забыла?

– Витаутас, давай только без мелодрам, ок? – скривилась Рита. – Не мой жанр, я от него смертельно устаю. Ни один из нас, кажется, не клялся другому в вечной любви и верности. Да что уж, ты у всех на глазах подкатывал к Соболевой на репетициях, и мне не приходило в голову делать из этого проблему. Кажется, совершенно очевидно было, что у нас отношения без обязательств, и главное, что имеет значение, это спектакль.

– Именно! – тонко взвизгнул вдруг Витаутас. Лицо его пошло красными пятнами, очки, стиснутые широкопалой рукой, придушенно скрипнули.

«Сломает!» – качнула головой Рита.

– Именно! Спектакль! На него в первую очередь ты и наплевала, сорвавшись хрен знает куда. А я… Я был так обескуражен твоим предательством, что тоже… сорвался. Ты же знала, ты знала, что я не могу… что это сильнее меня. Ты должна была удержать меня. Мы же не чужие друг другу люди, мы оба были заинтересованы. А ты свалила, и я просто не выдержал напряжения… А теперь, когда все рухнуло, ты появляешься и имеешь наглость задавать вопросы. Предъявлять мне какие-то претензии!

– Я, кажется, еще ничего не предъявляла, – возразила Рита. – Я просто спросила, что произошло. Почему так получилось.

– Почему? – Витаутас вскочил, неловко задев пластиковый стол. Стаканчики дрогнули, и кофе выплеснулся на исцарапанную столешницу. – Да потому, что твоя пьеса – дерьмо собачье! Потому что Голиков с самого начала не хотел давать на нее бабло, и Волкова была против. Это я настоял, а они… Кто теперь знает, может, он специально дал мне в руки эти деньги, потому что знал… Может быть, это они все специально меня подставили, чтобы избавиться от твоей говенной пьесы. Потому, что ты – бездарь, дорогая моя! Очень жаль, но это так. Нет, я где-то даже тебя понимаю. Если ты ничтожество, шпана подзаборная, страстно желающая пробиться в богему, приходится действовать определенным местом. Ты так и поступила. Влезла ко мне в постель, вскружила голову, заставила заниматься твоей ничтожной писаниной. Знала, сука, что я не смогу тебе отказать, что я в долгу перед тобой за тот случай с игрой… Ну что ж, тебе удалось, я повелся, как мальчишка. Только все равно не сработало. Наверно, всему театру ты еще дать не успела, а?

Рита медленно поднялась из-за стола, смерив бесновавшегося Витаутаса пристальным взглядом. Внутри у нее все клокотало, но внешне она оставалась спокойной, невозмутимой. «Спасибо, Марат, твоя школа», – усмехнулась про себя она.

– Положи очки! – произнесла она.

Голос был тихим, но таким властным, металлическим, что Витаутас, словно под гипнозом, послушался и опустил оправу на столик. Рита шагнула к нему и коротко, почти не замахиваясь, ударила сжатым кулаком в лицо. Тут же завизжала толстая буфетчица. Режиссер, вскрикнув, зажал растопыренными пятернями лицо. Из-под пальцев просачивалась на свет кровавая жижа.

– Наверно, театральная пощечина была бы более уместна, – холодно улыбнулась Рита. – Но что с меня взять, я ведь подзаборная шпана, мечтающая пробиться в богему. Прощай, Витаутас!

К стонущему Жемайтису уже сбегались люди. Рита, развернувшись на каблуках, вышла из буфета и пошла вниз по лестнице к выходу из театра. В легкие словно насыпали толченого льда. Дыхание с болью вырывалось из груди. На улице она на мгновение остановилась, задрала голову и принялась жадно хватать пересохшими губами струи дождя.

Бездарность. Ничтожество.

Этот озверевший от ломки по игре ублюдок орал, конечно, полную фигню. Но что, если… Что, если в чем-то он прав? Ведь Голиков действительно был против этой постановки с самого начала. Они полагали – это потому, что у Соболевой там не слишком большая роль, но что, если… И Волкова, воспользовавшись бедственным положением Жемайтиса, тут же сняла пьесу с репертуара. Единственное за столько лет ее произведение, получившее какое-никакое положительное признание. Да, раньше Жемайтис восхищался ее работами, но… Он творческий человек, он действительно мог увлечься ею как женщиной и быть необъективным.

Да, когда-то ее диплом хвалил ее вгиковский мастер, но когда это было? С тех пор прошло уже несколько лет. Неужели она превратилась в одного из тысячи начинающих авторов, которые много обещали вначале, но так ничего и не достигли, сдулись на полпути? Неужели она пять лет бездарно просиживала штаны в институте и так ничему и не научилась?

Конечно, очень заманчиво всю жизнь мнить себя непризнанным гением и сваливать причины своих неудач на других. Жемайтис проиграл деньги и сорвал спектакль, редактора издательств – ограниченные поденщики, не рискующие печатать что-то неформатное, киностудии не станут вкладывать деньги в неизвестное имя… Но что, если все это – чушь собачья? Просто потакание собственным слабостям, успокоение, м-м? Что, если все они правы и не берут ее работы просто потому, что они ничего не стоят? Пустая графомания, бездарная и никому не нужная?

Господи, да все это время она живет какой-то фальшивой придуманной жизнью! Прикидывается перед всеми, а главное – перед собой. Делает вид, что она – свободный творческий человек, не желающий связывать себя обязательствами. Этакий вольный стрелок, которому нет нужды продаваться в кабалу, потому что поклонники его творчества сами за ним бегают и согласны сотрудничать на любых условиях. Но ведь это – хрень, жалкая, никого не способная обмануть ложь. Это – как и ее отношения с Маратом – фальшивая, бутафорская свобода. Свобода человека, который только и мечтает, чтобы стать несвободным, мечтает, чтобы с него взяли слово и навесили на шею обязательств. Вот только та сторона не хочет, поэтому приходится улыбаться кровоточащими губами и рассуждать о свободе и независимости как о высшем благе на земле.

Чушь! Чушь! Жалкая, съехавшая на затылок маска!

Больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуться домой, в свою маленькую съемную квартиру, где она толком не жила уже несколько месяцев, – до отъезда она практически переселилась к Жемайтису, чтобы не отвлекаться от работы над спектаклем ни днем ни ночью. Забраться в квартиру, закрыться на все замки, отключить к чертовой матери телефон. Ей осточертело быть сильной и свободной. Имеет она право на заслуженный нервный срыв? К черту все! Всех вас, гребаные идиоты! Завтра она сможет что-нибудь придумать, а сегодня – залезть в горячую ванну и хлебать джин прямо из горлышка.

Рита добралась до дома на метро – Левку она просила не дожидаться ее у театра. Вошла в знакомый подъезд, поднялась на лифте на свой этаж, сунула ключ в замочную скважину. Но дверь внезапно подалась вперед, отворилась, хотя Рита и не успела еще открыть замок.

Она мгновенно напряглась. Сработала выработанная еще в дворовом детстве привычка. «Вскрыли замок. Воры. Может быть, они еще в квартире. Входить осторожно, бесшумно. Оценить обстановку от двери…»

Стараясь дышать ровно и неслышно, Рита ступила за дверь. В квартире кругом горел свет. В комнате находилась квартирная хозяйка, Нина Сергеевна. В эту минуту она увлеченно шарила в платяном шкафу, среди ее, Ритиных, вещей.

Рита перевела дыхание, убедившись, что в квартиру в ее отсутствие проникли все-таки не грабители, постояла немного на пороге, с интересом наблюдая за действиями еще не заметившей ее женщины, а затем вежливо кашлянула. Нина Сергеевна, низкорослая кряжистая тетка ближе к пятидесяти, с круглым смешным лицом, как у диснеевского гнома, и небрежно выкрашенными в темно-красный цвет волосами, взвизгнула от неожиданности и едва не рухнула с табуретки, на которой стояла, шаря на верхней полке шкафа.

– Ох, мать моя женщина, – простонала она, увидев Риту. – Чуть не обделалась, ей-богу, так испугалась. Здравствуйте, Риточка! А я думала, вы в отъезде…

– И поэтому кинулись обшаривать мои вещи? – усмехнулась Рита одной половиной рта.

Господи, она так мечтала ни с кем сегодня больше не разговаривать. И вот…

– Нет, я… – замялась на минуту хозяйка, – я, видите ли, хотела тут кое-что взять… – А затем, решив перейти от защиты к нападению, сразу выпалила: – А что, собственно? Вы мне за квартиру задолжали за три месяца. Обещали заплатить после выхода спектакля, и что? Где он, этот спектакль? Вышел уже? Или когда? Сами, понимаешь, отдыхать ездиют, на море жопы греют, а за жилье не плочено!

Нина Сергеевна, по существу, была права. За квартиру ей Рита действительно задолжала. Не успевала заплатить до отъезда и обещала отдать сразу весь долг, как только ей отдадут остаток гонорара за пьесу. Вот только… Только никакого гонорара теперь не будет, а все немногочисленные отложенные деньги и аванс за постановку она грохнула на поездку к Марату.

– Нина Сергеевна, – начала она, – мне очень неудобно, что я вам задолжала, правда. Но вы же не первый день меня знаете, я…

Нина Сергеевна, кряхтя, принялась слезать с табуретки. Рита подала ей руку и вдруг увидела стоявший у табуретки на полу полиэтиленовый пакет. Пакет, набитый смутно знакомыми вещами. Ну точно, это ведь крышка ее ноутбука просвечивает сквозь полупрозрачный пластик.

– Нина Сергеевна, а это, извините, что? – спросила она с издевательски-вежливым интересом.

Хозяйка квартиры бросила вороватый взгляд на набитый Ритиными вещами пакет. Щеки ее налились свекольным цветом, а нижняя губа нервно запрыгала.

– Это… – залепетала она. – Это я хотела ценные вещи забрать… на сохранение. Ты ведь тут почти не живешь, не появляешься, а в подъезде воры орудуют. Да-да, на шестом этаже уже жильцов обворовали! А у меня замки старые. Дай, думаю, заберу вещички-то к себе, целее будут!

Рита медленно покивала, делая вид, что соглашается с доводами Нины Сергеевны, а затем, убедившись, что хозяйка успокоилась и даже повеселела, резко шагнула к ней и ухватила за ворот куртки, притянув наглую бабу к себе.

– Хорош мне вкручивать! – прошипела она, умело используя в речи хорошо ей известные жаргонные слова, тщательно дозируя их количество так, чтобы хозяйка, с одной стороны, поняла ее, с другой – убедилась в серьезности ее намерений. – Я тебя выкупила, вша нарная. Спереть хотела вещи, а? Отвечай!

Нина Сергеевна забилась, пытаясь вырваться, заверещала как поросенок. Рита ослабила хватку – в самом деле, не драться же ей было с этой старой воровкой. Женщина отлетела от нее на другую половину комнаты и заорала:

– Что ты несешь! Как только язык повернулся! Украсть… Да я… Да я в залог хотела взять! Сама мне за квартиру задолжала, денег не платишь. Кто тебя знает, может, завтра исчезнешь и не появишься больше. А мне такие убытки зачем? Я думала…

Глаза ее бегали туда-сюда, тетка явно сочиняла легенду на ходу. Рита неприязненно скривилась.

– Заткнись лучше, – посоветовала она. – Вещи свои я забираю, уж извини. Деньги тебе все верну, как только…

– Завтра! – истерически гаркнула хозяйка. – В крайнем случае – послезавтра. И чтоб ноги твоей в моей квартире не было, сволочь такая. Я к ней со всей душой, а она… Поняла меня? Выметайся из квартиры! Не то я милицию позову!

Мать твою, вот это было сейчас совсем не вовремя! Денег у Риты после поездки почти не осталось, в театре ее прокатили, а в журнале гонорар за последние ее статьи обещали выплатить только через два месяца. Не самое лучшее время, чтобы искать новое место. Можно было бы, как всегда, попроситься к Левке, только вот просить никого ни о чем не хотелось. Черт, надо было сдержаться, не выкладывать этой мерзкой бабенке все, что она о ней думает…

– Милицию? – все же глумливо произнесла она. – Это можно. Мне тоже будет что им порассказать. Например, как вы самовольно вещи жильцов в залог берете.

– Ах ты… – снова взвилась было Нина Сергеевна.

Но тут у Риты в кармане запищал мобильник, она приложила телефон к уху и властным жестом заставила клокочущую от праведной ярости хозяйку квартиры временно замолчать.

– Маргарита! – возвестила трубка прокуренным басом Эсфирь Леонидовны. – Приезжай срочно, девочка.

Приезжай срочно…

Рита, ухватившись рукой за стену, сползла спиной по оклеенному дрянными обоями бетону и села на пол, на корточки. На грудную клетку словно опустилась тяжелая гранитная плита.

«Приезжай срочно…» Старуха могла сказать такое только в одном случае.

– Что с мамой? – коротко спросила она, удивившись мимоходом, что голос не дрожит.

– Отмучилась, – глухо буркнула Эсфирь Леонидовна. – Недоглядела я. Прости!

Поезд дальнего следования сипло взревел, подъезжая к станции, замедлил ход и, тяжело грохоча, поволок мимо темно-зеленый хвост. Рита, задумавшись, молча смотрела ему вслед. Сухие глаза жгло, то ли от порывов налетавшего слишком холодного для весны ветра, то ли еще от чего-то. Городское кладбище находилось на той стороне железнодорожных путей. Если прищуриться, отсюда можно было разглядеть тот самый холм, где они часто проводили время подростками.

Рита перевела дыхание и снова обернулась. Плюгавого вида кладбищенские работники уже тащили, тяжело пригибаясь, крышку гроба. Рита в последний раз бросила взгляд на мать, казавшуюся такой маленькой среди ярких соцветий. Лицо ее стало совсем крохотным, растерянным каким-то, жалким, сухенькие ручки сложены были на груди – старенькая девочка, глупая испуганная девочка, раз и навсегда потерявшаяся в своем воображаемом мире и так и не нашедшая дороги назад.

Стоявшая рядом с Ритой Эсфирь Леонидовна шмыгнула крупным, покрасневшим от холода носом и проговорила приглушенным басом:

– Ведь кто мог подумать, а? Утром только к ней заходила – все было хорошо, даже посмеялись. А вечером… И как ее угораздило дозу перепутать, ведь десять лет уже эти таблетки принимает.

– Вы думаете, она это нарочно сделала? – спросила Рита, не глядя на старуху.

Рабочие уже опустили крышку на гроб и принялись заколачивать его. Глухой негромкий стук далеко разносился над пустынным кладбищем. Проводить Елену Сергеевну пришли всего лишь несколько соседей по дому да парочка бывших школьных подруг – потрепанных жизнью унылых теток.

– Кто теперь точно узнает? – пожала громоздкими плечами, все так же упакованными в старое мужское пальто, Эсфирь Леонидовна. – Да и какая, в жопу, разница?

– Это верно, – кивнула Рита.

Гроб опустили в яму. Один из работников неловко перехватил ремень, и тяжелый гроб едва не рухнул, в последний момент с чавканьем опустившись во влажную землю. Рита с силой прикусила костяшки пальцев. На гроб посыпались первые комья земли.

Когда уходили с кладбища, Эсфирь Леонидовна, ухватив ее под локоть, сказала:

– Из ЖЭКа явились позавчера, пока тебя еще не было. Я уж не стала говорить до похорон… Мать твоя, светлая память ей, ты сама знаешь, бумагами никакими не занималась. А ты… Ведь я ж тебе говорила, Маргарита, что квартиру надо оформить, приватизировать. А тебе все не до того было, обалдуйка! Теперь хрен знает, как выйдет. Ты в ней хоть прописана?

– Нет, – помотала головой Рита.

Она еще несколько лет назад прописалась в квартире у Левки. Так было проще оформляться на работу, а друг не возражал, даже, наоборот, выражал всяческую готовность помочь. А может, хотел лишний раз позлить драгоценную родительницу, считавшую Риту исчадьем ада, потворствовавшим ее заблудшему сыну во грехах.

– Ну, прекрасно! – развела крупными сморщенными руками старуха. – Отойдет теперь квартира родному государству, чтоб его черти взяли. И мне к новым соседям привыкать на старости лет.

Рита с силой провела ладонями по лицу. Квартира, похороны, родной город… Слишком много всего навалилось на нее в последние дни. Как будто само мироздание мстило ей за те две недели в раю.

– Ну-ну, Маргарита, – с грубоватой нежностью сказала Эсфирь Леонидовна, погладив ее по плечу своей здоровенной лапищей. – Ты девка сильная, держись! Видишь, как жизнь-то поворачивается. Не думала я, что в свои восемьдесят семь буду Леночку, девочку совсем, на кладбище провожать… Такая вот она, жизнь, та еще сука!

– Эсфирь Леонидовна, вы идите, – глухо сказала Рита, отстраняясь от соседки. – Я пройдусь немного, подышу. Надо… ну как-то в голове все это уложить, что ли.

– Иди, – понимающе кивнула старуха. – Не задерживайся только. Там ведь сейчас люди придут, помянуть надо.

– Я скоро, – заверила ее Рита.

Распрощавшись с Эсфирью, она пошла вперед, продираясь сквозь ветки разросшегося кладбищенского кустарника. Где-то тут должна быть могила Руслана. И Лехи… Она навестит их потом.

Рита перемахнула через низкий кладбищенский забор, спустилась ниже, к железнодорожным рельсам, и села прямо на землю, еще хранящую зимний холод. Покрасневшими глазами смотрела, как убегают вдаль, перекрикиваясь отрывистыми гудками, поезда. Как она любила смотреть на них когда-то, как мечтала, что улетит на одном из них отсюда в другую, вольную и счастливую, жизнь. «Вот она, эта жизнь, довольна теперь? Тебе уж почти тридцать, а у тебя ничего нет. То немногое, что дала тебе жизнь, ты растеряла, а нового ничего не приобрела.

Твоя мать умерла одна, пока ты ловила где-то там, в большом городе, свое счастье. Наверное, ей было страшно одной в пустой квартире. Кто знает, какие бесы посещали ее, когда Эсфирь Леонидовна удалялась храпеть к себе домой. А тебе приходилось делать над собой усилие, чтобы доехать до нее, несчастной, больной, всеми забытой, хоть раз в год. Ты сбежала от нее и даже помыслить не хотела о том, чтобы взять ее к себе. Почему? Да потому, что боялась за свою долбаную свободу! Ну вот, теперь ее нет, ты свободна! Нравится?

Ты объявила тогда, много лет назад, Марату, что ни за что не вернешься сюда, даже для того, чтобы быть с ним. Что у тебя творческие порывы и метания. Что ты не позволишь никому, даже человеку, которого любишь больше жизни, запереть тебя дома, на хозяйстве, с выводком детей. Все потому, что так же держалась обеими руками за свою свободу. Ну как, ты счастлива теперь, когда он ничего от тебя не требует, ничего не обещает? Теперь, когда ты поняла, что все бы бросила ради того, чтобы быть с ним, что ничего тебе в жизни не нужно, а он не хочет? Не хочет, не может, навсегда останется на своей гребаной войне! Если только его не убьют, даровав тебе еще одну, новую степень свободы!

У тебя нет ни друзей (кроме неизменного Левки, такого же психопата, между нами говоря), ни родных, ни любимого человека, ни постоянной работы, ни своего угла. Если завтра ты сдохнешь под забором, никто не хватится, никто о тебе и не вспомнит. Вот он – итог твоей вольной и счастливой жизни. Ты в самом деле этого хотела?»

Сидя на земле, Рита все сильнее вжимала зубы в костяшки пальцев, уже чувствуя во рту солоноватый привкус крови. Сухие рыдания полосовали на части грудную клетку, вырываясь сквозь сомкнутые зубы отрывистыми всхлипами. Ей показалось вдруг, что она совсем одна в этом мире. Впервые ей стало страшно, невыносимо тоскливо от этакой своей разобщенности с другими людьми, нелепости, ненужности.

На станции что-то вещала из динамика механическим голосом диспетчерша. Мимо потянулся, грохоча коричневыми железными вагонами, бесконечный грузовой поезд. И Рита отчего-то вспомнила вдруг низкий вкрадчивый голос, произнесший однажды: «Когда ты объешься своей свободой до тошноты, когда она станет тебе омерзительна – приходи ко мне!»

И Рита уцепилась за это воспоминание как за единственное спасение, схватила сумку и принялась вытрясать ее содержимое прямо на землю. Покатились, путаясь в ростках первой зелени, монетки, шлепнулся на землю мобильник, просыпались из раскрывшейся пачки сигареты. И, наконец, блеснув золотым обрезом, на траву спланировала визитка. Рита выцепила ее из кучи ненужного хлама, набрала замерзшими пальцами незнакомый номер и, дождавшись ответа, произнесла:

– Здравствуйте, Борис. Это Маргарита.

8

По сомкнутым векам скользили горячие солнечные лучи, раздражая и вызывая острые вспышки головной боли. Рита со стоном перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Постельное белье было шелковым и скользким – как Рита ни пыталась настаивать на том, чтобы в ее спальне стелили привычный хлопок, обслуга этого шикарного дома продолжала уверять, что такого здесь не водится.

В дверь осторожно постучали, и робкий голос Кати, горничной, прошелестел, боясь вызвать недовольство хозяйки:

– Маргарита Александровна, там маникюрша приехала. Говорит, вы ей назначили на одиннадцать.

– Пошла она к черту! – хрипло рявкнула Рита. – Передоговорись с ней на два часа. Скажи, я плохо себя чувствую.

Тихие удаляющиеся шаги в коридоре – и ее наконец-то оставили в покое. Рита с трудом разлепила веки и посмотрела на мир из-под спадавших на лицо спутанных волос. Стены в спальне были теплого фисташкового оттенка. И лучи летнего солнца, пробиваясь через щели в тяжелых серо-зеленых шторах, плясали по нежной зелени, как макушки одуванчиков. За прошедшие четыре месяца она успела привыкнуть к этой комнате и, открывая утром глаза, больше не подпрыгивала испуганно на постели, недоумевая, куда это она попала.

Светлый простой интерьер дома нравился ей. У Бориса Кратова был прекрасный вкус. Его жилище, наполненное светом и воздухом, с высокими потолками, большими просторными комнатами, не загроможденными мебелью, ничем не напоминало ужасающие в своей помпезной и безвкусной роскоши особняки его соседей по поселку. Борис вообще сильно отличался от знакомых ей бизнесменов-бандитов, несмотря на то что был, по сути, выходцем из той же среды. Отличался манерами, острыми, иногда жестоко оскорбительными, но всегда подчеркнуто корректными замечаниями, умением легко и непринужденно рассуждать о чем угодно – от глобального потепления до причин Русско-турецкой войны 1877 года. Когда Рита заметила ему это, он рассмеялся и объяснил:

– Когда я заработал свой первый миллион, я потратил его не на телок и наркоту, а на образование и путешествия по миру. Нахватался фальшивого лоска. Но не обманывайся, Маргарита, дорогая, на самом деле я все такой же браток.

– Пускай, – дернула плечами она.

Ей и в самом деле было тогда все равно, браток так браток. После всего, что произошло с ней тогда – после того, как Марат прямо объявил ей, что возвращаться не собирается, после отказа в театре и смерти матери, – на нее накатила какая-то непонятная, непривычная ей апатия. Впервые в жизни ей не хотелось ухватить жизнь под уздцы и править бешеную скачку туда, куда она пожелает. Захотелось просто прислониться к кому-то, довериться, отдать бразды правления собственной жизнью.

Господи, она ведь так давно не была маленькой и слабой! Если честно, с десяти лет, с того момента, как исчез отец. После того как мать практически впала в прострацию, ей пришлось экстерном повзрослеть и взвалить на плечи ответственность как за себя, так и за эту погасшую, превратившуюся при жизни в собственный призрак женщину. Она не справилась. Устала, оставила мать – и та умерла. Не справилась и с собственной жизнью – продолбала все, что только было можно, ни к чему не пришла, ничего не обрела. Так, может, просто плюнуть на все, отключиться, и пусть управляет всем кто-нибудь другой? Взрослый, сильный, тот, у кого получается? Из всех ее знакомых Борис Кратов представлялся не самым плохим вариантом. Умный, сильный и, кажется, по-настоящему в ней заинтересованный. Так почему нет?

Она позвонила тогда Борису, и он привез ее в этот загородный дом. Не спрашивал ни о чем, был неизменно вежлив и предупредителен, не пытался растормошить ее, спокойно принимал ее растерянность, подавленность и лишь окружал теплом.

Они прогулялись по окрестностям. Весенний воздух был свежим и прохладным, на деревьях начинали уже появляться первые листья. Вот только ветер налетал все еще по-зимнему холодный. Рита куталась в пальто и зябко дула на руки.

Когда они вернулись, Борис растопил камин. В глазах его плясало оранжевое пламя, бликуя в стеклах очков. Но лицо оставалось совершенно спокойным, закрытым, губы улыбались вежливо, не выражая ни нетерпения, ни страсти.

– Вы замерзли. Хотите грога? – предложил он. – Хорошо согревает. Я могу сварить.

– Хочу, – согласилась Рита.

Они прошли на кухню – хромированную и белую, как в операционной, – и Борис принялся колдовать у плиты, вливая и всыпая что-то в небольшую кастрюльку. Остро и пряно запахло специями, кисло – лимоном.

– Где вы научились? – спросила Рита, следя за его ловкими манипуляциями.

Руки у него были красивыми – крупные длинные ладони, тонкие пальцы с коротко остриженными светлыми ровными ногтями. Интересно, может, он и на скрипке еще играет? А у Марата… У Марата пальцы загрубевшие, под ногтями въевшийся след от оружейного масла, а на ладонях – грубые шероховатые мозоли… Стоп! Не сметь думать об этом!

– Где научился? – переспросил Борис. – У одного матроса, корсиканца. Он утверждал, что это старинный пиратский рецепт. Врал наверняка.

Корсиканца… Марат говорил, на Корсике… К черту!

Она приняла из рук Бориса стакан с готовым напитком, погрела пальцы о стенки, прикрыв глаза, втянула запах теплого вина и пряностей. Он наблюдал за ней, чуть склонив голову к плечу и прищурившись, и Риту не покидало ощущение, что он забавляется ею, как опытный хищник забавляется пойманной зверушкой, играет вроде бы даже с какой-то изощренной лаской – прежде чем наброситься и сожрать.

За окнами стемнело, небо над тянувшимся на горизонте лесом стало темно-розовым и фиолетовым, и Рита неторопливо поднялась с кресла в гостиной.

– Спасибо за вечер, Борис. Я устала, пойду спать.

Он тоже пружинисто поднялся, двинулся следом.

– Пойдемте, я покажу вашу комнату.

Рита слегка сдвинула брови, когда Борис вошел вслед за ней вот в эту самую, светлую, нежно-фисташковую спальню. До сих пор он весь день вел себя так, словно она просто его гостья, не делал ни малейших попыток прикоснуться или как-то еще заявить на нее свои права. И она подумала было, что он позволил себе «забыть» об их договоренности, пригласил ее, просто чтобы дать отдышаться.

Однако, что бы она там ни нафантазировала, теперь Борис заявил о своих намерениях с предельной откровенностью. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он словно вмиг стряхнул с себя маску равнодушной любезности и прижал Риту к стене. Его жесткие с проседью волосы щекотали ее висок, дыхание обжигало щеку, а глаза смотрели пристально, без улыбки, и искры, зажегшиеся в них еще в гостиной, теперь разгорелись жадным пламенем. Рита отпрянула, его неожиданный напор ошеломил ее. Первым побуждением, как обычно, когда кто-то пытался надавить на нее, сломить волю, было – бороться, отбиваться, сломать наглеца, позволившего себе алчно посягнуть на нее.

Она уперлась ладонью в его грудную клетку, чувствуя кончиками пальцев лихорадочное биение сердца под тонкой тканью рубашки. Надо было отдать ему должное, до этой минуты Борис отменно себя контролировал.

– Борис, я думала, вы решили подождать до нашей свадьбы, – попыталась обернуть всю ситуацию в шутку Рита.

Темная бровь, изогнувшись, поползла вверх. Когда Борис заговорил, голос его звучал спокойно, отстраненно, словно это вовсе и не его сильные руки сжимали сейчас ее плечи, и не его жаркое дыхание опаляло кожу на виске.

– Маргарита, мне казалось, мы предельно ясно обо всем договорились во время последней встречи. Я занятой человек, и играть в игры мне некогда. Я могу предложить вам этот дом, мои деньги, связи, защиту и поддержку. И свободу, почти полную. Я не буду влезать в ваши дела до тех пор, пока они не будут пересекаться с моими интересами. Я позволю вам все, разве что кроме лжи мне. Но вы нужны мне только в качестве жены, и никак иначе. Я предлагаю вам честное соглашение, и у вас еще есть возможность отказаться.

Рите, пожалуй, нравилась его манера вести дела. Без тени притворства, лживой романтики и принятых в обществе реверансов. Борису почему-то приспичило заполучить ее, сделать своей женой. И он говорит об этом прямо, не смущаясь и открывая карты. А она… Неужели она настолько глупа, что все еще ждет от мужчин ухаживаний и красивых слов, доверяя только этим банальным нелепостям? К черту, она уже не девчонка, надо как-то устраивать свою жизнь!

– Я согласна, – криво улыбнулась она, расслабила ладонь, все еще упиравшуюся ему в грудь, и мягко повела ею вверх, к плечу, ощущая под рубашкой жар его кожи.

Если Борис и сомневался в том, какое решение она в конце концов примет, он и виду не подал. Лишь на секунду глаза его прикрылись и подбородок отяжелел. А затем он снова наклонился к ней, обдал горячим дыханием и в первый раз поцеловал.

Борис оказался умелым и щедрым любовником. Впрочем, Рита и не сомневалась, что ей с ним будет хорошо. Если бы только… Если бы она могла отключить память, услужливо вызывавшую в голове картины, на которых ее тела касались другие руки, жесткие и мозолистые, в шрамах от старых ожогов, она, наверно, могла бы и вовсе назвать себя счастливой.

С Борисом было потрясающе интересно. Всегда. Он, казалось, никогда не уставал и, вернувшись домой после долгого рабочего дня, состоявшего из множества разъездов и встреч, готов был поддержать любые планы Риты на вечер, не выказывая ни малейшей усталости. Он с интересом выслушивал ее мнение по любому вопросу, кажется, весьма ценил ее ум и живость реакции. Иногда он на полном серьезе спрашивал ее совета в каких-то своих делах, связанных с бизнесом или игрой на бирже, и часто, выслушав мнение Риты, довольно прищуривался и цокал языком.

– А ведь ты совершенно права, Маргарита, дорогая! Так я и поступлю. Спасибо!

– Не за что. Обращайся, – беспечно пожимала плечами она.

– Может, мне взять тебя аналитиком на один из моих заводов, м-м? – предлагал он то ли в шутку, то ли всерьез.

Но Рита каждый раз отмахивалась:

– Это скучно! Поставки, накладные, дебет, кредит, процент брака… Не хочу!

Ей интересно было разгадать разовую загадку, предложить самое лучшее решение в критической ситуации, но заниматься ежедневной рутиной – не для нее.

На одном из принадлежавших будущему мужу предприятий она встретила своего давнего знакомого, Паштета, и даже не сразу узнала его, так изменился этот убогий компьютерный гений. Паштет, во-первых, передвигался на собственных ногах, без помощи инвалидной каталки, во-вторых, похудел как минимум килограммов на пятьдесят, в-третьих, был чисто выбрит, аккуратно подстрижен и облачен в дорогой костюм. Как выяснилось, Кратов тогда и в самом деле заинтересовался им, отправил гениального компьютерщика в Израиль, где ему сделали операцию, а затем взял к себе на должность главного программиста. Теперь Паштет выглядел абсолютно довольным жизнью.

Впечатленная встречей со старым знакомым, Рита впервые за эти годы вдруг задалась вопросом, что же стало с кинувшим ее Саньком и его корешем Зубом. Кратов же на ее вопрос лишь отмахнулся:

– Скажем так, деньги мы вернули. А те ребята… Вряд ли ты еще когда-нибудь с ними увидишься.

Он коротко усмехнулся, и его улыбка в который раз напомнила Рите оскал.

Борис, как и обещал, не давил на нее и вообще никак не вмешивался в ее частную жизнь. Если ей хотелось по-прежнему носиться ночами по Москве, разведывать удивительные события из мира полусвета, а днем кропать статейки в разные издания – он не желал становиться ей поперек дороги. Впрочем, как только финансовая необходимость перестала подталкивать ее к этому ремеслу, Рита почти сразу забросила свой непостоянный заработок. Кажется, впервые в жизни ей хотелось тишины и покоя. Не лететь никуда, не рваться, не спешить разузнать первой, обставить противников, рисковать, балдея от притока адреналина в кровь. Просто жить, как живут миллионы других людей.

Борис и на этот внезапно начавшийся период затишья в ее жизни отреагировал благосклонно. Он вообще, казалось, получал удовольствие от наблюдения за ней, словно стремился с каждым днем изучить ее все лучше.

– Почему ты захотел жениться на мне? – спросила она как-то.

Он пожал плечами и отшутился:

– Я уже дважды был женат. В первый раз – на уютной домохозяйке, нетребовательной и заботливой. Второй – на фотомодели, ослепительно красивой и такой же ослепительно безмозглой. Захотелось попробовать что-то новое.

Он поймал ее руку и прижался горячими губами к запястью, шепнув прямо в кожу:

– К тому же ты приносишь мне удачу.

Удача… Наверное, можно было сказать, что и Рита вытащила счастливый билет. Большой дом, полная свобода действий, интересный человек, испытывавший к ней если и не любовь, то, по крайней мере, искреннюю нежность и интерес. Борис с наслаждением тратил на нее деньги, возил в путешествия, дарил дорогие украшения, машины, шубы – все, что она только сможет пожелать. Рита не сомневалась, что, пожелай она издать, наконец, свои рассказы за свой счет и раскрутить себя как автора, Борис с удовольствием оплатил бы все расходы. Вот только… Только собственное творчество внезапно ей опротивело. Неудача с постановкой, казалось, окончательно подкосила ее, растоптала последние остатки веры в собственные силы, в талант, в то, что она делает, может быть кому-то нужно. Многочисленные тетради, распечатки, флешки с текстовыми файлами пылились в одном из ящиков письменного стола, который Рита за последние месяцы ни разу не открывала. Что ж, судьба не раз дала ей понять, что именно в этой области она ей не союзница, а Рита считала себя достаточно умной, чтобы не биться лбом в каменную стену. В конце концов, получив от жизни так много, неужели же она не смирится с тем, что издаваемой и читаемой писательницей ей никогда не стать. Ведь смирилась же она с тем, что Марат к ней никогда не вернется. Смирилась, кажется…

Лишь иногда накатывала тоска. Такая давящая и щемящая, что оставаться в этом проклятом, вылизанном до последнего сантиметра пола доме не оставалось никаких сил. В такие вечера она звонила Левке и, если тому удавалось ускользнуть от своего ревнивого модельера, пускалась вместе с ним в сумасшедший загул по самым модным злачным местам столицы. Играла в казино, танцевала, снова и снова пила дорогущее шампанское, носилась по ночной Москве, пока голова не начинала кружиться от мелькавших перед глазами огней рекламы и светящихся вывесок.

Наутро Борис подначивал ее, страдающую от похмелья, смеялся над ее хмурым выражением лица, приносил аспирин на тончайшей фарфоровой тарелочке. И никогда не выказывал недовольства ее образом жизни. Никогда.

Свадьба была назначена на конец августа. Рита, всю жизнь достаточно скептически относившаяся ко всему этому идиотскому черно-белому пафосу, хотела было обойтись без пышной церемонии и расписаться где-нибудь в районном загсе по-тихому. Но внезапно оказалось, что свадьба одного из влиятельнейших и богатейших людей Москвы – мероприятие чуть ли не государственной важности. И пришлось заниматься составлением списков приглашенных, многочасовыми примерками тончайшего серебристого узкого платья – выряжаться в кружевной торт она отказалась наотрез. Борис смеялся над ее возмущением, но мягко настаивал на том, чтобы именно в этот раз все было так, как требует он. Оказалось, что он умел быть жестким, не теряя при этом кошачьей вкрадчивой мягкости манер и голоса. И Рита сдалась. В конце концов, в такой малости, как собственная свадьба, она могла пойти на поводу у будущего мужа.

В дверь спальни снова постучали.

– Маргарита Александровна, – в голосе горничной слышалось почти отчаяние. – Привезли платье. Говорят, нужна последняя примерка, ведь завтра…

– Хорошо, я сейчас встану! – с раздражением крикнула Рита, оторвавшись от подушки.

Завтра. Уже завтра она станет женой Бориса Кратова, олигархиней – или как там ее статус теперь можно будет назвать? Черт возьми, и надо ж было им с Левкой вчера так набраться! Беликов с возмущением отказывался называть их прощальный загул девичником и гордо именовал его «последней холостяцкой вечеринкой». За ночь они превзошли самих себя, объехали, кажется, все злачные места, пили дорогущее, щипавшее в носу шампанское. Хохотали как умалишенные, распевали что-то на два голоса. А потом… Потом Рита, кажется, рыдала истерическими слезами Левке в плечо и клялась, что завтра же утром поговорит с Борисом и отменит все, расторгнет их сделку. Потому что она… Она просто не может, она так любит, так любит Марата… А он…

Господи, какая чушь!

Она с трудом поднялась с кровати, прижимая ко лбу холодную, покрытую липкой испариной ладонь. К горлу подкатила тошнота. Рита добралась до подоконника, распахнула окно и несколько раз глубоко и жадно вдохнула теплый летний воздух. Да что же с ней такое? Она всегда относительно легко переносила похмелье, почему же сейчас ей так омерзительно? Неужели стареет?

В брошенной у кровати, прямо на полу, сумке тренькнул мобильник. Рита, чертыхнувшись, отошла от окна и, не глядя, нашарила среди вороха вещей телефонный аппарат. Кто еще жаждет повидаться с ней этим кошмарным утром?

Номер отправителя эсэмэски на экране не высветился. Сообщение отправлено было с интернет-сайта. Что еще за анонимные поклонники?

Она открыла сообщение и, оцепенев на мгновение, уставилась на пересекавшую экран короткую строчку: «В Луанде море темно-серое, как мокрый асфальт».

По спине, вдоль позвоночника, побежали мурашки. Сердце забилось так, словно собиралось выскочить из горла. Марат… Опять он где-то, на краю земли. Жарится под беспощадным солнцем в своей жесткой униформе, стреляет, падает в пыль, прикрывает голову шлемом. И думает о ней, пишет ей эту садистскую ерунду о море… Ублюдок!

Господи, ведь он жив, он существует где-то, улыбается, щурится, прикусывает кончик большого пальца. А она…

К черту! Даже если он никогда больше не приедет, не позвонит, не позовет ее. Он просто есть где-то, а значит, она не может… Что она вообще делает в этом доме, в этой тошнотворно-фисташковой спальне, с этим человеком? Нужно все отменить, пока не поздно! Нужно…

Рита подскочила на ноги, пробежала по прохладному деревянному полу и вдруг остановилась, согнулась пополам от судороги, родившейся где-то внизу живота. Ее снова скрутило тошнотой, и она едва успела добежать до ванной комнаты и рухнуть на колени около унитаза, прежде чем ее вывернуло наизнанку. А потом долго еще не могла отдышаться, чувствуя, как что-то давит на диафрагму и вдоль позвоночника стекает струйка отвратительного холодного пота. Что же с ней происходит? Как будто собственное тело взбунтовалось против нее, как будто она…

Черт! Она поднялась на ноги, склонилась над раковиной, плеская в лицо холодной водой, с трудом пытаясь прикинуть прошедшие месяцы, посчитать дни, недели… Господи, ну конечно. Она ведь беременна. Только полная идиотка могла не догадаться, не понять, забыть… О нет!

Беременна от Бориса. И Марат никогда не вернется. И она уже не принадлежит себе, все ее порывы, метания и сомнения не стоят ничего перед поселившимся где-то внутри инопланетянином. Он ни в чем не виноват, и она не имеет никакого права не принимать его в расчет, раз уж сама оказалась такой кретинкой.

Рита с силой прикусила костяшки пальцев, часто задышала, приходя в себя, стараясь свыкнуться с новостью, на которую умудрилась так беспечно не обращать внимания весь последний месяц. Кто бы что ей ни говорил, но платить долги она умеет. А перед этим существом она в долгу. В долгу хотя бы потому, что допустила его возникновение.

Справившись с колотившимся сердцем, она умылась, сколола волосы на затылке, накинула на плечи тонкий белый шелковый халат и вышла из спальни.

– Катя! – позвала она все еще слегка слабым, но уже решительным голосом.

Горничная появилась в коридоре, как будто все это время чутко дежурила где-то, ожидая, когда наконец хозяйка соблаговолит выйти из спальни.

– Катя, маникюрша все еще здесь? – спросила Рита. – Скажите ей, что я сейчас спущусь. И, пожалуйста, позвоните в ресторан и распорядитесь, чтобы завтра на столах не было лилий. У меня на них аллергия, а лекарства принимать я теперь некоторое время не смогу.

Часть IV

1

итмичная музыка гремела, казалось, прямо в голове. Упругие звуки духовых инструментов отскакивали от стен старинных домов и чисто выметенной мостовой. Бряцали литавры, рассыпались звоном тарелки, мерно бухал большой барабан. Само яркое летнее солнце, казалось, шагало по крышам и вершинам темно-зеленых деревьев в такт раздававшихся маршей.

Рита придвинула стул ближе к балюстраде длинного, полукругом опоясывающего здание балкона и облокотилась на перила. Локти ее сразу же утонули в зелени украшавших карниз цветов, росших прямо в подвешенных к перилам плоских длинных корзинках. Нежные прохладные лиловые и фиолетовые лепестки приятно щекотали кожу.

Внизу, под балконом, чеканным строевым шагом двигались отряды военных. Рядом с Ритой на балконе разместилась пожилая американка, наверное, туристка, в мятых белых шортах и полотняной панаме, из-под которой торчали во все стороны седые завитки. Она поерзала, удобнее устраиваясь на плетеном стуле, и обратилась к Рите по-английски:

– Вы не знаете, во сколько начнется фейерверк?

Рита пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, как только стемнеет.

Она говорила по-английски достаточно бегло, без напряжения. Пять лет жизни с Борисом включали в себя, кроме прочего, постоянные разъезды по миру – то необходимые для работы мужа бизнес-визиты, то заезды в гости к его многочисленным друзьям, разбросанным по всему миру, то просто совместные семейные развлекательные поездки. Даже медицинское обслуживание, когда дело касалось чего-то серьезного, Рита предпочитала теперь получать в Штатах. Хочешь не хочешь, пришлось выучить язык.

Внизу по мостовой зацокало множество лошадиных копыт, и вскоре показался конный отряд. Всадники в обтягивающих белых брюках для верховой езды, черных сюртуках с золотыми галунами, в украшенных алыми перьями шлемах. Рита невольно залюбовалась открывшейся картиной. Перья трепетали на ветру, и, казалось, еще чуть-чуть – и в стороны посыплются алые брызги.

– Как называется это воинское подразделение? – спросила Риту американка.

Та снова пожала плечами:

– Не знаю.

Старуха окинула ее недоуменным взглядом из-под панамы.

– Если вы не интересуетесь традиционным парадом в день взятия Бастилии, зачем же приехали в Париж именно в это время? Я думаю, сейчас здесь самый большой наплыв туристов. А после завершения празднеств народу станет меньше, и номера в гостиницах сразу подешевеют, – хихикнула пожилая женщина.

Рита натянуто улыбнулась ей:

– Я не ради парада приехала. Просто так совпало.

– Оу! Бизнес? – не отставала дотошная американка.

– Да, бизнес, – коротко кивнула Рита.

Не объяснять же этой приставучей незнакомой старухе, что вот уже пять лет ей нет необходимости заниматься каким бы то ни было бизнесом, потому что все ее имевшие некогда место финансовые затруднения давно решены заботливым мужем. Что отныне, если она и ввязывается в какие-то дела, то лишь для того, чтобы избавиться от вечного своего бича – пресыщенности спокойной жизнью.

Нет, жизнь с Борисом Кратовым вовсе не была скучной. Теперь, узнав его лучше, Рита понимала, что они с Борисом очень похожи.

Борис научил ее играть на бирже, никогда не отчитывал за проигрыши, даже крупные. Неизменно вместе с ней, затаив дыхание, следил за котировками и разделял ее сумасшедший восторг, когда удавалось предугадать расстановку сил правильно. Дело было не в деньгах, нет. Его, как и ее, заводила атмосфера риска, игры.

Особенно отчетливо Рита осознала это, когда они вместе с мужем сами разработали и провели операцию по внедрению в один из концернов-конкурентов промышленной шпионки. В команде Бориса достаточно было профессионалов, которым можно было бы доверить разработку и осуществление этого плана. Однако и Кратов, и Рита получали настоящий кайф от того, что проводили ночи за мозговым штурмом, спорили до хрипоты, азартно потирали руки, когда одному из них удавалось найти правильное решение. Через несколько дней, сидя рядом с мужем перед экраном ноутбука и наблюдая, с помощью взломанной Паштетом системы скрытых камер предприятия-конкурента, за передвижениями по зданию вышколенной шпионки, Рита вдруг впервые осознала, что, пожалуй, она почти счастлива. Неужели это и в самом деле возможно?

Когда на экране высветилось, как их сотрудница делает фотографии интересующих их документов из кабинета руководителя, Борис издал горлом сдавленный торжествующий звук, обернулся к Рите и быстро горячо поцеловал ее.

– Спасибо, Маргарита, – сказал он. – Ты идеально все спланировала. Восхищаюсь твоим умом, дорогая.

Рите было приятно видеть искреннее одобрение и восторг в темных, обычно непроницаемых глазах мужа. Широко улыбнувшись, она спросила:

– Ты поэтому на мне и женился, да? Чтобы заполучить для дела мой непревзойденный ум?

– Бинго, душа моя! – отозвался Борис.

Ей тогда показалось или в его глазах действительно мелькнуло печальное выражение? Словно бы Кратов сожалел о том, что какая-то часть их жизни до сих пор остается для Риты непонятной.

Иногда, не слишком часто, она ловила в его глазах это выражение снова. Так было и когда родился их сын.

Сын… Это было самое невероятное из того, что произошло с ней за эти пять лет. Беременность давалась ей нелегко. Нет, со здоровьем все было в порядке, к тому же Борис, едва узнав о ее положении, настоял на временном переезде в США, где Рита до самых родов наблюдалась в лучшей клинике, в которой в положенное время и появился на свет Марат. Просто само ощущение того, что ее тело больше не принадлежит ей, что оно, без ее желания, стало неким сейфом, банковской ячейкой, отвечающей за сохранность особо ценного груза, безмерно раздражало Риту. Привыкшая беспечно относиться к собственному здоровью и безопасности, она истошно злилась на вдруг отказавшееся подчиняться ей подсознание. То самое, которое силой заставляло ее сбавлять скорость в машине и не носиться как угорелая по автотрассам. Которое настойчиво требовало двигаться плавно и осторожно, не допуская резких рывков и жестов. Эта дурацкая жажда, заставлявшая ее вместо любимой жареной картошки набрасываться на огурцы, словно кто-то там, поселившийся внутри ее, наглый захватчик, умудрившийся поработить ее тело, немедленно требовал подать ему свежих овощей.

Ее саму пугала ее раздражительность, и втайне она опасалась, что не сможет стать хорошей матерью для этого ребенка. В конце концов, какая из нее нежная и трепетная родительница? Она хорошо помнила, как тяготила ее необходимость заботиться о собственной матери, раньше времени стать главной взрослой в доме. Что ж, даже это она с треском провалила, сбежав в Москву и позволив своей несчастной, брошенной матери наглотаться таблеток и умереть. Неужели же ей под силу справиться с каким-то младенцем? Наверняка красным, сморщенным, вечно орущим, непонятно что от нее требующим… Бррр…

Рита посещала все необходимые обследования и процедуры с унылым постоянством, как связанный контрактом с нелюбимой работой сотрудник. Она могла только позавидовать энтузиазму Бориса, который, казалось, испытывал невероятный восторг, глядя на мелькающие на экране детские конечности во время УЗИ. Ребенок – им уже сказали, что это мальчик, – должен был стать его первым сыном. От первого брака у Бориса была уже взрослая дочь, она жила сейчас в Англии, а со второй женой детей у них не было. И будущее отцовство, казалось, приводило Ритиного супруга в неописуемый восторг. Она же не решалась поделиться с мужем своими сомнениями и страхами, глубже загоняя их внутрь.

Как бы там ни было, сын появился на свет в срок, не доставив Рите слишком больших неудобств. Она помнила тот момент, когда в родзале улыбчивая темнокожая медсестра положила ей на руки уже осмотренного лучшим педиатром новорожденного сына. Мальчик был облачен в трикотажный костюмчик, на безволосую голову натянули голубую шапочку. Рита опасливо и недоуменно разглядывала сопевшее у нее на руках крохотное существо. Такой смешной. Припухшие веки почти без ресниц, нос вздернутый, пальчики на руках крохотные и какие-то сморщенные. Ребенок завозился и открыл глаза. Он не мог еще пока сфокусировать взгляд, глаза были мутными и, казалось, ничего не выражающими. Но Рита вдруг с ошеломлением поняла, что понимает… Нет, она всегда была закоренелым материалистом, не верящим ни в бога, ни в черта, ни в духов, ни в паранормальные явления, ни в передачу мыслей на расстоянии. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие законы физики. На каком-то высшем, ментальном уровне она была связана с этим крохотным мальчишкой, несмотря на то что пуповина была уже перерезана, она понимала, чего он хочет. Рита спустила с плеча голубую больничную рубашку и приложила мальчика к груди. Тот смешно покрутил носом, сложил маленькие губы трубочкой и вдруг с удивительной силой вцепился в нее и принялся жадно сосать.

В эту минуту в палату вошел Борис. Рита никогда еще не видела, чтобы он так широко улыбался. Обычно, как бы ни был муж весел и беззаботен, она всегда чувствовала, что где-то глубоко внутри в нем никогда не разжимается туго стянутая пружина. Теперь же, казалось, этот сдержанный, никогда не теряющий над собой контроль человек впервые забыл обо всем.

Затаив дыхание, он присел на корточки рядом с постелью и пристально смотрел на припавшего к Ритиной груди малыша. Тяжелые веки его заметно подрагивали.

– У него есть волосы? – спросил Борис почему-то хрипло.

– Неа, – засмеялась Рита. – Лысый как коленка.

– Это ничего, вырастут еще, – шепнул Борис, благодарно целуя ее в висок.

– Вырастут… – повторила за ним Рита.

Грудную клетку вдруг сдавило болью. Рита вдруг на секунду отчетливо представила себе, что было бы, если б это был ребенок Марата. Если бы это его сын лежал сейчас у нее на руках, уткнувшись крохотной красной мордочкой в ее грудь. Если бы это Марат сейчас смотрел на нее со смущенной гордостью и теплотой. Господи, как глупо, нелепо складывается жизнь…

Она с трудом сглотнула. Владеть собой получалось еще с трудом, наверно, сказывались зашкаливающие в организме гормоны. Впрочем, Борис, должно быть, принял выступившие на ее глазах слезы за выражение умиления.

– Как мы его назовем? – спросил он, все еще любуясь сыном.

И Рита быстро ответила:

– Марат!

– Марат? – с интересом переспросил тот. – Но почему? Это какое-то татарское имя.

– А мне нравится! – отрезала Рита. – В честь французского революционера.

Борис дернул плечами, усмехнулся, и на одну секунду взгляд его, направленный на Риту, стал жестким и испытующим. Но уже через миг лицо его разгладилось.

– Хорошо, – кивнул он. – Пусть будет Марат.

И снова в его глазах мелькнуло то смутное, печальное выражение, которое Рите так и не удалось разгадать.

Мальчик рос, и Рита постепенно обнаруживала, что быть матерью не такая уж невыносимая ноша. Конечно, Борис немедленно нанял весь необходимый персонал. У ребенка с самого рождения были няни, личные врачи, приходившие с ним заниматься педагоги и психологи. Рите же оставалось лишь болтать с сыном обо всем на свете – как только он научился достаточно хорошо говорить, целовать перед сном, носиться перед домом, перемазанными землей и краской, изображая индейцев, карабкаться вместе по деревьям в саду.

Она ощущала себя скорее старшей сестрой, чем матерью этого темноглазого мальчика. Ей хотелось научить его всему, что она сама знала и любила в детстве. Лазать по деревьям, раскачиваться на тарзанке, разводить огонь с помощью увеличительного стекла, закапывать в саду «секреты» – яркие цветки, бусины и фантики, укрытые осколком стекла, запускать кораблики в ручье, перелезать через забор и мастерить лук из ивового прута. Воспитывать, наказывать, наставлять она за четыре года так и не научилась. Наверное, следствием этого было то, что Марат обожал ее безмерно, но заставить его слушаться ей ни разу не удалось.

Потом было еще многое – поездки по всему миру, гонки на яхтах, когда Рита едва не погибла, врезавшись на полной скорости в бетонную опору моста. Тот сумасшедший случай в трущобах Рио-де-Жанейро. Рита тогда, удрав из гостиницы, направилась без сопровождения осматривать самые злачные кварталы города и немедленно угодила в переделку, ухватив за ухо полуголого черного мальчишку, уже сунувшего тонкую гибкую руку ей в сумочку, и тут же получив холодное дуло, упиравшееся ей в подбородок. Мальчишка выглядел еще совсем почти ребенком, и Рита просто не учла, в каком юном возрасте уличные бандиты здесь разживаются оружием. Металл, царапавший кожу, был обжигающе горячим – еще бы, жара на улице была под сорок, но по спине, вдоль позвоночника, ощутимо бежали мурашки. Однако по-настоящему испугаться Рита не успела – уже через несколько секунд глаза пацаненка выкатились от изумления, он задергался, залопотал что-то по-португальски, и Рита, отведя наконец напряженный взгляд от его лица, увидела собственного мужа, приставившего, в свою очередь, оружие к затылку воришки.

В такси, по дороге к отелю, она от души хохотала, вспоминая, как удирал, сверкая босыми пятками, начинающий грабитель, когда Борис, опустив пистолет, прикрикнул на него по-русски: «Пошел вон!» Кажется, языковой барьер был преодолен в ту же секунду, и мальчишка нисколько не сомневался, что означают эти слова на чужом языке. Борис в машине тоже усмехался и прижимал ее к себе чуть крепче, чем обычно.

– Ты не станешь меня отчитывать за безрассудство? – спросила она мужа, отсмеявшись.

– Нет, – покачал головой он. – Если бы я всегда руководствовался доводами рассудка, я бы не имел сейчас и половины того, что имею. Не был бы женат на тебе, к примеру.

Она бросила заинтересованный взгляд на его, как обычно, спокойное непроницаемое лицо:

– Как ты нашел меня?

– Просто предположил, куда бы я пошел, впервые оказавшись в Рио, – отозвался он. И добавил неожиданно серьезно: – Не волнуйся, Маргарита. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. По крайней мере, до тех пор, пока ты будешь оставаться со мной.

Да, ее жизнь с Кратовым никак нельзя было назвать размеренной и скучной. И Рита все чаще ловила себя на том мимолетном ощущении почти-что-счастья. Они и в самом деле были очень похожи с мужем, и вместе им было хорошо. Так продолжалось до определенного момента, пока однажды на Ритин мобильник не поступил звонок. Номер на экране не определился, и у Риты закололо в груди. Она уже знала, что это значит, кто звонит ей с засекреченных номеров. Марат…

Он сказал, что получил увольнительную на три дня, и Рита в ту же минуту решилась ехать. Она понимала, что рискует всем, что вся ее налаженная жизнь может в одночасье полететь к черту. Но едва в трубке послышался знакомый голос, как вся ее удовлетворенность жизнью схлынула, словно смытая потоком эмоций.

Как она могла думать, что сможет жить счастливо без него? Что просто – сможет жить?

Борис находился в Америке, и ей удалось съездить в Марсель на пару дней. Мужу она сказала, что отлучалась в родной город, потому что всплыли какие-то бумаги по материнской квартире. Он предложил ей помочь разобраться с наследством, но Рита твердо заявила, что с таким пустяком справится сама. И больше Кратов не настаивал. Маленький Марат остался с няней Линой.

Они тогда провели с Маратом два дня в Марселе. Была зима, и неприветливое серое море то и дело окатывало набережную ледяной неопрятной пеной. Они дьявольски мерзли в крошечной дешевой гостинице. Но Рите было наплевать, наплевать на все.

А потом она вернулась в Москву – и все разладилось. На Риту навалилась тяжелая сонная апатия, мутная одурь, лишающая сил, медленно убивающая волю к жизни. Как будто встреча с Маратом разбередила старую болевую точку, о которой ей до недавней поры удавалось не вспоминать. И все померкло. Кратов, немедленно уловивший перемену, произошедшую в жене после возвращения, теперь смотрел на нее как-то по-иному, напряженно-болезненно, как будто чего-то от нее ждал. Но у Риты просто не было сил разгадывать, чего хотел от нее муж. Вопросов он не задавал, и ей постепенно удалось убедить себя, что Борис ни о чем не догадывается.

Как бы там ни было, их совместные отчаянные вылазки, спланированные вместе аферы остались в прошлом. Кратов теперь, кажется, избегал ее. Рите, впрочем, было все равно. У нее и самой отпала охота к какому бы то ни было движению. Хотелось только провалиться поглубже в собственную кровать, отвернуться лицом к стене и спать, спать… Только сын, ее дорогой четырехлетний мальчик с внимательными глазами темно-чайного цвета, с ресницами, такими черными, словно кто-то вымазал края его век угольной пылью, с тугими розовыми щеками, с вечно задумчиво прикушенной нижней губой, был единственным, кто мог еще заставить ее улыбаться.

А кроме сына… Нет, было еще кое-что. Единственное, что оставалось в ее жизни постоянным занятием, несмотря ни на что, – вычитка и отшлифовка текстовых файлов, которыми был по-прежнему забит компьютер. Над которыми она просиживала иногда днями и ночами, то принимаясь бешено барабанить по клавиатуре, то тупо зависнув над экраном, снова и снова перечитывая написанное и по двадцать раз переправляя одно слово. Тот самый, задуманный ею еще в школе роман о человеке, вынужденном бежать от собственной устоявшейся жизни и в конце концов оказывающемся на войне. Теперь разрозненные сцены начали постепенно складываться в общее стройное повествование. Герои оформились и зажили собственной жизнью. Сюжетная линия приобрела стройность и завершенность.

Ее герой, Марк, совершив на родине непреднамеренное убийство, вынужден был бежать и поступить в Иностранный легион, оставив на родине женщину, которую любил. За многие годы им удалось встретиться лишь несколько раз. Когда Марку оставалось лишь полгода до завершения его контракта, он попадал в плен, так и не узнав, что его любимая на родине воспитывает его дочь. Героиня романа, Марина, собрав все сбережения, ехала вместе с дочерью в Марсель, чтобы встретиться там с Марком по завершении его службы. Марк же, во время освобождения из плена, получал пулю. Финал романа оставался открытым, выживет ли Марк после ранения, встретится ли с Мариной, узнает ли о ребенке – пусть читатель сам это додумывает.

Повествование получилось жестким и безжалостным. Оно обличало извечные войны, разъединяющие людей, калечащие тела и души. Войны, которые ведут и государства, и обычные люди – друг с другом и сами с собой. Не пересказывая собственную историю, лишь препарируя пережитое и увиденное, Рита вложила в этот роман всю боль, тяжесть и недосказанность ее собственной истории, их с Маратом истории.

В конце концов, после почти пяти лет напряженной работы, шестисотстраничный роман, которому Рита дала название «Приказано – забыть», был готов и в принципе готов был увидеть свет.

Только вот… После того как все рухнуло тогда со спектаклем по ее пьесе, она так и не избавилась от смутного ощущения бессмысленности собственных творческих порывов, хотя она дважды еще после своего замужества предпринимала попытки напечататься. Но теперь ее, супругу Бориса Кратова, принимали в издательствах с подобострастной почтительностью, рассыпались в дифирамбах и тут же исподволь начинали внушать, как трудно в наше время развиваться издательскому бизнесу, какие финансовые проблемы дамокловым мечом висят над головой главного редактора и что – вот если бы господин Кратов мог выступить спонсором, тогда бы они в самое ближайшее время издали Ритину писанину чуть ли не полным собранием сочинений. И оба раза Рита разворачивалась и уходила ни с чем. Нет, Борис не пожалел бы денег, если бы она попросила, но платить за публикацию людям, считавшим ее бездарностью, отхватившей богатого спонсора, казалось ей омерзительным.

Так или иначе, рассказывать все это толстозадой тетке в мятых шортах было совершенно ни к чему. Для этих целей скорее годилась психотерапевт, к которой Борис устроил Риту месяцев восемь назад, когда ее приступы апатии и ничем не объяснимой тоски стали накатывать на нее слишком часто. Как же, модная фишка, каждый уважающий себя олигарх записывает свою мучающуюся беспочвенным сплином жену на сеансы к какому-нибудь именитому мозгоправу. В Ритином случае им оказалась женщина с мягкими щеками и голосом тихим и приторно-ласковым, как у воспитательницы в детском саду. Дважды в неделю Рита честно приходила в ее кабинет, утопала в кресле, таком мягком, что коленки ее торчали выше ушей, и с тоской смотрела на свою мучительницу, которая, по идее, должна была сделать ее жизнь насыщеннее и ярче. Вместо этого она своим омерзительным голосом доброй феи из мультика задавала Рите идиотские вопросы, заставляя по сотому разу пересказывать, как ушел из семьи отец, как отреагировала на это мать, что думала по этому поводу сама маленькая Рита. Господи, какая чушь! От этих гребаных сеансов Ритина тоска становилась еще удушливее. Большей частью оттого, что она отлично знала – все это совершенно бесполезно, ее хандра лопнет сама собой в один прекрасный день, когда мобильник неожиданно зазвонит засекреченным неопределяющимся номером. В последний раз это случилось неделю назад.

Американка поднесла к носу потертый театральный бинокль, вглядываясь в маршировавших внизу военных в темно-синих брюках и белых рубашках, прижимавших к груди черные, маслянисто поблескивающие на солнце автоматы.

– Это военно-морской флот, – сообщила Рите она. – Как красиво. А сейчас… да-да, сейчас покажется Иностранный легион.

– Дайте сюда бинокль, – вдруг быстро сказала Рита и почти вырвала его из рук опешившей старушки.

Она приблизила к глазам бинокль, еще теплый от соприкосновения с чужим лицом, брезгливо поморщилась, но все-таки заглянула в окуляры. Вот они! Шеренги мужчин в ослепительно-белой форме. С красно-зелеными погонами на плечах. В белых высоких фуражках с твердыми короткими козырьками, отбрасывающими косую тень на их лица. Такие разные лица – белые, черные, желтые, круглые и узкие, с широко расставленными и близко посаженными глазами. А вот спины у всех прямые, мускулистые, натруженные – подгоняются под формат за столько лет упорных тренировок и боев. Интересно, узнает ли она Марата в этой чеканящей шаг, облаченной в одинаковое обмундирование массе? Издалека, с балкона гостиницы, под неумолкающую трескотню ее случайной соседки?

Она напрягла зрение так, что заболели глаза. Взгляд ее скользил сквозь окуляры бинокля по лицам, твердым, смотрящим вверх подбородкам, по скрытым тенью козырьков глазам.

Рита почувствовала его присутствие раньше, чем смогла разглядеть. Между лопаток как будто обожгло. Когда-то в детстве придурок Аниська сунул ей за шиворот печеную картофелину, прямо из костра. Идиот! Как же она отколотила его тогда… И вот теперь ощущала то же самое, как будто густым глубинным жаром ошпарило спину. Сердце подскочило и едва не выпрыгнуло из грудной клетки прямо в горло. Ладони вспотели, и во рту вмиг пересохло.

Вот он! Рита, едва дыша от стиснувшей грудь привычной боли, скользила взглядом по твердой линии его скул, по темному от загара лицу. Она не видела его два года. Вот этого шрама над бровью раньше не было. Где он его получил? Ни за что не расскажет! Острые скулы, прозрачные глаза, умеющие менять цвет от светло-серого, льдистого оттенка до глубокой синевы июльского неба. Выгоревшие брови, по которым она так любит проводить пальцем, – у Марата в этот момент перехватывает дыхание, и взгляд становится мучительно-нежным. Как он изменился за эти годы. В нем ни за что не узнать того худого, длиннорукого, настороженного подростка, в которого она так отчаянно когда-то влюбилась. Он давно стал мужчиной, крепким и сильным, мужественно красивым, при встрече с которым все тетки, должно быть, сворачивают шеи. И только для нее, для Риты, он все тот же встрепанный, растерянный, отчаянный мальчишка.

Рита не сводила глаз с маршировавшей колонны, пока она не скрылась из виду. Следом за ними двигались еще какие-то подразделения – в густом нагретом солнцем воздухе замелькали темно-красные береты. Но Рита уже отвела от лица бинокль, вручила его американке со словами:

– Спасибо большое. Извините, – и поднялась на ноги.

– Куда же вы? – всполошилась старуха. – Парад еще не окончен. Я слышала, в завершение будет выступать авиация, шесть самолетов пролетят над городом, и следы за ними будут тянуться в цветах французского флага.

Рита лишь отрицательно качнула головой:

– Простите, у меня разболелась голова. Мне лучше пойти прилечь в своем номере.

– Ох, это все от солнца, – убежденно заявила американка. – Нельзя столько времени проводить летом без головного убора. Вот посмотрите!

Она сдернула с головы панаму и, кажется, всерьез вознамерилась продемонстрировать Рите ее неоспоримые достоинства, однако та уже спешила прочь с балкона. Увольнительная Марата должна была начаться еще только через два часа. У нее было время, чтобы сделать кое-какие дела. Расположившись в прохладном лобби отеля, Рита достала из сумки мобильный телефон и набрала номер.

– Привет, сынок! – ласково сказала она в трубку, когда гудки прервались и ей ответил веселый мальчишеский голос.

– Мам, – протянул мальчик, – я решил, кем стану, когда вырасту.

– И кем же?

– Динозавром! – воодушевленно выпалил сын.

– Отличная идея, Марат, мне нравится, – улыбнулась Рита в трубку.

– А Лина говорит, что у меня не получится, – раздраженно буркнул малыш.

Линой звали няню мальчика.

И Рита представила себе, как между его лохматых темных бровей образуется сердитая складка. В груди что-то дернулось, и Рита мягко улыбнулась, крепче прижимая трубку к уху:

– Ну откуда ей знать? Она ведь не динозавр.

Перед глазами возникло задумчивое лицо ее мальчика. Темно-янтарные глаза, нахмуренные ровные брови. Он сосредоточенно сопел в трубку, обдумывая ответ матери. Марат… Ее личное, отвоеванное у судьбы счастье с вечно исцарапанными коленками и пахнущей ванильным печеньем загорелой шейкой. Ей казалось невозможным, что от одной мысли о сыне, от одного звука его голоса она испытывает такую щемящую, выворачивающую душу нежность.

– Откуда ей знать, она же не динозавр, – улыбаясь, сказала Рита в трубку.

– Значит, у меня получится? – воодушевился Марат.

– Давай я приеду, и мы вместе попробуем, – пообещала Рита.

– А когда ты приедешь? – тут же ревниво уточнил мальчик.

– Через неделю. Ты же знаешь.

– А раньше?

– Не могу, – с усилием выговорила она.

Когда-то она дала себе слово никогда не врать сыну и старалась по возможности придерживаться этого правила. К несчастью, это не всегда оказывалось возможным.

Марат вздохнул, но тут же, по-детски быстро переключившись, затараторил:

– Мам, Лина зовет меня ужинать. Она сказала, если я съем всю тарелку, она даст мне мороженое. Мам, а мороженое шоколадное? Не знаешь? Ладно, мам, я пошел. Тут вот папа еще…

Рита услышала в трубке какую-то возню. Потом по полу протопали удаляющиеся шаги Марата. А затем раздался голос ее мужа:

– Здравствуй, Маргарита!

– Привет, – отозвалась она почти спокойно.

– Как Париж? – спросил он.

Голос его был обычным, спокойным, ничего не выражающим. Тот самый голос, который однажды сказал ей: «Я позволю тебе все, что угодно, кроме лжи». Она и произнесла равнодушно:

– Здесь жарко. Все украшено к празднику. Я видела парад сегодня. Очень красиво.

Ни слова лжи. Почти полная правда. Почти…

– Маргарита, возвращайся домой, – вдруг сказал Борис.

Показалось или в его голосе в самом деле что-то изменилось? Не властность, нет, он всегда говорил властно и твердо. Но сейчас Рите вдруг послышалось в низком бархатном звуке его баритона тщательно скрываемое звенящее напряжение.

– Возвращайся сейчас. Сегодня же, – повторил он.

Знает? Нет, не может быть!

Ей было хорошо известно, на какой гнев способен был так отлично умевший держать себя в руках Кратов. Когда что-то шло не так на одном из его заводов, когда один из его подчиненных допускал какую-нибудь нелепую оплошность с ценными бумагами, Кратов приходил в такую ледяную неуправляемую ярость, что у его сотрудников, казалось, от страха подкашивались ноги. Он не повышал голоса, напротив, говорил как будто тише и язвительнее, но эффект его слова имели колоссальный. Как по мановению волшебной палочки, люди бросались исправлять свои огрехи и вскоре уже рапортовали, что все налажено. И Рита не сомневалась, узнай Борис, к кому на самом деле она улетела, он не стал бы ее щадить и обрушился на нее со всей силой своего гнева. Их сделка – можно ли вообще называть сделкой с виду счастливый, ровный и гармоничный брак? – основывалась на ее обещании быть всегда предельно честной с мужем. А нарушителей условий сделок Кратов не щадил. Знай он, что Рита солгала ему, вряд ли стал бы уговаривать ее вернуться домой. Разве что… Разве что он и в самом деле испытывает к ней некоторую привязанность? Нежность, любовь? Нет, это чушь, которую и представить-то себе невозможно. Любил он их сына, а ее просто захотел когда-то заполучить и сделал для этого все необходимое. А теперь заботился о ней, как о ценном приобретении в коллекцию, баловал, забавлялся ее причудами. Поверить в то, что такой жесткий, холодный и расчетливый человек, как Борис Кратов, способен был на любовь, да еще к ней, было немыслимо.

– Зачем мне возвращаться? Что-то случилось? – спросила Рита.

– Скажем, я просто тебя прошу. Соскучился. Возможно, мне через несколько дней придется уехать по делам. Тогда мы долго не увидимся.

Что ж, значит, все так просто. Просто хочет провести несколько дней со своей забавной зверушкой перед отъездом. А все, что ей на мгновение послышалось в его голосе, – просто бред параноика. Наверное, она и в самом деле стареет, расслабилась от спокойной сытой жизни. Интуиция стала подводить.

– Слушай, у меня столько планов, – придав голосу тщательно выдозированную толику досады, ответила Рита. – Я билеты в «Гранд Опера» заказала – надо же мне хоть немного подтягиваться к твоему культурному уровню. Давай я все же вернусь через неделю, как и было запланировано?

Он секунду помолчал и ответил ровно и доброжелательно, не дав Рите и малейшего подозрения, что ее ответ его разочаровал:

– Хорошо. Решай, как считаешь нужным.

– Ладно, – сказала Рита. – Ладно. Тогда пока?

– До свидания, Маргарита! – попрощался Кратов и положил трубку.

Рита сунула мобильник в сумку, поднялась с кресла и прошла к зеркальным дверям лифта. Швейцар в белоснежной, тщательно выглаженной форме и дурацкой красной шапочке с золотым галуном улыбнулся ей механической отточенной улыбкой.

Рита знала, что очень рискует, сорвавшись вот так неожиданно на встречу с Маратом. Рискует всей своей налаженной жизнью, бытом, деньгами, положением. Что сделает Борис, если узнает однажды, что она неверна ему? Просто выставит из своей жизни? Или, по понятиям бандитского мира, в котором он начинал становление своей карьеры, замочит, закатает в ковер? Нет, это, пожалуй, уж слишком. Не потому, что в нем недостаточно жестокости, нет, скорее потому, что у него слишком хороший вкус, чтобы опуститься до такой пошленькой мелодрамы. Нет, убивать он ее не станет, но изрядно испортить жизнь сможет наверняка.

Вот только… Только, едва услышав в трубке голос Марата, Рита словно оттаяла от сковавшего ее ледяного плена, проснулась от муторного, тяжкого, не приносящего облегчения сна. От всей этой диагностированной старательным доктором депрессии, измучившей ее после их последней встречи, не осталось и следа. Она снова жила, искрилась, брызгала энергией, замирала, предвкушала. Жизнь властно, горячо билась в каждой жилке, рвалась наружу, требовала поступков. И отказаться от этого наркотика Рита не могла. В конце концов, не так уж часто она себе позволяла эту слабость.

Марат… С ним была связана еще одна ложь, отравлявшая бьющую через край радость от этих коротких встреч. Рита так и не решилась сказать ему, что вышла замуж. Тогда, в Марселе, она тщательно спрятала на самое дно сумки все дорогие вещи, которые могли бы выдать ее внезапную перемену статуса. Часы, украшения, шубу, в которой она прилетела из заснеженной Москвы. Оставалось лишь надеяться, что Марат, не имевший никаких познаний в моде и стиле, не догадается об истинной стоимости ее простых джинсов и темных кашемировых свитеров. Кажется, ей удалось тогда обмануть его. А сейчас?

Рита вышла из лифта, открыла ключом-картой дверь номера. Тяжелые шторы были задернуты, не пропуская в комнату солнечный свет и жар раскаленного города. На этот раз ей не удалось поселиться в дешевеньком мотеле на окраине, потому что Борис, узнав о ее внезапном решении съездить в Париж посмотреть торжества в честь дня взятия Бастилии, взялся сам забронировать ей гостиницу. Он хорошо знал город и уверял, что выберет такой отель, из которого хорошо будет виден парад, но шум празднующей толпы сюда доноситься не будет. И Рита не смогла выдумать достойного предлога для отказа. Теперь ей придется как-то объяснить Марату, как она смогла позволить себе такую роскошь. Ладно, как-нибудь выкрутится.

Она окинула комнату придирчивым взглядом. Кажется, все улики надежно спрятаны, обручальное кольцо покоится на дне чемодана. Кроме тех, которые не спрячешь, – слишком гладкое, холеное лицо без единой морщинки и выдающие истинный возраст усталые глаза, слишком белые и ровные зубы и легкая расслабленность, соответствующая привычке к определенному достатку. Впрочем, Рита надеялась, что Марат на все это не обратит внимания. В первую минуту им ничто не должно мешать, никакие сомнения и подозрения. Это потом, когда они смогут немного отдышаться, оторваться друг от друга, она сообразит, что сказать ему. Наврать, напридумывать… Или сказать правду. В конце концов, это он взял с нее слово, что она станет жить так, как будто его нет, выйдет замуж, родит ребенка. Ему не в чем ее упрекнуть. Ведь так?

Рита сбросила тончайшую льняную рубашку, повесила в шкаф брюки и, обнаженная, прошла в душ. Через несколько минут, блаженно поеживаясь от окутывающей тело свежести, она набросила на плечи тонкий шелковый халат, прошла через номер к огромной кровати, застеленной светлым покрывалом, и прилегла на край. Она немного полежит, придет в себя и найдет в себе силы встретить Марата. Вот так, да, в халате, после душа. Халат – это всего лишь халат, от него не несет за версту непристойным богатством. Марат ни о чем не догадается. Наверное.

Рита, кажется, немного задремала, но сразу проснулась, как только дверь номера мягко захлопнулась. Чуть приоткрыв веки, она увидела, что у дверей стоит человек. Марат… Сердце, как всегда, подпрыгнуло, ударилось о ребра, гулко застучало, парализуя, лишая воли…

Марат уже избавился от своей эффектной парадной формы. Теперь на нем были легкие летние брюки, рубашка с короткими рукавами, какие-то мягкие туфли. Он немного помедлил у дверей, наверное, привыкая к темноте после яркого, ослепительно солнечного дня, а потом увидел ее на кровати и двинулся вперед. Он не произнес ни слова. Думал, что она спит? Нет, конечно, он же солдат, опытный зверь, жестокий и осторожный, привыкший по малейшему изменению дыхания определять, спит ли человек или бодрствует, затаившись.

Марат, мягко ступая, приблизился к кровати и лег на противоположном от Риты краю, не касаясь ее.

Вот так. Все правильно. Теперь дышать. Вдох-выдох. В первый момент всегда слишком ярко, слишком больно, все через край. Так и нужно. Постепенно заново привыкать друг к другу. Вдыхать едва уловимый запах его тела, смотреть, как мерно вздымается и опадает могучая грудь.

Медленно, очень медленно ее рука скользнула по покрывалу, дотронулась до его горячих пальцев. Его ладонь накрыла ее руку, пальцы переплелись, и Рита едва не вскрикнула от сладко сдавившей грудь боли. Вместе! Снова вместе!

Она слышала тяжелое прерывистое дыхание Марата. Он чуть повернулся на кровати и, отпустив ее пальцы, провел горячей ладонью выше по руке, до боли сжал плечо, сминая тонкий шелк халата. Она подалась к нему, прижалась всем телом, коснулась трепещущими губами твердой линии подбородка.

И в этот момент на тумбочке взорвался звонком мобильник. Черт! Черт! Она же собиралась выключить его. Медлила с этим только потому, что опасалась – вдруг у Марата что-то пойдет не так, начальство его задержит, и он позвонит, чтобы предупредить. Она рассчитывала отключить аппарат сразу, как он войдет в номер, и забыла.

Марат сразу же отпустил ее. Рита, с трудом оторвав от постели сладко плывущую голову, села на кровати и, нашарив пиликающий мобильник, ответила на вызов.

– Мам! – закричала трубка голосом сына. – Мам, папа сказал, что отвезет меня в музей, где можно посмотреть скелеты динозавров. Ты представляешь, мам?

Чертов динамик! Такой громкий. Звонкий мальчишеский голос буквально разносился по всему номеру, отскакивая от мебели, пружинисто подпрыгивая на мягчайшем матрасе кровати. И Марат, конечно, слышал его тоже.

– Здорово! – с трудом произнесла Рита. – Это здорово, родной!

– Ну ладно, пока, мам. Папа говорит, надо собираться, а то опоздаем.

Сын нажал отбой прежде, чем она успела еще хоть что-то сказать. В Москве уже поздний вечер. В какой еще музей они собрались на ночь глядя?

Ладно. Это потом. Сейчас надо понять, что из разговора услышал Марат. Разобрал ли он это короткое звонкое «Мам»?

Рита отложила аппарат – отключать его теперь было бы уже совершенно бесполезно, глубоко вдохнула и сдавленно кашлянула. Марат сидел на краю кровати, спиной к ней. Даже в полутьме видно было, как ходят под тонким полотном рубашки напряженные мускулы.

– Можешь не напрягаться, – глухо сказал он. – Я давно знаю, что ты замужем и у тебя есть ребенок.

2

Марат хорошо помнил тот случай, когда пропал посланный им патруль. Трое ребят – Поль, Морис и Джон – попали в руки террористов. Тела Поля и Мориса они обнаружили достаточно быстро, а вот Джон – исчез, как в воду канул. И означало это только одно – парня взяли с собой, чтобы вытрясти из него какую-то информацию. Его будут допрашивать, пытать – они это умеют. Время идет на часы, если не на минуты.

Он тогда усилием воли запретил себе думать о том, что испытывал один из его ребят в данные минуты. Это отвлекало. Сочувствие не могло помочь ему найти правильное решение, вычислить, где скрываются похитители, и разработать операцию так, чтобы их заложник остался живым. За годы службы он прекрасно научился в нужный момент отключать в себе любую способность к эмпатии, видеть в списках понесенных на операции потерь голые цифры, не представляя на их месте людей, еще недавно живых, дышащих, надеявшихся на что-то. Так было и в тот раз.

Они тогда все-таки опоздали, и в том заброшенном доме, в разгромленном афганском кишлаке, нашли лишь обезображенное тело Джона. Джон Бойл, белокурый улыбчивый парень, в прошлом капитан школьной футбольной команды, мечтавший подзаработать денег и открыть собственную закусочную, превратился теперь в неопрятный кусок мяса, покрытый порезами, ожогами, черно-сиреневыми кровоподтеками. И в этом была вина его, Марата. Слишком долго думал, оттягивал принятие решения, не среагировал так быстро, как должен был.

Может быть, именно из-за этого тянущего чувства вины он долго потом не мог отделаться от мыслей, что пришлось вытерпеть Джону перед смертью. Казалось бы, за столько лет должен был уже ко всему привыкнуть, не мучиться излишней впечатлительностью. Однако же мысль о пережитом ужасе, о кошмарной, выворачивающей нутро физической боли не отпускала его. И в голове постоянно крутилось: «А я смог бы выдержать? Не раскололся бы? Не сдал бы своих товарищей?»

Теперь Марат точно знал – не смог бы. Он оказался жалким слабаком, не вытерпел вспарывающей его душу боли и сказал Рите: «Я знаю». Думал, что сможет, и не смог.

Он узнал о ее замужестве почти год назад. Узнал из Интернета, так же, как когда-то вычислил в сети ее телефонный номер. В общем-то, он что-то подобное и подозревал, когда обнаружил, что в последние годы все упоминания о Рите из сети исчезли. Оставались только ссылки на ее старые статьи, а ничего нового не появлялось, словно Маргарита Хромова в одночасье исчезла. Но он-то знал, что она жива и здорова, убедился в этом тогда, в Марселе. И из слов ее следовало, что ничего в ее жизни не изменилось – все тот же сумасшедший адреналин, умение ввязываться в истории, случайные заработки, игра на грани. Она хорошо умела лгать, если нужно, это Марат помнил еще по детству. Только вот он слишком давно ее знал, чтобы не заметить едва уловимого лихорадочного блеска в глазах. Блеска, который означал – Рита говорит неправду. И отсутствие данных о ней в Интернете это подтверждало.

А потом появилась та случайная фотография. Снимок в аэропорту – какой-то заносчивый седой хлыщ в пижонистом пальто, рядом с ним – Рита. Темные очки на пол-лица, спрятанные под капюшоном шубы волосы – но Марат-то не мог ее не узнать. А на руках у нее – и это почему-то ударило больнее всего – маленький ребенок, мальчишка с темными, не Ритиными глазами, показывающий ушлому фотографу язык.

В статье под фотографией говорилось о том, что корреспонденту новостного портала удалось сделать редкий кадр – заснять известного российского олигарха Кратова с семьей в аэропорту, во время возвращения из поездки по Европе. Кратов, писал журналист, очень трепетно относится к своей частной жизни и умело скрывает ее от средств массовой информации. Об изменении матримониального статуса дважды разведенного бизнесмена слухи ходили уже давно. И только теперь с уверенностью можно сказать, что олигарх действительно счастливо женат на прекрасной незнакомке и уже обзавелся наследником.

Значит, вот оно что, вот почему о Рите никогда больше не упоминалось. Высокопоставленный супруг отдал соответствующие распоряжения. Интересно, что теперь сделают с незадачливым папарацци, умудрившимся все же заснять счастливую семью?

Ему стало тогда вдруг так больно, что несколько мгновений он не мог дышать. Внезапно вспыхнувшая ревность скрутила его, заставляя биться в удушливой агонии, выкручивая внутренности и суставы. Он не хотел, действительно не хотел тогда, чтобы она исковеркала свою судьбу, дожидаясь его, он понимал, что никогда не сможет отказаться от своего образа жизни. Его могли убить в любой момент, он сам выбрал такой путь – разве справедливо было бы заставлять ее жертвовать собой? Именно так он рассуждал тогда, когда заставил ее поклясться, что она откажется от любых надежд быть когда-нибудь с ним вместе и устроит свою жизнь без него. Почему же теперь так больно? Как будто она, его девочка, то единственное, что осталось в его сердце живого, – предала его.

Почему она, чужая жена, вообще согласилась приехать, подставить себя под удар? Ведь ее высокопоставленный муж наверняка не стал бы мириться с этой ее связью, узнай он об этом? Неужели, что бы ни происходило в ее жизни, он, Марат, все равно останется превыше всего? «Это уже попахивает излишней самоуверенностью, нет? – сказал он себе тогда. – Наверное, это всего лишь ее обычная тяга к риску, адреналиновая зависимость». После стольких лет, после того, как он буквально вынудил ее связать свою жизнь с другим, она просто не может до сих пор любить его.

Как бы там ни было, Марат понимал, что их короткие встречи – раз в несколько лет – могут разбить вдребезги всю налаженную благополучную жизнь его любимой женщины. Он поклялся тогда себе, что больше не станет ей звонить, искать встреч. Хотя бы такую малость он может для нее сделать? Отпустить, позволить жить свободно…

И, как оказалось, даже здесь он оказался слабаком. Не смог противиться искушению позвонить ей, когда выяснилось, что после парада в Париже всем им будет предоставлено по неделе отпуска. Он дал самому себе твердое обещание, что это будет в последний раз. Что он не станет ни о чем спрашивать ее, выворачивать наизнанку эту причинявшую им обоим боль правду. Он просто встретится с ней в последний раз, еще раз услышит ее низкий хрипловатый голос, заглянет в изумрудные и такие родные глаза. И попрощается. Найдет в своей гребаной жалкой душонке силы оставить ее в покое, просто отойти в сторону, не опускаясь до выяснения отношений. Она поступила правильно, он сам так хотел, значит, так тому и быть.

И даже этого он не смог. Услышал в трубке высокий, захлебывающийся восторгом мальчишеский голос и тут же понял, что не сможет притворяться, что ничего не знает, не выдержит этой муки. Лучше бы его пытали, как Джона, вырезали на коже тупым ножом издевательские ругательства, прижигали раскаленным металлом. С этим он, может быть, еще бы справился, а выдержать настороженный взгляд любимой до судорог женщины не смог. Сдался. Тряпка!

Рита глухо застонала сквозь зубы, протянула руку и включила лампу на тумбочке у кровати. Комнату затопил слабый, какой-то желтовато-мертвенный свет. Рита повернулась к нему, и Марат принялся, как обычно при встрече, жадно вглядываться в ее лицо, стремясь «сфотографировать» его, запечатлеть в памяти на долгое время. Он знал, что, как ни старайся, со временем ее облик все равно поблекнет, и ему трудно станет представить себе ее черты. В памяти будут всплывать лишь короткие яркие сполохи – округлое смуглое плечо, выглядывающее из ворота съехавшего халата, блестящие пряди темных волос, мягко струящиеся по спине, крохотный блик света, дрожащий в мягкой ложбинке над верхней губой.

Сейчас, без макияжа, с еще влажными после душа волосами, Рита выглядела моложе, чем в их прошлую встречу в Марселе. Но… и старше тоже. Чистое лицо ее было по-детски трогательно беззащитным. И у Марата сдавило в груди. «Девочка моя, родная, как бы я хотел спрятать тебя, защитить от всего мира, чтобы тебе приходилось только смеяться, всегда оставаться такой молодой и красивой».

Склонив голову к плечу, Рита, кажется, тоже изучала его. Взгляд ее мягко скользил по его лбу, скулам, линии подбородка, губам, и Марат ощущал его всей кожей, словно нежное легкое касание кончиков пальцев.

– У тебя седина появилась, – тихо произнесла Рита. – Вот здесь.

Она протянула руку, хотела коснуться пальцами его виска, но Марат перехватил ее запястье, на мгновение ощутив сумасшедшее биение пульса под пальцами. Если она сейчас дотронется до него, он совсем перестанет соображать. А этот разговор, раз уж они его завели, нужно было довести до конца.

Рита, кажется, поняла его, опустила руку, рассеянно поводила пальцами по смятому покрывалу. Потом спросила:

– Давно ты в курсе? В Марселе ты еще ничего не знал, ведь так?

Марат кивнул и отвел глаза.

– Конечно. Я бы заметила, если б ты знал, – уверенно сказала Рита.

Его всегда поражало, как она могла быть настолько убеждена, что может читать его мысли и чувства. Ведь они не виделись годами, он давно уже стал другим человеком, не тем мальчишкой, который когда-то так отчаянно смертельно в нее влюбился. В этом не было никакого смысла, никакой логики. Но так или иначе, Рита всегда оказывалась права.

– Ты узнал уже после Марселя. Наверно, какой-нибудь сволочной журналюга все-таки успел где-то нас сфоткать, а ты случайно увидел заметку в Интернете. Так? – Не дожидаясь его ответа и так уверенная в том, что она разгадала все правильно, Рита продолжила: – И все-таки ты мне позвонил. Несмотря ни на что. Странно, это идет вразрез с твоими железобетонными принципами. Ты… Ты приехал… Господи, Марат, ты приехал, чтобы со мной попрощаться? В последний раз?

Лицо ее исказилось от испуга. Щеки побледнели до синевы, глаза как будто потемнели от расширившихся зрачков. Марат выдержал ее взгляд – с трудом, до боли стиснув зубы, но выдержал.

– Так будет правильно, – с силой выговорил он наконец. – У тебя своя жизнь. Я не хочу, чтобы из-за меня ты рисковала всем. Не хочу осложнять тебе…

– Осложнять жизнь? – перебила Рита.

Она вдруг уткнулась головой в согнутые колени и тихо, безостановочно засмеялась. Затем прикусила костяшки пальцев, несколько раз с силой кашлянула, пытаясь успокоиться. Запавшие глубокие глаза блестели от выступивших слез.

– Осложнять жизнь… – повторила она. – Какое благородство! Марат, да ты просто взял и сломал ее, мою жизнь, однажды – тем летом, когда решил пойти в армию.

– Я поступил правильно, мне это было нужно, – возразил он.

– А ты всегда поступаешь правильно, – откинув голову, заявила Рита. – Всегда поступаешь так, как нужно. Тебя не в чем упрекнуть. Ты говоришь мне «я ухожу, потому что так нужно», «я никогда не вернусь к тебе, потому что так нужно», «устраивай свою жизнь, потому что так нужно», «я не стану больше с тобой встречаться, потому что так нужно». Признайся, Марат, ты потому и бегаешь от меня всю жизнь, что я поступаю не так, как нужно, а так, как хочу. А тебе безумно страшно допустить хотя бы мысль, что такое возможно?

– Я не бегаю от тебя… – сказал он, отворачиваясь. – Рита, я тупой солдафон, для меня все это слишком сложно. Я принимаю решение один раз и не могу потом бесконечно в нем сомневаться, иначе я просто погибну. Нельзя по сто раз перетирать, кто виноват в том, что случилось, и что было бы, если… Нужно исходить из того, что мы имеем сейчас. Ты замужем, у тебя ребенок, и я не хочу, чтобы из-за меня ты ставила все это под удар.

– Да пошел ты! – выкрикнула вдруг Рита. – Я пятнадцать лет бегаю за тобой по первому свистку, как собачонка. Захотел – позвал, не захотел – выгнал. Надоело!

Она спрыгнула с кровати, босиком пробежала к шкафу, выволокла на ковер чемодан и принялась лихорадочно забрасывать в него вещи. Марат, тяжело ссутулив плечи, смотрел, как она быстро движется по номеру, как сдирает халат, не смущаясь своей наготы, натягивает на обнаженное тело платье. Поймать ее, остановить, прижать к себе до боли. И не отпускать больше никогда.

Руки с силой сжались в кулаки. Он не должен ее останавливать. Он сам сказал, что это их последняя встреча. Всем будет легче, если она уедет сейчас. Нет, не всем. Ей будет легче! А он… Если бог, в которого он не верит, сжалится над ним, он довольно быстро словит пулю…

– Маруся, – хрипло позвал он.

– Что еще? – резко обернулась она.

– Маруся, как зовут твоего сына? – почему-то спросил он.

И у Риты в ту же минуту опустились плечи. Словно из ее тела разом выпустили воздух, она как-то пригнулась, поникла и прошелестела тихо, не поднимая глаз:

– Марат. Его зовут Марат. Разве может быть как-то иначе?

И тогда он снова не выдержал, рванулся к ней, стиснул, подхватил на руки, умирая от боли и нежности, чувствуя, как сердце плавится внутри грудной клетки и разливается по ребрам густой ртутью.

Через неделю он прощался с Ритой на вокзале в Париже. Поезд до Обани отходил через пятнадцать минут. В части он должен был отметиться не позднее восьми часов вечера. Это был первый раз, когда он позволил Рите проводить его до поезда. Именно потому, что, несмотря на то что тот разговор они так и не продолжили, все еще считал, что правильным будет никогда больше не искать с ней встреч.

В такси они все время хохотали. Рита, в темно-синем, ловко охватывающем фигуру летнем платье, со сколотыми на затылке волосами, откидывала голову и сверкала зубами. Он жадно смотрел на ее напряженную белую шею, выступающие ключицы, темную впадинку между ними. На ее маленькие гладкие руки, хрупкие запястья, тонкие пальцы. И тоже не мог сдержать разрывающий грудь нервный, почти истерический смех.

Рита, перегнувшись к нему через сиденье, нахлобучила ему на голову какую-то идиотскую шапку, красную, с золотой отделкой. Это вызвало новый приступ смеха.

– Где ты это взяла? – задыхаясь, выговорил он.

– Свистнула у лифтера, – смеясь, ответила она. – Я же шпана, забыл?

Он стащил шапочку со своей головы и водрузил ее на Ритины волосы. Потом сгреб ее в охапку, хохочущую, дрожащую. Притиснул к себе локти, колени, все спрятанное под темным платьем родное и всегда желанное стройное тело. «Маруся моя… Отчего твой смех так похож на всхлипы?»

Он ткнулся губами в слегка пахнущий мелиссой висок. Таксист посмотрел на них в зеркало заднего вида и разулыбался.

На вокзале, уже у самого поезда, Рита вдруг оборвала смех. Глаза ее в один миг стали больными, губы скорбно сжались. Она дернула Марата за рукав, с силой развернула к себе и, приподнявшись на носки, приблизила свое лицо к его.

– А теперь слушай меня! – твердо произнесла она. – Я свою часть договора выполнила. У меня своя жизнь, муж и ребенок. Я сделала все, как ты хотел. Так что теперь ты просто обязан выполнить свою часть сделки. Не вздумай умирать, ясно? Ты должен! Ты мне обещал! Даже если мы больше никогда не увидимся. Просто будь живым, понял? Мне этого будет достаточно.

– Я буду, – кивнул Марат. – Обещаю!

Он в последний раз прижался к ее сухим подрагивающим губам, до боли стиснул, прижимая к себе, ее плечи. Затем с силой разжал руки и, не оглядываясь, шагнул в открытые двери тамбура.

3

Странности начались еще в аэропорту. Рита хотела купить стакан кофе на вынос в маленькой закусочной в углу зала ожидания. Девушка за стойкой, с полосатыми, красно-черными, волосами, выбивавшимися из-под форменного козырька, вручила ей пластиковый стакан с высокой крышкой, затем занялась протянутой ей Ритой кредитной картой и через несколько секунд вернула ее Рите, покачав головой:

– Извините, платеж не проходит. Карта заблокирована.

– Заблокирована? Странно!

Рита пожала плечами. Ей казалось, пару дней назад, когда она расплачивалась картой в парижском магазине, на ней оставалась еще большая сумма. Впрочем, она всегда была беспечна с деньгами, могла и не заметить, что превысила кредит. В любом случае сейчас у нее не было сил разбираться с банковскими проблемами.

Рита вытащила из сумки кошелек, убедилась, что немного наличных у нее есть, и расплатилась за кофе. Теперь нужно было найти Женю, их семейного водителя.

На стоянке аэропорта знакомой машины не обнаружилось. Телефон Жени не отвечал. Господи, да что за хрень тут случилась, пока ее не было? Рита понимала, что, не будь она такой усталой и опустошенной, начала бы злиться на всю эту навалившуюся на нее нелепую череду неприятностей. Но сейчас у нее просто не осталось никаких эмоций. Хотелось поскорее добраться до дома, с головой залезть в постель, пахнущую лавандой, и спать, спать… Кажется, про эту сонливость, похожую на медленно наплывающий глухой обморок, обрушивавшуюся на нее в минуты особо острых переживаний, ее психотерапевт тоже говорила что-то нехорошее. А, плевать! Она просто взорвется, если не провалится в сон в ближайший час.

В такси она откровенно клевала носом. Водитель пытался балагурить с ней, о чем-то расспрашивать, пока Рита в конце концов не рявкнула:

– Извините, я очень устала и хочу просто посидеть в тишине.

За мутными от пыльных разводов стеклами машины мелькали подмосковные деревни, тускло поблескивали луковки церквей, золотом отливали под клонившимся к закату летним солнцем поля. На лобовое стекло приземлилась стрекоза и застыла, подрагивая голубоватыми крылышками.

Неужели за столько лет она привыкла к боли, думала Рита. Почему теперь ей больше не кажется, что сердце рвется на части и острыми краями калечит внутренности? Теперь она чувствовала лишь тупую усталость, черную апатию. Все равно, все равно. Жизнь бессмысленна. Марат больше не позвонит, не позовет ее. Если завтра какой-нибудь врач, пряча глаза, озвучит ей смертельный диагноз, она, кажется, вздохнет с облегчением.

Ох черт! Нет, ей нельзя умирать. Есть же сын, маленький Марат. Единственное, что осталось в ее жизни.

Рита глянула на часы. Если водитель поторопится, она успеет домой раньше, чем Лина уложит его спать. И тогда можно будет забраться к нему в кровать или утащить его к себе в спальню. Вместе залезть под одеяло, свернуться живым клубком, вцепившись друг в друга руками и ногами, нашептывать сказки, баюкать, утыкаться носом в пахнущую нагретым на солнце сеном мальчишескую макушку. Это был ее личный антидепрессант, куда более действенный, чем все снадобья психотерапини. Маленький мальчик скажет: «Мама!», обовьет руками шею и уткнется носом куда-то под ключицу. А потом будет рассказывать ей про динозавров. И ей станет легче. Она будет лежать рядом, слушать картавую детскую болтовню и думать, что вот это – то, ради чего стоит продолжать жить. Даже если она никогда больше не увидит Марата, даже если больше вообще ничего не будет.

Такси затормозило перед автоматическими воротами их загородного дома.

– Подождите секунду, сейчас откроют, – устало сказала водителю Рита.

Однако черные створки ворот не двигались. Водитель нетерпеливо нажал на клаксон, но дом все так же выглядел вымершим. Рита, прищурившись, пыталась разобрать, видно ли какое-то движение в окошке привратницкой будки, но закатное солнце, бившее в стекло, не оставляло возможности ничего разглядеть.

– Ладно, – тряхнула головой она. – Давайте я с вами расплачусь и не буду больше вас задерживать. А потом уж разберусь, куда все подевались.

Водитель принял от нее деньги, достал из багажника чемодан, плюхнул его на запыленную мостовую и уехал. А Рита стала колотить в ворота дома, где прожила последние пять лет.

– Эй! – крикнула она. – Эй, вы что там, с ума сошли все?

Да что, в конце концов, произошло? Борис куда-то уехал, не предупредив ее? Но персонал-то должен был остаться в доме. Может быть… Черт, она ведь совсем не следила за новостями эту неделю. В конце концов, они живут в стране, где все возможно. Что, если ее мужа – не знаю – арестовали? Описали имущество? То, что на его совести числились кое-какие грехи против закона, сомнений не вызывало, но до сих пор ему удавалось довольно успешно договариваться с властью. Однако что, если в этот раз Кратов перешел кому-то дорогу и его решили просто удалить с поля, воспользовавшись какой-то старой провинностью? Такое казалось вполне реальным. Господи, но что же тогда с маленьким Маратом? И почему ей никто не сообщил?

Нахмурившись, Рита продолжала колотить в ворота, уже почти не ожидая, что ей откроют. Наконец дверь привратницкой будки скрипнула, и на пороге показался Андрей, молодой парень из охраны дома. Вид у него был встрепанный, короткие волосы надо лбом стояли дыбом, губы были красными и припухшими. Создавалось ощущение, что Андрей только что вылез из кровати, оставив в ней какую-нибудь юную и горячую подругу.

– Ну, слава богу, хоть кто-то живой! – в ярости буркнула Рита. – Что здесь произошло? Почему мне никто не открывает?

– Маргарита Александровна… – Андрей смущенно уставился в землю, боясь поднять на Риту глаза. – Тут такое дело… В общем, хозяин в Америку уехал, всех распустил. А дом велел закрыть и никого не пускать.

– Что значит, никого не пускать? Ты рехнулся, что ли? – изумилась Рита. – Я тут живу вообще-то.

– Маргарита Александровна, ну я же не знаю, какие там у вас дела, – мямлил охранник. – Я говорю, как мне Борис Андреевич велел… Я сам не понимаю…

– Подожди, а где Марат? – в груди заскребло тревожное предчувствие.

– Так с отцом же вместе уехал, – выпалил Андрей, радостный от того, что владел хоть какой-то информацией. – Они улетели, позавчера еще.

– Та-а-ак, – медленно протянула Рита. – Ладно, Андрей, не валяй дурака, пропусти меня в дом, – устало сказала она.

Парень потоптался на пороге привратницкой, смущенно заалел скулами, но отрицательно покачал головой:

– Не могу, Маргарита Александровна, честно – не могу. Простите, ради бога!

За его спиной послышалась вдруг какая-то возня, и из-за плеча Андрея выглянула Катя, Ритина горничная. Вид она имела тоже довольно расхристанный. «Вот оно что, у Кати роман с Андреем, – сообразила Рита. – А я раньше и не замечала».

– Катя, ну хоть ты здесь, – облегченно выдохнула она. – Объясни мне, что происходит. Тут все взбесились, что ли?

Вечно кроткая, покладистая и услужливая Катя на этот раз смотрела на свою хозяйку с плохо скрываемым злорадством.

– Борис Андреевич уехал, – кривя в улыбке уголок рта, объяснила она. – По-моему, надолго. Знаете, он ведь и московскую квартиру тоже запер, замки сменил. – Сузив глаза, она проговорила, глядя на Риту со значением: – Кажется, он что-то узнал, неприятное. И сильно расстроился.

– Что узнал? – спросила Рита, почувствовав, как холод липкими пальцами пробегается по позвоночнику.

– Это не мое дело, – пожала плечами Катя, глумливо ухмыляясь. – Вам виднее.

– Извините, Маргарита Александровна, – развел руками Андрей.

А затем, втолкнув Катю в кирпичную будку, захлопнул за собой дверь и щелкнул замком.

Рита осталась посреди пустынной проселочной дороги. Колени ее вдруг ослабели, и она тяжело осела на брошенный в пыль чемодан. Узнал… Борис что-то узнал… Сменил замки, заблокировал карточки. Все это полная чушь! Где ее сын?

Она могла бы пробраться в дом, взломать замок, вырубить этого придурка Андрея одним точным ударом. В конце концов, она ведь всего-навсего провинциальная шпана. Вот только сына там все равно нет, и где он, это выяснить не поможет.

Стараясь не обращать внимания на то, как трясутся руки, она вытащила из сумки мобильник и набрала номер мужа. Едва дождавшись ответа на том конце, она заорала в трубку:

– Что все это значит? Где Марат?

– Ну, во-первых, здравствуй, – сдержанно отозвался Кратов на том конце.

– Да пошел ты! – рявкнула Рита. – Где мой сын? Что вообще происходит?

– Я думаю, ты догадываешься, что происходит, – мягко произнес Борис. – Маргарита, ты умная женщина. Очень умная, ловкая, хитрая. У тебя лишь один недостаток – ты слишком самоуверенна и считаешь всех вокруг себя непроходимыми тупицами по сравнению с тобой. В большинстве случаев ты права, но бывают исключения. Например, мои сообразительные способности недооценивать тебе не стоило.

Рита судорожно сглотнула. Знает. Он знает, куда она ездила. Точнее, к кому она ездила. И теперь, когда он понял, что она нарушила условия их сделки, можно только догадываться, какой изощренный способ мести он выберет. В том, что ее муж окажется настолько сентиментальным, чтобы простить нарушение их негласного договора, у нее были большие сомнения.

– Что ты имеешь в виду? – осевшим голосом спросила Рита, все еще не желая сдавать позиций.

– Ну серьезно, Маргарита, – сухо хмыкнул Борис, – неужели ты думаешь, я настолько легкомысленный и увлекающийся человек, что, собравшись жениться, не выяснил о своей будущей супруге все, включая юношеские увлечения? И позже не поинтересовался, почему ты выбрала такое необычное имя для нашего сына? И эта твоя неожиданная поездка за мифическим материнским наследством… Наконец, в этот раз я сам заказывал тебе номер в гостинице. В гостинице, где за тобой будет кому присмотреть. Помнишь лифтера? Такая забавная физиономия. Зачем, кстати, ты украла у него шапку?

– Господи! – прикрыв глаза, простонала Рита.

Она поверить не могла, что была такой дурой, надеялась, что ей удастся обвести Кратова вокруг пальца. Впрочем, даже знай она, что Кратов следит за ней, это ничего бы не изменило. Она бы все равно поехала к Марату, несмотря ни на что. Вот только… Только сына она бы от себя не отпустила ни на шаг.

– Но зачем… – проговорила она. – Если ты все понял с самого начала, зачем ты отпустил меня? Раз ты знал, куда я еду…

В трубке недолго помолчали, и, когда Борис заговорил, ей на мгновение показалось, что его обычный бесстрастный голос дал трещину, едва заметно дрогнул.

– Глупость. Сентиментальность. Называй как хочешь, – ответил он. – Надеялся, что это в последний раз. Что ты едешь сказать, что теперь связана некоторыми обязательствами и ваши милые свидания придется прекратить. Что ты, может быть, вернешься, если я тебя попрошу. Если мы с твоим сыном тебя попросим… Надеялся, что мы тебе важнее. Старость, наверное.

Он коротко нехорошо засмеялся. Над собой? Над ней? И тут же взял себя в руки.

– Как бы там ни было, душа моя, с этого дня ты совершенно свободна. Наш брак окончен. Мой адвокат с тобой свяжется. Я понимаю, что при твоих талантах тебе ничего не стоит проникнуть даже в закрытый дом или квартиру, но все же очень надеюсь, что ты там не появишься. Что касается карточек… Они временно заблокированы, но я готов предложить тебе некоторую сумму отступного, так сказать. Достаточную сумму, чтобы ты могла ни в чем не нуждаться какое-то время. Единственным условием будет, чтобы ты оставила нас в покое.

– Да пошел ты! – заорала Рита. – Мне на хрен не нужна твоя «некоторая сумма». Мне плевать на карточки. На карточки, на твои деньги, на этот долбаный дом. Где мой сын? Ты не имеешь права отобрать у меня Марата!

– Вот тут, думаю, ты ошибаешься, – спокойно отозвался Борис. – Марат сейчас вместе со мной в Нью-Йорке. Как ты помнишь, у нас с ним у обоих американское гражданство. А у тебя, к сожалению, нет. Закон на моей стороне.

– Кратов, отдай мне ребенка! – Рита чувствовала, как ярость и отчаяние захлестывают ее, заставляют захлебываться словами и задыхаться: – Это мой ребенок! Мой сын! Ты не посмеешь…

– Маргарита, я уверен, со временем ты сама поймешь, что Марату лучше будет со мной. Я могу дать ему лучшее образование, медицинское обслуживание, он сможет путешествовать по миру и жить в любой стране, где только пожелает. Но все это по большому счету не настолько важно, как комфортная обстановка дома. Которую при твоей эмоциональной неуравновешенности поддерживать, увы, практически невозможно. На случай, если все-таки решишь обратиться в суд, имей в виду, что у меня на руках заключение твоего психолога. Там много любопытного о девиантном поведении, маниакальных состояниях и…

– Сука! – выдохнула Рита. – Ты с самого начала это планировал, так? Собрал на меня целое досье, чтобы в случае чего отобрать ребенка. Везде подстраховался, да? Ублюдок!

– Ну-ну, не делай меня таким уж монстром, – протянул Кратов. – Я просто предусмотрительный человек и стараюсь просчитать все варианты. И жизнь такую стратегию регулярно оправдывает.

– Я не оставлю тебе Марата, ты ведь это понимаешь, да? – сдавленно выговорила Рита. – Это что, такой способ шантажа? Ты хочешь, чтобы я пообещала никогда больше не видеть… его?

– О нет, Маргарита, от тебя я больше не хочу ничего, – в голосе Бориса сквозила усталость. – Я же тебе говорил, я человек немолодой и занятой, у меня нет ни времени, ни сил на выяснение отношений. Мы попытались. Ничего не вышло. Теперь я просто стараюсь выйти из этого с наименьшими потерями.

– Я убью тебя… – сипло прошептала она. – Клянусь, я доберусь до тебя и убью! Мне нужен мой ребенок, ты понял, Кратов? Мне…

– Маргарита, у тебя истерика, – холодно бросил он. – Извини, у меня нет на это времени. Прощай.

В трубке раздались гудки. Рита, издав хриплый горловой вопль, с размаху запустила мобильником в кирпичную стену, отгораживающую от дороги особняк, еще недавно бывший ее домом. Господи, что же ей делать? Ее мальчик, сын, сейчас черт знает где, за тысячи километров от нее, а она даже прилететь к нему не может.

Постой-ка! Она сжала руками виски. Но ведь документы у нее на руках, виза есть, ей нужны только деньги на билет. А деньги не проблема, деньги она сможет найти. Скорее всего, Кратов отвез Марата в их квартиру на Пятой авеню в Нью-Йорке. А потом перевезет на виллу в Майами. Но даже если и нет, даже если он снял какой-нибудь дом у черта на куличках, чтобы Рите труднее было их обнаружить, она все равно сделает это. Найдет хакера, взломает компьютер, выяснит, с кем он переписывался в последние дни, куда переводил деньги. А потом первым же рейсом вылетит в Штаты. Сделает что угодно – выкрадет своего мальчика, если потребуется, или наймет киллера, чтобы прострелил башку этому подонку, ее драгоценному мужу.

Ею овладела жажда действия. Казалось, чем быстрее она сделает хоть что-то, тем быстрее сможет снова увидеть сына. Рита вскочила на ноги, подобрала с земли мобильник – экран треснул, но аппарат, к счастью, еще работал – и ухватила тяжелый чемодан за ручку. Такси давно уехало, и на улицах загородного поселка было тихо. Нужно было выбраться на шоссе, там, если повезет, удастся поймать попутку или сесть в рейсовый автобус. Лишь бы побыстрее добраться до Москвы.

Обливаясь потом и задыхаясь, Рита волокла чемодан по неровному асфальту. В висках у нее шумело, перед глазами разливались горячие красные пятна. Пить хотелось смертельно, но она не обращала внимания на подобные мелочи. Только не останавливаться, бежать быстрее, чтобы не поддаться искушению впасть в отчаяние.

Чемодан уже в который раз больно шваркнул ее по щиколотке, и Рита, выругавшись, остановилась и яростно пнула тяжеленный, обтянутый крокодиловой кожей кофр! К черту! К черту! Пропади ты пропадом!

Чемодан отлетел на обочину, гулко стукнулся застежками о землю. Крышка отскочила, и в траву посыпались яркие тряпки, тонкие босоножки, блестящие украшения. Жемчужные бусы зацепились за высохшую ветку и мягко засветились под закатным солнцем. Словно весь немыслимый бутафорский антураж ее жизни за последние пять лет рассыпался сейчас по пыльной придорожной траве. Туда ему и дорога! Наподдав напоследок еще раз по проклятому сундуку, Рита сунула под мышку маленькую сумку с документами и ненужными теперь кредитными карточками и быстрее зашагала к шоссе.

Левка открыл дверь и уставился на Риту, вытаращив глаза.

– Гретхен, господи, ты кого-то убила?

– Пока нет, – коротко отозвалась она, утирая тыльной стороной ладони взмокший лоб. На коже остались размытые полосы серой дорожной пыли.

Она позвонила Левке из автобуса. С некоторым удивлением услышала от него, что он сейчас не в их с Виктором дизайнерской двухэтажной хате, а в старой квартире на Пятницкой. Впрочем, до этого их старого логова ей было даже ближе…

– Левка, одолжи мне денег на билет до Америки, – попросила она.

– Угу, – кивнул тот, смерив Риту взглядом. – Понятно. Вот что, ты проходи!

Не обращая внимания на возражения, он втянул Риту в прихожую и почему-то быстро захлопнул дверь в комнату.

– Что у тебя там? – подняла брови она. – Виктор от меня прячется?

– Это потом, – отмахнулся Левка. – Пошли.

Он затащил Риту на кухню, усадил за стол и щедро плеснул в стакан виски. Затем вложил стакан ей в руки и приказал:

– А ну-ка выпей! Давай-давай!

Рита раздраженно фыркнула, но все же поднесла стакан к губам и осушила залпом. Опьянения она не почувствовала. Просто как будто тяжесть, все это время сдавливавшая ей грудь, чуть отодвинулась, и паника, гнавшая ее вперед не разбирая дороги, немного отступила. Дышать стало легче, и ледяные пальцы немного потеплели.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Левка, оглядывая ее. – А теперь рассказывай!

Левка был своим. Старым другом, единственным другом, наверное, самым близким человеком в ее нелепой жизни. С Левкой было не страшно, перед Левкой было не стыдно показать свою слабость, глупость, смятение и растерянность. Бутылка постепенно пустела, пепельница наполнялась окурками, а Ритина история подходила к концу. Ей удалось не зарыдать, не забиться в яростных конвульсиях от боли и бессилия и рассказать обо всем случившемся почти спокойно. Но Левку ее ровный хрипловатый голос обмануть, конечно, не мог.

– Ясно, – кивнул он наконец.

И Рита была благодарна ему за то, что не спросил, как ее угораздило за все пять лет семейной жизни не сделать заначки на черный день, не завести отдельный счет в банке, не получить американское гражданство, чтобы в определенный момент не оказаться оторванной от родного сына. Левка знал ее полжизни и прекрасно понимал, что безалаберность Риты в бытовых вопросах практически равнялась ее проницательности, сообразительности и изворотливости в критических ситуациях. Понимал и был достаточно тактичен, чтобы не мучить ее лишний раз бессмысленными расспросами и запоздалыми советами.

– И теперь ты собираешься лететь в Штаты и брать вашу виллу приступом? – уточнил он, с сомнением вскидывая бровь.

– А что ты мне предлагаешь? – взвилась Рита. – Отступить? Сдаться? Смириться с тем, что он отобрал у меня ребенка?

Левка не отвечал, но по лицу его, по напрягшимся скулам и скорбно поджавшимся губам Рита поняла, что именно этот вариант тот считал наиболее вероятным. Разумеется, Левке, как и ей, не раз доводилось слышать о подобных историях. Только в прошлом году они обсуждали громкий развод актрисы Мухиной – Левка делал грим для спектакля, в котором она была задействована, и, конечно, знал всю историю из первых рук. Театральная дива, выскочившая в свое время за француза, после развода с мужем практически лишилась всех прав на двоих их общих детей, которых французские власти отказывались выдать матери – гражданке другой страны, а мстительный бывший супруг таким положением вещей был весьма доволен. Мухина, отчаявшись побороть проклятую бюрократию, в самый разгар спектаклей запила, и Левка сильно ругался каждый раз перед спектаклем, стараясь облагородить гримом ее похмельную физиономию.

Разумеется, Левка не стал напоминать ей эту историю. Но Рита и сама слишком хорошо ее помнила, чтобы не провести неутешительные аналогии. Она стиснула лоб руками, спрятала лицо в ладонях и не смогла удержаться от низкого горестного плача

– Ну, подожди, – мягко начал Левка. – Подожди… Ты пойми, лететь туда тебе сейчас совершенно незачем.

– Там мой сын! – резко выкрикнула Рита.

– Я понимаю. Но ты сама подумай, ты явишься туда, начнешь качать права, Борис вызовет полицию… Ну, не станешь же ты одна драться с его охраной и американскими копами. А эпизод этот только сыграет против тебя, если дело дойдет до суда. Тебе нужно успокоиться, оглядеться, отоспаться, в конце концов.

– Где? Где мне отоспаться? – нервно рассмеявшись, спросила Рита. – Я теперь опять бездомная!

– А моя квартира тебя уже не устраивает? – с легкой обидой в голосе осведомился Беликов. – Ей, конечно, далеко до твоих бывших апартаментов. Зато отсюда тебя уж точно никто не выставит. Серьезно, Гретхен, оставайся здесь сколько будет нужно. Мы вместе прикинем, на что ты можешь рассчитывать. Найдем тебе адвоката, устроим на работу, если будет нужно. В конце концов, самостоятельная работающая женщина со стабильной зарплатой и счетом в банке будет смотреться в суде несколько убедительней, чем домохозяйка с сомнительным моральным обликом, м-м? В конце концов, может быть, объявится твой солдат удачи, и вы с ним вместе разработаете план по захвату твоей бывшей виллы. Для него забацать такую операцию, должно быть, – раз плюнуть, верно?

– Он не объявится, – глухо отозвалась Рита, качая головой. – Он, понимаешь ли, решил благородно отойти в сторону и не мешать моему семейному счастью. Очень своевременно. А я даже не могу с ним связаться и объяснить, что мое семейное счастье лопнуло как мыльный пузырь. Он ведь каждый раз звонит мне с каких-то гребаных засекреченных, неопределяющихся номеров.

Левка хмыкнул сочувственно и тут же, подбавив в голос еще оптимизма, объявил:

– Ну и ладно. Значит, обойдемся без штурма семейного гнезда. В конце концов, я пацифист.

Он поднялся из-за стола, вытряс в мусорное ведро переполнившуюся пепельницу и, проходя мимо Риты, словно невзначай, притянул к себе ее голову и быстро поцеловал в макушку.

– Все будет хорошо, Гретхен. Все обязательно будет хорошо.

– Господи, Левка, – выдохнула она. – Тебе-то зачем все это нужно? Почему ты вечно со мной возишься, а?

– Ну-ну, не провоцируй меня на лживые признания, – отшутился тот. – Просто ты мне чуть менее отвратительна, чем весь остальной мир. Ну, почти весь.

В эту минуту дверь на кухню, все это время остававшаяся плотно прикрытой, скрипнула. Рита обернулась и оторопело уставилась на вплывшее в помещение существо. На секунду ей показалось, что она все-таки перебрала виски и теперь ей мерещится, что одна из гипсовых статуй Левкиной бабки ожила и принялась шататься по квартире.

Появившийся в кухне парень чем-то напомнил Рите того порочного ангела, который несколько лет назад обчистил ее в ночном клубе. Тот же томный затуманенный взгляд, невинно-развратная медленная улыбка на губах, танцующие движения стройного тела. Вот только с тех пор минуло уже семь лет, тот парень должен бы быть теперь значительно старше. А этот беломраморный божок с обнаженным торсом, темными впадинами под ключицами, безупречной атласной кожей, гладко обтягивавшей узкие ребра, в разношенных пижамных штанах, едва цеплявшихся за выступающие бедренные косточки, ослеплял своей юностью.

– Лева, ну что тут у тебя, – капризным тенорком пропело существо, вламываясь в кухню. – Бросил меня, закрылся тут. Мне скучно!

Юноша перевел томный взгляд на Риту, тут же вскинул идеальные ровные брови и, растянув по-девичьи пухлые губы в несколько надменной улыбке, бархатно прошептал:

– Привет! Я – Артур.

Рита отстраненно наблюдала, как при появлении этого полуголого Адониса Левкино лицо мгновенно засветилось какой-то лихорадочной животной радостью. Как он вскочил из-за стола, не в силах противиться желанию оказаться как можно ближе к этому скучающему совершенству, и тут же, бросив смущенный взгляд на Риту, бессмысленно затоптался около парня.

– Артур, это моя Гретхен, помнишь, я тебе рассказывал. А это вот… Артур…

«Господи, да он же влюбился в этого мраморного щенка до кровавых соплей!» – осознала вдруг Рита. А парень… Парень и правда мог бы сойти за юного олимпийского бога. Если бы только не некоторые особенности поведения, сразу бросившиеся Рите в глаза. Слишком долго она была главным специалистом по всем злачным заведениям и полуподпольным трущобам Москвы, чтобы не распознать с первого же взгляда эти слишком быстрые и в то же время плавные, ловкие движения, этот слегка заспанный вид и расширенные, почти затопившие небесно-голубую радужку зрачки, это бьющее через край дружелюбие и радость бытия, которыми так и хотелось поделиться со всем окружающим миром. Артур и впрямь был бы вылитый греческий бог, удолбанный в хлам греческий бог.

Левка, весь светившийся и пылавший от своей неистовой, выкручивавшей все нутро любви, принялся ласково выталкивать парня из кухни, нежно увещевая:

– Арсюша, ну подожди, дай нам еще пять минут. Мы сейчас придем. У Гретхен кое-какие неприятности, нам нужно обсудить…

И нахальный мальчишка, вяло протестуя и что-то обиженно бурча, снова скрылся за дверью. А Беликов обернулся к Рите, смущенно пряча ошалевшие от страсти глаза.

– Это еще что за Лолита? – вскинула бровь Рита. – Левка, он же убаханный чем-то вусмерть.

– Ох, брось, и давно ты стала такой ханжой, – отмахнулся Беликов. – Это же Артур, он… Тьфу ты, ну как тебе объяснить… Он не наркоман, не подумай. Это все баловство, я его отучу, дай только срок. Он очень талантливый мальчик, понимаешь? Талантливый и ранимый. Представляешь, я познакомился с ним на одной тусовке. Презентация выставки одного художника. Не важно, в общем. Все пафосные такие, в костюмах. И этот приперся туда в каких-то лохмотьях. Кто его только пустил. Представляешь, влез на стол и стал орать: «Я ваш мессия! Я пророк хаоса и упадка!» Такой придурок. – Левка расплылся в умильной улыбке, покосившись в сторону захлопнувшейся двери.

– О, ну ясно, ты не мог на него не запасть, – скептически ухмыльнулась Рита. – Вообразил, что это новый Рембо, так?

– Так и есть! – восторженно подхватил Левка. – Знаешь, у него иногда такие идеи бывают… Он видит такое, что им, обывателям, и не снилось. Он стихи пишет. Понимаешь, мальчишка еще совсем, обалдуй, – и такой талантливый. Еще и Артур, ко всему прочему.

«Положим, он такой же Артур, как я, – подумала Рита. – Наверняка сочинил себе романтичное имечко, чтобы окучивать престарелых романтиков вроде Левки». Но вслух ничего говорить не стала. Левка был тактичен с ней, не тыкал носом в ее собственные глупости, и у нее достанет выдержки не отпускать издевательских комментариев на тему обрушившегося на него шквала чувств.

– Я просто обязан поддержать его, помочь, – продолжал Левка. – Он же ничего еще не понимает в жизни. Ему так легко сорваться…

– Пигмалион ты мой недоделанный, – качнула головой Рита, а затем спросила: – А что Виктор?

– Виктор… – смешался Левка. – Ну, понимаешь, когда я встретил Артура… В общем, мы разошлись.

Разошлись? Господи, они же прожили вместе лет восемь, не меньше. Она сама подтрунивала над Беликовым, называя его скучным женатиком. И тот, сколько бы ни огрызался и ни отбрыкивался, казалось, был на самом деле привязан к своему театральному режиссеру. Интересно, и что же теперь будет со всеми их совместными проектами?

Спрашивать обо всем этом Рита не стала, лишь покачала головой и потрепала Левку по спутанным белобрысым кудрям.

– Да, дорогой мой, поздравляю! Ты умудрился развалить всю свою жизнь, втрескавшись в какого-то проходимца.

– Ох, заткнись! – вяло улыбнулся в ответ Левка. – На себя посмотри!

4

Это была странная жизнь. Рите временами казалось, что и она, и Левка участвуют в каком-то идиотском спектакле. Оба стараются, играют свои роли талантливо и почти убедительно, двигаются в заученном отлаженном темпе, обмениваются отточенными остроумными репликами, улыбаются, даже хохочут иногда. И зрители в восторге, и сами они в целом довольны своим исполнением. Потому что оно дает главное – возможность забыть о реальном положении вещей, выскользнуть из оглушающей действительности.

Левка очертя голову бросился в свою наполовину выдуманную отчаянную любовь и совершенно потерял разум. Виктор Терновский отреагировал на их разрыв бурно, закатил скандал, истерично потребовал, чтобы Левка выметался из их общей шикарной квартиры и из совместно созданного дома моды. И тот, совершенно свихнувшийся от нахлынувших чувств, действительно оставил все Виктору, благородно обосновавшись со своим беломраморным ангелом в старой берлоге на Пятницкой. (Рита, правда, подозревала, что Артур, имевший виды на двухэтажную хату, сильно разочарован таким раскладом.) Теперь Беликов, одержимый какими-то покровительственно-пигмалионскими чувствами, носился со своим Артуром, трещал повсюду о его таланте, искренности, неискушенности, посещал вместе с любовником какие-то сходки юных поэтов. И успешно делал вид, будто не понимает, что связался с пустым местом, капризным и нахальным ничтожеством, которое выпьет его до донышка и бросит.

А Рита даже и сказать ему об этом не могла, потому что видела по его усталым, отчаянным, измученным глазам, что он прекрасно понимает всю безнадежность и шаткость своего положения и только делает хорошую мину при плохой игре. Так же, как и она делает вид, что все еще держится, надеется, борется. И каждое утро они с Левкой снова выходят на сцену и играют, играют, играют, не приходя в сознание.

«Может быть, у меня это дурная наследственность?» – думалось ей иногда. Перед глазами все чаще возникал образ матери, в одночасье сломавшейся после предательства отца и до конца жизни впавшей в одуряющий бездумный сон. Может быть, и она так же, как и Елена в свое время, просто сломалась?

После разрыва с Кратовым денег у нее почти не осталось. Нет, был один счет в банке, открытый лично на ее имя, доступ к которому Кратов при всем желании перекрыть не мог. Но сумма там лежала не слишком большая, и Рита предпочитала особенно не рассчитывать на эти деньги, оставив их на крайний случай.

У нее была теперь постоянная, не требующая большого напряжения работа. Ирина Вячеславовна, та самая тетка из издательства, к которой Рита когда-то носила свои рассказы, без труда вспомнила ее, посетовала, что давно не виделись, и откликнулась на Ритино предложение о сотрудничестве, завалив ее ворохом текстов начинающих авторов, требовавших вычитки и корректуры. И Рита теперь целыми днями просиживала за ноутбуком, почти единственной вещью, оставшейся у нее из былой замужней жизни, до рези в глазах вычитывая бесконечные любовные и детективные романы, переписывая временами целые абзацы и правя орфографические и стилистические ошибки. Ирина Вячеславовна была вполне довольна ее работой, и через пару месяцев у Риты даже завелась впервые в жизни штатная должность и трудовая книжка. Все это должно было служить доказательством ее благонадежности в гиблом деле борьбы за сына.

В том, что дело ее действительно гиблое, она убеждалась все больше и больше. Левка, как и обещал, нашел ей адвоката – какого-то молодого лощеного хлыща в идеально подогнанном костюме и полосатом галстуке. Рита встретилась с ним в чистеньком, недавно отремонтированном офисе. От пустого кондиционированного воздуха, лишенного запахов, щипало в глазах и хотелось кашлять.

Адвокат слушал ее, сдвинув редкие брови и сосредоточенно водя по бумаге кончиком блестящей перьевой ручки. По мере ее рассказа глаза его становились все более и более тоскливыми. Казалось, одна фамилия Кратов навсегда вогнала его в клиническую депрессию. И Рита, еще не услышав от юриста ни одной реплики, уже понимала, что ничего обнадеживающего он ей не скажет.

– Маргарита Александровна, – выдавил наконец адвокат, выслушав ее рассказ.

Голос его был таким же пустым и безвкусным, как кондиционированный воздух в его офисе.

– Пока я не могу сказать ничего определенного. Мы попытаемся… Однако я считаю, вам лучше прийти к мирному соглашению с мужем. Согласиться на его условия. Потому что, если дело дойдет до суда…

Рите стало ясно, что он нисколько не сомневается, что в суде ее личность не вызовет ни малейшей симпатии и сочувствия и решение будет принято явно не в ее пользу.

Господи, даже этот хлыщ в отглаженной рубашечке, видевший ее впервые в жизни, считал, что доверять ей воспитание ребенка нельзя. Так, может быть… Может быть, это на самом деле было так?

Может быть, ей действительно следовало смириться с тем, что Марата теперь будет воспитывать Кратов? Так и в самом деле будет лучше для мальчика? Бывший муж, к слову, не требовавший развода, проявлял даже какое-то подобие великодушия, позволяя сыну раз в две недели общаться с матерью по скайпу. И у Риты каждый раз, когда она видела на экране нечеткое дробящееся изображение своего мальчика, начинало что-то дрожать и рваться внутри. Как он вырос, господи, ведь они не виделись всего-то пару месяцев. Вытянулся, и лицо как будто осунулось – черты стали тверже, резче, исчезла младенческая припухлость щек. Он совершенно не выглядел скучающим, тоскующим. Нет, конечно, в начале разговора слегка куксился, говорил, что соскучился и хочет поскорее увидеть ее, а затем начинал взахлеб рассказывать о новых впечатлениях – о музеях и парках аттракционов, куда водил его «daddy», о новых игрушках, которые купила для него Лина. Черт возьми, даже долбаной няньке позволено было видеть ее сына, а ей, матери, – нет!

И Рита старалась глубоко дышать, говорить ровно и приветливо, чтобы ни взглядом, ни дрогнувшим голосом не выдать душившего ее отчаяния. Не расстраивать мальчика, не травмировать, не тревожить. Ему хорошо. Хорошо – без нее. В его речи все больше английских слов, иногда он явно не может вспомнить, как будет по-русски то или иное понятие. Он освоился там, он – привык. Значит… значит, не такую уж важную роль она играла в его жизни?

Никчемная, взбалмошная, стареющая тетка. Никто и ничто. Плохая мать – чужая и ненужная. И все это понимают, даже вот этот чистенький юнец-адвокат. И только она сама зачем-то продолжает себя обманывать, цепляться за то, чего никогда не существовало.

Напиться хотелось нестерпимо. Но Рита знала, что теперь ей нельзя и этого. Вполне возможно, Кратов нанял детектива следить за ней, чтобы подкрепить, в случае чего, свою доказательную базу какими-нибудь фотографиями, иллюстрирующими ее непристойное поведение. Нужно было держаться! Ухватиться за что-то, выстоять. Занять мысли чем угодно – ну хоть этими идиотскими любовными романами, которые она теперь редактировала днем и ночью.

Кажется, именно в тот день, после встречи с адвокатом, Рита, сидя перед ноутбуком и правя очередной шедевр, испытала острый приступ тошноты и отвращения и впервые за последний месяц открыла в компьютере папку с собственными текстами. Цикл рассказов и тот объемный, стоивший ей пять лет жизни, но так и не увидевший свет роман о войне. Яркие имена, персонажи, калейдоскоп характеров. Кроме этого, тут были и совсем старые тексты, сохранившиеся еще со студенческих лет, и разрозненные отрывки, которые она так и не удосужилась довести до ума. За эти годы она так сжилась со всем этим, что теперь уже и не могла объективно определить, стоили ли чего-нибудь ее тексты в художественном отношении.

Она перечитывала свои рассказы, короткие зарисовки, наброски. Заново перелистывала свою единственную крупную форму – роман «Приказано – забыть». Кое-что правила, почти машинально. Кое-что оставляла как есть.

Уже давно стемнело. Левка со своим возлюбленным Артуром (Рита наткнулась как-то на валявшуюся среди вещей корочку, свидетельствовавшую о принадлежности Левкиного увлечения к какой-то там поэтической ассоциации, и обнаружила, что греческое божество на самом деле именуется Федором Кривощаповым) вернулись с театральной премьеры. Толкались на кухне, смеялись приглушенно. Артур что-то выкрикивал – опять чем-то удолбался, наверно, определила Рита, а Левка-то все верит, что ему удастся отучить свою Галатею от пагубной привычки. В последнее время Левкина великая любовь явно перешла от относительно безобидных легких наркотиков к чему-то более серьезному, и Рита по повадкам Артура подозревала, что ублюдок чем-то колется. Артур вещал, а Левка шикал на него, думая, что Рита давно уже спит. Наконец оба они убрались в свою комнату, и квартира погрузилась в тишину. А Рита все сидела на диване, подтянув колени к подбородку и пристроив на них нагревшийся ноутбук, и колотила по клавиатуре.

Закончила она лишь под утро. Составила сопроводительное письмо и для начала присоединила к нему всего лишь несколько наиболее ярких отрывков из «Приказано – забыть». Полный текст романа, свой главный козырь, решила приберечь на тот случай, если ее писаниной кто-то заинтересуется.

Она отдавала себе отчет в том, что ее язык стал за эти годы суше, резче, точнее. Она больше не пыталась эпатировать, уверенно вычеркивала провокационные излияния и шокирующие «красивости». Все четче, жестче, безжалостнее, словно скальпелем по коже.

Она сама не знала, зачем составляет это письмо. Ни на что не рассчитывала, ни к чему не стремилась. Просто попытка ухватиться хоть за что-то в расползающейся под пальцами жизни. К утру, когда от выкуренных сигарет уже щипало в горле, а глаза слезились от бессонной ночи, Рита быстро, пока не наступило отрезвление, разослала письма с отрывками романа по старым, запомнившимся еще из прошлой жизни электронным адресам. Издательства, редакции толстых журналов, литературные альманахи. Отправила одну из копий и Ирине Вячеславовне – вместо отредактированного романа, который обещала закончить на этой неделе. А потом, не раздеваясь, заползла наконец под одеяло, уронила тяжелую голову на подушку и провалилась в сон.

Артур маялся от скуки. Вообще у него было всего лишь два состояния: лихорадочная жизнелюбивая активность, когда он метался по квартире, требуя от Левки немедленно срываться и бежать в кино, на концерт, покупать Артуру новый пиджак, который он увидел в Интернете и понял, что жить без него не может, либо припадки злой вселенской тоски, накатывавшие вместе с отходняком от очередной дозы, когда он шатался по дому, цеплялся ко всему и закатывал омерзительные истерики. В такие дни Левка нянчился с ним как с больным ребенком, уламывал, уговаривал, умолял. Кажется, он совершенно не замечал отвратного характера своего нового увлечения. А если и замечал, относился к этому с умилением.

Рита отмечала про себя, что Левкино искусство делать вид, что все происходящее – нормально, жить, не приходя в сознание, прогрессирует с каждым днем. Он, словно гордый папаша, ослепленный любовью к собственному отпрыску, кажется, не желал замечать, что Артур все больше превращается в законченного наркомана. Пытался пристроить куда-то его стихи, искренне восхищался той ослепительной чепухой, которую вещал его мраморный любовник в момент героинового прихода, становился всерьез озабоченным, когда Артур в очередном припадке хандры орал на Левку, требуя немедленно достать ему дозу, и – Рита почти не сомневалась в этом – временами ширялся вместе с ним, в идиотском романтичном порыве принимать и понимать все, что составляло жизнь его смертельной любви.

Впрочем, вмешиваться в жизнь старого друга, читать ему нотации и наставлять на путь истинный Рита не считала себя вправе.

Так или иначе, Артур откровенно раздражал ее, и она, кажется, вызывала у него те же эмоции. Вероятно, он считал ее наглой узурпаторшей, захватчицей, угнездившейся в квартире, которую ему уже почти удалось захватить в единоличное пользование.

В это утро Артур, все в тех же растянутых пижамных штанах, в которых Рита увидела его впервые, приплелся на кухню и принялся топтаться вокруг стола, зевать, запускать пальцы во встрепанные после сна, отливающие медью вихры и всячески выражать свое недовольство жизнью. Рита отпила кофе из кружки, кинула короткий взгляд на Артура исподлобья и снова уткнулась в ноутбук. Ей нужно было за сегодня вычитать еще сто страниц какой-то очередной детективной муры.

«Интересно, сколько ему все-таки лет? – рассеянно размышляла она, слыша, как Артур раздраженно звенит чашками за ее спиной. – Ведет себя как пятнадцатилетний. Да и выглядит, в общем, не сильно старше. Господи, не дай бог, еще окажется несовершеннолетним, и Левка загремит под статью из-за этого ублюдка».

– Кофе пьешь? – вопросил у нее над ухом разобиженный черт знает на что Артур. – Могла бы и мне сварить, между прочим.

– Я, между прочим, работаю, – не поднимая глаз от экрана, бросила Рита. – Мог бы и сам оторвать задницу от кровати и сварить.

– О, труженица, значит? – тут же вцепился в нее Артур. – Намекаешь, что я тунеядец, альфонс, да? Я, может, должен испытывать адские муки стыда, глядя, как ты тут в поте лица гнешь спину?

– Не должен, – перевела дыхание Рита. – Можешь просто заткнуться и не мешать.

Она всякий раз заставляла себя сдерживаться и не давать их взаимным подколкам перерастать в открытый конфликт. Ради Левки. Только ради него.

– А я, может, плевал на твою мещанскую мораль, – не унимался Артур. – Ханжа! Что, пока под богатым папиком лежала, не была такой принципиальной? А теперь, когда он тебя выпер под зад коленом, вспомнила про роль человека в обществе. Не позволяй душе лениться и прочая хрень, а?

– Отвали! – сквозь зубы процедила Рита. – Иди уже, закинься чем-нибудь и уймись.

– Ах, какие мы высокомерные! – закатил свои прекрасные, отливающие изумрудными искрами глаза Артур. – Мы не опустимся до того, чтобы выяснять отношения с альфонсом, да?

В это время входная дверь хлопнула, и в квартиру вошел Беликов, нагруженный пакетами из магазина.

– Опять ругаетесь? – весело спросил он, переводя взгляд с Артура, застывшего с надменно-брезгливым выражением на лице, на закусившую губы Риту.

– Лева, мне скучно, – тут же принялся ныть Артур, переключившись на новую жертву. – Я тухну в этой проклятой квартире. У меня уже мозги сворачиваются.

– Ты же собирался сегодня на какие-то поэтические чтения, – напомнил Левка, выгружая продукты в холодильник.

Рита сдавленно хмыкнула. За эти несколько месяцев ей попадались изредка на глаза знаменитые Артуровы стихи, оказавшиеся довольно слабыми попытками наваять что-то в духе Рембо. Нет, иногда там действительно попадались довольно меткие строчки, но их было одна-две на десяток страниц, и то у Риты закрадывалось подозрение, что Артур у кого-то их позаимствовал. Тем не менее это не мешало Артуру гордо именовать себя поэтом и нарочито презирать окружающих, не способных, по его мнению, в своей буржуазной тупости понять тонкий мир его мятущейся души. Похоже было на то, что от своего кумира Артур позаимствовал только имя и пороки, а талант как-то пропустил.

– А-а, вот, ей смешно! – тут же взвился Артур, кивая на Риту. – Она считает меня бездарем, приживалкой. Сидит тут и буравит своими глазами!

– Ну перестань. – Левка попытался потрепать развоевавшегося Артура по медным кудрям, но тот, злобно шипя, вывернулся из-под его руки. – Она ничего такого не говорила.

– О, конечно! Вы с твоей подружкой так прекрасно понимаете друг друга. Может, ты и трахаться будешь с ней, а не со мной? И к тому же мне не в чем пойти на этот вечер. Моя последняя приличная рубашка испорчена.

– Ну так пойдем и купим тебе новую рубашку, – примирительно предложил Левка.

– Не нужны мне твои подачки!

Артур заносчиво вздернул подбородок, но, кажется, унялся. «Господи, он все это представление устроил только для того, чтобы выпросить новую рубашку?» – устало подумала Рита, продолжая править развернутый на экране текст. Под ее левым локтем запищал мобильный. Она бросила взгляд на экран и увидела незнакомый номер.

В груди защемило – каждый раз, когда звонил кто-то неизвестный, она все еще надеялась услышать в трубке голос Марата. Говорила себе: «Он больше не позвонит. Он уверен, что у меня все хорошо, и не станет мешать моей гребаной счастливой семейной жизни. Если бы он только знал… Если бы я могла как-то дать ему знать…»

– Алло, – кашлянув, сказала она в трубку.

– Маргарита Хромова? – поинтересовались на том конце. – Добрый день. С вами говорят из издания «Альманах историй». Нас заинтересовали выдержки из вашего романа «Приказано – забыть». Мы хотели бы опубликовать один из отрывков в апрельском выпуске журнала. И очень хотелось бы прочитать полный текст романа. Вы не могли бы подъехать к нам в офис, чтобы обсудить детали?

Окончив разговор, Рита тяжело опустила аппарат на стол. Левка, прислушивавшийся к ее репликам, сразу все понял, подскочил к ней и принялся радостно трясти за плечи.

– Гретхен, это же классно! Наконец-то! А я всегда тебе говорил, что ты – самый талантливый человек в этом богом проклятом городе. После меня, конечно. – Он поймал ревнивый взгляд Артура и тут же поправился: – Ты, я и Артур, мы – последняя надежда творческой России. Я говорил, что в конце концов тебя ждет признание.

– Твои пророчества всегда сбываются с пятнадцатилетним опозданием? – ехидно спросил Артур. – А то меня такой срок не устраивает.

– Это всего лишь отрывок из романа. Ничего особенного, – пожала плечами Рита, слабо улыбаясь.

Это было странное чувство. Когда-то, много лет назад, разнося тогда еще вручную свои рассказы по разным издательствам, она напряженно ждала ответа, каждый раз получая привычное: «К сожалению, в данный момент мы не заинтересованы». И вдруг теперь, когда никаких надежд не осталось, отправить свои тексты просто так, почти ничего не ожидая, и вдруг получить положительный отзыв. Когда-то она бы, кажется, душу дьяволу продала за такой звонок. Они бы с Левкой визжали, как ненормальные, и в тот же вечер отправились бы на радостях в загул – пить шампанское и носиться по ночной Москве до утра. А теперь… Теперь, когда в ее жизни почти ничего не осталось, когда она собственными руками разрушила все, что имела, потеряла Марата, сына, какое-никакое подобие семьи… Теперь вдруг судьба решила расщедриться и подарить смутную надежду. А Рите уже не хотелось верить, что что-то еще может перемениться в ее жизни.

Даже если все не сорвется в последний момент, как было когда-то с пьесой, даже если отрывок действительно опубликуют… Что, в конце концов, это может изменить? Она давным-давно заплатила за свою мечту и теперь не радовалась тому, что она начинала сбываться.

Как выяснилось, она ошибалась. Отрывок из романа действительно опубликовали в апреле – и это изменило все. Разумеется, она не проснулась знаменитой. Но толстый журнал с репродукцией Дали на обложке вскоре появился в газетных киосках и книжных магазинах, и среди прочих в нем значилось и ее имя. И ее имя заметили. Сначала позвонили из одного издательства:

– Нас заинтересовали отрывки из вашего романа «Приказано – забыть». Скажите, пожалуйста, можно ли увидеть полный текст произведения? Мы хотели бы его издать.

Рита отправила в издательство полный текст романа и уже через несколько дней подписывала договор об издании книги. Роман должен был увидеть свет через два месяца.

Потом позвонили из редакции еще одного литературного журнала, допытывались, нет ли у нее законченных небольших рассказов, которые они могли бы опубликовать в рубрике «Современная российская проза». И Рита, перелопатив хранившиеся в компьютере старые файлы, кое-что поправив, кое-что почти переписав заново, собрала для журнала подборку рассказов – о людях, о жизни. О театральном режиссере, проигрывающем все сбережения на слете катал. О спортсмене, получившем несовместимую с большим спортом травму и вынужденном принимать участие в подпольных боях без правил. О талантливом художнике-гомосексуалисте, до смерти влюбленном в нахального мальчишку-наркомана. Когда журнал вышел, Ритина фамилия на обложке стояла уже одной из первых.

Появились первые рецензии в прессе – «Новый стиль женской прозы – жестко, хлестко, беспощадно» и первые отзывы в Интернете – «не могла уснуть, пока не дочитала до конца», «автор, спасибо, я ревела». А потом и Ирина Вячеславовна, получая от Риты очередной отредактированный роман, вкрадчиво произнесла:

– Ритуля, дорогая моя, я прочла ваши новые рассказы и отрывок из романа… Должна сказать, что вы значительно выросли как автор. Это большой успех. Скажите, а когда «Приказано – забыть» будет полностью закончен?

– Роман уже закончен, – ответила Рита. – Собственно говоря, книга была уже полностью написана на момент выхода первого отрывка.

Ей забавно было наблюдать за мимикой железной редакторши. Всегда жесткая, спокойная и высокомерная, теперь она смотрела на Риту почти заискивающе, поводила тонким носом и кривила губы в понимающей улыбке. Пальцы ее с отточенными наманикюренными ногтями шевелились, как гигантские пауки, готовые вцепиться в добычу.

– Ритуля, ну, я надеюсь, вы знаете, куда с ним обратиться? Мы с вами столько лет знакомы. Я, можно сказать, вырастила вас как автора. И вполне справедливо, я бы даже сказала – закономерно будет, если первая ваша книга выйдет в нашем издательстве.

И Рита, откинув голову, заливисто расхохоталась и объявила, давясь раскатами смеха:

– Ирина Вячеславовна, идите в жопу!

«Приказано – забыть» должен был выйти в печать в следующем месяце в издательстве, к которому хищная Ирина Вячеславовна, к счастью, не имела никакого отношения. Кроме того, рукопись одного из своих рассказов она отправила на соискание известной литературной премии.

Ночами она теперь не правила до рези в глазах чужие рукописи, а рассматривала варианты обложки, вычитывала корректуру и готовила наброски для следующего большого романа, план которого уже созрел в голове. Строчки приходили сами собой и звучали внутри почти постоянно, что бы она ни делала – обедала, шла по весенней улице, пробегала глазами новые афиши, переругивалась с Артуром. И странно было, что столько времени в голове было оглушительно пусто и руки почти не прикасались к клавиатуре компьютера. Если раньше она, как слепая, лавировала в мире слов, иногда часами тщетно пытаясь поймать правильное сравнение или найти точное определение, то теперь они как будто сами шли в расставленные силки. В голове выстраивались целые абзацы – законченные, отточенные, и Рите оставалось лишь отстучать их на клавиатуре компьютера.

Телефон ее теперь слишком часто высвечивал на экране неизвестные номера, и Рита, отвечая на звонки, уже почти не ждала, что однажды услышит знакомый низкий голос, от которого вдоль позвоночника начинали бежать мурашки – всегда, сколько бы лет ни прошло. Ей теперь часто звонили журналисты:

– Маргарита Александровна, вы – открытие этого года. Один из ваших рассказов, опубликованных в журнале, номинирован на высшую литературную премию… Несколько слов о вас для нашего издания. Расскажите о себе, о своей семье.

– Я в разводе, – отвечала Рита.

Это было не совсем правдой, разрыв их с Кратовым отношений они так и не оформили. Но где-то в голове крутилась навязчивая мысль: «Интервью появится в Интернете, может быть, на него наткнется Марат, поймет, что мой брак распался и его идиотское благородство больше никому не нужно – и выйдет на связь».

Вообще свою нынешнюю известность и успешность Рита воспринимала чисто утилитарно. Может быть, теперь Кратов поостережется идти с ней на конфликт и пойдет навстречу в ситуации с сыном? В конце концов, теперь она была не безвестной домохозяйкой, а – как там сказала та журналистка – открытием года. Ее фамилия светилась в прессе, она могла бы, наверное, создать вокруг своей истории шумиху и слегка подпортить кратовскую безупречную репутацию. Это помогло бы?

Как выяснилось, тщеславия Рита была начисто лишена. Рассматривая свою начинавшуюся популярность исключительно с точки зрения новых возможностей – давления на бывшего мужа, донесения информации до Марата, она скорее раздражалась звонкам журналистов и редакторов очередных издательств. Все это было скучно и утомительно, к тому же отвлекало от собственно творчества.

Кого вся эта ситуация искренне радовала, так это Левку. Он не уставал повторять, что всегда предрекал ей успех, и, кажется, слегка гордился собственным чутьем на истинный талант, как он это называл. Артур, поначалу прямо-таки шкворчавший от зависти, со временем вдруг стал почти вежливым и предупредительным. Смотрел теперь на Риту томно, с проступающим в осовелых от наркоты глазах восхищением, частенько замирал прямо за ее спиной, шумно дыша в шею. Риту все эти перемены интересовали не сильно. В то, что омерзительный мальчишка в самом деле искренне проникся к ней чувствами, она не верила ни на грош, а разбираться, что ему от нее нужно, не имела ни малейшего желания. Теперь, когда у нее появились деньги, она собиралась как можно скорее перестать обременять Левку своей персоной и уже присмотрела подходящую съемную квартиру. Переезд планировался в самое ближайшее время.

В издательстве Рите выдали наконец авторский экземпляр уже напечатанного романа «Приказано – забыть». Уже завтра книги должны были поступить в московские магазины. Левка поволок их отмечать это радостное событие в модный итальянский ресторан «Ла Терраса». Вручение премии, кажется, взволновало его куда больше, чем саму Риту. Он без конца суетился, выбирал лучший столик, придирчиво оценивал меню, подливал Рите шампанское в бокал. В конце концов поднялся из-за стола и задвинул прочувствованный тост:

– Гретхен, я хочу выпить за тебя. За твой удивительный талант, который я, между прочим, разглядел первый!

– Черт тебя возьми, Беликов, ты умудряешься покрасоваться, даже произнося тост в мою честь, – со смехом перебила Рита.

– Прошу прощения, я просто констатирую факты, – одарил ее ослепительной улыбкой Левка. – Итак, за твой успех, за новые горизонты…

– За то, что завтра я наконец отплыву к ним из твоей гостеприимной бухты, – подхватила Рита. – Проще говоря, свалю наконец к чертовой матери и оставлю тебя в покое.

– А мы будем скучать, – неожиданно вступил, трепеща золотистыми ресницами, Артур. – Без тебя будет одиноко.

– О, брось! – дернула плечами Рита. – Вот уж кто все эти полтора года недвусмысленно намекал мне, что пора б и честь знать, так это ты.

– Ты ошибаешься! – томно выдохнул Артур, заглядывая прямо ей в глаза.

Господи, что этому кривляке от нее надо? Рита бросила короткий взгляд на Левку. Тот, едва заметно нахмурившись, смотрел в собственную тарелку. Затем, видимо взяв себя в руки, поднял голову и снова безмятежно улыбнулся.

К середине вечера, когда выпито уже было две бутылки шампанского, Рита, извинившись, выбралась из-за стола и отправилась в уборную. На обратном пути, в коридоре, ее перехватил Артур. Надо было признать, что в бледно-зеленом дизайнерском костюме и белоснежной шелковой сорочке поганец был и в самом деле хорош, словно медноволосый юноша, сбежавший с картины эпохи Возрождения и вырядившийся в модные шмотки.

Рита посторонилась, пропуская его. Но тот застыл напротив нее как столб и не желал двигаться ни вперед, ни назад, сверля ее зеленоватыми глазами, казавшимися черными из-за расширенных пульсирующих зрачков.

– Ты чего? – не выдержала наконец Рита. – Заблудился?

– Заблудился, – кивнул Артур. – Запутался. Не могу больше!

Он вдруг шагнул к ней, толкнул к стене и жарко привалился всем телом, прерывисто дыша куда-то в шею.

– Эй-эй, – попыталась охладить его пыл Рита. – Артур, ты что, перепил? Ты чего творишь?

– Я с ума схожу по тебе! – шептал Артур, тыкаясь влажными губами ей в ухо. – А ты ничего не замечаешь. Я не могу больше. Я так тебя хочу!

Его жадные руки шарили по ее телу. Рита чувствовала, как по спине волнами прокатывается жар. К сожалению, не тот, на который, вероятно, рассчитывал нахальный мальчишка. Не возбуждение, а ярость – ослепляющая, мешающая дышать. Она чуть прикусила нижнюю губу, стараясь совладать с закипающим гневом.

– А как же Левка? – тихо спросила она. – А ваши… отношения?

– А что, если мне до смерти надоел этот вонючий педик? – запальчиво выдохнул Артур. – Таскается за мной, как любящая мамашка, вздыхает, ноет, смотрит собачьими глазами. Видеть его уже не могу!

Рита зажмурилась – Артур, кажется, решил, что это хороший знак, и удвоил пыл, протиснув узкую ладонь в вырез ее платья. Она сделала несколько глубоких вдохов, а затем резко оттолкнула зарвавшегося торчка, крепко приложив локтем в солнечное сплетение.

– Сука! – коротко всхлипнув от боли, выдохнул Артур и набросился на нее.

Заломил руки за спину, одновременно попытавшись ударить коленом в живот. Он был выше ростом и, уж конечно, значительно шире Риты в плечах. Не учел, правда, что со своим шпанистым прошлым Рита вполне могла справиться с нетренированным обдолбанным юнцом. Рита вырывалась отчаянно, вкладывая в короткие тычки и затрещины все, что накопилось у нее к этому ублюдку за последние месяцы.

После короткой потасовки ей удалось высвободить правую руку и вцепиться ногтями Артуру в лицо. Тот отскочил от нее, прижимая ладонь к располосованной щеке. Кровь, просачиваясь между пальцев, капала на изысканный пиджак. Рита же отделалась ссадинами на запястьях и несколько помятым платьем.

– Видеть его не можешь, а? – сузив глаза, хрипло выкрикнула Рита. – А деньги из него тянуть можешь, да? Жить в его квартире можешь? Заставлять его добывать тебе очередную дозу можешь?

Она наступала на пятившегося и зажимавшего искалеченную щеку Артура. Тот лихорадочно оглядывался по сторонам, выискивая, кого бы позвать на помощь, но в коридоре было тихо и пустынно. Рита, поравнявшись с ним, выплюнула ему в лицо:

– Скажи честно, Арсюша, что тебе от меня было нужно? Тебя так возбудила моя начинающаяся известность? Решил уцепиться за меня и выползти наверх, а? Податься в высшие литературные круги? Отвечай, ублюдок!

Она замахнулась на ублюдка, но в последний момент не ударила. Слишком жалкое зрелище представлял собой сейчас этот помятый греческий божок.

– Да, да! – заорал он, размазывая кровь по лицу. – Отвали от меня, психованная. Я больше к тебе не подойду, клянусь. Мне ничего от тебя не нужно. Только не трогай!

– Вот и славно. Договорились! – медленно улыбнувшись, бросила Рита и, оставив в коридоре постанывающего Артура, неспешно оправила платье и вернулась в зал.

– Ты там Артура не видела? – встревоженно спросил Левка, когда она вернулась за столик. – Что-то его давно нет.

– Ты знаешь… – Рита посмотрела куда-то в сторону. – Кажется, он… испачкал костюм. Расстроился и поехал домой.

Левка, окинув взглядом ее помятое платье, тихо хмыкнул, отпил из своего бокала, провел растопыренной ладонью по волосам. И Рита вдруг как будто впервые обратила внимание на то, что он постарел. Был когда-то этаким золотым мальчиком, помесью Есенина и купидона, златокудрым, синеглазым, с очаровательными ямочками на щеках, возникавшими, когда пухлые губы растягивались в улыбке. Теперь же золотые локоны как будто слегка поредели и потускнели и вокруг покрытых красными прожилками усталых глаз тонкой, едва заметной сеточкой разлеглись морщины. И еще эта желтизна у запавших висков. Этот долбаный наркот совсем его вымотал!

– Ты так ничего и не скажешь, да? – криво улыбнувшись, спросил Левка. – Про Артура? Теряешь форму, Гретхен, где же твой знаменитый беспощадный язык?

– А что толку? – вздохнула она. – Если я скажу, это что-то изменит?

Левка обреченно покачал головой и потянулся к стоявшей посреди стола бутылке. Разлив остатки шампанского, он поднял бокал:

– За тебя, любимая моя кретинка!

– Боже, Левка, я, наверно, смертельно больна, если ты говоришь мне такое, – закатила глаза Рита.

Бокалы дрогнули, встретившись над столом, и выдохшееся шампанское закололо во рту кислятиной.

Такси высадило их в тихом Левкином дворе. Кабаки и офисы, оккупировавшие старинный замкнутый двор в девяностых, постепенно исчезли, уступив место заново отремонтированным, вылизанным элитным квартирам. Теперь на лестнице Левкиного дома вполне можно было столкнуться с какой-нибудь знаменитой телемордой.

Они поднялись на нужный этаж, и Рита, как всегда, бросила короткий взгляд на уходящий вверх лестничный пролет. Какая чушь! Прошло больше десяти лет, а она все еще ищет взглядом привалившуюся к стене темную фигуру. Ничего, это последняя ночь, которую она проведет здесь. Завтра она переедет в новую квартиру – и ее отпустит.

Левка открыл дверь ключом. В квартире горел свет, дверцы шкафов почему-то были распахнуты. Посреди комнаты валялась гипсовая голова Антиноя, расколотая на куски.

– Артур! – хрипло позвал Левка и принялся быстро ходить по квартире, заглядывая в углы, распахивая двери.

Словно ожидал, что Артур где-то прячется от него – в шкафу или под кроватью. Рита же, оглядев царящий кругом бедлам, тут же нахмурилась, пробормотала сквозь зубы: «Вот ублюдок!» – и быстро прошла в свою комнату. Так и есть! Ящик письменного стола был выдвинут, все содержимое перевернуто вверх дном, а конверт, в котором Риты хранила наличные, исчез. Вместе с ним испарился и ноутбук.

– Сука! Сука! Сука! – в ярости выкрикнула Рита и в досаде хватила кулаком о стену.

Как она могла не сообразить, что алчный обсосок не исчезнет из их с Левкой жизни так просто, без выходного пособия. Хрен с ними, с деньгами, но в компьютере были ее тексты. И фотографии сына…

Беликов появился на пороге ее комнаты – опрокинутое лицо, встрепанные светлые волосы, прыгающие губы.

– Ну? А у тебя что спер твой порочный ангел? – все еще сама не своя от гнева, спросила она. – Ты серебряные ложки своей бабки проверил? Не удивлюсь, если и их тоже…

Левка вздрогнул и улыбнулся потерянно и жалко. И Рита тут же устыдилась собственной жестокости, шагнула к Левке и обхватила за плечи:

– Прости! Ну, прости, слышишь?

Левка уткнулся колючим от пробивающейся щетины подбородком ей в плечо и выговорил сдавленно:

– Нам с тобой потрясающе везет в личной жизни, Гретхен! Интересно, почему бы это?

5

«Гребаная жара!» – думал Марат. Почему, интересно, горячие точки всегда горячие в буквальном смысле? Некуда деваться от долбящего по голове с неба солнца, и форма дубеет от впитавшегося и высохшего пота, а металлический корпус оружия нещадно жжет руки. Над головой нависло выцветшее от зноя бледно-голубое, застиранное какое-то небо. Под ногами дыбилась кочками высохшая, почти бесцветная земля, по поверхности которой стелились ползучие, серые от пыли растения. Вдали, слева, что-то горело. Ввысь взмывали языки оранжевого пламени, а черный буйно-курчавый дым расползался по земле.

Ливия. Их перебросили сюда из Алжира еще в марте. Очередная заварушка – кровавый режим, отчаянные повстанцы, пальба и зверства с обеих сторон. И они, явившиеся сюда в качестве благородных спасителей и приумножающие потери сторон с завидным энтузиазмом. В прошлом месяце он со своими ребятами штурмовал в районе Эз-Завии центр города. Им удалось прорвать оборону правительственных войск и добиться доступа в центр бойцам из Бенгази. Начальство рассчитывало, что к восставшим присоединится берберское население, однако этого так и не произошло.

Ну и на хрен! Плевать!

Смешно. На самом деле их здесь как бы и не было. Французское правительство всячески отрицало участие легиона в Ливийской войне. Официально считалось, что Франция совершила лишь несколько авианалетов, уничтоживших часть военных баз Каддафи. Высадки же войск на территорию Ливии не было. Вроде как.

Главная задача легионера на сегодняшний день состоит в предотвращении военных действий. Они призваны производить эвакуацию населения из зоны боевых действий, оказывать гуманитарную помощь, восстанавливать инфраструктуру, пострадавшую во время ведения военных действий. Так их учат отвечать в случае, если ушлые журналюги таки доберутся до кого-то из них и начнут атаковать вопросами. О том, что приходится штурмовать, стрелять, метать гранаты, валить на землю, душить, разбивать головы прикладом – упоминать вроде как-то неудобно. Невежливо.

Они и не упоминают. И здесь, в районе боевых действий, их как будто бы и нет. Они не существуют. Кто же тогда шел сейчас вслед за ним? Призраки? Всадники апокалипсиса? Да хоть бы и так! Какая на хрен разница?

Марат давно отучился изводить себя бессмысленными вопросами, воспоминаниями, попытками что-то переосмыслить. Окончательно и бесповоротно отбросил все, что было в нем когда-то милосердного, жалостливого – человеческого. Но еще что-то, последнее, занозой сидело внутри. Оно мешало, отвлекало очень сильно, вызывая неприятные воспоминания о том, что когда-то была другая жизнь, заставляло думать и чувствовать. Что-то нежное, бьющееся внутри, сдавливавшее горло. Какие-то пахнущие свежестью и хвоей руки на его лице. Он покончил с этим тогда в Париже, навсегда. И больше не помнил. Это раньше, чтобы отключить воспоминания, ему приходилось проделывать целый ритуал. Теперь он умел просто стирать их из памяти.

Сегодня, рано утром, майору Марку Брэгу поступил приказ захватить располагавшуюся за городом базу снабжения горючим и продовольствием. База была большая, основная подпитка для войск Каддафи. По идее, охраны там быть уже не должно было – вчерашний авианалет все уничтожил. Им оставалось лишь добраться туда и занять стратегический объект. Но опасность оставалась всегда. Теперь, когда впереди, в сотне шагов от них, уже высились наполовину разрушенные ударами авиации сооружения, следовало действовать осторожно, чтобы не рисковать людьми. Хотя… кем он рискует? Призраками? Солдатами, которых просто не существует на территории этой страны?

Ему вспомнился тот мальчишка, Щепинов – или как там его? Тоже из России. В прошлом году, когда Марат впервые принимал участие в тестировании желающих поступить в легион, он обратил внимание на этого парня. Придурок! На собеседовании ответил, что мечтает служить в легионе, чтобы заработать славу. Дебил! Какая слава? Их имен никогда никто не узнает. Безликие, несуществующие тени. Того белобрысого идиота, конечно, тогда не приняли. Марат сам приложил к этому руку. Хочешь славы – иди позируй в военной форме для глянцевых обложек. А здесь – кровь, пот и дерьмо, ничего возвышенного.

База выглядела вымершей. Он отдал приказ рассредоточиться, и его ребята, пригнувшись, рассыпались вдоль ограды и принялись осторожно проникать на территорию. Марат отметил, что маленький ирландец О’Брайн едва заметно припадает на левую ногу. Сбил пятку. Распорядиться, чтобы ему выдали другие ботинки.

Пока все было тихо. Даже странно, неужели проправительственные военные силы так легко оставили этакий клондайк на разграбление повстанцам?

В огромном ангаре, служившем продовольственным складом, было наконец-то прохладно. Марат ходил между стеллажей с жестяными банками и картонными коробками, оценивая захваченное великолепие. Кто-то, тяжело топая ботинками, вбежал в ангар и понесся между рядами. Марат насторожился, выпрямился, готовясь выслушать сообщение. Из-за стеллажа с тушенкой показался маленький француз Клеман. Конечно, выдержка у любого легионера была что надо, и Клеман для стороннего наблюдателя выглядел почти спокойным – не повышал голос, не размахивал руками. Но Марат слишком много времени провел с этими ребятами, чтобы по чуть расширившимся зрачкам и едва заметно побледневшим скулам не определить, что случилось что-то серьезное.

– Майор Брэг! Марк! Скорее! – выдохнул Клеман, поравнявшись с ним.

И Марат, не задавая лишних вопросов, двинулся за легионером.

Топливное хранилище располагалось на другом краю базы. Приближаясь к возвышавшимся впереди отливающим серебром под солнцем цистернам, Марат слышал гул напряженных голосов. Клеман успел уже рассказать ему, что случилось, и Марат на ходу сосредоточился, выровнял дыхание – когда придется действовать, он должен быть абсолютно спокоен, ни одного случайного движения.

На мгновение, прежде чем войти в помещение, он помедлил. В памяти вдруг против его воли всплыла полустертая картинка – железный забор, приоткрытая калитка с кодовым замком, за забором – собачья будка, оскаленные желтые клыки, горящие звериные глаза. И испуганное прерывистое дыхание – чье? Он не помнил. Это все было не с ним. Он – майор Марк Брэг, и ему нужно разобраться с этим дерьмом поскорее.

Олаф исчез три дня назад, не вернулся с вечернего патрулирования. Ребята, бывшие с ним в патруле, ничего не могли толком объяснить. Было темно, и Олаф как сквозь землю провалился, шагнул в сторону – и просто исчез, не отзывался на окрики. Пока принято было решение считать его пропавшим без вести.

И вот теперь становилось ясно, что Олаф – не пропал. Вот он, здесь, широкое, грубо вылепленное лицо викинга, крупный нос, квадратный подбородок, светлые, еще больше выгоревшие здесь густые волосы. Правда, теперь разобрать все это было трудно – волосы слиплись от крови, лицо почернело от синяков и кровоподтеков. Вся его фигура, прикованная у основания цистерны, выглядела изломанной, безвольно повисшей на удерживавших его ремнях. И оттого, что в бессильно болтавшихся руках и ногах чувствовалась еще грубая животная сила, становилось еще страшнее. Что нужно было сотворить с этим громадным северным богатырем, чтобы довести его до такого состояния, даже думать не хотелось.

– Все назад, – коротко, вполголоса скомандовал Марат.

И шагнул ближе. Олаф был еще жив, только без сознания. Тело его обвивали провода и какие-то мигающие штуки. Взрывчатка – понял Марат. Ну, конечно. Прежде чем оставить базу, эти ублюдки заложили здесь живую бомбу. Сколько тротила они навесили на Олафа? Хрен знает.

По уму нужно было сообщить наверх, дождаться саперов. Но Марат понимал, что на это может уйти не один час, а сколько продержится Олаф, было неизвестно. И когда рванет бомба, неизвестно тоже. А если она рванет здесь, в топливном хранилище, факел взмоет такой, что уничтожит все вокруг.

Ладно, в конце концов, этому его тоже учили. Он попробует. Это не геройство, нет. Просто логика. Если погибнут двое – это будет лучше, чем если погибнут все, да еще и вся база взлетит на воздух. Все просто. Математика. Допустимые потери. Никаких сантиментов.

Марат хриплым напряженным голосом выплюнул распоряжения. Кто-то из его ребят попытался было что-то возразить, и Марат гаркнул на него. Плохо он все-таки их воспитывает. Спорить с командиром – никуда не годится.

Оставшись наедине с Олафом, он снова выдохнул, убедился, что руки не дрожат, и шагнул к обвитому взрывчаткой телу. В голове вдруг всплыло – ему нельзя погибнуть… он обещал кому-то… обещал остаться в живых. Он не помнил кому, но знал, что дал слово. Ладно, будем надеяться, что добрый боженька, которого не существует, не допустит, чтобы Марат сделался клятвопреступником.

Он сразу понял, что просто отстегнуть Олафа от цистерны и вытащить на воздух не получится. Бомба была сработана так, что взорвалась бы ровно в ту секунду, когда он отцепил бы ремень. И Марат принялся действовать.

Сдвинув брови, нахмурившись, он взялся руками за провода и принялся распутывать их, осторожно, не делая резких движений, где возможно, перекусывая кабель. Вот так. Правильно. У него все получится.

Олаф застонал и дернулся, едва не загубив все, что успел сделать Марат.

– Тихо, – проговорил он приглушенным ровным голосом, чтобы не напугать пришедшего в себя бойца. – Тихо. Все хорошо. Это Марк. Не шевелись.

– Марк? – простонал Олаф. – Где вас носило все это время? Я тут чуть не сдох…

– Да так, на курорте жопы грели, – отозвался Марат.

И Олаф сипло засмеялся, выдыхая воздух короткими злыми толчками.

Марат распутал еще один клубок проводов, случайно неловко заехав ребром ладони по пересекавшему грудь Олафа лиловому кровоподтеку. Парень глухо застонал сквозь зубы:

– Понежнее со мной, господин майор!

И Марат тут же отозвался со смешком:

– Доверься мне, детка, тебе понравится.

Оба они затряслись от беззвучного смеха. Этому Марат тоже научился за годы службы – способности шутить в любую минуту, трепать языком, снимая напряжение. Пусть лучше Олаф корчится от смеха, чем от боли и накатывающей паники.

Марат расцепил еще один узел проводов. Последний. Вот так. Все. Точно все? Марат, не доверяя глазам, еще раз слепо обшарил тело Олафа, но больше ничего не нашел. Придвинув к губам рацию, он отдал приказание:

– Клеман, Джонс, сюда!

Голос не дрожал, и руки, несмотря на спавшее напряжение, двигались ловко и четко. Вбежавшие легионеры помогли ему отстегнуть Олафа от цистерны, приняли его на руки и аккуратно потащили к выходу.

– Эй, хорош меня лапать, ребята, – пытался слабым голосом хохмить Олаф. – Я понимаю, что неотразим, но держите себя в руках все-таки.

– Заткнись, идиот, – отозвался Клеман, и по голосу было слышно, что он улыбается.

Теперь оставалось вытащить отсюда взрывчатку. Иначе, даже без Олафа, она поднимет на воздух всю эту хреновину. Осторожно взяв в руки бомбу, Марат двинулся к выходу. Провода шевелились в его пальцах, как живые. Отдав приказание всем отойти в стороны, он вышел и двинулся прочь от топливного хранилища. Главное, отволочь эту хрень подальше от цистерн с топливом, а там уж можно ждать саперов – пусть разбираются с этой фигней.

Внезапно по спине вдоль позвоночника пробежали мурашки. Марат замедлил шаг и, прищурившись, огляделся. Он привык доверять своему чутью – врожденному, звериному. Оно было необъяснимым – не слух, не обоняние, не зрение – что-то иное, острое чувство опасности, круто взбегавшее по спине вдоль позвоночника всякий раз, как Марату что-то грозило. Но что сейчас?

Какие-то строения впереди, вокруг выжженная солнцем пустыня, глухой рокот вертолета вдалеке. Что не так?

Он перевел взгляд на собственные руки, сжимавшие взрывчатку, и горячий воздух застрял в легких. Крошечная красная пульсирующая точка. Инфракрасный прицел. Ну конечно, они не могли не подстраховаться. Там, на крыше одного из этих ангаров – снайпер. Еще секунда – и он нажмет на спуск, пуля влетит прямо в это пульсирующее дерьмо, которое он сжимает в руках. Бомба рванет и…

Марат сорвался с места, бросился вперед, хрипло проорав:

– Все назад! Ложись!

В безумном рывке, стараясь оказаться как можно дальше от своих ребят, он хватал губами рваный раскаленный воздух, чувствовал, как время, замедляясь, сухой пылью оседает на его губах. Казалось, эта секунда, отделявшая его от выстрела, растянулась на несколько часов. Двигаясь тяжело и плавно, словно он сейчас находился в воде, Марат швырнул взрывчатку прочь от себя и нырнул назад, опустив голову и прикрывая ее руками. И, еще не коснувшись твердой земли, услышал, как сзади рвется оболочка и вырастает гигантский, пышущий жаром красно-оранжевый цветок.

Немыслимая сила подбросила его, вздергивая, ломая кости, разрывая внутренности, опаляя. Но боли Марат не почувствовал. Это было как освобождение от пут гравитации, от всех земных законов и условностей. Он летел в плавящемся густом воздухе и в эту секунду был абсолютно свободен. Он все знал и умел, он больше не сомневался и не должен был бороться с собой.

«Маруся… – мелькнуло в голове. – Я обещал Марусе. Теперь я помню. Теперь я могу позволить себе вспомнить. Маруся моя! Быстрые глаза, бесстыдные губы, нежные руки. Теперь все. Все».

6

– Мама, отпусти меня прямо сейчас. Я не могу дышать! – произнес маленький Марат.

Рита с усилием разжала руки и отстранилась от мальчика. Акцент в его голосе и фраза, явно построенная по-английски, неприятно царапнули ее, но она решила не обращать внимания. И так все было слишком сложно. Она не видела сына два года, два бесконечных года. За это время он вытянулся и похудел, темные глаза смотрели вдумчиво и серьезно, волосы лежали пышной шапкой, подчеркивая хрупкость тоненькой детской шеи.

Рита не знала, отчего вдруг так расщедрился ее бывший муж. То ли его действительно заставила насторожиться ее крепнущая известность – в конце концов, шумиха в прессе, если что, была бы ему ни к чему. А узнать, что Рита с адвокатом обсуждала возможность такого плана действий, Борису ничего не стоило. А может быть, за прошедшие годы его ненависть к неверной жене подостыла, и он неожиданно решил проявить милосердие и позволить Рите увидеться с сыном. Так или иначе, Кратов сам позвонил ей и сообщил, когда намеревается привезти Марата в Москву, – он сам, кажется, был заинтересован в их встрече. Как это понимать, Рита еще до конца не уяснила. Впрочем, на мотивы Кратова ей, если честно, было плевать, главное – она увидит Марата!

Теперь же оказалось, она совсем не была готова к тому, как сильно изменился ее мальчик. Прижимала его к груди и вдыхала незнакомый запах – чужого дома, новой одежды, аэропорта. Он не имел ничего общего с тем запахом – запахом ванильного печенья и теплого молока, – которым пахла когда-то макушка ее сына. Марат явно дичился ее, не знал, как себя вести. Хмурил темные брови, прикусывал нижнюю губу, сутулил хрупкие плечи. Терпеливо сносил объятия и поцелуи, почти не отвечая и явно ожидая, когда можно уже будет высвободиться. Он был вежливым воспитанным мальчиком, он не хотел обижать мать, которая так очевидно рада была его видеть, но он отвык, – с беспощадной ясностью осознала Рита.

Когда-то между ними не было ничего неловкого и натянутого. Он несся к ней сломя голову, бодал макушкой в живот, карабкался на нее, как на дерево. Они могли часами бороться на ковре, хохотать, щекотать друг друга, нести чепуху. Теперь, в этом чужом помпезном гостиничном номере, все было иначе.

– Может быть, мы поедем куда-нибудь? – осторожно спросил Марат, напряженно глядя на мать. – Папа говорил, тут в Москве есть аттракционы.

– Конечно, есть, – кивнула Рита. – Поедем. Если хочешь.

Кажется, она и сама рада была прервать эту мучительную сцену, выбраться на воздух.

Парк аттракционов не произвел на Марата большого впечатления.

– В Диснейленде интереснее, – бросил он, недовольно скривив губы.

Рита присела около него на корточки, отвела со лба непослушную вьющуюся прядь.

– Если бы ты жил со мной в Москве, мы могли бы приезжать сюда каждые выходные. Тебе бы понравилось…

– А папа? – вдруг ревниво спросил мальчик. – А папа был бы с нами?

– Папа… – смешалась Рита.

Она не знала, что ответить, как предложить этому такому родному, любимому до обморока и внезапно ставшему чужим мальчику бросить всю привычную ему жизнь – страну, дом, школу, друзей, язык, на котором он привык говорить, – и вернуться к ней, матери, которую за время разлуки он почти забыл.

– Нет, мам, знаешь, лучше ты приезжай к нам с папой, – предложил Марат и улыбнулся.

У него не хватало переднего зуба. Выпал. Боже, она даже не знала, что у ее мальчика выпал первый молочный зуб!

Марат все же вскарабкался на одну из каруселей, сохраняя несколько пресыщенный и брезгливый вид. Рита, чуть прищурившись и приложив ладонь к глазам, защищаясь от яркого солнца, смотрела, как мелькает на кружащейся карусели его полосатая футболка.

Кратов стоял чуть поодаль, подчеркнуто не мешая бывшей жене общаться с сыном, но и не оставляя их наедине. Только теперь Рита как следует рассмотрела его – до этого момента все ее внимание приковано было к Марату. За эти два года Борис еще сильнее поседел, жесткие, коротко остриженные волосы топорщились аккуратным белым ежиком. Как ни странно, это только придало ему определенного шарма – представительный солидный мужчина, умное, тонкое и в то же время решительное и волевое лицо. Лицо, которое она так истово ненавидела эти два года, которое мечтала уничтожить.

Казалось невозможным, что когда-то они спали в одной постели, касались друг друга, разговаривали, смеялись. Что и теперь, после всего, что этот ублюдок сделал с ее жизнью, они мирно стоят рядом, не бросаясь друг на друга с кулаками.

– Ты для этого привез его, да? – хрипло спросила Рита.

Кратов перевел на нее взгляд. Холодные бесстрастные глаза смотрели на нее сквозь очки в тонкой золотой оправе. Господи, до чего же ей хотелось долбануть по ним кулаком и с отстраненным интересом смотреть, как входят в кожу мелкие осколки.

– Привез, чтобы показать мне, что он отвык, что ему хорошо без меня? Что я не должна пытаться вернуть его, потому что он доволен своей жизнью?

Кратов коротко пожал плечами. Конечно, он не станет ничего ей отвечать, она и сама прекрасно понимает теперь его мотивы. Он боялся, что теперь у нее и в самом деле появились шансы отвоевать ребенка, и хотел, чтобы она сама отступилась от этой затеи. Хотел продемонстрировать ей, что сын счастлив, и вырывать его теперь из привычной жизни означает снова заставить пережить стресс, с которым он едва справился два года назад. Подонок, он успел неплохо изучить Риту за годы супружества, знал, что она скорее сама загнется от тоски, чем позволит себе нанести вред Марату…

– Гребаный манипулятор, – процедила она. – Тебе ведь нравится дергать людей за ниточки, да? А до их чувств тебе нет никакого дела?

– Маргарита, не надо о чувствах, – скривился Борис. – Тебе самой особенно никогда не было дела до моих. Почему я в таком случае должен быть альтруистом? Я готов пойти тебе навстречу, организовывать тебе встречи с Маратом во время его каникул. Ты можешь приезжать к нам, или я могу привозить его сюда, как мы с тобой договоримся. Но жить здесь, с тобой… Ты сама видишь, ему хорошо в Америке, он учится в престижной школе, у него друзья, перед ним открыты все возможности. Ты можешь, разумеется, попробовать оспорить мои права в суде, но он сам скажет, что хочет остаться со мной, ты же это понимаешь.

– Понимаю, – прошептала она. – Будь ты проклят, Кратов, ты понял? Будь проклят!

Через две недели она сама проводила Марата в аэропорт. За это время скованность первых встреч исчезла, мальчик сам охотно обнимал ее, рассказывал о каких-то своих школьных делах, периодически срываясь на английскую речь. Рита в последний их вечер не сдержавшись, вздохнула:

– Мальчик мой, как бы я хотела, чтобы ты остался со мной подольше!

Марат, напустив на лицо взрослое серьезное выражение, возразил:

– Мама, но ведь дома меня ждет Черчилль! Как же я могу бросить его так надолго.

Рита уже знала, что Черчиллем зовут английского бульдога, подаренного Марату в прошлом году на день рождения и обожаемого им больше всего на свете.

– Конечно, – кивнула она. – Конечно, Черчилль ждет, я понимаю…

– Ну ма-а-ам, – ласково протянул ее сын. – Ну, не расстраивайся! Лучше ты к нам приезжай, договорились?

– Договорились, – кивнула она, сглотнув комок в горле.

В аэропорту Марат в последний раз обнял ее, обвив тонкими руками шею. Ткнулся носом ей в плечо и вдруг прошептал:

– Мамочка! Я тебя сильно-сильно люблю, правда!

Но уже через секунду отстранился, важно надвинул на глаза кепку и, сунув ладошку в руку отца, зашагал с ним к стойке регистрации.

Из аэропорта Рита поехала к Левке. Он открыл ей дверь, отстранился, пропуская ее в квартиру. За последние месяцы Левка сильно похудел. После расставания с гребаным Артуром ему так и не удалось завязать с героином. Рита тысячу раз уговаривала его пройти реабилитацию, упрашивала, угрожала. Левка же лишь отмахивался от нее, утверждая, что держит все под контролем, что зависимости у него нет и колется он лишь изредка, используя героин в качестве антидепрессанта. Рита, однако, сильно сомневалась в том, что это было правдой. Хватало одного взгляда на его истончившуюся до угловатости фигуру, на запавшие глаза и утратившие былой блеск волосы, чтобы понять, что у Левки серьезные проблемы с наркотиками.

Однако сегодня заводить с ним разговор о реабилитации Рита не стала. Она обессиленно упала на диван, уткнулась лицом в подлокотник и простонала:

– Левка, у тебя есть?

– Что? – уточнил он, опускаясь рядом и поглаживая теплой рукой ее лодыжку.

– Сам знаешь что, не включай идиота. Как будто я не знаю, какой милой привычкой наградил тебя этот гребаный Артур.

– А, ты об этом. Есть, – кивнул Левка. – Но я тебе не дам, Гретхен.

– О, ради бога, не начинай морализаторствовать! – возмущенно вскричала Рита. – Тебе что, жалко, что ли? Ну дай, Левка, пожалуйста! Мне так плохо…

– Не дам, – уверенно затряс головой Беликов. – Тебе это не нужно.

– Это не тебе решать, придурок! – рявкнула Рита.

И, резко развернувшись, набросилась на старого друга с кулаками. Она осыпала Левку короткими несильными ударами, словно выплескивая из себя всю боль и напряжение последних недель. Беликов, яростно отбиваясь, в конце концов скрутил ее. Вместе они повалились на пол, шипя сквозь зубы, извиваясь и пытаясь пнуть друг друга.

– Успокойся, слышишь? – прикрикнул на нее Левка.

– Да пошел ты! – Рита вывернулась из его рук, скатилась по полу в сторону, перевела дыхание и вдруг рассмеялась, нервно, с короткими истеричными всхлипами. На глазах выступили слезы, и она не знала уже, смеется, или плачет, или попросту бьется в нервном припадке прямо здесь, на пыльном полу Левкиной квартиры, видя над собой кусок мраморной ступни и молотя кулаками по паркету.

– У него там собака, ты понимаешь? – всхлипывала она. – Какой-то сраный бульдог. Поэтому он не может со мной остаться! У него там школа, и друзья, и добрый папочка. А я не сдалась ему на хрен. Лучше никакой матери, чем такая, как я, Левка, ты понимаешь?

Беликов, не вставая, перекатился к ней по полу и молча прижал ее встрепанную голову к своему плечу.

Пресс-конференция подходила к концу. Стол, за которым сидела Рита, установлен был на возвышении, некоем подобии сцены, освещенной софитами. У подножия сцены толпились телевизионщики с телекамерами, хмурые сосредоточенные профессионалы. В первых рядах перед возвышением, на расставленных для публики стульях, оккупировали места журналисты из крупных изданий и с нескольких радиостанций. Позади них расселись на стульях поклонники ее творчества, люди, прочитавшие ее рассказы и первый роман.

Рита отвечала на вопросы, ослепительно улыбалась, остроумно отбривала двусмысленные замечания. Перед ней на столике лежало несколько стопок одинаковых книг, и время от времени она незаметно прикасалась пальцами к обложке той, что находилась сверху. Обложка под подушечками пальцев была гладкой и прохладной. Это было уже второе издание ее романа «Приказано – забыть». Первый тираж расхватали в магазинах очень быстро.

Это было немного странное ощущение. История, которая давным-давно зародилась у нее в голове и сопровождала ее всю жизнь, тонкой нитью сквозя через все ее воспоминания и оставаясь чем-то неизменным, как бы ни менялся внешний антураж ее жизни, – эта история теперь закончилась, обрела вещественное воплощение, облачившись в бумагу, картон, черные мелкие буквы, запах типографской краски, рисунок на обложке.

Воплощение этого романа, от смутного зарождения замысла до выхода книги в свет, заняло большую часть ее жизни. Все эти годы она вынашивала его, как дитя, проживала его где-то глубоко внутри, и теперь, когда все закончилось, ощущала бесконечную пустоту. В голове словно бы свистел от уха до уха зимний ветер.

Когда-то она мечтала об этой минуте – минуте признания, славы, если опуститься до пошлейшего пафоса. Семнадцатилетняя восторженная дурочка, видевшая свою жизнь чередой взлетов, подъемом по лестнице, со ступеньки на ступеньку, все выше и выше. Потом, немного подрастеряв юношеские иллюзии, она мечтала, что жизнь ее идти будет от замысла к замыслу, от идеи к идее. Затем, устав от отказов издательств, сломленная не состоявшейся театральной постановкой, она в какой-то момент сама поверила, что бездарна.

И вот теперь неожиданно пришло признание. Она же тупо смотрела перед собой, на утыканный микрофонами стол, и понимала, что не чувствует ни триумфа, ни торжества. Ей не хотелось отвечать на задаваемые вопросы, не хотелось улыбаться в камеры и наслаждаться победой. Она слишком устала от всего. Может быть, от самой жизни? Чужой, не своей жизни.

Эта точившая ее изнутри жажда познать все на свете, испытать судьбу в самых пограничных ситуациях вечно гнала ее вперед, заставляла ввязываться в авантюры. Она не могла писать о том, чего не ощутила собственной кожей, а значит, нужно было ощущать – еще больше, еще полнее, еще опаснее. Чтобы описать потом полученный опыт самыми точными словами, выплеснуть его на страницы, ничего не выдумывая, четко придерживаясь правды. Это стремление всегда было сильнее ее, заставляло смотреть на реальность как на материал для будущей книги. Проклятый, точивший изнутри червь, разрушивший ее жизнь, не позволивший тогда уехать с Маратом, разрушивший ее, в общем-то, не самый несчастливый брак.

Теперь у нее не было ничего. Ни семьи, ни сына, ни любимого мужчины. Полная пустота. И вспышки фотокамер перед лицом. Нужно улыбаться, улыбаться, прах вас всех побери. Она ведь наконец добилась успеха, она должна быть счастлива, отчаянно, болезненно, кромешно счастлива.

Подняв голову, Рита увидела в дальнем ряду, позади тянущихся к ней микрофонов, ухмыляющуюся Левкину рожу и улыбнулась ему в ответ. Забавно было: Левка всегда предрекал ей признание и успех, а она с ним спорила. Так что теперь она получалась вроде как проигравшая, хотя и выигравшая.

– Маргарита, – серебристый с черным микрофон перехватила журналистка в узких прямоугольных очках в пластиковой оправе и красном кожаном пиджаке в заклепках. – У вашего романа «Приказано – забыть» открытый финал. Нам так и неизвестно, выжил ли ваш герой, Марк, во время операции по освобождению военнопленных или нет. Скажите, означает ли это, что мы можем рассчитывать на продолжение? Вы сами верите, что Марк выжил?

Ритины пальцы сжались вокруг микрофона. Она почувствовала, как теплый, нагретый ее руками металл вдавливается в кожу. «Вы сами верите, что он выжил?» Допустим, она-то верит, только что это меняет?

Что ей ответить этой припанкованной девице? Что от Марата нет вестей уже больше двух лет? Что она и сама не знает – это потому, что он держит слово и не вторгается в ее жизнь, или… Или просто физически не может с ней связаться, потому что его больше нет? Он обещал ей выжить, но что в этом гребаном мире стоят обещания?

Ее любовь к нему, вспоровшая ей нутро, выпотрошившая и выбросившая безжизненную оболочку, была ее личным наркотиком, особым сортом героина. Обладая достаточно жестким и циничным складом характера, она умудрилась заиметь эту болевую точку, ради которой последовательно приносила в жертву все – юность, надежды, семью, благополучие. Она не жалела ни о чем – ничего не могло быть по-другому, она сама выбрала этот путь – разве что о том, что Марату эти жертвы по большому счету оказались не нужны.

Где он сейчас? Жив ли? Помнит ли о ней? Знает ли о том, что она достигла успеха? Он ведь никогда не интересовался ее писаниной, ни разу не прочитал ни строчки. Он вообще, кажется, не слишком много читал. Ее однажды просто схлестнуло с ним, и она вросла в него всей кожей, костями и кровью, вросла смертельно, намертво. И больше она ничего не может сказать, ничего не знает. Наверное, поэтому у ее романа открытый финал.

Рита с усилием растянула губы в улыбке и ответила:

– Понимаете ли, герои – пресволочнейшие существа. Ты придумываешь их, вкладываешь душу, мысли. Ум, честь и совесть, так сказать. А они, только ощутив почву под ногами, принимаются с тобой воевать и не остановятся, пока полностью не выйдут из-под контроля. У них, подлецов этаких, оказывается собственное мнение. Они лучше тебя знают, что им делать и как жить. Поэтому… Что я могу вам ответить. Верю ли я, что Марк жив? Верю! Но появится ли он снова… Это зависит только от него.

Она кивнула заинтересованно блестевшей очками журналистке и перевела взгляд, как бы показывая, что ее ответ на вопрос завершен и она готова к следующему.

Прозвучало еще несколько вопросов. Творческие планы, над чем сейчас работаете, как отнесетесь, если ваш роман захотят экранизировать. Она терпеливо отвечала на все, улыбаясь и благодаря за отзывы. Затем пресс-конференция окончилась, приглашенные сгрудились вокруг ее стола, и Рита, вооружившись ручкой, стала подписывать книжки, раздавать автографы и принимать поздравления. Только когда ее правая рука онемела, а толпа вокруг стола начала редеть, Рита снова увидела Левку, все так же сидевшего позади, на металлическом стуле. И увиденное ей категорически не понравилось.

Левка сидел как-то надломленно, завалившись на один бок, и машинально тер раскрытой ладонью левую часть груди под бирюзовой шелковой рубашкой. Рита различила, что лицо его обморочно побледнело, губы и подглазья отливают нежной голубизной, а на висках выступила испарина. Она с силой вдохнула и закашлялась, подавившись воздухом. «Торчок проклятый, передознулся все-таки!»

Конечно, для нее не было секретом, что сраный ублюдок Артур подсказал Левке замечательную идею – снимать стресс наркотой. А тот, все мечтая излечить своего гениального мальчика, решил, видимо, сам распробовать, чем же таким он так безнадежно болеет. Рита, в общем, и сама не так давно пыталась приобщиться к этому славному успокоительному. Но, испуганная тем, что прямо на ее глазах творилось с Левкой, отказалась от этой идеи.

Но все же… Все же ей никогда в голову не приходило, что Левка позволит этому увлечению выйти из-под контроля. Он ведь взрослый человек, не прыщавый подросток, загибающийся от передоза в подворотне. У него достаточно опыта и силы воли, чтобы держать все под контролем. Так ей казалось до сих пор. И что теперь? Оказывается, все это была лажа, самоуспокоение?

– Извините, – резко бросила она все еще кучковавшимся вокруг стола желающим получить автограф, поднялась и быстро двинулась к Левке.

Тот тяжело дышал, стиснув зубы, и, кажется, прикладывал невероятные усилия, чтобы не сползти со стула на пол. Гомон, царивший за ее спиной, затих. Кажется, до сих пор никто и не обращал внимания на Беликова, и только теперь, когда к нему приблизилась Рита, на него уставились сразу десятки пар глаз.

– «Скорую», быстро! – рявкнула она, не оборачиваясь и так зная, что все взгляды в этой комнате прикованы к ней. – Кто-нибудь, позвоните в «Скорую»!

Затем Рита наклонилась к Левке, стиснув пальцами его плечи. Черт, одни кости, обтянутые истончившейся почти до состояния папиросной бумаги кожей. Когда он успел так сильно сдать? Да он же едва держится! Куда она смотрела все это время, идиотка проклятая? Слишком занята была своими страданиями?

– Придурок, посмотри на меня! Что ты употреблял? – процедила она сквозь зубы. – Говори быстро, чтобы я знала, что сказать врачу.

Левка помотал головой, и Рита, не желая слушать его возражений, заговорила снова:

– Не вздумай мне пургу гнать, слышишь? Говори правду! С милицией, если надо будет, я разберусь, главное, чтоб врачи точно знали, от чего тебя откачивать.

– Я не вмазывался сегодня… Гретхен… клянусь… – Дыхание вырывалось у него со свистом сквозь сомкнутые, выстукивающие дробь зубы. – Не знаю, что это… душно… голова кружится… Что-то с сердцем?

Рита смерила его подозрительным взглядом. Заметив, что Левка «поплыл», взгляд его почти расфокусировался, а тело начало обмякать под ее руками, она коротко встряхнула его и проговорила насмешливо, изо всех сил стараясь подавить в голосе дрожь:

– Ага, давай, загнись тут от инфаркта! Завтра же во всех газетах напишут, что на моей пресс-конфе кто-то окочурился от восхищения. Отличная реклама!

Левка попытался улыбнуться синими прыгающими губами. И почему-то именно от этого Рите стало так отчаянно страшно, что захотелось взвыть в голос и броситься прочь из этого зала, закрыв глаза.

«Скорая» появилась через пятнадцать минут. Суровая тетка в зеленом форменном костюме осмотрела Левку, померила давление, что-то вколола ему в вену и скомандовала топтавшимся за ее спиной ассистентам:

– Носилки!

Пока Беликова грузили на носилки, Рита, вцепившись в зеленый рукав, отволокла медичку в угол и требовательно спросила:

– Что с ним?

Та повела полными округлыми плечами:

– Острая сердечная недостаточность. Причину пока установить невозможно. В больнице проведут все анализы.

Рита, кивнув, двинулась вслед за носилками, которые дюжие санитары уже выносили из зала.

На улице ветер взметал сухие осенние листья. Сыпал злой колючий ноябрьский снег – не задерживаясь на земле, лишь яростно хлеща деревья, дома, стекла, автобусные остановки, машины и лица прохожих. Машина «Скорой помощи» стояла у подъезда. Глухо ворчал заведенный мотор, мутную снежную темень взрезывали синие и красные вспышки мигалки.

Уже у самой машины Левка вдруг потянулся с носилок и ухватил Риту за запястье. От укола ему, кажется, стало лучше, синюшная бледность слегка отступила, дыхание не полностью, но немного выровнялось.

– Гретхен, не вздумай тащиться со мной в больницу, слышишь? – распорядился он. – У тебя что там после конфы намечалось – ужин и шампанское? Вот и дуй туда!

– Заткнись, умник, а? – попыталась возразить она.

– И не подумаю! Давай проваливай отсюда, топай на ужин! Я не знаю, что мне такое вкололи, но имею сильное подозрение, что, если прямо сейчас засну, сны мне приснятся совершенно психоделические. Так что не вздумай сломать мне кайф, бродя вокруг кровати и вздыхая, как больной слон. Ясно? Все равно ничего интересного тебе сегодня эскулапы не скажут. Так сделаешь хоть одно полезное дело – увезешь домой мое пальто, а то в этом вертепе кто-нибудь его сопрет, как пить дать. Ты меня поняла?

– Поняла, – кивнула Рита.

Если Левка по какой-то причине хочет поехать в больницу один, ну что ж, значит, она должна принять его решение. Она и сама не терпит навязчивой жалости.

– Я поняла, – кивнула она, – я завтра приеду, хорошо?

Левка опустил веки в знак согласия, и Рита, быстро наклонившись, поцеловала его во все еще влажный от пота висок.

– Слышь ты, придурок, если ты кони двинешь, мне будет… неприятно, – шепнула она.

– Не дождешься! – прошептал в ответ Левка.

На следующий день, когда Рита приехала в больницу, в коридоре ее встретила Левкина мать. Рита, конечно же, была знакома с ней, хотя встречаться им доводилось, к счастью, не так уж часто. Левкина мать, Светлана Васильевна, вечно замотанная в какие-то бесцветные, бесформенные хламиды, подметающие подолом мостовую, в неизменном платке, из-под которого хмуро смотрели синие, как у Левки, глаза, давно уже осознала, что сын ее – закоренелый грешник. Однако, видимо, чувствуя себя в некоторой степени миссионером, женщина продолжала регулярно, с интервалом в несколько месяцев, являться в квартиру сына, вести с ним душеспасительные беседы, а если Беликова не удавалось застать дома, оставляла под дверью целый ворох религиозных брошюрок.

По неизвестной причине Риту она ненавидела всей душой и считала этаким бесом, совратившим ее мальчика с пути истинного. Что было тем более странно, если учесть, что к греху, который больше всего заботил Левкину мать – греху мужеложества, – Рита склонить Левку уж никак не могла.

Увидев в больничном коридоре, среди снующих туда-сюда медсестер в белых халатах и голубых костюмах, одиноко притулившуюся на стуле Светлану Васильевну, Рита на мгновение замедлила шаг, борясь с ребяческим желанием немедленно сбежать и вернуться, когда это унылое изваяние в неопределенного цвета длиннющей юбке скроется с горизонта. Однако было уже поздно, Беликова-старшая ее заметила.

Она вперила в Риту взгляд покрасневших глаз, выставила вперед дрожащий узловатый палец и дребезжащим голосом провозгласила:

– Ты!

– Я, – согласилась Рита, пытаясь бочком протиснуться мимо женщины в Левкину палату.

Получать внеочередную проповедь в провонявшем хлоркой больничном коридоре ей совсем не хотелось.

– Глаза твои бесстыжие, – выплюнула Левкина мать, напирая на Риту грудью. – Как тебе не совестно жить после того, что ты сделала с моим мальчиком! Шалава подзаборная! Сволочь!

– Эээ… – протянула Рита. – Светлана Васильевна, я, конечно, человек не воцерковленный, но мне кажется, в вашей религии что-то такое было про любовь к ближнему, нет?

Тетка замотала головой, не слушая. Из-под платка выбились пряди светлых, с заметной сединой волос.

– Я говорила вам! Я предупреждала! Не боитесь вы кары божьей! Живете блудно, во грехе. И вот… – она махнула рукой в сторону белой двери, за которой, по-видимому, скрывался Левка. – Дождались! Дождались, проклятые!

Женщина вдруг всхлипнула и тоненько завыла на одной ноте. Рита с каким-то вялым ужасом смотрела, как вскипают под ее покрасневшими веками слезы, затуманивают глубокий синий цвет глаз, а затем сбегают вниз по щекам, по подбородку, туда, где топорщится тугой узел темно-синего платка.

– Светлана Васильевна… – пробормотала она. – Что с Левой? Он…

– СПИД у твоего Левы! – подавившись рыданиями, рявкнула вдруг Левкина мать. – Вот, анализы пришли час назад. Сейчас сказали, будут в другую больницу переводить, на Соколиную Гору. А я говорила, я говорила, что этим кончится… Господь, он все видит! Ох, Левушка, мальчик мой…

Она рухнула обратно на стул и затряслась, уткнувшись лицом в стиснутые кулаки.

Рита с минуту постояла молча, осознавая услышанное. В первые секунды ее почти опрокинул мелкий эгоистический страх. СПИД… Она столько лет практически жила с Левкой, пользовалась одной посудой, иногда даже пила с ним из одной чашки. Могла ли она заразиться? Как давно он болен? Наверное, давно, раз болезнь успела так спрогрессировать. Этот гребаный Артур, должно быть, был ВИЧ-инфицирован с самого начала, еще до знакомства с Беликовым. А Левка заразился от него еще тогда, когда они все втроем жили в квартире на Пятницкой. Господи, в тот день, когда она умоляла Левку дать ей дозу, а он отказал ей, он, получается, спас ей жизнь, сам того не осознавая.

Ладно, это все потом. Потом она сделает анализ и убедится, что она здорова. Должна быть здорова. А сейчас главное – Левка.

Рита осторожно обошла Светлану Васильевну и толкнула дверь в Левкину палату.

Она хорошо запомнила эти несколько секунд. Скрип полиэтиленовых бахил, которые ее заставили натянуть на ботинки в гардеробе. Металлическую гладкость дверной ручки под пальцами. Кисловатый запах дезинфекции. Запомнила, как Левка, распростертый на кровати, поднял на нее глаза. Какое перевернутое, вмиг постаревшее было у него лицо. Господи, он же похож на потерявшегося ребенка, на маленького мальчика, которому смертельно страшно. Какие у него беспомощные глаза – и как это она раньше не замечала? И пальцы, тонкие, бледные, гибкие пальцы – наследство бабки-скульптора, – до боли вцепившиеся в край простыни.

Так было только в первую секунду. Уже через мгновение Левка изобразил бледными губами обычную свою глумливую ухмылку и произнес:

– Ты чего-то сбледнула с лица, Гретхен. Дай угадаю, на тебя там, в коридоре, напала разъяренная мамуля?

– Ага, – кивнула Рита.

Говорить было трудно, губы предательски подрагивали, не желали слушаться. Она шагнула вперед, подтащила стоявший в углу стул к Левкиной кровати и уселась, осторожно дотронувшись кончиками пальцев до его запястья.

– Она мне… она мне рассказала. – Она сейчас ненавидела себя за этот жалкий бесцветный голос.

Левка драматично закатил глаза:

– О, ради бога! Не устраивай мировую скорбь. Я, знаешь, где-то даже доволен. Нет, серьезно, ты же знаешь, как я всегда боялся старости – эти омерзительные пигментные пятна, брылы, морщины. Еще лысина, не дай бог! Ты представляешь меня лысым? Омерзительно! Теперь мне ничто это не грозит.

Он перевел дыхание. Над верхней губой блестели капельки пота. Рита подхватила его вдруг отяжелевшую руку и уткнулась лицом в мозолистую Левкину ладонь.

– К тому же, – продолжал он, машинально поглаживая кончиками пальцев ее висок. – К тому же смерть от СПИДа – это очень поэтично, правда? И я в хорошей компании – Нуреев, Майлз Дэвис…

– Фреди Меркьюри, – тихонько подхватила Рита.

– Точно! – кивнул Левка. – Ну, прекрати, слышишь? Это вообще нормально, что мне приходится тебя успокаивать, а не наоборот?

Рита наконец сумела оторваться от его ладони, откинула голову, потом выдохнула устало:

– Я найду этого ублюдка Артура и убью его. Сломаю его очаровательную трогательную шею собственными руками.

– Да брось, – дернул плечами Левка. – Ты же не думаешь, что он заразил меня нарочно? Он, конечно, мудак, но такое даже для него слишком.

И Рита вдруг обнаружила, что смеется. Сипло, с трудом, продираясь через невыплаканные слезы, но смеется. И Левка, откинув на подушку золотую голову, хохотал вместе с ней.

7

Колченогий стул с грохотом отлетел в сторону. Двое сплетенных в схватке тел рухнули на пол, попутно зацепив свисавшую со стола скатерть. Мягко съехав на пол, темная ткань накрыла дерущихся, и несколько мгновений мужчинам пришлось бороться вслепую. Затем тот, что был облачен в военную форму, первым выпутался из складок материи, выпростал руки и, хрипло рыкнув, стянул ткань вокруг шеи своего противника. Тот забился, отчаянно дергая ногами и руками, но первый, тяжело дыша, продолжал затягивать ткань вокруг его шеи. И в конце концов придавленное им тело дернулось в последний раз и обмякло. И тогда мужчина в военной форме замер на несколько секунд, несколько удивленно глядя перед собой. Словно только сейчас очнулся от обморочного сна и понял, что убил человека.

– Стоп! Снято! – насморочным голосом произнес режиссер.

Парень в военной форме поднялся на ноги и тут же преобразился. Движения его перестали быть по-военному четкими и слаженными, из глаз исчезла холодная смертельная ярость. Он тут же принялся улыбаться, шутить с оператором, спрашивать, когда наконец привезут обед.

Риту это перевоплощение даже немного пугало. Поначалу Павел Горев – так звали актера, утвержденного на главную роль в фильме «Приказано – забыть», совершенно ей не понравился. Показался слишком щуплым, недостаточно маскулинным для ее героя Марка. На съемочной площадке он вел себя развязно, заигрывал с актрисами и выламывался. И она было решила уже, что режиссер пошел на поводу у зрительских симпатий, утвердив на главную роль актера Горева, чьи серые льдистые глаза пользовались большим успехом у женской части публики.

А потом режиссер скомандовал: «Мотор! Камера! Начали!», щелкнула хлопушка – и Горев в мгновение ока преобразился. Мигом исчезло все смешливо-капризное, он выпрямился по-военному четко, во всей его фигуре появилась внушительность, а взгляд разом сделался беспощадным и твердым – теперь это были глаза наемника, четко отлаженной машины для убийства.

С того момента Рита не сомневалась, что роль Марка Горев сыграет на отлично, и лишь ежилась всякий раз, наблюдая за этим мгновенным переключением. Все-таки было в этом что-то дьявольское.

Второй актер высвободился наконец из-под скатерти, отплевываясь от попавших в рот частичек хлопка. Левка, стоявший где-то в стороне, немедленно двинулся к нему, наклонился и принялся кисточкой подправлять грим. Актер с заметным брезгливым ужасом покосился на двигавшиеся так близко от его лица руки. И Рита разглядела на запястье друга высовывавшееся из-под манжета рубашки темно-красное пятнышко. Лизии.

Наверное, актера можно было понять – инстинкт самосохранения плюс невежество, смертельный страх заразиться неизлечимой болезнью. В конце концов, она сама, впервые узнав о Левкином страшном диагнозе, испугалась и не успокоилась, пока не получила отрицательный результат собственного анализа. Вот только проявлять понимание Рита не собиралась. Ей стоило слишком больших трудов добиться того, чтобы Левку взяли гримером на ее картину. Подумать только, буквально полтора года назад его готовы были рвать на части, сулили какие угодно блага, если только он согласится поработать на проекте. И вот, стоило слухам о его болезни распространиться, как все принялись шарахаться от него, как от чумы. И Рита, потратившая немыслимое количество часов на то, чтобы убедить Левку продолжать поддерживающую терапию, не сдаваться, бороться, не бросать работу, не собиралась относиться с пониманием к идиотским предрассудкам.

Она не раз говорила с врачами, убеждала Левку попробовать новые методики лечения. Он соглашался. Но с каждым днем становилось все очевиднее – Левка умирает. Организм, истощенный наркотиками, не мог сопротивляться разрушающему его вирусу. Все было тщетно, и Рита понимала, что уход, по сути, единственного оставшегося у нее близкого человека – лишь вопрос времени. Им, впрочем, неплохо удавалось закрывать на это глаза.

Тот безумный спектакль, который они принялись разыгрывать еще несколько лет назад, после того, как развалилась Ритина семья, продолжался. Шутить, высмеивать все на свете, хохотать, подначивать друг друга, словно не замечая, что каждый из них едва держится. Отчаяние прорывалось лишь изредка, в становившихся все мрачнее шутках.

– Левка, ты не думал соскочить с героина? – спрашивала Рита.

И тот, нервно дергая углом рта, отвечал:

– Отличная идея! Тогда у меня будет шанс когда-нибудь стать бодрым и здоровым пенсионером.

Или, когда Левка спрашивал ее, на что Рита намерена потратить очередной гонорар, та, через силу усмехаясь, отвечала:

– Оставлю в наследство любящим потомкам.

Иногда казалось, что только на этих шутках они и держались.

Съемка подходила к концу. Уже уехал, вызвав такси, совершенно измученный рабочим процессом Беликов. Режиссер произнес сакраментальное:

– Всем спасибо, смена окончена.

Рита собиралась уже уходить, когда к ней подошла помощник режиссера, Инга, худая высокая женщина с закрученными на затылке аптечной резинкой светлыми волосами.

– Маргарита Александровна, – начала она, поглядывая на Риту поверх узких поблескивающих очков, – на следующей неделе группа выезжает в киноэкспедицию во Львов. Нам нужно подумать о новом гримере. Вы же согласитесь, что Беликов, при его состоянии здоровья, лететь не может…

Рита, глядя на разливающуюся перед ней соловьем Ингу, отлично понимала, что вопрос с новым гримером давно уже утвержден и подписан. Что весь этот разговор направлен лишь на то, чтобы улестить строптивую авторшу сценария, вечно ставящую всей группе палки в колеса, выступающую со своими идиотскими требованиями и навязывающую группе работу с больным СПИДом гримером.

– Я понимаю… – с обманчивой мягкостью произнесла она. – Я понимаю, что год назад вы тут все готовы были бы целовать Беликова в жопу, чтобы он согласился поработать на картине.

– Маргарита Александровна, – поморщилась Инга, – мы все очень ценим дарование Левы, но…

Рита резко развернулась на каблуках и пошла к выходу, отмахнувшись от докучливой тетки рукой. Спорить не было никакого смысла. Она умела манипулировать людьми, подчинять их и заставлять плясать под свою дудку. Она могла бы добиться своего. Но Левка и в самом деле не мог лететь, это было очевидно. Омерзительно было лишь видеть, с каким облегчением все они ухватились за эту возможность от него избавиться.

– Маргарита Александровна, – заспешила за ней Инга, – подождите. Мне нужно выяснить, на какое число вам заказывать билет. Вы полетите со всей группой или же…

– Мне билет не нужен, – на ходу бросила Рита. – Я не могу сейчас надолго уезжать из Москвы. Лев Беликов – мой друг, и ему может потребоваться моя помощь.

Она уверена была, что сегодня вечером вся группа напьется на радостях. Надо же, одним выстрелом убили двух зайцев, избавились от колоссальнейшего геморроя – напряжного автора сценария – и ее дружка, спидозного художника по гриму. Просто праздник какой-то!

За окнами такси металась, била в стекло махровыми снежными рукавами метель. Со съемочной площадки Рите нужно было заехать в еще одно место. Как ни хотелось ей поскорее покончить со всем, оказаться дома, в тепле, она вынуждена была еще тащиться на окраину Москвы. Левка не мог больше самостоятельно покупать себе героин, а она… Она не могла вылечить своего единственного друга, могла лишь немного облегчить его страдания таким вот долбаным способом. Гребаное, вывернутое наизнанку милосердие. Идиотские шутки судьбы, той еще суки.

Взяв у Левки контакты его дилера, она теперь в обговоренное время переводила определенную сумму денег на счет в банке, открытый на имя какого-то таджикского гостя столицы Жабаибанова Анзора Абдурахмановича. А затем ждала телефонного звонка, всякий раз опасаясь, что ее кинут, заберут деньги и не перезвонят. И что ей тогда делать с загибающимся от ломки Левкой, непонятно. Но звонок поступал, ей называли какое-нибудь место на отшибе – чаще всего подъезд, заброшенное строение или помойку, – и она ехала туда забирать оставленный для нее «чек».

Сегодня дилер позвонил ей прямо на съемочную площадку и назвал адрес – улицу на самой окраине Москвы, где-то у съезда на Киевское шоссе, номер дома и подъезд, рядом с которым находился нужный ей мусорный контейнер. Именно там, под контейнером, она должна была найти очередную дозу для Левки.

Таксист высадил ее у названной улицы, еще спросил, обернувшись:

– Вас, может, поближе к подъезду подвезти? Метель такая…

Но Рита коротко отмахнулась. Конечно, ей совсем не хотелось отпускать машину, лучше всего было бы на ней же доехать и обратно. Но не шарить же ей в помойке перед этим услужливым водилой.

Она вышла из автомобиля. Машина, обдав ее снежным вихрем, уехала. Улица была узкая и почти пустынная. Должно быть, непогода распугала всех. Редкие прохожие торопились добраться до подъездов и спрятаться от пурги. В неярком свете фонаря закручивалась снежная замять. Рита плотнее натянула на голову капюшон пальто и двинулась к нужному ей подъезду.

Дилер не обманул, мусорный контейнер, издававший даже в такой мороз омерзительный гнилостный запах, находился слева от двери. Коротко оглянувшись по сторонам, она шагнула к нему, присела на корточки, содрогаясь от забиравшихся под пальто порывов ветра, и пошарила под мусорным баком рукой, затянутой в тонкую кожаную перчатку.

Что-то попалось ей под руку, она цепко ухватила найденный предмет, вытащила его и подняла к глазам. Тут же сморщилась от отвращения и бросила прочь – оказалось, она подцепила пальцами гнилую картофелину. Черт возьми, придется снимать перчатки. Пальцы, затянутые в кожу, оказались слишком неповоротливыми, нечувствительными. Рита стянула перчатку, и ладонь тут же прихватило морозом. Она снова сунула руку под контейнер, разрывая пальцами наметенный под него снег, стараясь не обращать внимания на обжигавший руку холод.

– Девушка, вы что-то потеряли? Вам помочь? – спросил кто-то над головой.

Рита подняла глаза и разглядела сквозь снежную завесь козлиную бородку и тускло поблескивавшие очки. Добропорядочный обыватель, только тебя мне тут не хватало!

– Нет, спасибо, – отозвалась она как можно суше.

Но ее тон, кажется, не охладил пыл прохожего, нацелившегося причинить помощь.

– Все-таки давайте я вам помогу. Что вы уронили? Ключи? – не унимался очкарик.

Как раз в эту секунду Рита ухватила наконец онемевшими пальцами нечто круглое и скользкое, скорее всего – слепленный в плотный комочек порошок, обернутый в целлофан. Очкарик все маячил над головой, мешая вытащить наконец героин и свалить из этой помойки, и Рита, тяжело дыша, рявкнула на незадачливого помощника:

– А ну давай вали отсюда! Давай-давай! Резче!

Мужчина захлопал глазами, возмущенно залопотал что-то и ретировался в подъезд. А Рита вытянула наконец «чек» – на этот раз это действительно оказался он, забросила его в сумку и двинулась прочь по заснеженной улице.

Теперь – домой. К Левке.

Поймать машину на этой долбаной окраине оказалось задачей не из простых. Рита, продрогшая уже до костей, наконец выбралась из заметенного снегом двора на какую-то довольно широкую улицу. Но ни одного такси здесь не было, а попутки останавливаться не желали. Оглядевшись вокруг, она остановилась взглядом на мигавшей сквозь метель разноцветной вывеске «Кафе-клуб “Натали”» и направилась прямиком туда. Конечно, глупо идти в незнакомое место с дозой героина в сумке, но торчать на улице в такую метель она больше не могла. Оттуда наверняка можно будет вызвать такси, да и не помешало бы, в конце концов, зайти в туалет вымыть руки после обшаривания мусорного бака.

Клуб «Натали» располагался в недавно выстроенном аккуратном особнячке, отделанном «под старину». На входе Риту встретил благообразный седой швейцар в ливрее, посмотрел на нее с удивлением, но ничего не сказал, принял пальто. За гардеробом открывался уютный маленький зал с камином, резными деревянными стенами, мягкими глубокими креслами, столиками, покрытыми бархатными скатертями, и светившейся в полумраке барной стойкой. Риту удивило, что посетителей в зале не было, но улыбающийся бармен объяснил ей:

– Извините, мы через полчаса закрываемся на спецобслуживание. Банкет по случаю дня рождения…

– Я успею, – кивнула Рита. – Мне только выпить чашку кофе и вызвать такси.

– Конечно, – закивал бармен и принялся готовить кофе.

Рита прошла в туалет, тщательно вымыла руки и вернулась в зал. На барной стойке уже поджидала ее крошечная чашка дымящегося кофе, а рядом со стойкой стояла неизвестно откуда появившаяся женщина в строгом брючном костюме и пристально смотрела на Риту.

– А я смотрю – ты это или не ты, – вдруг широко улыбнулась она и шагнула Рите навстречу: – Увидела в камеру – необычная посетительница, сначала даже глазам своим не поверила, решила спуститься. А теперь вижу – точно ты!

Рита оторопело вглядывалась в ее холеное лицо: живые быстрые глаза, короткая аккуратная стрижка, темные волосы, уверенная манера держаться. Кто это? Они когда-то были знакомы?

– Не узнаешь? – Женщина склонила голову к плечу и вдруг, точно изобразив украинский акцент, выдала в этакой нахально-простонародной манере: – Та я ж Натаха с Мариуполя!

– Наташка? Неужели ты? – ахнула Рита.

Теперь она действительно увидела в этой элегантной женщине проступавшие черты той девчонки, которую когда-то спасла от Гнуса. Господи, она бы никогда в жизни ее не узнала. Как Наташка умудрилась приобрести такой лоск? И как она вообще оказалась снова в Москве?

– Пошли в мой кабинет, поболтаем, – предложила Наташа. – А то сейчас гости начнут съезжаться, у нас спецобслуживание сегодня, важный клиент – день рождения. И девчонки мои скоро подъедут, – туманно добавила она.

– Твой кабинет? – переспросила Рита. – А ты здесь?..

– Хозяйка, – улыбнулась Наташа. – Клуб «Натали» – звучит, а? Ну, пойдем!

Кабинет у Наташи оказался простой и уютный – мебель темного дерева, светло-золотистые шторы. Все пропитано неброским, явно очень дорогим шиком. И куда только девалось Наташкино пристрастие к кружевам, воланам и леопардовому принту? Рита увидела укрепленные над столом мониторы, на которых видно было все, что происходило в разных помещениях клуба. Вот, значит, где Наташка ее увидела.

– Рассказывай, – подступила к Наталье Рита. – Как ты дошла до жизни такой? В последний раз я тебя видела в резиновых сапогах и с миской рыбы в руках. А теперь – раз! – и хозяйка клуба. Как так?

– Ох, долгая история, – отмахнулась Наталья, прикуривая сигарету.

В речи ее не осталось ни следа южного акцента. Да и во всех отточенных манерах этой бизнесвумен невозможно было разглядеть ни тени начинающей порно-звезды в кружевах и перьях.

– Тебе неинтересно будет, честно. Скажем так, решила применить то, чему меня когда-то научил ублюдок Гнус, в жизнь.

– Я не совсем понимаю… – качнула головой Рита.

Наташка же весело рассмеялась:

– Да брось, Рит, ты вспомни, кем я была, когда мы с тобой познакомились. Проститутка же! Посидела я тогда годик дома, в Мариуполе, и поняла, что не мое это. Ну не могу я опять в этой глуши жить. А куда податься? Я же, кроме своего интим-салона, и не видела ничего. Не в проститутки же снова идти. Тогда я и решилась – ведь я знаю всю эту шалавскую кухню изнутри, знаю, как все устроено, что нужно сделать, чтоб система лучше работала. И решила пойти в ту же область, только уже, скажем так, не персоналом, а управляющим. Знакомые по прошлой жизни оставались еще, взяли меня, если можно так сказать, менеджером по персоналу в стриптиз-бар. Ну, это официально он стриптиз-баром именовался, а по сути – тот же интим-салон. Ну, а дальше дело завертелось, и вот, – она гордо обвела раскрытыми ладонями кабинет, – теперь у меня собственное заведение.

– Постой, – нахмурилась Рита. – Так это… у тебя здесь публичный дом, что ли?

– Ну что ты, – лучезарно улыбнулась Наталья. – У нас все законно – кафе, клуб, банкетный зал, мини-гостиница, организация частных вечеринок. Только для важных проверенных клиентов мы предлагаем особые услуги. Полная конфиденциальность, безопасность. Все девчонки регулярно анализы сдают. Не то что у Гнуса в той шарашке, – вдруг с ожесточением бросила она.

Рита, прихлебывая кофе и затягиваясь сигаретой, в изумлении смотрела на Наталью. Почему-то подмывало спросить, где теперь ее дочка, к которой когда-то она так стремилась домой, в Мариуполь. Значит, всего год рядом с ней выдержала? А затем снова сбежала в свой прибыльный бизнес, только теперь уже заняв место покойного Гнуса, которого когда-то так ненавидела.

У Наташки зазвонил мобильник, и она, извинившись, ответила на звонок.

– Жанночка, я тебя слушаю, что случилось? – заворковала она в трубку. – Что ты говоришь? Мигрень? Не приедешь? Прости, дорогая моя, но это совершенно неприемлемо. Ты же помнишь, сегодня будет Баранов, а у него с тобой совершенно особые отношения. Мы не можем подводить клиента. Я все понимаю, солнышко, но сегодня – никаких болезней. Выпей аспирин – и через полчаса будь на месте, вместе с остальными девочками. Все, зайка, жду.

Кофе неожиданно показался Рите отдающим помоями, с различимым даже в застывшем морозном воздухе зловонием нечистот, который преследовал ее сегодня у мусорного бака. Или так воняло в элегантном кабинете Натальи?

К счастью, в сумочке запищал мобильный, диспетчер оповестил Риту, что приехало ее такси, и она быстро распрощалась с Наташей, стараясь не встречаться с ней взглядом, пообещала быть на связи и побыстрей покинула клуб «Натали», радуясь, что удалось не столкнуться в дверях с его важными клиентами и обслуживающим их особым персоналом.

В машине она устроилась на заднем сиденье, откинула голову и прикрыла глаза. Неожиданная встреча с Натальей совершенно перевернула ее, подняла со дна души что-то липкое, отвратительное, грязное. Когда-то она, можно сказать, спасла ее. Пожалела, посочувствовала, решила помочь. Из-за нее она тогда полезла в квартиру к Гнусу – как же, вознамерилась спасти несчастную провинциальную девочку. Спасла…

Мать твою! Она никогда особенно не задумывалась о категориях добра и зла, никогда не оперировала ими в своих мотивациях. Твердые моральные нормы были ей чужды. Но если человек ей нравился, если она проникалась к нему сочувствием, она всегда готова была помочь, даже если способ помощи избирала незаконный. И что же, к чему в конце концов привело ее это избирательное человеколюбие? Она тогда ринулась на защиту Натальи – а в итоге погиб Гнус, и Марат вынужден был бежать из страны, и сама она осталась с перечеркнутой жизнью. Ради чего? Чтобы вытащенная из борделя Наталья открыла свой собственный, только уже более респектабельный? Чтобы сама стала торговцем человеческими телами и душами?

Все это ее долбаное робингудство, не подкрепленное нравственными законами, в конце концов оборачивалось только злом. Злом для всех. И в первую очередь для нее самой. За свою жизнь она нарушила десятки общепринятых табу, считая их гнилой мещанской моралью. А что получила в итоге? Полный крах по всем статьям. Все, кому она пыталась этак своеобразно помогать – Аниська, Батон, Санек, Наталья, – либо погибли, либо превратились в омерзительных ей самой подонков. Так, может, с самого начала не стоило себя мнить сверхчеловеком, не подвластным обывательской морали? Может, стоило соблюдать все эти принятые обществом нормы, не высовываться – и всем было бы только лучше?

Она не знала, не могла больше об этом думать. Во рту все еще стоял отвратительный вкус Наташкиного кофе. Мучительно хотелось домой.

Такси остановилось на Пятницкой. Она перебралась сюда несколько месяцев назад. Смешно: как бы ни складывалась ее судьба, в конце концов Рита вечно оказывалась здесь, в старом доме на Пятницкой, среди застывших в извечном покое безголосых статуй. Они даже шутили с Левкой, что он намеренно разыграл всю эту бодягу с болезнью, чтобы опять заманить Риту в свое логово.

Виктор Терновский еще тогда, после расставания с Левкой, умудрился что-то намухлевать с документами и перевести ту двухэтажную квартиру полностью на свое имя. Левка тогда, окрыленный своей неземной любовью, благородно махнул на это рукой. Он ведь был тогда полон сил, считал, что успеет еще за свою жизнь заработать на сотню пентхаусов, и никак не предполагал, что всего через несколько лет будет умирать в старой бабкиной квартире. Да что там, никто из них не мог предположить такого расклада событий.

Рита расплатилась с таксистом и вошла в знакомый подъезд. Поднимаясь по лестнице, привычно покосилась на площадку этажом выше. Господи, как это за эти годы у нее еще не защемило шею от этих бесплодных попыток углядеть на этой лестнице призрак из прошлого. Площадка была пуста, конечно, пуста. Всегда пуста.

Квартира встретила ее тишиной. Вечные белесые изваяния сверлили вошедшую женщину пустыми глазницами.

– Левка! – вполголоса окликнула Рита, стягивая сапог. – Левка, ты дома?

Никто не ответил. Рите вдруг стало страшно. Ужас сдавил горло ледяными пальцами, по спине заструился пот. В одном сапоге, прихрамывая, она бросилась в комнату. Часто моргая, щуря не привыкшие к полумраку глаза, разглядела распростертое на кровати изломанное тело. Вскрикнув, прижала ладонь ко рту, словно заталкивая обратно взбесившееся, выпрыгивающее из горла сердце.

Левка сдавленно простонал и перевернулся на другой бок. Слава богу! Просто спит. Не сегодня!

Сбросив второй сапог, Рита на нетвердых ногах подошла к кровати, дотронулась пальцами до Левкиного виска. Горячий. Снова его лихорадит.

Господи, от него ничего не осталось за эти месяцы! Истончившаяся кожа, кажется, дотронешься пальцем – и рассыплется невесомым пеплом. Заострившееся лицо, запавшие глаза, поредевшие золотые волосы. Ничего не осталось от ее друга, почти брата, весельчака и балагура, тонкого, гибкого, талантливого Левки, пижона и циника. И она ничем не может ему помочь!

Собственное бессилие выматывало ее, будило внутри бессмысленную черную ярость. Левкина мать, по крайней мере, могла рыдать и молиться и бомбардировать сына призывами покаяться в грехах. У нее же не было ничего, никакой точки опоры.

Рита опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Левка позади нее дышал рвано и тяжело.

Неужели все это, все, что происходит с ней, расплата за всю ее жизнь? За все аферы, в которые она ввязывалась, – никогда не движимая материальным интересом, лишь некими собственными, возможно, ошибочными представлениями о том, как нужно поступать. Ей так и не удалось никого спасти, ничего изменить. Теперь судьба исполнила ее заветное желание – ее книги теперь лежат во всех магазинах, получая восторженные отзывы в прессе и литературные премии. Но потеряла она неизмеримо больше. Потеряла веру в собственные силы. Потеряла Марата, сына, мать. Скоро потеряет и Левку. Не слишком ли высокую цену с нее запросили?

Рита слепо нашарила в сумке телефон, уставилась на черный экран, мысленно призывая: «Позвони мне! Вспомни, что я есть на свете. Мне так плохо сейчас, так больно… Пожалуйста, почувствуй это, где бы ты ни был. Просто услышать твой голос… Просто услышать…»

Телефон молчал.

Конечно, молчал. Она – полная идиотка, что все еще на что-то надеется. Марата давно нет в живых. Она дала столько идиотских интервью за это время, столько раз повторяла: «Я в разводе, я одинока». Он не мог не увидеть хотя бы одно из них, не понять, что ее брак, нерушимые узы которого он готов был трепетно оберегать, развалился как карточный домик. Марат молчит, и значить это может только одно.

Она машинально нажала на экран смартфона. В верхней строке мигало непрочитанное письмо. Прикусив костяшки пальцев левой руки, правой Рита открыла почту.

«Dear mommy».

Ее собственный сын писал ей по-английски. Этот язык теперь ему привычней.

Несколько дежурных строчек. «Я учусь хорошо. Здоров. Папа обещал на каникулах свозить меня посмотреть Большой каньон».

Значит, в Москву он не приедет.

Она могла бы надавить на Кратова, снова пригрозить судебным разбирательством, заставить его организовать им встречу. Могла бы. Вот только зачем? Маленький Марат писал ей раз в неделю, в строго установленный день. Честно исполнял постылую обязанность. Вежливый, послушный мальчик. Чужой. Она не нужна ему, его отобрали у нее и заставили почти забыть, что у него есть мать. А может быть, он и сам был не прочь забыть о ней.

Что ж, она не станет больше мучить своего ребенка. Мальчика, которого она родила и любила больше всего на свете. Она не нужна ему. Так сложилось. И, уговаривая его вернуться к ней, строя надежды на то, что он еще будет с ней вместе, она лишь изводит его, вносит разлад в упорядоченный уклад его жизни. Ему лучше без нее. Что ж, значит, она найдет в себе силы от него отказаться. Вырвать с кровью, с половиной собственной души. Если так ему будет лучше…

Ничего у нее не вышло в жизни. Ничего, кроме груды отпечатанной бумаги. Кому она нужна? Не гуманнее было бы поберечь вымирающие на планете Земля леса?

У нее больше не было сил, совсем не было. Мироздание шаталось, расползалось по швам, и Рита вдруг поняла, что еще секунда – и она просто распахнет оконную створку и шагнет навстречу радостно ревущей метели. Сделать что-то, хоть что-то, чтобы не болело так надсадно в груди, чтобы не выкручивало суставы от отчаяния и бессилия.

Она поднялась с пола и решительно прошла на кухню. Ей надо жить, держаться хоть как-то, чтобы не оставить Левку одного. Но если прямо сейчас она что-то с собой не сделает, то просто не выдержит… Ей нужно было хоть что-то. Что-то, что хоть на несколько часов притупит острую боль в груди, поможет забыться и пережить эту ночь.

Левкины лекарства хранились в кухонном шкафчике в большом пластиковом пакете. Рита раскрыла его трясущимися руками, выронила несколько упаковок и наконец нашла сильное успокоительное. Транквилизатор, который прописывали Беликову, чтобы его измученное тело могло хотя бы урывками получать ночной отдых. Рита выдавила из упаковки таблетку, сунула ее в рот и запила большим глотком коньяка из хранившейся в соседнем шкафчике бутылки.

А затем вернулась в свою комнату и без сил повалилась на кровать, ожидая, когда боль наконец отступит и придет драгоценное бесчувствие.

8

Афиши были повсюду – на заборах, на тумбах, на рекламных щитах. Казалось, с каждой поверхности в этом сумасшедшем грохочущем городе смотрел своими льдистыми безжалостными глазами Павел Горев в выпачканной копотью и кровью военной форме. «Смотрите в апреле, – орали крупные буквы, – самый ожидаемый фильм этой весны “Приказано – забыть”». А чуть ниже, после перечисления броских фамилий режиссера и исполнителей главных ролей, значилось: «Автор сценария – Маргарита Хромова».

– А он тут хорошо вышел! – заметил Левка, разглядывая бумажное воплощение Горева, которому ушлые подростки успели уже пририсовать фингал под глазом и завивающиеся кверху усы. – Взгляд прямо завораживающий!

– О да! – подхватила Рита. – Глаза у него действительно впечатляющие. Аж мурашки по коже. Ты представляешь, они ради этих стальных глаз заставили меня изменить финал сценария. Чтобы герой стопроцентно выжил. А то, говорят, зрительницы нам не простят, если убьем такого брутального впечатляющего героя. Каково?

– Почему же только зрительницы? – возразил Левка. – Я бы тоже не простил!

– Ты же знаешь, он натурал, – устало бросила Рита, наклонилась над инвалидной коляской и поправила Левкин шарф.

– Это просто потому, что я не испробовал на нем свое очарование, – глумливо заявил Беликов.

– О, ну да, разумеется. Твое очарование даже меня заставляет жалеть, что я не педик, – хмыкнула Рита.

С потемневшего неба сыпались редкие крупные снежинки. Стылая московская весна мела их по тротуарам холодным ветром. Рита плотнее запахнулась в пальто, купленное в прошлом году, оно постепенно сделалось ей заметно велико. Ей, впрочем, было наплевать. У нее сейчас не было ни времени, ни сил, чтобы заботиться о том, как она выглядит.

В зеркале она напоминала теперь самой себе ту пятнадцатилетнюю Риту Хромову, королеву Марго, хулиганку и оторву, которой была когда-то, кажется, тысячу лет назад. Скуластое бледное лицо без косметики, кое-как отросшие после последней стрижки неровные пряди темных волос, тощее угловатое тело, всунутое в первые попавшиеся джинсы, огромный, свисавший чуть ли не до колен старый Левкин свитер, пальто не по размеру. Только у той девчонки глаза горели, а у этой были вечно усталыми, тусклыми, словно припорошенными пеплом.

Она с тоской думала о том, что для премьеры в следующем месяце ей придется, наверно, как-то приводить себя в порядок, делать прическу, выбирать платье, позировать, улыбаясь, фотографам светской хроники. Все это казалось утомительным и ненужным. Ей теперь чаще всего хотелось лишь одного – прийти домой, в Левкину квартиру на Пятницкой, вытащить из полой гипсовой башки какого-то бюста – Робеспьер, кажется? А может, Моцарт? – запрятанную заначку того Левкиного успокоительного, запить его коньяком или энергетиком из жестяной банки и на некоторое время превратиться в теплое мягкое облако, не знающее боли, ничего не страшащееся, ни о чем не жалеющее.

Она говорила себе, что зависимости от препарата у нее нет. Что она не подросток и вполне может все это контролировать. Что для нее это просто способ, позволяющий не сойти с ума и выдержать… Держаться хотя бы ради Левки, которому она нужна. Ради сына, которому не нужна совсем. Ради… Черт его знает, ради кого или чего еще.

Она остановилась на минуту, прикурила сигарету и принялась дальше толкать инвалидную коляску, в которой сидел Левка, по улице. Эти прогулки были ежедневными и отнимали у нее почти все силы. Нужно было кое-как запихнуть едва державшегося на ногах Левку в куртку, усадить в кресло, спустить по узкой старой лестнице – долбаное Замоскворечье, долбаные памятники архитектуры, почему в девятнадцатом веке в домах не делали лифты? – а потом еще толкать тяжеленную металлическую конструкцию по мостовой. Левка-то теперь был почти невесомым, но кресло весило черт знает сколько.

Она давно бы плюнула на все это и покончила с вечерним моционом, но Левка, казалось, только на этих прогулках и держался. Только они давали ему ощущение, что он еще не сгнил заживо в собственной квартире, еще видит мир, жизнь, вдыхает ее запахи, прислушивается к все глуше звучащим отголоскам.

– Нам с тобой все-таки надо было пожениться! – заметил он, оглядываясь через плечо.

– Ммм… Зачем? Думаешь, будь я законной женой, возилась бы с тобой больше? – вскинула брови Рита.

– Неа, – помотал он головой. – Думаю, законной жене моя квартира досталась бы в наследство просто так, без всякой бюрократической хрени.

– Левка, заткнись! Даже слышать об этом не хочу! – рявкнула на него Рита.

Этот спор про квартиру стоял в их распорядке дня так же неизменно, как и вечерние прогулки. Левка настаивал, что хочет оставить квартиру на Пятницкой ей, Рита же шипела, возмущалась, требовала прекратить заупокойные разговоры и уверяла, что Левка еще простудится на ее похоронах. Оба понимали, что все это было одной из частей гениально разыгрываемого ими спектакля.

– Только не бей, – сказал Левка, лукаво глядя на нее синими глазами. – Вчера, пока ты где-то там шныряла, я вызвал нотариуса. Ты знала, что за хорошие бабули они приходят на дом?

– Не знала, – ответила Рита. – Левка, ты сволочь…

– Ну, а я теперь знаю, – прервал Беликов. – Под занавес становлюсь практичным человеком. Как думаешь, моя оборотистость пригодится мне в загробном мире? В общем, приговор подписан и обжалованию не подлежит! Квартира достанется тебе. Все равно ты практически в ней окопалась. За – сколько там я тебя знаю? – восемнадцать лет – ты в ней в общей сложности прожила больше, чем во всех остальных твоих жилищах, вместе взятых. Так что, в общем, с новосельем, мой бездомный дружок.

– Ну тебя к черту, – выдохнула Рита.

Она обошла коляску, присела на корточки и обняла Левкины колени. Господи, одни кости! Что-то дрожало и рвалось внутри. Прохожие косились на замершую посреди улицы странную пару.

– Только бабкиных гипсовых болванов не выкидывай, ладно? – мягко сказал Левка, поглаживая ее бледной костлявой рукой по голове. – Жалко…

– Ладно, – буркнула Рита и быстро поцеловала его высохшую ладонь.

– Ну, договорились, – произнес он и сипло закашлялся.

Рита подняла голову. Мать твою, да он же еле держится! Губы совсем посинели, на висках испарина.

– Левка, – хриплым шепотом позвала она, – Левка, ты как? Тебе плохо?

– Надо бы двигать отсюда, – силясь растянуть губы в улыбке, выговорил он.

– Куда? Куда ты хочешь? Только скажи!

– Думаю, в больницу, – ответил он. – На Соколиную Гору – ты же знаешь, туда спидозных умирающих со всей Москвы свозят. Вот и мне, кажется, самое время. Знаешь, в нашем дворе труповозке ведь не развернуться.

И Рита мгновенно подскочила на ноги, рванулась к проезжей части, выкидывая вверх руку и хрипло выкрикивая:

– Такси! Такси срочно!

У темнокирпичного здания крематория сипло завывал ветер. Наглые вороны, рассевшись на ограде, косили круглыми черными внимательными глазами.

Рита, поежившись на ветру, зашла в помещение, где должна была проходить церемония прощания. Открытый гроб был установлен на специальном постаменте. Позади него темнели створками металлические двери. Левкино безжизненное бескровное лицо обрамляли цветы. Поредевшие золотистые волосы были зачесаны назад. Откуда-то лилась тихая печальная музыка. Немногочисленные пришедшие попрощаться люди тихо переговаривались между собой.

На церемонию прощания почти никто не пришел. Так, несколько человек из всего огромного сонма Левкиных друзей, знакомых, приятелей и коллег, сумевших выделить время, чтобы приехать на похороны. Черт его знает, чего боялись все остальные. Вряд ли – заразиться СПИДом во время последнего ритуального поцелуя каменно-холодного лба. Скорее, не хотели иметь ничего общего с этим неприятным, нарушающим их благостное благополучие событием. Вот так сгореть за несколько лет от неизлечимой болезни в расцвете жизни и карьеры? Нет, с ними такого никогда не случится, а значит, даже и хоть как-то соприкасаться с этим – совершенно лишнее.

Виктору Терновскому, многолетнему Левкиному любовнику, оставленному ради гребаного Артура, Рита позвонила из больницы, сообщила о смерти Беликова. Тот долго судорожно кашлял, потом буркнул:

– Похороны через три дня? Я не смогу… Занят. Очень занят.

Затем Рита услышала в трубке сухие сдавленные рыдания и нажала отбой. В крематории Виктор так и не появился.

Хилые гвоздики, омерзительно розовые пластиковые розы в растрепанном венке, увитом траурными лентами. Левка бы, глядя на это, скривился, как от кислятины. Он не терпел безвкусицы. Только ради него Рита, все последние дни занятая организацией церемонии прощания, заказом места в колумбарии, оплатой услуг крематория, нашла в себе силы облачиться в черное платье, простое и элегантное, туфли, пальто, шарф. И сейчас, стоя над гробом, думала, что Левке бы понравилось, как она выглядит. Он бы сказал:

– Гретхен, тебе эта траурная канитель очень к лицу. Этакая демоническая вдовушка!

Она была уверена, окажись Левка в какой-то безумной фантасмагорической реальности на собственных похоронах, он бы и тут постоянно шутил и смеялся.

Всей организацией пришлось заниматься ей. Светлана Владимировна, Левкина мать, услышав от живого еще Левки пожелания никаких панихид и отпеваний по нему не устраивать, а попросту сжечь бренное тело, заявила, что пойти на это не может и в таком случае вместо этаких безбожных похорон отправится прямиком в церковь замаливать грехи сына. Так что все заботы легли на Ритины плечи.

С организацией церемонии и местом в колумбарии неожиданно помог Дроныч, тот самый Аниськин кореш, незаменимый человек, с которым когда-то свел ее Марат. Дроныч за это время успел вырасти до директора кладбища, растаманский прикид сменил на официальный костюм, но философского отношения к вопросам жизни и смерти так и не утратил.

– Йоу, сестричка, – приветствовал он ее, поднимаясь из-за массивного стола в погребальной конторе. – Помню тебя. Что у тебя? Опять кого-нибудь вторым дном нужно укатать? Оу, на этот раз все официально? Сделаем в лучшем виде, донт ворри, так, чтоб и покойничек, упокой господи, был доволен. Ты не плачь, сестричка, не надо! Что есть жизнь? Что смерть? Все сон, фикция. Не плачь, женщина, не роняй слезы, я говорю – все будет хорошо!

И Дроныч, которого именовали теперь Андрей Сергеевич, уплыл своей расслабленной походкой, покачивая объемистым животом. Но не обманул, нет. Действительно, организовал все в лучшем виде: церемонию, цветы, ячейку в кладбищенской стене.

Служительница крематория зачитала короткий некролог, заглядывая в распечатанный текст поверх очков. Наступило время для прощания. Рита подошла к гробу последней. Наклонившись, коснулась губами Левкиного холодного лба. Господи, сколько раз в своей жизни она делала это! Неужели это – последний? И больше никогда…

Она нашла в себе силы отступить, отойти в сторону. Траурная музыка заиграла чуть громче, должно быть, чтобы заглушить скрип приведенного в движение механизма. Позади открылись металлические двери, и гроб медленно поплыл туда, в недра крематория, где Левкино тело будет предано огню.

Вот и все. Конец.

Искупляющий огонь.

Прах ты есть и в прах обратишься.

Металлические створки задвинулись за гробом, и все было кончено.

Рита вышла на улицу. Стая ворон, сорвавшись с ограды крематория, закружила в сером весеннем небе, хрипло каркая.

Теперь, когда все завершилось, Рита смотрела на кружившихся в небе птиц и удивлялась тому, что почти ничего не чувствует. Казалось, внутри все просто онемело, сердце сделалось тяжелым и неповоротливым, как будто до краев налилось кровью и ждало малейшего толчка, чтобы пролиться, выплеснуться до донышка.

В кармане пальто завибрировал мобильник. Рита, поморщившись, отступила от Левкиных знакомых, вышедших на крыльцо после церемонии, и вполголоса сказала в трубку:

– Алло!

– Маргарита Александровна, – зачастила Инга. – Я по поводу премьеры. Вы будете? Мне нужно уточнить несколько вопросов…

– Инга, я сейчас не могу говорить. Перезвоню позже. На премьере я буду, – ответила Рита и сбросила звонок.

Премьера «Приказано – забыть» должна была состояться через три дня. Левка не дожил совсем чуть-чуть.

Поминок не было. Да и какой смысл организовывать их для трех с половиной человек, явившихся на похороны. Еще в зале прощания быстро выпили по рюмке и разошлись в разные стороны, передергивая плечами на промозглом весеннем ветру. Рита еще несколько минут постояла во дворе кирпичного здания. Потом нужно будет провести захоронение в стене. Через месяц, когда выдадут урну с прахом.

Она шмыгнула носом и прикусила костяшки пальцев. Левка бы сейчас сказал:

– Не разводи сырость, Гретхен!

Гретхен… Больше никто ее так не назовет…

Мобильник звонил еще дважды. Рита знала, что нужно ответить на Ингины вопросы и дать бедной задерганной тетке свалить хотя бы это дело с плеч. Но у нее сейчас просто не было сил разговаривать. За все эти месяцы бессмысленной, заранее проигранной борьбы против беспощадной Левкиной болезни она совсем обессилела, высохла, растеряла свою непобедимую, как когда-то казалось, волю к жизни. Не осталось ни чувств, ни желаний. Она не помнила даже, когда ела в последний раз. Хотелось лишь одного – добраться побыстрее до заветного бюста – так все-таки Моцарт или Робеспьер? – вытащить пачку таблеток – Левке они все равно больше не понадобятся, чем-нибудь по-быстрому их запить и повалиться на кровать, лицом к стене.

Но возвращаться в пустую квартиру было страшно. Только представить, как будут в тишине таращиться на нее каменные идолы! Она немедленно сойдет с ума, в одну секунду.

Какая нелепая, ненужная, чужая получилась жизнь. Она прожила ее бездумно и безалаберно, словно это был лишь некий тестовый вариант, на котором можно испробовать все, наляпать ошибок, а затем переписать все набело. Рассматривала свою жизнь как некое художественное полотно, на котором изобразить можно что угодно – лишь бы ярче, точнее, образнее. Да, она не умела писать розовые умиротворяющие сказки, сладкие мелодрамы, где оканчивается все перезвоном свадебных колоколов. Могла писать лишь о том, что увидела и прочувствовала. И словно специально выворачивала свою судьбу так, чтобы иметь больше драматического материала для творчества. Что, если бы… если бы внутри у нее не жила эта неиссякаемая жажда к бумагомарательству, если бы внутри не рождались строчки, – властно требующие выхода строчки, – удалось бы ей прожить жизнь по-другому? Этого она знать не могла.

Она несколько часов бродила по городу, ежась на ветру и плотнее запахиваясь в пальто. Шарахалась от глядевших на нее, казалось, со всех сторон афиш собственного фильма. «Павел Горев в роли Марка». Режиссер уговорил ее переписать финал сценария и оставить героя в живых. Если бы только она могла сделать так и в жизни. Если бы можно было уговорить кого-то – там, наверху, или шут его знает где. Уговорить, умолить, заставить, в конце концов. Броситься на колени, рыдать, обещать все на свете, только: «Вымарай последние страницы и сделай так, чтобы все были живы. Пожалуйста, пусть они будут живы! И мама, и Левка, и… Марат. И Руслан, и сгоревший в танке Леха. И Гнус… и его не трогай, пожалуйста, не надо! Потому что смерть отвратительна и беспощадна. Потому что она необратима. И забирает любого, не давая ни малейшего шанса исправить ошибки. Пожалуйста, не убивай никого. Пожалуйста! Пожалуйста…»

В конце концов она оказалась все-таки в Левкином дворе. Посреди двора фырчал грузовик, и работники-таджики, о чем-то гортанно переговариваясь, вытаскивали из соседнего подъезда мебель и грузили ее в машину. Рита, проходя мимо, подумала машинально, что Левка был не прав, труповозка бы в их дворе легко развернулась. Наверно… Наверно, он просто не хотел, чтобы Рита видела, как его навсегда вынесут из старого дома, где они столько лет прожили вместе.

Она тяжело поднималась по лестнице, почти навалившись плечом на перила. Добралась до нужной площадки, бросила взгляд вверх – по привычке, не ожидая никого там увидеть. И вдруг тихо ахнула, отступила на шаг и прижала пальцы ко рту.

На площадке, привалившись к стене, сидел Марат. Точно в такой же позе, как тогда, тысячу лет назад, когда она обнаружила его здесь, вернувшегося из армии и приехавшего к ней. Крупные руки тяжело опущены на согнутые колени. Спина прижата к стене, голова откинута на плечо. Вот только теперь одежда на нем была незнакомая – темные джинсы, свитер крупной вязки, куртка, тяжелые армейские ботинки.

Она словно приросла к полу. Не могла заставить себя сделать шаг и подойти к нему. Колени дрожали, и дышать отчего-то было больно. Марат поднял голову и посмотрел на нее каким-то странным тяжелым взглядом.

– Маруся! – позвал он.

Потом поднялся на ноги и принялся спускаться к ней. Рита шагнула вперед, вцепилась негнущимися пальцами в обшлаг его куртки. Дрожащей ладонью другой руки провела по отросшим поседевшим волосам. Она пятнадцать лет не видела Марата иначе, чем остриженным почти под ноль. Теперь же курчавые пряди мягко скользили между ее пальцев.

– Ты здесь… – прошептала она. – Ты приехал… Насовсем?

– Насовсем.

С трудом оторвавшись от Марата, Рита повернула ключ в замке, распахнула дверь. Марат шагнул в квартиру. В движениях его что-то изменилось, она сразу это заметила. Если раньше он двигался уверенно, плавно, быстро, то теперь во всех его повадках сквозила какая-то неуверенность, расшатанность, словно под ногами его был не твердый пол, а раскачивающаяся палуба корабля. Оказавшись в прихожей, он как-то странно выбросил вперед ладонь, будто боялся наткнуться на что-то.

– Подожди, я сейчас включу свет, – сказала Рита, думая, что Марат просто плохо ориентируется в чужой квартире в сумерках.

– Не надо света, Маруся, – хрипло попросил он. – Это не поможет.

– Ты… – она с трудом перевела дыхание. – Марат, ты… не видишь?

– Вижу, – с трудом улыбнулся Марат. – Зрение сохранилось на пять процентов. Знаешь, это не так мало.

– О господи! – выдохнула она. – О господи, Марат… Почему? Как это произошло?

– Взрыв, – коротко ответил он. – Я оказался слишком близко. В госпитале провалялся черт знает сколько. А теперь вот комиссован… по состоянию здоровья. Пенсионер, – он снова показал в вымученной улыбке ровные зубы.

Рита приблизилась к нему и снова обняла, прижалась всем телом, жадно вдыхая его знакомый запах – запах крепкого сильного тела, солнца и песка. К нему теперь едва заметно примешивался резкий анисовый запах больницы. Впрочем, может быть, это сама Рита пропиталась этим тошнотворным запахом за последние дни.

Она обнимала его, гладила раскрытыми ладонями резкие скулы, впалые щеки, дотрагивалась кончиками пальцев до обветренных губ. И не могла отделаться от предательской мысли, стучавшей в левом виске: «Это хорошо, что он почти не видит меня. Не видит, что со мной стало. Ему ни за что не понять, что от меня уже ничего не осталось, что я едва держусь и постоянно глотаю таблетки, чтобы хоть как-то заставить себя вставать с постели. Он не поймет».

Марат притянул ее к себе, и Рита впервые за последние несколько лет почувствовала себя под защитой. Ледяной ком, забивший ее горло однажды, медленно таял, вытекая соленой водой из-под сомкнутых век, Рита сильнее вжималась лицом в крепкое плечо Марата и отказывалась открывать глаза. Она была в безопасности, была дома.

9

Марат знал, что в госпитале его подлатали неплохо. Знал, что последствия контузии сказались на зрении и координации движений, в остальном он – в порядке. Но сейчас не уверен был, что не загнется от инфаркта в ближайшие полчаса.

Оказалось слишком остро, слишком больно. Он не был к этому готов.

Он ничего не знал о своей девочке. Последние два года, которые он провел во множестве реабилитационных центров, для него словно выпали из жизни. Разумеется, с его травмами пользоваться компьютером, выходить в Интернет было полнейшей бессмыслицей. И он продолжал думать, что его Маруся живет счастливо и спокойно, что у нее большой светлый дом, любящий сын, заботливый и понимающий муж. Пускай, думал он, меня покромсало на части, зато она улыбается, примеряет платья, возится с сыном, гуляет по саду и, может быть, иногда думает обо мне.

Когда реабилитация закончилась и стало очевидно, что зрение к нему полностью так и не вернется и тремор в руках не прекратится, наверное, никогда, ему объявили о демобилизации. Полковник Дубинский, старый знакомый, утративший за эти годы все волосы и щеголявший теперь блестящей, словно отполированной, лысиной – она так сверкала, что даже почти невидящие глаза Марата улавливали этот блеск, – сказал:

– Обычно по выходе из легиона мы предлагаем особо отличившимся ребятам остаться инструкторами. Но ты же понимаешь, что в твоем случае это невозможно. Ничего личного, Марк, мне очень жаль. Так или иначе, все необходимые бумаги оформлены. – Он протянул Марату пухлую папку. – Здесь твой новый паспорт с видом на жительство, пенсионное свидетельство, номер счета, на который будет переводиться твоя пенсия…

Марат принял из его рук конверт, попрощался с Дубинским и другими офицерами и вышел из каменного белого дома на вершине холма. Из того дома, в который явился когда-то, незаконно перейдя границу, уверенный, что на родине он разыскивается по подозрению в убийстве. Явился бесправный, ни на что не надеявшийся беглец и нашел там свой дом, своих друзей, работу. Теперь же те, кого он привык считать своей семьей, своей жизнью, вытолкали его взашей. Система пережевала его и выплюнула за ненадобностью.

Когда-то он подался в армию, потому что она забрала его брата. Потому что из каких-то идиотских мальчишеских соображений он считал, что только пройдя все то же, что и Руслан, сможет заслужить право на свою Марусю. Оказалось – не заслужил, наоборот, потерял все, что уже почти держал в руках. Самого себя превратил в бездушную машину, умеющую только стрелять, несущую только смерть и разрушение. Безымянную, безголосую, безликую. Для чего? Зачем все это было нужно?

Он стоял посреди улицы в Обани. Воздух знакомо пах солью, камнем, рыбой, маслянистым пряным запахом кипарисов. Вдалеке, за домами, очертания которых он видел смутно, было море – он мог с трудом различить блестевшие на поверхности воды солнечные блики. Он теперь был свободен, абсолютно свободен. Мог делать со своей никому не нужной жизнью что угодно. Не нужно больше подчиняться приказам и отдавать приказания другим, бежать под палящим солнцем, пока колени не начнут подгибаться, а воздух не станет жечь легкие, не нужно лезть под пули и обезвреживать бомбы. Да здравствует вольная тихая жизнь. Интересно, как скоро он пустит себе пулю в лоб?

Марат не смог бы ответить, почему в конце концов, после нескольких, полных выворачивающей наизнанку тоски недель в пансионе едва передвигающей артритные ноги мадам Шаброль, он подал бумаги на оформление визы и купил билет в Россию. В то время он все еще считал, что Рита счастливо замужем, и не собирался ее беспокоить, а других причин возвращаться в страну, бывшую некогда его родиной, у него не было. В конце концов, не сентиментальность же им двигала, не любовь к каким-то сраным березкам. Наверное, он просто сделал это по инерции. Когда-то, отслужив в российской армии, он отправился домой, не раздумывая, и теперь, покончив все отношения с армией французской, двинулся в ту же сторону.

Перед отъездом он приобрел легкую трость, с помощью которой собирался передвигаться. Одно дело – крошечная, до последнего камня знакомая Обань, другое – огромный город, в котором он не был пятнадцать лет. Понимая, что трость ему необходима, он все же ненавидел эту чертову палку, ненавидел собственную немощь. Калека, жалкий урод, какое, к чертям, у него могло быть будущее? Доживать еще лет сорок на скромную пенсию? Садясь в самолет, он почти желал, чтобы по пути в двигателе что-нибудь замкнуло и лайнер рухнул бы вниз. Это решило бы многие проблемы. Иначе… Если все-таки ему удастся каким-то чудом встретиться с Ритой, она, разумеется, будет счастлива, что ей на голову свалился подслеповатый трясущийся старый пень.

Самолет, однако, не рухнул, и, оказавшись вскоре в московском аэропорту, Марат назвал одному из обступивших его ушлых таксистов единственный адрес, который он знал в этом городе, – адрес педика, Ритиного друга, в квартире которого они провели когда-то несколько ночей. В той квартире, где он завалил того ушлепка-сутенера и обрек себя на почти два десятка лет скитаний. Он надеялся, что педик все еще не сменил место жительства, что он расспросит у него про Риту, может быть, если это удобно, встретится с ней в последний раз. А потом… Потом можно будет вернуться обратно в Обань и пустить в ход оставшийся у него после демобилизации «вальтер». Нужно будет встать пораньше, выйти на пляж – в это время года пляж еще довольно пустынный, особенно с утра, – доковылять до той маленькой, прикрытой со всех сторон камнями бухты и там уже сунуть холодный металлический ствол в рот. Ему не хотелось причинять неудобства добрейшей старухе мадам Шаброль, стреляясь в замызганном номере ее пансиона.

В квартире никого не оказалось. Марат опустился на пол, подтянул колени к груди и стал ждать. А потом пришла Рита. Он узнал ее шаги, уловил в воздухе едва различимый аромат. Его слух, обоняние и то не имеющее названия шестое чувство – какая-то животная интуиция, – заложенные в нем от природы, еще более обострились, когда глаза почти перестали видеть. И он почувствовал, что Рита рядом, едва она вошла в подъезд.

Теперь они сидели на полу в разгромленной квартире – Рита объяснила, что пришлось перевернуть здесь все вверх дном, разыскивая Левкины документы, необходимые для оформления свидетельства о смерти и всех остальных бумаг, приличный, подходящий для похорон костюм, обувь… Они сидели рядом, он обнимал Риту за хрупкие плечи и, едва различая ее, прикасался ладонями, подушечками пальцев, губами – стремясь воскресить перед собой ее облик, впитать в себя все недоступные его глазам сейчас мелкие черточки, все изменения.

Она была болезненно худой – его чуткие пальцы огладили каждый выступающий позвонок, ключицы, острые косточки на запястьях. Марат почти сразу понял, что она совершенно истощена, едва держится и наверняка принимает что-то. А потом, когда Рита на секунду оторвалась от него, шагнула куда-то в глубь комнаты, зашуршала чем-то – он различил характерный хруст пластиковой упаковки.

– Что ты принимаешь? – спросил Марат.

– Это так, успокоительное, не бери в голову, – отмахнулась она.

Но по дрогнувшему голосу он понял, что речь тут шла не о валерианке, а о чем-то более серьезном. Ему доводилось видеть людей, подсевших на транквилизаторы, он знал, какую опасность таят в себе с виду безобидные барбитураты. Дарящие обманчивую легкость бытия, принимаемые бесконтрольно, без наблюдения врача, они в конце концов вызывали тяжелую зависимость и вели к распаду личности. И у Марата сжалось сердце от страха, что что-то подобное могло произойти с его девочкой.

– Зачем? – глухо спросил он.

– Как бы тебе объяснить, – тут же ощетинилась Рита. – У меня отобрали сына, лишили дома. Мой лучший друг долго и тяжело болел и умер у меня на руках. А человек, которого я… который был мне очень дорог, не подавал признаков жизни, так что я почти привыкла считать его мертвым. Так как, тебя по-прежнему интересует вопрос – зачем?

Марату физически больно было от того, что его Марусе, его девочке пришлось страдать. Он предпочел бы, чтобы та бомба взорвалась у него в руках, разорвала его на куски, если бы это позволило избавить Риту от того, через что ей пришлось пройти. Едва не застонав от мучительной нежности, он прижал ее голову к своей груди и выговорил:

– Это не выход.

– А то, что ты задумал для себя, выход? – глухо спросила она, обжигая дыханием кожу на его шее.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

И Рита тихо невесело рассмеялась:

– Боже, Марат, да я все про тебя знаю!

Некоторое время они сидели не шевелясь, прижавшись друг к другу. Марат чувствовал, будто где-то там, внутри, постепенно трескается покрытое запекшейся коркой сердце, и кровь – живая, горячая – начинает по капле сочиться наружу. Это было больно, почти невыносимо – снова чувствовать себя живым.

– Послушай, – осторожно начал он. – У меня теперь вид на жительство во Франции, небольшая пенсия. Можно снять маленький домик на побережье. Или купить – со временем. Ты могла бы там писать и отправлять свои рукописи сюда, в Россию, по электронной почте. И твой сын мог бы приезжать туда, к нам. Может быть, если бы ты получила французское гражданство, это дало бы больше шансов на то, чтобы добиться опеки над ним…

Он говорил и начинал верить, что какое-то будущее еще возможно. Забывал, что сам еще несколько часов назад был близок к тому, чтобы покончить разом со всем, со всей опостылевшей, обрыдлой, ставшей вдруг никому – и ему самому, в первую очередь, не нужной жизнью. Все эти месяцы скитаний по реабилитационным центрам он задавался сакраментальным вопросом – для чего он выжил. Его поломало, обожгло, искалечило, сделало полуслепым калекой, но не убило – для чего? Последняя насмешка судьбы? Кому-то там, наверху, очень интересно посмотреть, как будет выкарабкиваться немощный человеческий обломок?

Теперь же внутри вдруг поселилась отчаянная надежда. Что, если ему не дали умереть потому, что он должен вытащить Риту? Может быть, в этом и смысл? Чтобы они уцепились друг за друга и не погибли? Если так, то он согласен, он не будет больше роптать на судьбу и сделает все, чтобы голос его любимой девочки не звучал больше так потерянно и глухо. Вот только согласна ли она?

Рита хмыкнула и бросила с непонятной злостью:

– Звучит идиллически! Прямо картинка для рождественского календаря.

– Если ты не хочешь связывать свое будущее с полуслепым калекой, я пойму. – Марат изо всех сил постарался не вложить в эти слова горечи и боли, сжигавшей его изнутри.

Даже если это и правда, он не имеет права обвинять ее. Он оставил ее на столько лет, а теперь явился искалеченный и смеет на что-то претендовать!

– Заткнись, пожалуйста, заткнись! – всхлипнула Рита. – Еще одно слово – и я тебе врежу, понятно? Калека… Ты идиот, а не калека! Ты понимаешь, что дело совсем не в этом? Дело в том, что мой сын меня почти не помнит. Для него встречи со мной – досадная обязанность, которую он выполняет, потому что он добрый и вежливый мальчик. И я самой себе дала слово больше не мучить его, отпустить, как бы больно мне это ни было.

– Он снова привыкнет к тебе, – возразил Марат. – У детей это быстро.

– Подожди! – Рита прижала тонкую, пахнущую почему-то дождем ладонь к его губам. – Марат, я, как ты это заметил, серьезно подсела на таблетки. У меня, скорее всего, самая настоящая зависимость, и я не знаю, смогу ли бросить. Мне потребуется хрен знает сколько времени и денег, чтобы пройти курс реабилитации и соскочить, даже если у меня хватит на это сил.

– Это все – фигня! – начиная злиться, прорычал он. – Если тебя не пугает моя слепота, то меня уж точно не пугает твоя зависимость и какие-то там потенциальные болезни. Мы сможем со всем этим справиться, если захотим. Если ты захочешь…

– Не знаю, я ничего больше не знаю. У меня что-то надломилось внутри, и силы закончились, – покачала головой Рита. – Я больше не верю, что все еще может быть как-то иначе.

Они немного помолчали. Потом Рита, видимо, собравшись с силами, поднялась на ноги и заявила почти весело:

– Давай выпьем!

Она ушла куда-то в другую комнату или на кухню. Некоторое время в квартире стояла тишина, нарушаемая лишь смутными шорохами. «Господи, девочка моя родная, – думал Марат, – я все отдам, брошу все силы, которые у меня еще остались, лишь бы вылечить тебя. Ты сейчас не веришь мне, не хочешь верить. Нет, я смогу, я справлюсь, обещаю тебе. И ты сможешь».

Рита погремела там чем-то, хлопнула дверцей шкафчика. А потом вернулась, снова опустилась рядом и приложила к губам плоскую бутыль виски. Марат отчетливо слышал глубокие жадные глотки. Потом Рита толкнула его плечом и вложила бутылку ему в ладонь. Она, кажется, еще не до конца освоилась с тем, что он почти не видит, и то забывала об этом, указывая на что-то, то, спохватившись, проявляла чрезмерную предупредительность, ведя себя с ним как с абсолютно слепым человеком. Вот и сейчас прямо-таки втолкнула бутылку ему в руки, хотя с такого близкого расстояния он вполне мог ее разглядеть.

Это было больно. Марат подумал, что ему тяжело придется принимать от нее эти знаки заботы. Если Рита, всегда считавшая его этакой незыблемой скалой, вдруг начнет вести себя с ним как с калекой, кем он, по сути, и является, это будет… нелегко. Но она не станет, нет. Она привыкнет… если, конечно, захочет привыкать…

Виски приятно ожег горло. По телу разлилось тепло. Он отвык от алкоголя за последние месяцы. Сплошные врачебные процедуры, уколы, капельницы – не было просто физической возможности влить в себя что-то крепче йогурта.

Марат опьянел быстро и тяжело. Голова клонилась к груди, и больше всего на свете хотелось уснуть, прижав к себе Риту, притиснув покрепче, чтобы она никуда не сбежала, не исчезла. Ему пришлось напоминать себе, что сбегал и исчезал обычно он сам.

У Риты зазвонил мобильник, и она сбросила звонок, выдохнув:

– Пошли вы все к черту! Со своей премьерой…

– С какой премьерой? – спросил он.

А Рита вдруг рассмеялась отрывисто и ответила невпопад:

– Они заставили меня его оживить. Приляпать гребаный хеппи-энд. Вот он, наш хеппи-энд, понимаешь? Все счастливы, тетки рыдают и размазывают сопли.

– О чем ты? – Марат пытался сосредоточиться, удержать пьяно покачивавшуюся и уплывавшую куда-то реальность.

– Обо всем! Ни о чем, – рассеянно отозвалась она и вдруг прижалась к нему, часто задышала куда-то в шею, щекоча кожу обветренными губами: – Ты жив, а все остальное – не важно.

Потом в замке вдруг заворочался ключ, и пришла какая-то женщина. Марат не мог ее рассмотреть, видел лишь грузный темный силуэт. Она двигалась по квартире тяжело и напористо, как танк.

– Ты уже мужика сюда привела, бесстыжая! – закричала она на Риту. – Спасибо, хоть дождалась, пока Левушку бедного сожгли. Я тебя разгадала, тварь расчетливая! Столько лет вокруг него увивалась, подталкивала, довела до могилы наконец, чтобы квартиру себе захапать? Только ничего у тебя не выйдет! Я тебя на чистую воду выведу! Бог – он все видит, он тебе воздаст за твои грехи. Одного уже покарал…

Марат не увидел, но всей кожей ощутил, как дернулась, словно от удара, Рита. Как она задрожала, забилась, едва удерживаясь, чтобы не сорваться в истерику.

– Закройте свой рот! – выкрикнула она. – Старая дура! Разве ваша церковь не учит вас прощать, не судить, не бросать камень, а? Что-то такое про милосердие там ведь было? Вам так омерзительно было от того, что единственный сын оказался гомосексуалистом, что вы и в его несчастье, и в болезни увидели справедливое наказание! Вы даже перед его смертью не смогли с ним примириться, просто сказать, что любите его, каким бы он ни был.

– Не тебе судить, кукушка! – взвизгнула тетка (Марат догадался уже, что это была мать только сегодня похороненного Левы Беликова). – Думаешь, я не знаю, что своего сына ты бросила?

Марат поднялся на ноги и предусмотрительно обхватил Риту рукой за плечи. Он понимал, что эта отвратительная женщина бьет по больному и Рита может сорваться, не выдержать, наброситься на нее. Ее плечо под его ладонью сотрясала крупная дрожь.

– Оставьте в покое меня и моего сына, – сквозь зубы прорычала Рита. – Вас это не касается.

Но незнакомая Марату тетка, кажется, уже разошлась не на шутку. Ему странно было слышать ее визгливый, срывающийся голос, сыпавший обвинениями, обличавший Риту, грозя ей небесной карой. Как бы мало он ни понимал в вопросах религии, ему ясно было, что для этой женщины – злобной, мелочной, жадной – ее показная религиозность была лишь ханжеским прикрытием. Никого она не любила, не жалела, не прощала и за якобы праведным гневом оскорбленной души прятала собственную алчность и ненависть.

– Да мне насрать и на тебя, и на твоего ублюдка, – бросила тетка. – Я хочу только, чтобы духу твоего не было в моей квартире. И не начинай мне там про завещание, про бумажки эти. Я ходила к юристу, советовалась. Все это – филькина грамота. В суде мы в два счета докажем, что он невменяемый был, когда это подмахнул. Ты – ушлая проститутня, я сразу поняла. Подготовила все, дождалась, когда у него от обезболивающих сознание замутится, да и подсунула на подпись. Только ничего у тебя не выгорит, ясно? Лучше выметайся из квартиры по-хорошему, пока я…

– Что? Пока вы что? С кулаками на меня полезете? Ну-ка! – выкрикнула Рита.

Тетка прошлась по комнате и вдруг, ухватив так и валявшееся на полу Ритино пальто, метнулась к окну, рванула на себя тяжелую раму и выбросила пальто вниз, возглашая:

– Пока я все твои поганые вещи вот так не выбросила, тварь!

Марат по едва заметно напрягшимся под его рукой мышцам определил, что еще миг – и Рита с криком бросится на эту каргу и вцепится ей в лицо. Ловким движением он перехватил ее, прижал к себе, притиснул ее голову к своему плечу и произнес тихо:

– Пойдем отсюда! Пожалуйста, пойдем! Что тебе нужно взять? Ноутбук? Деньги? Только самое важное. Остальное потом, не сейчас.

И Рита вдруг, всхлипнув, обмякла в его руках и позволила ему вывести ее из квартиры. На пороге она вдруг обернулась, метнулась куда-то в глубь квартиры, взяла что-то еще, а затем снова вернулась к нему, уткнулась головой в плечо.

– Зачем ты меня увел? – набросилась она на него во дворе, пока он подбирал с земли и отряхивал ее пальто. – Эта лживая тварь… Я, я была с ним до последнего, я, а не она. А теперь она смеет заявлять…

– Маруся, я знаю, – мягко сказал он. – Некоторым людям так проще, понимаешь? Найти кого-то, кого можно обвинить во всем. От этого им становится вроде бы не так больно.

– О-о, да ты святым заделался? – хмыкнула она. – Всех готов понять и простить? Как нимб, не жмет? Только вот куда нам теперь податься? У меня, кроме этой хаты, никакого своего угла нет, так уж получилось.

– Ничего, пойдем куда-нибудь, – отозвался он. – В гостиницу…

– В гостиницу, – перебила она. – Мы с тобой только и мотаемся по гостиницам. Бездомные, как бомжи какие-то. Хорошо, я хоть бутылку прихватить успела.

Только сейчас Марат понял, что она все еще машинально сжимала в руке бутылку виски. Рита приложилась к горлышку, а затем протянула бутылку ему.

На улице начинало уже темнеть. Хуже всего Марату приходилось в сумерках. В этом расплывчатом сиреневом свете, в мерцающей и плывущей реальности он почти совсем переставал ориентироваться, не мог определить расстояние между собой и наплывавшими на него размытыми предметами. Он шагнул вниз с тротуара, и Рита вдруг, предупредительно вскрикнув, схватила его за руку и рванула обратно. Через секунду мимо них, оглушительно сигналя, пронеслась машина.

В лицо ему бросилась кровь. Беспомощный, никчемный калека! Он еще думал, что сможет быть ей чем-то полезным, от чего-то спасти! Гребаный идиот! Навязался на шею…

И Рита, как будто разгадав его мысли, вдруг обняла его, обхватила тонкими руками шею и прошептала куда-то в плечо:

– Поехали домой!

10

Колеса поезда грохотали под металлическим полом вагона. За окнами проносились, освещая на мгновение купе резким белым светом, фонари. Рита успела уже прогуляться в туалет и проглотить очередную таблетку. Марат утащил ее из квартиры так быстро, хорошо, что она вовремя успела метнуться обратно и вытащить заначку из бюста не то Моцарта, не то Робеспьера. Старой суке Светлане Владимировне достаточно будет отвоеванной жилплощади, нечего оставлять ей такой ценный клад.

Как бы там ни было, а Рита понимала, что надолго ее запасов не хватит. Скорее всего, у нее начнется ломка. Она видела, что творилось с Левкой, когда он не мог вовремя получить дозу. Конечно, у нее была все-таки не героиновая зависимость, но наверняка ей придется тяжело. Может быть, в родном городе удастся разжиться какими-то колесами… Если Банан все еще контролирует местные аптеки, если он ее вспомнит… А иначе…

Марат преисполнен благих намерений, но он не понимает, на что подписывается. Ее будет трясти и колотить, сгибать пополам, она станет истеричной, раздражительной, станет орать на него, требовать, чтобы он дал ей принять таблетки, давить на жалость, шантажировать. И черт знает, какие там еще приятные неожиданности подкинет ей не желающая отпускать ее из своих жилистых клешней зависимость.

Марат считает, что она сможет бросить, что все еще можно будет поправить. Сулил ей какую-то немыслимую счастливую жизнь на южном побережье Франции. Обещал, что устроит ее в клинику реабилитации, самую лучшую. Его пенсии на это хватит. Но до клиники еще нужно будет добраться… И тогда, если она вылечится, если все получится… Может быть, будет маленький светлый дом на берегу, и крики чаек, и запах моря. И главное, маленький Марат, может быть, захочет иногда приезжать к ней на каникулы. Если они постараются, если смогут. Неужели это возможно? Рита не знала, не хотела знать. Насколько проще было бы поверить ему, отбросить все сомнения, усталость, опустошенность. Вот только… Только получится ли у нее?

Телефон снова зазвонил. Долбаная Инга! Достала!

Рита в ярости выхватила мобильник из кармана, ухватилась обеими руками за металлический поручень окна, повисла на нем всем весом, отчаянно дергая вниз. Окно нехотя подалось и со скрипом сдвинулось, высвободив узкую полосу потемневшего неба. Рита протолкнула телефонный аппарат в образовавшуюся щель и разжала пальцы. Мобильник глухо стукнулся о стекло и улетел куда-то в пустоту.

Все. К черту! А теперь – спать. Она опустилась на полку, рядом с Маратом. Тот, кажется, уже задремал, измученный дорогой, их встречей, этим сумасшедшим вечером. «Бедный мой мальчик! Больной, изломанный, близкий, верный, честный и сильный – всегда! Неужели где-то есть такая вселенная, где мы можем быть вместе?»

Рита привалилась головой к его плечу и закрыла глаза. В темноте проревел паровозный гудок. Вагон мягко раскачивался, убаюкивая. Когда-то они мечтали об этом – как будут вместе ехать в поезде куда-то в лучшую жизнь.

Утро было хмурым и ветреным. С набрякшего неба, казалось, вот-вот начнет капать дождь. Голые ветки деревьев топорщились набухшими, как нарывы, почками. Поезд остановился у станции. Рита ступила на металлическую ступеньку и обернулась, чтобы подать руку Марату. Они спустились на перрон, провонявший железнодорожной смазкой и прокисшим пивом. Марат оглядывался по сторонам, щурился, силясь хоть что-нибудь разглядеть. Рита догадывалась, что окружающий мир, должно быть, предстает перед ним сонмищем размытых бесформенных пятен.

– Здесь хоть что-нибудь изменилось? – спросил Марат наконец.

– Почти ничего, – отозвалась она. – Вон там, слева, новый магазин построили. А по правую руку, на косогоре, где наше место было, помнишь? Там что-то торчит теперь. Погоди, рассмотрю.

Она прищурилась, вглядываясь в припорошенный моросью воздух.

– Точно! Свадебный салон! Самое место…

Ее ощутимо потряхивало. Опьянение прошло, сменившись отвратительным похмельем.

Они спустились по перрону вниз. Родной город наползал постепенно, окутывал знакомыми с детства запахами. Прелая земля, прошлогодняя трава, из чьего-то открытого окна густо пахло борщом. Там, за железнодорожными путями, ощетинившись крестами, лежало старое кладбище. Где-то там была сейчас Ритина мать. Там же баба Дина и Руслан…

Если свернуть налево, в тот переулок, можно было дойти до Ритиного старого дома. Серая пятиэтажка, окно на третьем этаже. Там сейчас живут чужие люди.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил Марат.

– Не знаю, – передернула плечами Рита. – Почему-то вчера это казалось хорошей идеей.

Она нашла его ладонь, сжала, ощущая идущее от нее тепло. В конце концов, если единственное, что осталось в ее жизни, это держать его за руку, помогая идти вперед, показывая дорогу, может быть, это не так уж и мало?

Они свернули направо, туда, где кривилась облезшими заборами старая часть города. Самый бандитский район, вечная головная боль участкового. Рита жадно вглядывалась в знакомые улицы. Вот здесь построили новый дом, кирпичный, добротный. А там, на заброшенном участке из обугленных бревен, сиротливо торчала вверх одинокая печная труба. Тут когда-то жили Бердышевы. Когда их дом сгорел? И что случилось с жильцами?

Они прошли еще немного вперед, и Рита наконец увидела старый дом, где жил когда-то Марат. Забор, с которым вечно воевала баба Дина, совсем обвалился. Уцелевшие доски давно растащили, а оставшаяся часть, непоправимо сгнившая, валялась на земле. Сам дом, еще крепкий, только давно не беленный, посеревший, с расползавшимися по стенам пятнами плесени, стоял, слепо глядя на них заколоченными крест-накрест окнами. Марат, все так же крепко держа Риту за руку, уверенно пошел вперед. Рита понимала, что здесь, в собственном дворе, ему знакома каждая кочка, каждый яблоневый ствол. Здесь его нарушенное зрение почти не чувствовалось, не было заметно. Он снова двигался легко и уверенно, как сильный и ловкий хищник, почуявший свое логово.

Марат взялся рукой за дверную ручку, но отчего-то медлил, не спешил потянуть дверь на себя. Потом разжал пальцы, отступил на шаг, сказал глухо:

– Не могу так сразу. Давай… Давай просто посидим.

И опустился на деревянные ступени. Рита села рядом с ним. Переодеться она вчера так и не успела, все еще была в том же черном платье и пальто, что на похоронах Левки. К каблукам сапог прилипли комья земли. Подол платья был забрызган грязью.

Так странно было просто сидеть здесь и смотреть перед собой – на заросший прошлогодней свалявшейся травой двор, на покосившийся колченогий стол, за которым когда-то провожали Руслана в армию, на вбитые в землю деревянные столбики – когда-то между ними были натянуты веревки, и казалось, вот-вот с заднего двора, тяжело переваливаясь, притопает баба Дина, неся на вытянутых руках таз с чистым бельем, и примется развешивать его, ворча что-то себе под нос.

Отсюда все начиналось. Отсюда они когда-то так стремились убежать. Сюда вернулись, избитые, искалеченные, потерявшие себя. Для чего? Чтобы набраться сил и двинуться дальше? Остаться здесь навсегда? Рита пока еще не могла ответить себе на эти вопросы.

Марат обхватил ее рукой за плечи, она прижалась к нему и прикрыла глаза.

– Хромова! – ахнул вдруг надтреснутый стариковский голос. – Ты что это, еще не в колонии?

Рита вздрогнула, обернулась и увидела дядю Колю. Тот стоял у обвалившегося забора и, покачивая головой, словно отказываясь верить собственным глазам, смотрел на них. Совсем седой, сгорбившийся, утративший свое жизнерадостное, выпиравшее вперед пузо.

– Как видите, дядя Коля, – отозвалась она севшим вдруг голосом.

– Ну, ты дай срок, уж я тебя упрячу, не сомневайся, – залился дребезжащим смехом старик. – Ибрагимов, это ты, что ли? Ну и дела! Ты как к нам? Насовсем?

– Пока не знаю, – пожал плечами Марат.

– А то давай к нам, в милицию. Я-то уж на пенсии, ясное дело. Но ребята меня помнят. Я одно слово скажу – завтра же тебя оформят, как надо.

– Звучит заманчиво, – рассмеялась Рита и толкнула Марата в бок: – Соглашайся, пока он добрый.

– Я подумаю, дядь Коль, спасибо, – усмехнулся Марат.

Старик еще некоторое время изумлялся, кряхтел и покачивал головой, а затем убрел куда-то вниз по улице.

А Рита вдруг почувствовала, что ей отчего-то стало легко. То ли этот запах вернул ее в детство, когда все еще казалось возможным, когда целая жизнь лежала впереди, огромная и невероятная. То ли старый дом так подействовал на нее – заброшенный, потерявший хозяев, никому не нужный – а все же выстоявший, крепкий, казалось, намертво вросший в землю и не собиравшийся с ней расставаться. То ли старик дядя Коля, все тот же болтун и хохмач, грозивший ей колонией много лет, а однажды просто отпустивший ее, потому что… Потому что, кажется, верил тогда, что она еще сможет измениться.

– Вот видишь, мы с тобой не зря сюда приехали, – улыбаясь, сказала она Марату. – Перед нами тут открываются волнующие перспективы. Это тебе не домик на южном побережье Франции, это головокружительные возможности.

И Марат подхватил ее шутливый тон, напустил на лицо важное выражение и, выпятив вперед подбородок, заявил:

– Еще бы! Ведь мы с тобой, если разобраться, еще совсем молоды, у нас все впереди.

Рита ткнулась лбом ему в плечо и прошептала:

– Мы вообще с тобой уникальные люди, Марат. У нас всегда все впереди!

– А я думала, Коля сбрендил на старости лет, призраков видеть стал, – раздался вдруг откуда-то из-за забора хриплый каркающий голос.

Рита, вздрогнув, подняла глаза и оторопело уставилась на шествующую к ним через запущенный двор высокую вислоносую старуху в мужском пальто. Честно сказать, она сама скорее напоминала призрак. Видение из прошлой жизни.

– Эсфирь Леонидовна… Это вы? – полушепотом спросила Рита.

Господи, ведь старухе должно быть уже за девяносто. Неужели она еще жива? Нет ни Руслана, ни мамы, ни Лехи, ни Левки… А Розенфельдиха – как называли когда-то ее мальчишки, – прошедшая лагеря, похоронившая всех на своем веку, все еще здравствует, рокочет своим прокуренным басом, словно вечный и неизменный резонер?

– Что, удивляешься, как меня земля еще носит? Не дождешься, Маргарита, деточка! – прокаркала Эсфирь Леонидовна, опускаясь рядом с ними на рассохшееся крыльцо: – Привет, Марат. Отслужил, значит? Долго же тебя не было. Дай закурить, что ли!

Марат протянул ей пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. И старуха, сладко затянувшись «Житаном», поначалу закашлялась, а затем испытующе посмотрела на Риту:

– Что, Маргарита, говорила я тебе когда-то, что жертвенность – не твоя черта. Не захотела слушать? Никогда вы стариков не слушаете. А теперь как считаешь, кто из нас с тобой был прав, ты или я?

– Не знаю, Эсфирь Леонидовна. Правда, не знаю, – глухо отозвалась Рита и вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала.

– Ну-ну, – прогудела Розенфельдиха, опустив здоровенную морщинистую лапищу ей на плечо. – Все еще ничего, правда? Жить еще можно…

Марат вдруг, сухо откашлявшись, сказал хрипло, словно продираясь сквозь застрявший в горле комок:

– Эсфирь Леонидовна, а мы во Францию едем. Хотите с нами?

И старуха, сипло рассмеявшись, отозвалась:

– Ибрагимов, иди в жопу!

Примечания

1

Это стол (англ.).

2

Я ненавижу себя и хочу умереть (англ.).

Content

Ольга Карпович
Пожалуйста, только живи!

Том первый

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Том второй

Часть III

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания