Катрин Панколь

Мучачас. Гортензия в маленьком черном платье

Посвящается Патриции Коннелли…

Katherine Pancol

Muchachas 2

Печатается с разрешения издательства Albin Michel и литературного агентства Anastasia Lester

© Éditions Albin Michel – Paris, 2014

© Брагинская Е., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

– Happy monday![1] – провозгласила Хизер, бросая сумку на стул.

– Happy monday! – проворчали в ответ три подружки, сидящие за столиком в кафе «Вианд», что на Мэдисон-авеню, перед откупоренной бутылкой шардоне.

Джессика, Астрид и Рози подняли головы к Хизер, которая бесцеремонно подтянула двумя руками колготки за пояс и уселась на свободное место. Был понедельник, а каждый вечер понедельника в семь часов они встречались в кафе. Учредила эти собрания Хизер, которая объявила, что мир – это джунгли, сила – в единстве, лишь так можно выжить в джунглях. Hasta siempre, Comandante!

Хизер была ирландкой. Она намеревалась поехать в Чили. Училась раскатывать «р» и раскачивать бедрами, но была слишком зажата и полновата для таких упражнений. Она работала в «Эй-Оу-Эл» директором рекламного отдела, получала проценты и каждый месяц огребала немалые бонусы.

– Что-то не так, девчонки? – поинтересовалась она, взбивая рукой жидкие светлые волосы. – Вы похожи на клан мафиозных вдов, вернувшихся с погребения!

– Чтобы быть вдовой, нужно хотя бы парня иметь, – вздохнула Рози. – Два года пост держу! Уже, верно, вновь плева отросла, пора выставлять свою девственность на eBay.

Рози из всех самая старшая. В свои тридцать пять она уже потеряла надежду сделать карьеру и работала в фирме «Гэп», ежечасно надеясь, что не уволят. Она два раза сходила замуж, одна воспитывала двух дочерей и стала от этого нервной занудой. Кроме того, она не умела никому отказать. «В этом моя проблема, все меня используют», – переживала она. А так это была милая блондинка с красивым, несколько увядшим личиком, на котором угнездилось выражение грусти и уныния. Она смиренно наблюдала за крахом всей своей жизни и записывала адреса, по которым делают лифтинг в кредит.

– Я легла в три часа утра, – зевнула Джессика.

– А я ложусь так поздно и встаю так рано, что сама себя встречаю в коридоре! – фыркнула Хизер. – Столько всего нужно сделать перед выходом! А ты встретилась с Дэвидом вчера вечером?

– Мы ходили в бар на крыше отеля «Гансвурт». Он как с цепи сорвался.

Дэвид и Джессика. Они познакомились в Принстонском университете. Два ярких, элегантных, очаровательных и бесшабашных персонажа. К двадцати восьми годам Дэвид уже стал алкоголиком и у него начались проблемы с потенцией. Джессика курила косяк за косяком, чтобы не замечать, как их брак трещит по всем швам.

– Будешь колу или виски с колой?

Астрид грациозна и женственна, просто негритянская Брижит Бардо. Газель, ускакавшая из гарема султана. Стройные ноги, тонкая талия, полные, чувственные губы. Ее длинные волосы, которые она каждое утро старательно выпрямляла специальными щипцами, собраны в высокий замысловатый пучок. Широкая черная лента стягивает обрезанную по самые брови челку, чудесные ямочки на щеках придают Астрид игривый и радостный вид. Облик трепещущей лани скрывает железную хватку – она неистово рвется вверх по карьерной лестнице. Ее единственная слабость: ей нравятся плохие мальчики. От «правильных» парней ее клонит в сон. «С хорошим парнем в сексе не хватает драйва, не развернешься на полную катушку», – оправдывается она.

– Собираюсь сдать свою квартиру на полгода, вы мне не посоветуете кого-то, кому это было бы интересно? – спросила Хизер.

– Ты что, правда собираешься жить в Чили? – спросила Джессика, которая не могла представить себе, что можно жить где-то, кроме Нью-Йорка.

– Эта страна – настоящее золотое дно. Сажаешь в землю шуруп, из него вырастает завод! Я могу продавать сосиски, шланги для полива, осветительные приборы, майки или фарфор. Буквально что угодно. Мне тридцать два года. Я даю себе полгода, чтобы подняться. Сейчас 26 марта, если 26 сентября я не получу свой первый чек на большую сумму, вернусь в Нью-Йорк.

– Ты бросаешь свою нынешнюю работу? Да ты рехнулась! – воскликнула Рози.

– Кто не рискует, тот не выигрывает! Итак… – продолжила Хизер, возвращаясь к вопросу квартиры, – спальня, гостиная, внизу привратник, бассейн во внутреннем дворике, гимнастический зал, беговая дорожка на крыше, метро прямо под домом, в двух шагах от Уолл-стрит, четыре тысячи четыреста долларов в месяц.

– Не фига себе, – прокомментировала Рози, которая вечно считала копейки.

– Я могла бы опустить цену до четырех тысяч, если это будет кто-то из ваших хороших друзей…

– Смени тему, а не то я тебе глаза выцарапаю, – пригрозила Рози.

– Ладно, ладно, – вздохнула Хизер. – А Гортензия не придет?

– Ну ты же ее знаешь, ей надо заставить себя подождать, чтобы как следует обставить свое появление.

– Она такая классная! – сказала Хизер, инстинктивно выпрямляя спину.

«Круглая спина не украшает девушку», – заметила как-то Гортензия, посмотрев на нее.

– Все в этой девушке хорошо, – подхватила Рози, – и кожа, и глаза, и волосы, и зубы, и мозги… Думаешь, они все там во Франции такие?

– У нее даже парень супер! – вздохнула Джессика.

– Успокойся уже, старушка! – ответила ей Хизер. – В жизни еще полно вещей, помимо секса. Я, вообще, считаю, что ему придают незаслуженно большое значение. Хотите знать мое мнение на этот счет?

– Нет, – хором ответили ее подруги.

Стоило считаться с мнением Хизер в стратегических, финансовых и профессиональных вопросах, но не в вопросах отношений с парнями. В парнях она совершенно не разбиралась. Можно было даже сказать, была глупа до святости. Знакомилась с парнями в Интернете, потом на свидании сама оплачивала счет, а последний раз даже отвезла ухажера домой на такси после того, как его вырвало бесчисленными «Кровавыми Мэри» прямо ей на джинсы.

– О, Гэри… Я бы съела кусочек, это точно, – мечтательно протянула Джессика, вспомнив Дэвида, который каждый вечер погружался в алкогольный дурман, а потом загружался без чувств в постель.

– И думать забудь, он от нее без ума, – сказала Астрид, мотнув большими золотыми кольцами, которые спускались на воротник куртки из искусственного меха.

– Это модель из будущей коллекции «Джей Крю»? – спросила Рози, щупая ее курточку.

«Джей Крю» – этот бренд последнее время поднимался и поднимался, тесня самые прославленные модные марки. Триста бутиков, неповторимый стиль, все за ним гоняются. Креативный директор, Дженна Лайонс, преобразила пристойно-классический стиль торгового дома в остромодный дизайн. У нее одевалась Мишель Обама. Анна Винтур утверждала, что ни одна женщина, которая одевается у «Джей Крю», не может выглядеть некрасивой. Работать там было почетно – просто орден на автобиографии.

– Да нет же! Ты что, не помнишь? Это та модель, которую нарисовала Гортензия. Прототип. Я ее обожаю, таскаю не снимая.

– Гортензия действительно талантлива до жути! – заметила Джессика. – Мне очень нравилось с ней работать. У нее каждую минуту новая идея…

Девушки познакомились, когда работали в «Гэпе». Их офисы были на одном этаже. Они собирались в обеденное время, с двенадцати пятнадцати до двенадцати сорока пяти, в забегаловке на углу, чтобы попить кофе, съесть сэндвич. Хизер и Рози трудились в отделе рекламы, Астрид – в коммерческом отделе, Джессика и Гортензия были стилистами. В обычное время они пикировались и ехидно поддевали друг друга, но всегда объединялись перед лицом внешней опасности. Гортензия легкими движениями карандаша набрасывала модели, которые Джессика потом разрабатывала и воплощала в жизнь. «В тот день, когда я нарисую свою первую собственную коллекцию, я обязательно возьму тебя начальницей швейного цеха, – обещала Гортензия. – Ты даже можешь выступить в качестве модели. Твою бабулю случайно не Лорен Бэколл зовут?»

– Фрэнк ходит злой как черт, с тех пор как Гортензия ушла, – сказала Рози. – Только и знает, что орет на нас. Талдычит, что у нас нет новых идей…

– А ты помалкиваешь в тряпочку… – заметила Джессика.

– Разумеется, – ответила Рози, покусывая край бокала. – Если я отреагирую, он укажет мне на дверь и скажет, что ему есть кем меня заменить, вон толпы желающих ходят, кризис ведь, и всем работа нужна…

– Надо было уйти вместе с нами в «Джей Крю», – сказала Астрид. – Просто рискнуть, и все. Мы с Джессикой правильно поступили, я считаю.

– Тебе не надо кормить двух детей, вот в чем дело.

– Посади их на диету! – усмехнулась Астрид.

– Я разве тебе припоминаю твоих парней, которые все до одного попадают в тюрьму, и потом ты выплачиваешь за них залог? – обозлилась Рози.

Она понимала, что Астрид права. Она не смогла отказать Фрэнку, когда он попросил ее остаться. А зарплату не прибавил…

– Кончайте, девчонки, – вмешалась Хизер. – Мы видимся раз в неделю, к чему начинать грызться?

И как раз в этот момент в дверях кафе появилась Гортензия – в темных очках, в руке журнал. Ей всегда нравилось это местечко, чем-то похожее на вагон-ресторан из старых фильмов. Вот-вот, казалось, появится Джеки Кеннеди, которая была завсегдатаем этого места. Она усаживалась за барную стойку и заказывала chicken salad sandwich, so chic![2]

– Привет, девчонки! Как жизнь?

– Мы о тебе как раз говорили, – сказала Хизер. – Не знаешь кого-нибудь, кто ищет квар…

– Надеюсь, у вас все хорошо? – перебила ее Гортензия, разматывая большой шарф на шее.

Она села. Поудобней устроилась на стуле. Сделала вид, что изучает меню, а сама украдкой подглядывала за подругами. «Зачем я встречаюсь с ними? Ну… я их люблю по большому счету. Ну, и чтобы быть в курсе последних сплетен, последних модных тенденций, чтобы иметь возможность потом использовать их опыт, когда у меня будет свое дело, поскольку они все настоящие профессионалы. Я знаю, как задействую каждую из них. У них, считай, у всех уже есть свой кабинет, а на двери табличка с именем».

– Жизнь прекрасна? – задушевно пропела она.

– Так скажи все-таки, – вновь взялась за свое Хизер, – насчет квартиры, ты не знаешь…

– Потому что я нахожусь на пороге чего-то великого. Я предчувствую это и вся трепещу. Я еще удивлю вас! И вы мне к тому же понадобитесь.

– Как в добрые старые времена с добрым старым Фрэнком, – улыбнулась Рози.

Фрэнк командовал эскадроном девиц и кичился тем, что он открыт для общения, толерантен и преданно борется за дело женского равноправия. Француженка, ирландка, негритянка из Бронкса, мать-одиночка, девочка из хорошей семьи – безупречный подбор кадров! И все его верные солдатики! Чего еще желать?

– А прибавить денег? – пробормотала Астрид сквозь зубы.

– А не лапать за задницу? – тихо вставила Джессика.

– А карьерный рост? – воскликнула Хизер, хлопнув себя руками по ляжкам.

Рози меланхолично жевала резинку.

– Фрэнк после твоего ухода рвет и мечет, – сообщила она Гортензии. – Все никак не может это пережить.

– Надо было всего лишь дать мне больше самостоятельности.

– Он тебе звонил?

– Обрывает телефон. Достал уже.

– И предлагает вернуться?

– И к тому же с очень высокой зарплатой.

– И ты не хочешь?

– Зачем мне загонять себя на эту галеру? У меня уже почти созрела гениальная идея.

– А по деньгам ты справишься?

– У меня есть кое-какие сбережения…

«У меня были сбережения», – подумала Гортензия. Сегодня она закажет только чашечку кофе. Она питается одним кофе. И карандашными грифелями. Сгрызла все карандаши.

– Однако… – начала Рози, не закончив фразу: она тоже любила, чтобы ее упрашивали.

– Зачем соглашаться на вещь так себе, если есть возможность вскоре согласиться на потрясающую вещь? – объявила Гортензия, упиваясь своей формулировкой. «Надо это запомнить, – подумала она, – хорошо сказано. Я все-таки – просто блеск!»

– Поедешь с нами в воскресенье в Бруклин? Там будет ярмарка, и мы можем побродить, попить пивка, поглядеть на тряпки в бутиках…

Бруклин был теперь новым модным центром людей искусства. Манхэттен стал слишком дорог. На Бедфорд-авеню собирались молодые стилисты, художники, музыканты, писатели и фотографы. Жизнь в Манхэттене теперь считалась прошлым веком, буржуазным пережитком. Так говорили юные дарования, которые не имели возможности снять там даже мансарду, но обязательно туда переезжали, заработав первые доллары.

– А вы на машине поедете? – спросила Гортензия.

– На машине Рози, она куда-то отправляет девчонок на выходные.

– И она поведет?

– А что?

– Неохота закончить дни в виде отбивной.

Девушки расхохотались.

Рози получила права в юности, когда водила машину «Скорой помощи». Она сперва была медсестрой и лишь потом занялась модой.

– Ну хотите, езжайте на метро, – обиженно предложила Рози.

– Я чур на переднем сиденье, – сказала Джессика, поднимая палец, как на уроке в школе.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Гортензия попросила только кофе и пожаловалась, что ужасно объелась на встрече с одним типом, который угощал ее блинами с семгой. Затем, чтобы перевести разговор на другую тему, она спросила, как поживает Скотт, заместитель Фрэнка, который раньше тоже был в их компании. Девушки терпели его в своем кругу, он был в курсе настроений патрона и платил за них в кафе.

– Все в холостяках ходит, – сказала Астрид. – Встретила его тут на прошлой неделе. Болтался по улице, хотел девушку подцепить. Но шансы у него невелики, учитывая его внешность.

– Да, это точно, – прыснула Гортензия. – Такого парня если встретишь, лучше бежать куда глаза глядят.

– Ну не всем же гулять с Гэри Уордом, – проворчала Рози, которая завтра как раз собиралась идти в пикап-бар ужинать со Скоттом.

Услышав о Гэри, Гортензия загадочно улыбнулась. Вчера вечером он подкатился к ней на их широкой кровати, положил ей руку поперек горла и холодно произнес: «Ты не будешь шевелиться, не будешь ничего говорить, будешь подчиняться мне, я не желаю слышать ни единого звука…» И взял ее молча, не лаская, не целуя, она застонала, он остановился, тихо бросил: «Я же сказал, ни звука» – и повернулся к ней спиной. Это было восхитительно.

– Эй ты! Вернись к нам! – воскликнула Хизер. – Надо же, стоит только произнести его имя, и ты расплываешься розовой лужицей.

– Вам не понять, – парировала Гортензия, испепеляя подругу взглядом.

– Так что, едем в Бруклин или нет? – вновь спросила Астрид.

– Я позвоню тебе. Пока только понедельник, к чему спешка?

И вечеринка продолжалась, официант приносил заказы, в воздухе летали последние новости. Нашелся тональник, который не сушит кожу, обнаружен бутик, где можно приобрести Те Самые брюки-сигареты, Лора Денэм произнесла речь на вручении премии «Женщина года» журнала «Гламур», а Дженна Лайонс на последней фотографии была в шелковых штанах с набивным рисунком и мужской рубашке, это круто.

«Однажды я стану такой же, как они, и даже еще лучше. I’ll crush them»[3].

Она сформировала свое пожелание, сморщила нос, вспомнила, как дрожала сегодня ночью в постели. Гэри обернулся к ней, укусил за плечо. Она лежала, затаив дыхание.

– Моя шефиня в «Джей Крю» хотела бы встретиться с тобой… – сказала Джессика.

– Ну пусть мне позвонит, – ответила Гортензия, исподтишка посматривая на принесенную еду.

«Как же я голодна! Я с удовольствием бы стащила из чьей-нибудь тарелки корочку хлеба, но это значило бы признаться, что я все насочиняла про блины и семгу».

– По-моему, она охотно разместила бы рекламу в твоем блоге. Ее очень впечатлило, сколько людей на него подписано.

– Они все хотят оказать мне спонсорскую помощь или переманить меня к себе на сайт, но я отказываюсь. Чтобы тебе доверяли, нужно сохранять индивидуальность. Никому не принадлежать и говорить все, что думаешь.

– Но пока ты будешь дожидаться успеха, не сможешь ничего заработать.

– Я заработаю уважение читателей.

– Уважение на хлеб не намажешь!

– Ничего, посижу на диете. И в тот день, когда я выпущу свою первую коллекцию, весь мир начнет следить за мной и я окажусь на вершине пьедестала. Подумай немножко головой, а?

– Гортензия права, – заметила Хизер. – Она создает себе репутацию, а это стоит дороже золота.

– А есть тут одна, которая скоро будет купаться в золоте. Это моя младшая сестричка, – сказала Астрид. – Ее заметил фотограф в метро, сделал несколько снимков и – бинго! Через месяц она подписывает свой первый контракт с агентством «Ай-Эм-Джи». А ей только-только шестнадцать исполнится.

Девочки повесили нос. Они внезапно почувствовали себя такими старыми…

– Шестнадцать лет… – вздохнула Рози. – Моя шестилетняя дочь красит себе ногти и ворует у меня тушь для ресниц.

– Шестнадцать лет, – продолжала Астрид, – метр восемьдесят два рост, пятьдесят восемь кило, жесткие каштановые волосы, тонкий прямой нос, детский рот, светящаяся кожа, большие синие глаза…

– Синие глаза? – хором поразились девушки.

– Мама зачала ее от литовца, который пришел устанавливать кондиционер. Это был ее первый акт независимости, она на свои сбережения приобрела климат-контроль. Они вместе отпраздновали это событие, и через девять месяцев… Мама не признаёт противозачаточные таблетки. Не из религиозных соображений, а потому, что не хочет находиться в зависимости от всякой химии. Она говорит, что после нескольких веков рабства наконец можно почувствовать себя свободным.

– И как же зовут это твое чудо?

– Антуанетта. Моя мама производит на свет только королев.

– А почему ты нас с ней до сих пор не познакомила?

– Вы староваты для нее. Она зовет меня мамулей, я ведь на десять лет ее старше. А кроме того, она слишком красива. Я рядом с ней кажусь дурнушкой.

– Да перестань! Ты красавица! – возмутилась Рози.

– Погодите, увидите ее! Убивает наповал. Тот тип просто упал замертво прямо посреди метро, пополз и чуть ли не ноги ей целовал! Сапоги потом можно было не чистить… А она, понимаете ли, листала Шопенгауэра. Он бежал за ней до самого дома. Когда он объяснил ей, что на деньги, которые она заработает, она сможет поступить в самый лучший университет, сестра соизволила его выслушать. Она чистой воды интеллектуалка. На внешность свою плюет, так сказать, с высокой колокольни.

– Вот счастливица! – вздохнула Джессика.

– И что в результате: она через полгода окажется на обложке «Вэнити Фэйр». Они все только и мечтают ее заполучить!

– Сразу предупреждаю – я не хочу ее видеть, – простонала Рози.

– А вот это будет трудно, поскольку ее лицо будет повсюду!

– Ре, до, ре, до, фа, ми, ре, до, си, си, ля, – пропел профессор Пинкертон, сидя за фортепиано. – Ре, до, фа, ми, ре, до, си, си, ля… си. Что происходит во время этих восьми тактов?

Студенты, сидящие в большой аудитории, молчали. Они благоразумно не спешили отвечать, выжидая, пока это сделает сам преподаватель.

– Что помогает нам понять музыкальную фразу? – спросил Пинкертон, повысив голос.

Один ученик осмелился произнести «ритм», второй – «повторение». Профессор заволновался, повторяя:

– А еще? Еще?

– Отношение между тоникой и доминантой? – предположил Гэри.

– Да, а еще? – настаивал профессор.

Его прервал сигнал мобильного. Гэри так и подскочил. Это был его телефон. Вообще-то формально нужно было выключать телефон в аудитории. Профессор имел право удалить студента с занятия. Перед каждой дверью жирно, крупными буквами, с двойным подчеркиванием было написано: «Не забудьте выключить мобильный телефон».

Гэри украдкой достал телефон и, перед тем как его выключить, прочитал: «Hate you»[4]. Гортензия. Сегодня утром они опять поссорились. А также вчера вечером, вчера утром, позавчера вечером…

Днем они ругаются, ночью вспыхивает страсть. Пламя, лед, пламя, лед, СТОП!

Сосед Марк перегнулся через его плечо, прочитал сообщение.

– Старик, это означает «я люблю тебя».

Гэри пожал плечами и положил телефон в карман.

Все студенты на передних рядах с неодобрением обернулись к нему. Гэри поморщился.

– У вас проблемы? – поинтересовался Пинкертон. – В любом случае это должно быть интереснее, чем мои слова.

– Простите меня, пожалуйста, забыл его выключить.

– Да, мы все тут могли в этом убедиться…

Пинкертон нахмурился, собираясь что-то сказать. Он уже открыл было рот, чтобы произнести роковые слова, и Гэри затаил дыхание, но профессор сдержался.

– Мне, кстати, кажется, что вы еще не выбрали партнера на концерт, который будет в конце месяца. А у нас уже второе апреля. Вы уже давно должны были начать репетировать. Мне нужен пятый дуэт, и только ваш еще не утвержден.

– Э-э-э, – промямлил Гэри.

– Какой жалкий ответ. Вы висите на волоске, Гэри Уорд. Музыка требует одного: абсолютной концентрации. А вы, кажется, несколько рассеянны.

Профессор развел руками и вздохнул. Он выглядел удрученным и расстроенным, а белые волосы, окаймляющее его крупные уши, придавали ему несколько патетический вид. Целый лес топорщащихся, как воинственные вермишелины, волосинок. «Почему бы ему не сделать эпиляцию? – подумал Гэри. – Учитель с такими мохнатыми ушами выглядит как-то несерьезно».

– Не забудьте записаться. Если вас это до сих пор интересует…

– Я знаю, с кем бы я хотел выступать, я только забыл пометить это на листочке, вот и всё.

– Ясно… А мы можем узнать, кто этот счастливый избранник?

Студенты должны были составить между собой дуэты «фортепиано – виолончель», выучить сонату и выступить перед всей школой в большом концертном зале в понедельник 30 апреля, в девятнадцать часов. Это наиболее важное событие года, то самое, которое притягивает профессионалов и агентов. Быть выбранным Пинкертоном для участия в этом концерте – своего рода первая звезда на лацкане пиджака, но надо еще блестяще выступить и привлечь внимание этих самых профессионалов с сухим холодным взглядом.

– Если вам это кажется интересным, повторяю, – холодно добавил профессор.

– Ну хорошо, – сказал Гэри.

По правде говоря, он об этом действительно еще не думал. Голова его была слишком занята шумом, производимым Гортензией. Ее крики, упреки, обвинения, кинутые на пол предметы. «Да ты о чем вообще думаешь? Где ты, ау! Я тебе говорю о вещи, которая страшно важна для меня, а ты даже не отвечаешь! Да знаешь, кто ты такой, Гэри Уорд? Эгоист. Просто грязный эгоист. Меня достало, достало это…» Слова носятся в воздухе, отлетают, резонируя, от стен, множатся, составляя резкие, пронзительные аккорды. Он вовлечен в круговорот слов, которыми она забивает ему уши. И кажется, что реальность ускользает от него, рассыпается в пыль. Его голова одновременно заполнена звуками и совершенно пуста. Голова гудит, и нет никакого смысла в этом гудеже.

Он пробежался взглядом по залу. Надо быстро кого-то найти. Нельзя, чтобы Пинкертон догадался, что реальность в его голове обратилась в пыль. Это отразится на его результатах в конце года.

Он заметил в конце ряда, внизу и слева, Калипсо Муньес. Он видел ее много раз в кафе «Сабарски». Она стояла за стойкой бара, мыла и вытирала чашки. Разрезала торты на кусочки. Насыпала сахар в сахарницы. Наполняла белые пиалы взбитыми сливками. Поправляла бумажные кружевные салфетки под тарелками. Действовала с кропотливой тщательностью, с жаром, концентрируясь на каждом движении своих пальцев, рук, запястий, словно пыталась сделать каждое мгновение совершенным. Словно каждый жест был произведением искусства. Он не уставал любоваться ею… и слышал при этом ноты. В прошлый четверг он встал, подошел к ней, показал свой блокнот, сказал: «Думаю, тебе полагается процент с гонорара». Она улыбнулась какой-то почти материнской улыбкой, означающей: это отлично, продолжай в том же духе. В этой улыбке не было никакого кокетства, только глубокое удовлетворение.

Это ему только кажется или эта девушка не похожа на всех остальных? Она так спокойна, так чужда всей суматохе, которая творится вокруг нее. В ней есть странная серьезность, над которой некоторые насмехаются. Но он – нет. Каждый раз, как он подходит к ней, ему хочется положить ей руки на плечи, чтобы уберечь от чужого, враждебного мира.

Его глаза останавливаются на ее затылке, на тощей черной косице, которая спускается на воротник коричневой водолазки, на длинных, почти прозрачных открытых ушах, на легких, летящих, выбившихся из косы кудряшках.

– Гэри Уорд? Вы все еще с нами? – поинтересовался Пинкертон.

Калипсо услышала имя Гэри и обернулась. Едва встретившись с ним глазами, она покраснела и опустила голову. Мир и тепло охватили Гэри, и он произнес:

– Калипсо Муньес.

В зале раздалось шушуканье. Суденты удивленно ахали, их возгласы перелетали по рядам, прокатывались по ступеням амфитеатра, взвивались к потолку. Шуршали, как скомканная бумага. Гэри Уорд и Калипсо Муньес. Это невозможно! Такой очаровательный парень и девушка с лицом грызуна!

Гэри повторил уже увереннее:

– Калипсо Муньес.

Профессор устремил на Калипсо вопрошающий взгляд. Она кивнула в знак согласия.

– Отлично, – сказал профессор. – Гэри Уорд и Калипсо Муньес. Запишите, что вы должны быть готовы к 30 апреля. Вам осталось меньше месяца, чтобы отрепетировать выступление.

– Смешная девчонка, – шепнул рядом Марк, – королева смычка, Минни Маус во плоти! И еще, кстати… Минни Маус может быть порой очень даже секси.

– Ты уже слышал, как она играет? – спросил Гэри.

– Да. Вполне неплохо.

– Неплохо? Да вынь бананы из ушей, дружище!

– А вот если бы она выступала в маске… слышно было бы только музыку. Было бы так романтично, таинственно.

– Ты меня бесишь.

– О! Вот как! Не строй из себя ханжу.

– Она меня вдохновляет на творчество…

– Ну хорошо еще, что не на подвиги! А то подвигаетесь, так и получится, как в одной притче, которую рассказывают в моей стране: «Жил-был очень уродливый господин. Он женился на очень уродливой женщине. У них был ребенок – ну просто оторви и выбрось!» Ты-то не уродливый, но тут все равно есть определенный риск, ты играешь с огнем…

Марк ухмыльнулся. Гэри спросил себя, как он вообще может дружить с таким грубияном.

– Твою страну населяют дикие варвары.

– Может быть… Но она дарила миру гениев! Достаточно назвать одного Лан Лана, чтобы ты призадумался.

– О’кей, Марк-Марк!

Гэри скрестил ноги и вновь погрузился в свои мечтания. Соната для скрипки и фортепиано № 5 фа мажор Бетховена, называемая «Весенняя», – вот что он выберет для выступления. Если, конечно, Калипсо Муньес будет не против. Он услышал первую фразу скрипки, пианино аккомпанировало ей под сурдинку, потом его голос стал крепнуть, оно завладело мелодией, а голос скрипки упал до шепота… Раз, два, три, четыре, звуки обоих инструментов встречаются в воздухе, переплетаются, переговариваются, возникает противостояние, фортепиано начинает негодовать, скрипка повышает голос, ласково увещевая его, прося о примирении… И весь сюжет начинается сначала в виртуозных пассажах скрипки, в яростных и нежных аккордах фортепиано. Им не хватит месяца, чтобы это отрепетировать. Так что придется ему круглыми сутками сидеть в школе с фортепиано и Калипсо.

Гортензия будет дуться.

Будет бить посуду и светильники, кидаться книгами и тапочками.

И в его голове реальность рассыплется в пыль.

Гортензия хлопнет дверью и уйдет к Елене. Она все чаще скрывается у нее, когда они ссорятся.

Он нервно постучал пальцем о край парты.

«Я не знаю, что с нами происходит, между нами всё в трещинах, мы словно по паутине ходим».

– Жить с Гортензией так утомительно, – вздохнул он.

– Ну так надо было выбрать корявую уродину, но чтобы тебя обожала. Она бы не стала тебя доставать! Если хочешь, я тебе скажу: у тебя нет возможности самореализоваться. Эта девушка, она… она больше, чем реальность.

Гэри ничего не ответил. Он знал, что Марк шутит, но знал также, что тот очарован Гортензией. Все вокруг были очарованы Гортензией.

Пинкертон продолжил лекцию:

– Вы помните слова Нади Буланже по поводу композиции? Когда она говорила, что надо слышать и смотреть, слушать и видеть. Но внимание! Можно ведь слушать и не слышать, смотреть и не видеть. Так что сосредоточьтесь и будьте очень внимательны к тому, что делаете.

По залу пронесся подобострастный гул. Пинкертон выждал время, чтобы внимание достигло своего апогея, и вперил палец в небо.

– Когда вы сочиняете музыку, будьте естественны и свободны. Не старайтесь казаться кем-то, кем вы не являетесь. Не бойтесь ошибиться: только через ошибки вы найдете то, что способны сказать именно вы. Если, конечно, вам есть что сказать…. Ищите, пробуйте, пытайтесь. Ищите неожиданное. Однажды Надя Буланже спросила у Стравинского, смог бы он написать пьесу исключительно ради денег, и тот ответил: «Нет, не смог бы, у меня не было бы аппетита этим заниматься, слюнки-то не потекут…»

Профессор повторил, словно пережевывая фразу во рту:

– Слюнки не потекут…

В голову Гэри вновь ворвалась Гортензия. «У меня аж слюнки должны течь, вот так мне должно хотеться работать. А иначе ничего не получается». С тех пор как она оставила работу в «Гэпе», она сидела дома, делала наброски, читала газеты и журналы, что-то вырезала, придумывала стили одежды «Первое свидание», или «Как охмурить парня таким образом, чтобы он не понял, что его охмуряют», или же «Как раздавить гадючку, притворяющуюся подругой». Она тремя разными способами составляла между собой вырезки, потом внезапно улетала куда-то, хлопнув дверью. Убегала за «пищей» для своего блога, словно ей нужно было срочно накормить голодного зверька. Фотографировала всякие интересные детали, потом выставляла их и комментировала на своем сайте Hortensecortes.com. Она рисовала силуэты, намечала тенденции, одни отбраковывала, другие заслуживали пометку «годится». Годится: парка на короткое муслиновое платье. Не годится: кожаная куртка и мотоциклетные ботинки. Годится: большие мужские часы, выглядывающие из рукава, и никаких больше украшений. Не годится: ожерелье из жемчуга, большие серьги и кольца на каждом пальце. Она находила фотографии безвкусно одетых девушек, постила их в своем блоге, перечеркивала жирным черным крестом и прилаживала им другую одежду, меняла прическу. Черты лица она с помощью фотошопа делала размытыми, чтобы жертвы не узнали себя. Эта рубрика имела бешеный успех. Ее даже печатали в субботнем выпуске «Нью-Йорк Таймс». Каждая девушка втайне мечтала, чтобы Гортензия Кортес перечеркнула ее большим черным крестом, а потом трансформировала силой своей магии.

«Не существует некрасивых женщин, есть только ленивые женщины*, – утверждала Гортензия. – Работайте, изобретайте, будьте безжалостны к себе».

Она задружилась с гримершей, работающей у Бергдорфа Гудмана, и выдавала советы, рекомендовала или ругала тот или иной карандаш для глаз, пудру или тональный крем, высмеивала тон лака для ногтей. Подобно пифии, она раздавала вердикты, и их тут же подхватывали жадные фанаты, которыми она вдохновенно помыкала. Высмеивала их, унижала, издевалась. Но количество подписчиков с каждым днем росло. «Вот видишь? Вежливость ничего не стоит», – уверяла она Гэри, когда он пытался немного смягчить ее необузданный нрав. Она к тому же возвела в принцип отказ от размещения в своем блоге рекламы, поскольку хотела остаться свободной.

Чтобы слюнки текли.

Она ездила на ярмарки в Бруклин, на Бродвей. Привозила оттуда всякую рвань, которую потом превращала в изысканные шмотки, фотографировала и выставляла в блоге.

Спускалась в Даунтаун, подхватывала новую идею в магазине Opening Ceremony на Говард-стрит, бродила по китайскому кварталу, покупала куски ткани, которые потом скрепляла, закалывала, резала. Со всех ног, с полным ртом иголок неслась к Елене Карховой. Показывала ей результат. Теребя прядь волос, ожидала вердикта. Нервно постукивала ногой. Спускалась вниз, все переделывала, поднимала складку, смягчала линию бедра, вновь бежала вверх по лестнице, выискивала возглас одобрения в глазах своей наставницы, возвращалась, стуча ногами по плинтусам. Бросала карандаши, выплевывала булавки, отбрасывала рукой ножницы, вопила: «У меня ничего не получается и никогда ничего не получится, время идет, а я просто стул…»

Доставала синюю пудреницу, пудрила нос, смотрела в зеркальце. Пыталась изобразить улыбку.

Тут же в ярости писала в блог: «Единственный мой друг – синяя пудреница Шисейдо”. Она одна утешает меня в горе. Делает меня красивой. Я не могу жить без нее. Вы тоже, полагаю».

И продажи маленькой синей пудреницы взлетают в магазинах «Сакс», «Блумингдейл» и «Барни».

Иногда она заставляет своих читателей страдать. Дуется.

Она ничего не пишет, не фотографирует, не рисует.

Не высмеивает ничей силуэт. Безвкусно одетые девушки напрасно ждут на перекрестках, надеясь, что зоркий глаз Гортензии выловит их и исправит их недостатки. Самые верные фанаты протестуют, умоляют, заклинают: «Вернитесь, пожалуйста, вернитесь».

Она по-прежнему дуется.

У себя в твиттерах они угрожают покончить с собой, если она не вернется. А она все дуется.

Это ее непобедимое оружие.

Вчера…

Было первое апреля. Казалось, весна уже родилась. Гэри играл этюд Шопена. Он был настолько сосредоточен, что не замечал ничего кроме нот. Не чувствовал ни пальцев, ни рук. Словно бы играл кто-то другой. Это был тот, кого он называл Соседом снизу.

Он услышал внезапно какой-то жуткий шум, поднял голову. Рядом раздался какой-то длинный раздраженный монолог. Гэри вновь принялся за Шопена. Только ему вроде удалось взять безупречный аккорд, как вдруг его стукнул по голове кочешок брокколи. Плюх! Снаряд разорвался, настроение упало.

– С какой стати? – спросил он, сдерживая поток гневных, грубых слов, который рвался наружу.

– Мне понравился его цвет… И поскольку ты не обращал на меня внимания, я использовала его в качестве послания.

Он пожал плечами, попытался снова сконцентрироваться.

– Ты о чем думаешь?

– Не о тебе, – ответил он, заскрежетав зубами.

– Я адски страдаю, а тебе хоть бы хны!

– Гортензия, пожалуйста… Мне нужно поработать.

– Скажи мне что-нибудь.

– Мы сейчас опять поссоримся. Тебе не надоело?

Она посмотрела на него, выбирая между провокацией и капитуляцией. Некоторое время помедлила, колеблясь, но потом выкинула белый флаг:

– Может, пойдем побродим?

«Побродить» в трактовке Гортензии означало болтаться по городу в поисках идеи, нужного цвета, необычного силуэта, чего угодно, что могло вызвать у нее порыв к творчеству, то самое желанное слюноотделение.

– Я сохну, я чахну, я ненавижу себя. Достало! Пойдем побродим, Гэри, заклинаю тебя.

Он прочел в ее глазах такую мольбу, что уступил. Но в душе сомневался при этом: истинным ли было ее отчаяние или она притворялась?

Они пошли в направлении 57-й улицы. Прошли вдоль парка, увидели команду киношников, которые снимали гейшу с набеленным лицом под красным бумажным зонтиком, пересекли Коламбус-серкл, купили кофе-фраппе в супермаркете «Хол Фудс». Гортензия выбросила его в ближайшую урну, заявив, что он пахнет лошадиным навозом, какая гадость.

Унылые клячи, запряженные в повозки для туристов, меланхолично жевали овес. Она показала им язык.

Потом они оказались возле Карнеги-холла. Гэри обнял Гортензию за плечи, поцеловал в шею: «Нет, ты не ничтожество, ты просто запуталась, это со всеми бывает, даже с великими людьми!» Она вздернула плечи и выпятила нижнюю губу. Чтобы удержать поток яростных, злых слез.

– Нет ничего плачевней в жизни, чем никчемная девица! Я никчемушница!

Он сжал ее еще крепче, поцеловал в макушку, чувствуя губами копну непослушных волос, вдохнул аромат сандала и апельсина. Так, обнявшись, они ожидали зеленого сигнала светофора. Мотоциклист в клетчатой курточке промчался мимо, едва не задев их, прокричал на ходу: «fuck off», Гортензия выставила ему вслед средний палец. На пальце была клякса от черных чернил, Гэри захотелось ее поцеловать. Из такси вывалилась женщина в бледно-зеленом платье, она хлопнула дверцей и прогнусавила шоферу: «Сдачи не надо!» Платье ее напоминало трубу с приделанным сбоку крылом. «Кошмар какой, – сморщилась Гортензия, – и к тому же наверняка она вывалила за эту жуть бешеные деньги! Вот дикарка, право слово!» Женщина устремилась было к входу в Карнеги-холл, но внезапно остановилась: крыло платья защемила дверца такси. Взвизгнули шины, машина рванула вперед. Женщина в ужасе завопила. Она стояла на тротуаре, голая по пояс снизу, одной рукой прикрывая ляжки, а другую с отчаянием протянув по направлению к такси, которое уносилось вдаль, а юбка зеленого цвета реяла вслед за ним, защемленная желтой дверцей.

Гэри едва сдерживал смех. Вот и хорошо! Он терпеть не мог таких теток, которые уводят такси у вас из-под носа и, обернувшись, бросают на ходу: «Пардон! Но я его раньше заметила!» Эти женщины, которые улыбаются губами, но не глазами, любят головой, а не сердцем, едят, не глотая пищу, всё ветер, всё пустота, ноль калорий гарантировано.

Он, внутренне весьма довольный, наблюдал за сценой, и тут Гортензия схватила его за руку и возбужденно вскричала: «Ты видел? Ты видел то, что видела я? Я придумала одну штуку, она вообще супер! Ничего не говори! Молчи! У меня появилась идея, она здесь, вот, вот…»

Она закусила испачканный чернилами палец, и Гэри опять захотелось ее поцеловать.

– Ой, нет! Она уходит!

– Ты о чем?

– У меня появилась идея… и фррр! Улетела.

– У тебя было видение? – насмешливо спросил он.

Гортензия с мрачным видом стояла на бордюре тротуара, кусая губы. Гэри взял ее за руку: «Пойдем, посмотрим афишу с программой Карнеги-холла».

– Нет, мне неохота. Я домой. Пока!

И она умчалась – плечи подняты, руки в карманах пальтишка от «Барберри», купленного на распродаже.

Он рвал и метал. Рычал от ярости. «Я отрываюсь от фортепиано, чтобы сопровождать ее на прогулке, а она убегает без лишних слов. Я ее лакей, дуэнья, челядь, холуй! Все, кончено, fi-ni-to!»

Он вошел в фойе концертного зала, полюбовался огромными настенными часами «Брегет» с системой турбийон, бордовым мрамором, круглыми светильниками, и гнев его мало-помалу рассеялся. Он попросил в кассе место в партере на концерт Раду Лупу. Шуберт, Сезар Франк, Клод Дебюсси. «Только одно место?» – спросила его, пробегая пальцами по клавиатуре компьютера кассирша, толстая негритянка в пластмассовых желтых серьгах. «Да, только одно». Она с душераздирающим звуком выдохнула в микрофон:

– Повезло вам, как раз одно и осталось, зато будет отлично видно!

Она подняла на него глаза и широко улыбнулась, аж серьги закачались. Он заплатил, сунул билет в карман. Вздохнул, предвкушая удовольствие. Раду Лупу великолепен, душа отдыхает, когда его слушаешь. Он выиграл для себя вечерок без скандала и кидания брокколи.

Дождь пошел стеной. Он нырнул в метро. «Осторожно, двери закрываются», – строго предупредил его глухой мужской голос в громкоговорителе.

«Вот с Гортензией точно нужно быть осторожным», – подумал он, открывая дверь ключом.

Гортензия, свернувшись клубком на диване, говорила по телефону с Младшеньким. Подергивала себя за волосы, накручивала пряди на палец. Гэри пошел на кухню, налил себе стакан кока-колы, взял пакетик с баварскими крендельками и присел на другом краю дивана.

– Помнишь историю про яблоко и стебелек? – говорила Гортензия в телефон. – Ну да, вспомни, стебелек выдерживает легкий цветок, а потом тяжелое яблоко, вес которого в тысячу раз больше. Ты же сам мне это рассказывал. И вот сегодня вечером я чуть не нашла то, что искала. Я была в шаге от открытия. Да, да. Стебель, цветок, яблоко, зеленое платье, желтое такси, мои платья. Но стоило мне протянуть руку, чтобы схватить идею, как она улетучилась. Меня это достало, Младшенький. Я топчусь на месте, ничего не могу придумать, не зарабатываю ни копейки, отложенные деньги все растаяли, как дым… Я болтаюсь и плесневею….

Она некоторое время слушала, что говорит ей Младшенький, потом воскликнула в ответ:

– Нет! Я не хочу зависеть от Гэри! Этого еще только не хватало! Быть содержанкой! Какой стыд! Может, еще пожениться и наплодить детей? Кошмар какой!

Гэри грыз крендельки и думал, что, в общем, не такой уж позор пожениться и наплодить детей. Может, не прямо сейчас. Но через четыре года? Ему будет двадцать восемь, Гортензии – двадцать семь. Они родят ребеночка, маленькую девочку, которая будет кидаться вещами, как мама. Он увезет ее в свой замок в Шотландии, будет гулять с ней по окрестностям, рассказывать безумнейшие истории о своих предках, чуть что хватавшихся за оружие. Гортензия подарит девочке маленький килт, а он – волынку, и… Он опомнился. Гортензия будет гулять с ребенком в парке вокруг шотландского замка? Невозможно. Она скорее удавится.

Когда она закончила разговор, Гэри спросил:

– А что это за история про яблоко, цветок и стебель?

– Это идея Младшенького, – ответила она, накручивая прядь волос на палец.

– А поподробнее?

– Тебя это правда интересует или ты просто так спрашиваешь? Потому что мне неохота рассказывать в пустоту.

– Расскажи, пожалуйста.

– Хорошо, я тебе объясню. Тут недавно Младшенький мне сказал, что у меня появится гениальная идея. Я натолкнусь на нее случайно и на ее основе создам свою первую коллекцию, которая будет иметь громадный успех. Там шла речь о стебле, цветке, яблоке и о сопротивлении материалов, у него было словно видение: хлопнет дверь, вспышка, фотографы, но ничего больше он мне сказать не мог. Его предсказания становятся всё туманней, я опасаюсь, что он теряет свой дар.

– Вот почему ты шатаешься по улицам?

– Ага. И вот как раз сегодня, когда я увидела эту женщину и полу ее платья, которая улетала вместе с такси, меня на мгновение озарило. Я чуть было не нашла то, что искала. Но это ушло…

– Жалко, – сказал Гэри, прожевывая кренделек.

Пакет был плохо закрыт, и они утратили хрусткость. Отсырели, расклякли. Гэри не любил отсыревшие крендельки. Трудно, что ли, нормально закрывать пакеты? На упаковке есть застежка.

Гортензия, устремив взор в пространство, между тем продолжала:

– Как яблоки держатся на дереве? Как тоненький стебелек после легкого цветка оказывается способен выдержать тяжелое яблоко? Как растению удается создать настолько прочный материал?

– Ты хочешь сделать платье из резины?

Гортензия внезапно распрямилась, глаза ее загорелись, она велела: «Продолжай, продолжай, я ловлю твою мысль, давай!» Она щелкала пальцами в нетерпении, и этот звук, в его сознании преображавшийся в гостиничный звоночек, которым вызывают горничную, раздражал его.

– Ну, не знаю, – промямлил он. – Если хрупкий стебелек яблока способен выдержать вес плода, то, значит, материал, из которого он сделан, обладает высокой стойкостью…

– И… И что дальше, Гэри, говори, не прерывайся!

Она наклонилась над ним, лицо ее было искажено алчностью, она щелкала пальцами, голос стал резким, пронзительным. Он хлестал, как бичом, музыкальные уши Гэри.

– Сама давай-ка об этом подумай. Я в этом ничего не понимаю.

– Ох! Ненавижу тебя! Завлекаешь меня, а потом бросаешь, как гнилое яблоко. Подлый извращенец!

Она кинула в него какой-то толстый справочник, попала в плечо. Он встал. Ушел в спальню, закрыл дверь на ключ. Она спала на диване. И утром ходила мимо него напряженная и холодная, окруженная ореолом своего высокомерного презрения, как статуя Свободы.

Он пошел позавтракать в «Старбакс» на Коламбус-авеню. Купил шоколадный маффин. Заказал капучино. Ждал, наблюдая за старикашкой, который читал «Нью-Йорк Таймс», ковыряясь в ухе, а потом с наслаждением облизывая палец. Не стал есть маффин. На плазменном экране крутили ролик на песню «Kiss Мe on the Bus»[5]. Раньше они тоже целовались в автобусе, но некоторое время назад перестали. Гортензия говорила, что ей не до этого, нет настроения.

Он положил ложечку на пену своего капучино и мрачно смотрел, как она погружается все ниже.

Человек не может ни на кого и ни на что рассчитывать в этой жизни.

Человек одинок. Всегда.

– Она меня терзает, выматывает до основания. – пожаловался Гэри Марку. – Я уже ничего не понимаю. Сдаюсь, лапки кверху.

– Да, с Калипсо будет попроще.

– Но ведь я не собираюсь крутить роман с Калипсо! Что ты несешь! Я с ней буду сонату репетировать!

Пинкертон метнул на болтунов сердитый взгляд, и они замолчали.

– Все плохо, Елена, просто никуда не годится.

– Что именно плохо, Гортензия?

Елена Кархова переживает, Гортензия явно показывает, насколько ей грустно. Она понуро опускает голову, весь ее вид выражает отчаяние.

– Сегодня уже 21 апреля.

– И что?

– Уже 21 апреля, время летит стрелой, а я ничего не делаю, абсолютно! Уже 21 апреля, и меня это бесит. Я ненавижу солнце, я ненавижу луну, ненавижу небоскребы, светофоры, запах лошадиного навоза в парке, уток на пруду, запах сладкой ваты. Я ненавижу Гэри.

– Это нехорошо, это совсем нехорошо, – сказала Елена, тряхнув головой. – А из-за чего вся эта паника?

– У меня на языке вертятся очень важные слова, которые я не могу сформулировать. И от этого я схожу с ума, и мне ничто не мило. Мой мозг не работает, никаких идей, хочется прыгнуть с крыши.

– А вот это хорошо. Страх, который тебе предстоит преодолеть, будет мостиком к твоему успеху.

– Вы не могли бы объяснить поподробнее?

– Чтобы стать взрослее, нужно отказаться от ощущения безопасности. Так говорила моя бабушка.

– Это как?

– Ты повзрослеешь и найдешь то, что надо именно тебе. Но в ожидании этого ты умираешь от страха. Это очень хороший знак.

– Плохой это знак! Я болтаюсь и плесневею….

Елена удивленно всплеснула руками: «В каком смысле?»

– Неважно, – сказала Гортензия. – Это у меня сейчас мантра такая.

Утром она работала с восьми утра до полудня. Дождалась, пока за Гэри захлопнется дверь, и уселась рисовать. Набрасывала яблоки и цветы на стебельках. Желтые такси, зеленые платья. Даже не позавтракала. Она ненавидела завтракать. От утренней еды ее тошнило. Ее желудок спал до полудня. Потом просыпался, требовал кофе с плиткой горького шоколада. И опять засыпал.

Елена подперла левой рукой щеку и достала четки, которые стала перебирать с полузакрытыми глазами.

– Все это уже как-то слишком эмоционально. Хватит уже думать. Надо развеяться.

– Мне не хочется. Хочется найти решение.

– Ты найдешь. Но для этого нужно время. Оно все рассудит. Иди, проветрись. «Художник – исключение из правил. Его безделье – это работа. Зато его работа – это отдых». Так сказал Бальзак. Иди, прогуляйся, сходи куда-нибудь.

– Я только этим и занимаюсь! Надоело уже. Я никогда ничего не придумаю.

– Вот беда-то! Никогда так не говори! – воскликнула Елена, воздевая к небу пальцы, унизанные тяжелыми перстнями с драгоценными камнями. – Если ты думаешь, что пойдет дождь, он пойдет! Если думаешь, что проиграешь, обязательно проиграешь!

– А вы предпочли бы, чтобы я сказала вам, что все хорошо? Хотите, чтобы я врала вам?

Елена обожгла ее взглядом черных глаз. Гнев вернул краски на ее лицо, словно часть живого света молодости, и Гортензия с удивлением увидела в этой вспышке лица всех женщин, которыми была в своей жизни Елена.

– Врать мне запрещается! – прорычала она. – Если ты хоть раз мне солжешь, Гортензия, ноги твоей больше не будет в моем доме.

– Тогда я говорю вам: дела плохи. Очень плохи. Мне хочется крушить все вокруг!

– Но ты не имеешь право при этом становиться занудой! Сейчас с тобой тяжело общаться, ты стала обременительна, непонятно, что с тобой делать. Давай, вали уже! Скоро придет мой массажист, мне нужно приготовиться. Иди сходи к Мими, я дарю тебе маникюр. Может, мозги встанут на место.

– У меня нет ни копейки.

– Я же сказала – дарю.

– Нет, и речи быть не может!

– Гортензия! Нашей дружбе придет конец, я боюсь. Немного послушания, благодарности. И вежливости. Подарок так не отвергают, если он не исходит от врага. Я что, твой враг?

Гортензия помотала головой и вздохнула.

– Ну, тогда беги! И скажи Мими, что у меня кончились ее волшебные травки! Пусть даст мне еще горсточку. Только с помощью этих сухих душистых веточек мне удается уснуть…

– Посмотри на меня, я хочу видеть твои глаза! – приказала Мими своим надтреснутым голоском, подкладывая розовую губчатую подушку под руки Гортензии. – У меня следующая клиентка только в час, так что мы можем не спешить. Тебя Елена ко мне отправила?

Гортензия подняла на нее глаза, окруженные фиолетовыми кругами, на которые нависали спутанные вьющиеся пряди.

– О! Глаза у тебя усталые, и, кроме того, ты злишься, – сказала Мими.

– Что ты об этом знаешь? Что ты знаешь обо мне, если тебе знакомы лишь мои руки и мои ноги?

– И к тому же ты кусаешься! Значит, ты несчастна.

– С какой стати ты решила…

– Я же вижу. Твои глаза, когда ты счастлива, похожи на зеленые орешки. А когда ты в гневе, они похожи на мазут на поверхности моря.

Гортензия скривилась и щелчком отбросила два ватных шарика на край туалетного столика.

– Чаю хочешь?

– Не хочется разговаривать, Мими. И пить тоже не хочется.

На кармане розовой блузы маникюрщицы было написано «Меме», но произносилось «Мими». Мими была родом из Северной Кореи. Она пересекла границу пешком, но никогда потом не рассказывала, как же ей это удалось. Отказывалась отвечать на вопросы, замыкалась в улиточку каждый раз, когда Гортензия подначивала ее:

– Давай, мы же тут не в Северной Корее, ты можешь свободно говорить об этом!

– А если другим захочется повторить мой путь? А тут как раз, right at this moment[6], в салоне окажется шпион правительства? Ты за кого меня принимаешь? За дурочку-янки?

Мими везде видела северокорейских шпионов и ненавидела тех американок, которые находили очень «оригинальным» тот факт, что она родом из Северной Кореи. Они взмахивали в воздухе наманикюренными пальцами, кривили накачанные гелем губы и говорили: «So wild!»[7] Мими смотрела на них, вздыхала и думала про себя, что ей достанется лишь двадцать процентов от платы за маникюр, а остальное перекочует в карман хозяйки салона, которая сидит за кассой.

– Не хочешь разговаривать? Тем хуже для тебя! Я могла бы сегодня понарассказывать тебе интересных историй…

– Ну например? – отозвалась Гортензия, которая не могла устоять перед историями Мими.

– Например, о тех двух девушках у тебя за спиной….

Гортензия обернулась и увидела два удивительных, роскошных создания с глазами, вытянутыми чуть ли не к вискам. Девушки оживленно щебетали друг с другом, сидя в креслах и опустив ноги по щиколотки в теплую, душистую мыльную воду.

– Блондинку, – продолжала Мими, – зовут Светлана, брюнетку – Ивана. Они обе болгарки, сестры. У них очень, очень много денег. Их отец сделал состояние на недвижимости. Он скупил едва ли не все здания в Софии за символическую цену в долларах, когда там произошел крах коммунизма. И потом продал их за большие деньги. Такой тип, похожий на пивную бочку с огромными усами.

– Правда, что ли?

– Девчушки путают банкноты достоинством 10 и 100 долларов. Все дерутся за право заполучить их в клиентки.

– А что они делают в жизни?

Мими прыснула со смеху, чуть пилку для ногтей не выронила. У нее были настолько яркие белые зубы, что Гортензия заподозрила, что она их отбеливает, но та поклялась своими предкамих, погибшими при Ким Ир Сене, что это корень чайного дерева обладает такими удивительными свойствами. Она покупала его в виде экстракта в магазинах биологически чистых продуктов и каждый раз утром и вечером добавляла несколько капель в свою зубную пасту. Гортензия попробовала и вынуждена была признать, что это работает.

– Им не нужно ничего «делать», им можно только тратить. И тратят они будь здоров! Папаша их в этом поощряет. Они полностью зависят от него.

– А потом они выйдут замуж и будут зависеть от своего мужа. Ну и жизнь!

– Мне так жалко этих женщин.

– Тебе жалко? – воскликнула Гортензия. – Да ты с ума сошла!

– Он не дает им вырасти, повзрослеть. Они совершенно не подготовлены к жизни.

– А вот я была бы не против, чтобы он меня удочерил! И тогда я бы подготовилась к жизни!

– Старшая, брюнетка, как-то раз собралась замуж. И однажды…

Мими склонилась к уху Гортензии и зашептала:

– Отец вызвал ее к себе, привел в кабинет и сказал: «То, что ты сейчас увидишь, тебе не понравится. Но ты должна это видеть. Будь сильной, доченька». Он показал ей видео, на котором ее жених кувыркается в пенной ванне с малолеткой.

– Он шпионил за ним?

– Конечно.

– Ну а дальше что? – нетерпеливо спросила Гортензия.

– Иванка позвала жениха, который начал врать и выворачиваться, объяснять, что это было задолго до нее… К сожалению, на видео был хорошо заметен браслет «Картье», который она ему недавно подарила. Он признался во всем и был изгнан. Потерял красивый дом ценой пятьдесят шесть миллионов долларов, в который они должны были переехать. Все «Порше», «Ламборгини» и «Феррари», которые ждали его в гараже, и все остальное. Оказался без копейки на улице – там, откуда пришел!

Мими рассмеялась, прикрывшись ладошкой.

– Ей пришлось удалить татуировку, которую она сделала на лобке, – имя жениха. А наколола она ее на следующий день после их первой ночи!

– Глупость какая-то, – сказала Гортензия. – Как человек, который так высоко залетел, мог повести себя подобным образом?

– Потому что забыл, откуда пришел. Решил, что ему все можно. В конце концов стал думать, что все эти деньги уже принадлежат ему и что он всемогущ.

– А Иванка? Она очень страдала?

– Больше всего страдала ее кредитная карточка. Она уехала с сестрой в Лос-Анджелес, где они огнем и мечом прошли по бутикам на Родео-драйв, а сопровождал их водитель в «Роллс-Ройсе» цвета барби.

– Остановись, Мими! Мне сейчас дурно станет!

– А когда они вернулись из Лос-Анджелеса, отец подарил своей униженной дочери дуплекс за десять миллионов долларов – на Пятой авеню, конечно – с ванной за миллион долларов! Она обожает принимать ванну.

– А скажи, пожалуйста… если у них столько денег, может быть, они смогут вложить их в мою первую коллекцию?

– Ты хочешь, чтобы я тебя им представила?

Мими постучала по флакону с бесцветным лаком.

– Тебе сделать французский маникюр?

Гортензия кивнула и продолжила рассуждать о своей задумке:

– Да ведь надо, чтобы все выглядело естественно. Эти девушки, наверное, привыкли, что к ним липнут всякие паразиты и прихлебатели, и они настороже.

– Попробую подготовить почву, между делом расскажу о тебе – так, вроде как к слову пришлось.

– Ты правда это сделаешь?

– Все же какой-то интерес! Хоть отвлечет меня от этих идиоток, с которыми весь день приходится возиться. Елена мне много хорошего о тебе говорила.

– О, кстати, она ведь просила те травки, которые помогают от бессонницы…

– Опять! Нужно ей сказать, чтобы она ими не злоупотребляла. Я предостерегала ее, но она не обратила на мои слова внимания.

– Ты думаешь, ее одолевают всякие черные мысли?

– Уж больно часто она просит успокаивающее. Однажды я работала с клиенткой, которая в Париже была знакома с Еленой. Она уверяла меня, что та была невероятно красива, пользовалась большим влиянием, но произошел какой-то ужасный скандал, и она бежала сюда. Но эта клиентка так и не пожелала сказать мне, в чем там было дело.

– Вот и я об этом часто думаю…. А деньги у Елены откуда?

– Ничего не знаю. От прекрасного принца. Или от ужасного богатого старика.

– Похоже, она много путешествовала. Говорит как минимум на шести языках.

– А может быть, выучила их со своими многочисленными любовниками… Говорят, это лучший способ выучить язык.

Мими снова прыснула.

– Мими! – прошипела хозяйка из-за кассы.

В этом «Мими!» был и запрет на разговоры с клиентами, и намек на необходимость держать дистанцию, и упрек за нерационально расходуемое рабочее время. Мими наклонила голову, положила еще один слой фиксатора и встала, пробормотав Гортензии:

– Пойду схожу за травами в свою раздевалку. И принесу тебе к тому же флакончик теней. Елена от них в восторге. Ты положишь флакончик в шкафчик, который висит в ванной. Она всегда его там хранит.

Гортензия посмотрела на свои ногти, которые превратились в десять маленьких зеркалец. «Зеркала, зеркала, хоть бы мысль ко мне пришла… Есть же и наброски, и модели, всё есть у меня в голове. Не хватает лишь одного… Чего же мне не хватает? А вот не знаю…

И это сводит меня с ума».

Уже раз сто она гасила порыв обратиться за помощью к Елене. Попросить, чтобы та упомянула ее имя в присутствии Карла или Анны, чтобы двери распахнулись перед ней под барабанную дробь. «Шанель», «Вог», первая ступенька к славе.

И сто раз она сдерживалась. «Я скорее язык себе отрежу, чем попрошу ее о каком-то одолжении! Я хочу, чтобы она сама мне предложила помощь, протянула свою записную книжку и объявила: «Скажи, с кем ты хочешь встретиться, и я тебя представлю этому человеку».

Женщины, которым предназначена великая судьба, ничего не просят у других. Все требуют от себя. А она именно такая женщина.

Гортензия нашла кучу вырезок из газет и журналов в обувных коробках в глубине Елениного шкафа, просмотрела их. Старые статьи из «Элль», «Жур де Франс», «Пари Матч», «Франс Суар», пожелтевшие фотографии, заголовки прославляют юную, сияющую Елену Кархову в компании Мориса Шевалье, Дюка Эллингтона, Коула Портера, Грегори Пека, Кирка Дугласа, Жана Габена. Или под ручку с Марлен Дитрих, Эдит Пиаф, Коко Шанель, принцессой Маргарет и принцессой Елизаветой, скоро ставшей королевой Великобритании.

«Елена Кархова, героиня прекрасной сказки». «Ей не было и двадцати лет, когда она познакомилась с графом Карховым, который сделал из нее королеву Парижа». Или еще: «Все мужчины были влюблены в нее. Тонкая, породистая, гибкая, как лиана, с лебединой шеей, она обладает совершенной красотой, необыкновенным очарованием, истинно парижским шиком. Для таких женщин создают платья, им дарят цветы, духи, усадьбы, замки, породистых лошадей. Ничто не кажется достаточно прекрасным, чтобы прославить ее красоту». Фотографии выцвели, но слова сияли по-прежнему.

Елена никогда не рассказывала о графе.

Елена пережила счастливые, яркие дни парижской жизни. Праздники, костюмированные балы, безрассудные пари, безудержные гуляния, безумные путешествия.

Елена жила в Нью-Йорке одна. Без детей и мужа.

Гортензия видела картинки из ее жизни, не хватало только кое-каких подробностей.

А вот этот мужчина рядом с Шанель… Это любовник Коко или Елены? А вот этот, с мрачным взглядом, сокрушается или замышляет месть? Почему Елена Кархова бежала в Нью-Йорк?

В один прекрасный день она уехала из Парижа.

Последняя вырезка из газеты кратко сообщает о ее прибытии в Нью-Йорк на шикарном пароходе.

А вот уточнение: «Графиня Кархова, родившаяся в 1921 году…»

В 1921 году! Да ей сейчас девяносто два года!

Гортензия подумала о своей бабушке Анриетте: та гораздо моложе Елены, но в душе совершеннейшая старуха.

Одна любила, была любима и потому осталась подвижной, живой, любопытной, благородной. Другая, скупая на чувства и эмоции, на любые проявления человечности, стала сухой, желчной старухой. Зоэ время от времени сообщала новости о ней в своих письмах. Скупердяйка зажила по-новому: поскольку Марсель Гробз перестал платить за ее квартиру, она перебралась в комнату консьержки и установила на подведомственной территории жесточайший террор. Она как бы по рассеянности вскрывала чужие письма, выведывала чужие непристойные секреты, обнаруживала неожиданные неприятные счета и шантажировала несчастных. Подлавливала парнишку в подворотне за покупкой порции кайфа и угрожала рассказать родителям. И парнишка становился ее рабом. Он выносил мусор, пылесосил ковры, мыл лестницу, объясняя родителям, что ему приятно быть полезным милой пожилой даме. Те, конечно, радовались, хвалили его и отмечали положительное влияние Анриетты.

Таким образом, с помощью хитрости и обмана Анриетта стала сильной и могущественной преступницей, но душа ее оставалась мелкой и ничтожной. Елена оказалась в ссылке по какой-то таинственной, но, несомненно, более интересной и волнующей причине. Гортензии очень хотелось бы знать, по какой. Но напрасно она рылась в картонных коробках, ни одного намека так и не обнаружила.

Мими вернулась, села рядом, в руках у нее был бумажный пакетик, чашка чая и печенье с предсказанием, она положила его на стол и сказала: «Разломи и узнаешь свое будущее».

Гортензия поморщилась:

– Совершенно не интересуюсь.

– Страшно?

– Страх? Знать не знаю. А как пишется?

– Ну тогда прочти предсказание. Это ведь волшебное печенье…

Гортензия кулаком раздавила печенье, достала бумажную ленту, прочла: «Все великие события и великие идеи начинаются с забавного пустяка. Альбер Камю».

– Это кто, Альбер Кому?

– Французский писатель.

– А где он играет?

– Писатель, Мими!

Мими попросила Гортензию перечитать фразу.

– И что это, по-твоему, значит?

– Представления не имею, – сказала Гортензия.

– А только я думаю, в корень глядит этот ваш Альбер Кому. Ты расскажешь мне потом, расскажешь, а?

Мими оказалась права, поверив Альберу Кому.

Новое приключение Гортензии началось настолько забавным образом, что потом, уже гораздо позднее, она предпочитала не рассказывать эту историю. Потому что добиться успеха – это еще не все, нужно еще и выковать свою легенду, придумать себе жизнь, залезть на луну для того, чтобы поразить тех, кто остался внизу. Они и рады бы туда тоже взобраться, да лесенки не нашли.

Именно эти люди всегда предпочитают легенды истине.

Гортензия сунула ключ в замочную скважину. Елена дала ей дубликат, чтобы она могла приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Обычно она звонила, чтобы предупредить о своем приходе и не шокировать Генри, дворецкого-англичанина. Но в эту среду Генри был в отъезде. Он играл в боулз на газоне Центрального парка. Это вид спорта, который практикуют жители Альбиона и стран Британского содружества. В любую погоду игроки расхаживают в снежно-белых костюмах, раскланиваются после каждого выигранного очка, бормочут проклятия, не повышая голоса, и ровно в пять часов расходятся, чтобы попить чаю.

В квартире было тихо, лишь в уголочке радио журчало что-то из итальянской оперы. Видимо, массажист Грансир сосредоточенно мял Елену в ее комнате.

Это был высокий, сильный, молчаливый человек, который двигался неслышно, с кошачьей грацией. Он родился на Гаити, в Порт-о-Пренсе, ему было пятьдесят пять лет, он разговаривал на старорежимном изысканном французском: «Соблаговолите перевернуться на живот…», «не хотел доставить неудовольствия», «поспешишь – людей насмешишь». Руки у него были такие огромные, что Гортензия удивлялась, как ему удается при массаже не переломать хрупкие косточки Елены.

Он приходил каждую среду. На следующий день Елена весь день возлежала на подушках, разнежившаяся, даже слегка разрумянившаяся, как счастливая молодая девушка. Она вдыхала аромат тубероз, покачивала головой и говорила слабым, измученным голосом, словно накануне пробежала марафонскую дистанцию.

Грансир появлялся в шесть часов вечера, всегда в одной и той же матроске от Жан-Поля Готье, которую ему подарила Елена. Он пах амброй, перцем и кофе. Взгляд доброго доктора Айболита сулил надежду на цветущее здоровье.

Гортензия как-то подсмотрела в щелку, как он работает. Грансир кружил вокруг стола, подобно гигантской пчеле, выписывающей восьмерки перед ульем. Он потирал руки, хрустел суставами пальцев, потом делал глубокий вдох, прежде чем начать. Ей хотелось бы посмотреть дальше, но ее прогнал дворецкий Генри.

– Мадемуазель, неприлично так шпионить за людьми.

Она ретировалась, ей было ужасно неприятно, что ее застали за таким откровенным проявлением любопытства.

Но сегодня дверь опять была полуоткрыта, и теперь Генри ее точно не прогонит.

Гортензия держала в руках мешочек, где были травки и немного сурьмы. Она кинула взгляд в комнату, стараясь дышать потише.

Елена лежала, растянувшись на белой простыне, слегка прикрытая розовым мохеровым пледом. Грансир массировал ей руки, плечи, закрытые глаза, поднятый подбородок. Он напевал странную мелодию – то ли молитву, то ли заклинание – песнь своего народа, созывающую добрых духов, чтобы они снизошли на тело, лежащее под его руками. Он прервался, выпрямился. Его торс был обнажен, по груди скатывались капельки пота. Казалось, его смуглая гладкая кожа сияет теплым светом. Елена, лежа на животе, слегка постанывала, и Грансир вторил ей, словно укачивая ребенка.

«Странное зрелище, – заметила про себя Гортензия, смущенная таким обилием выставленной напоказ плоти. – Постареть… Вот напасть!» А потом она спросила себя, как эта обнаженная женщина, вполне себе в теле, в одетом виде напоминает тонкий колеблющийся стебель цветка? Втягивает в себя весь свой жир и живет на вдохе? Или носит специальный корсет, который Генри каждое утро зашнуровывает, затягивая шнурки до потери пульса.

Гортензия размышляла об этом, поглядывая при этом в щелочку, и тут вдруг застыла, выпучив глаза и совершенно оторопев, едва удержав удивленный вскрик. А увидела она, как Елена игриво схватила Грансира за ляжку, и он тихонько ухнул от удовольствия.

– Дайте мне доделать дело, ненасытная моя.

Но руки Елены стали только смелее, ее ловкие кисти обхватили ягодицы массажиста, и он опять застонал.

– Какая вы нетерпеливая! Надо подождать. Сперва работа, а удовольствие потом.

– Ну Грансир, – умоляюще простонала Елена, потянувшись к нему жадными губами, – моя плоть жаждет тебя.

Гортензия отшатнулась, обессиленно прислонилась к дверному косяку. Грансир и Елена сношаются! Трах-тарарах! Любовное объятие вдруг показалось ей жуткой гадостью. Она зажала нос пальцами, к горлу подкатила тошнота. Нужно бы назначить определенный возраст, начиная с которого блуд будет запрещен, сексуальные отношения – это дело молодых людей с упругой, гладкой, душистой кожей. Сколько они уже так сношаются? Дает ли она ему за это деньги? И что он чувствует по отношению к ней? Не похоже, чтобы он испытывал отвращение, и даже, она это успела заметить, их объединяет искренняя дружба. Нет, их общение выглядит живым, радостным и свободным.

Она некоторое время стояла так, прислонясь к стене, и задавалась вопросом: сможет ли она теперь смотреть Елене в глаза? Говорить с ней так, словно она никогда не присутствовала при этом акте совершеннейшей безвкусицы. Старая женщина должна быть целомудренной. Она должна забыть про веления тела. Носить бабулькины платья и делать это с удовольствием.

Из комнаты раздался крик. Удивленный крик счастливой женщины. Вопль наслаждения, которому вторил массажист, тихо, нежно приговаривая: «Да, да, будь счастлива, красавица моя, расправь крылышки, лети, птичка моя!»

Гортензия бегом помчалась в ванную, зажав рот рукой. Перед глазами у нее стояла эта сцена. Теплый свет ламп, играющий на тяжелых занавесках, скользящий по массажному столику, рисующий тени на обнаженном теле Елены, бесформенном, как кусок глины…

Она тряхнула головой, отгоняя видение.

Открыла шкаф с лекарствами. Положила пакетик с травами и поставила флакончик с тенями на полочку среди кремов, кисточек, румян и накладных ресниц. Заметила карандаш для глаз исключительно приятного, нежного и теплого коричневого цвета, потянулась за ним…

Задела рукой флакон, который упал на пол, оставив черный след сияющей пыли.

– Зараза! – закричала Гортензия, которая не употребляла более грубых слов. – Вот зараза! Тьфу, ужас!

Она поискала глазами пакет с бумажными салфетками, нашла, принялась вытирать пол. Из флакончика высыпалось не так уж и много, большая часть осталась. Елена ничего не заметит.

Она терла, смывала, вытирала.

Отступив на шаг, проверила, все ли чисто.

Плитка, раковина, стеклянная этажерка.

Выдохнула, прошипела сквозь зубы: если она не принимала бы любовника – это в ее-то возрасте! – она бы передала ей все из рук в руки. И не пришлось бы лазить по ванной комнате.

На всякий случай, ворча про себя, вытерла пол еще раз. Скомкала грязные салфетки, сунула в карман. Открыла кран, помыла руки. На ощупь потянулась за полотенцем, но вдруг пальцы ее ощутили какую-то необычную, чуть шероховатую поверхность.

Это был корсет Елены.

Гортензия уже хотела положить его на место, как вдруг взгляд ее загорелся. Она начала ощупывать ткань, мять в руках, оглядела покрой, способ, каким материя была сшита, сосборена, подшита, какой стежок, какая подкладка…

«Я никогда не видела такого удивительного произведения швейного искусства», – подумала она, разглядывая вещь на свету.

Какая кропотливая работа мастера! Как искусно лежат нитки! Они ловко ложатся в петельки, создавая тонкую компактную ленту, которая обладает эластичными свойствами. Вот как наша пышная девяностолетняя матрона умудряется сохранять безупречную линию. Утягивание плюс оптическая иллюзия. Ткань сдерживает плоть, и благодаря безупречному покрою происходит обман зрения. Эта ткань не рвется, не обвисает, не вытирается.

Гортензия стала искать этикетку, чтобы прочесть состав, но нашла только выцветший белый квадратик ткани, надпись с которого давно стерлась от многолетних стирок.

– Жаль, – разочарованно протянула она.

Она сунула руки в корсет, растянула его, отпустила, и ткань немедленно вернулась на место. Потянула еще сильнее, отпустила – вещь тут же обрела прежнюю форму. Ткань не встопорщилась, не пошла складками, не сморщилась.

Гортензия наступила на край корсета ногой, потянула изо всех сил, отпустила – ни одна ниточка не порвалась.

«Ты наконец нашла то, что искала, дорогая моя девочка…

Это будет посильнее Готье и Алайи, чародеи линии отдыхают… Еленин корсет гигантскими шагами приведет тебя к славе.

Ты еще не знаешь тайную формулу дивного изделия, но держишь в руках результат, и это уже победа.

Стебель, который выдерживает и цветок, и плод. Корсет, который уравнивает стройную березку и полную матрону.

Вот основа твоей будущей коллекции.

Шанель изобрела водолазку и маленькое черное платье. Мадлен Вионне – косой крой; мадам Гре – плиссировку; Сен Лоран – женский смокинг, а я буду продвигать волшебную ткань, утягивающий бандаж, незаметный и изящный, который придаст грациозности кому угодно и станет образцом стиля.

Это будет революция. Я заработаю бешеные деньги. И стану королевой мира».

Она пощупала корсет, понюхала. Он пах мыльной стружкой. Елена, должно быть, стирает его руками. Бережет его. Это секрет ее красоты. Нужно выпытать у нее тайну изготовления. Из чего он сделан? Древесная масса? Вискоза? Целлюлоза? Или это синтетика?

Надо найти формулу материала – формулу успеха.

То, что было создано много лет назад виртуозным, дотошным ремесленником, может быть воссоздано в наши дни. Надо только найти талантливого и умелого мастера.

Она хотела выскочить из ванной с криком: «Елена! Елена! Эврика!» Но тут вспомнила о Грансире.

Интересно, они уже закончили совокупляться?

Она посмотрела на наручные часы. Уже поздно! Надо уходить. А то вдруг придет Генри и застукает ее тут?

Она подошла к спальне, легонько толкнула дверь.

Стол прибран, плед из розового мохера сложен и лежит на краю. Радио играет ноктюрн Шопена. Курится палочка благовоний, комнату заволакивает запах тубероз. Двое спят в широкой кровати. Елена, прильнув к обнаженному смуглому торсу Грансира, кажется убаюканной счастьем и покоем. Грансир обнимает ее за плечи, на губах его играет улыбка удовлетворенного и полезного самца.

Она завтра поговорит с Еленой.

Надо найти Гэри. Он первый должен узнать об этом.

Солнце садилось, последними лучами золотя крыши нью-йоркских домов, на Бродвее зажигались рекламы, желтые такси сигналили по дороге в театр и кино, это был час зрелищ, ресторанов, женщин на высоких каблуках, которые спешили, чтобы показать себя во всей красе. Гэри наверняка скоро вернется.

Сегодня вечером будет мир. Они подпишут договор о нежной, ласковой капитуляции. И будут любить друг друга, не кусаясь и не ругаясь.

«Эврика, о Гэри! Я нашла!»

Гортензия открыла упаковку равиолей, высыпала их в кастрюлю, поставила на маленький огонь, добавила немного тимьяна, лаврового листа, тамаринд. Гэри любит равиоли. Она посыпет их тертым сыром, когда услышит звук ключа в замочной скважине, и все будет тип-топ.

Надо еще открыть бутылочку хорошего вина, одну из тех, которые они хранят в баре на случай больших торжеств. Последний раз они пили «Шато Пап-Клеман», когда праздновали разрыв контракта с Фрэнком. И начало ее новой жизни.

Они тогда заснули, положив пробку на подушку, – это был залог того, что они никогда не предпочтут покой и безопасность страстному желанию жить и творить. «Принеси мне счастье, Пап-Клеман”, сделай так, чтобы всегда-всегда мне хотелось и моглось работать, чтобы аж слюнки текли, я не предам мою клятву», – прошептала Гортензия перед тем, как уснуть.

На город спустилась ночь, большие часы «Крейт энд Баррел» над раковиной показывали девять. Гэри будет уже скоро. Гортензия открыла бутылку «Шато Фран-Пипо» 2007 года. Зажгла две высокие белые свечи. Нашла компакт-диск Ричарда Гуда: он должен был скоро выступать в Карнеги-холле. Она видела афишу в коридоре метро – «РИЧАРД ГУД. КОНЦЕРТ В НЬЮ-ЙОРКЕ». Сейчас 21 апреля. Она сделает Гэри сюрприз, как-нибудь постарается достать два билета. Всю дорогу провисит на его руке, а во время концерта будет сидеть тихо, как мышка, даже если ей придет в голову мысль, которую она должна будет записать в свой блокнот. Она не пошевелится, не заелозит в поисках ручки, лежащей в глубине рюкзака. Она будет сидеть достойная, внимательная, сосредоточенная.

Теперь, когда у нее есть своя идея…

В этом вечере есть какая-то торжествующая легкость, в воздухе словно веет ликующий мотив, эдакое парам-пам-пам, вступление к итальянской опере. Жизнь теперь представляется Гортензии в розовом свете.

От чего зависит судьба? От маленького флакончика с тенями, который упал на плиточный пол. Альбер Кому был прав.

Она вздохнула, переполненная счастьем. Радостно засмеялась. Ей захотелось заорать. Она не будет теперь ругаться, кидаться словарями и кочанчиками брокколи.

Она нашла основу, на которой создаст свою первую коллекцию.

Совсем простую штуку, которой ей не хватало, которая все время вертелась где-то рядом, но не давалась, не давалась…

«А могу я уже начать рисовать?

Совсем немножечко. Так уже охота…»

Она вспомнила про занятия в колледже Святого Мартина в Лондоне. Советы преподавателей: «Не заставляйте других носить то, что не стали бы носить сами. Не бойтесь быть собой. Если вы хотите научиться профессии, используйте все возможные способы, не бойтесь рисковать».

Она рискует, поставив на простоту. На тщательно разработанную линию выкройки. Она не будет делать моду напоказ, она сделает коллекцию для обычных женщин, которые спешат на работу, догоняют уезжающий автобус, ходят в бакалею, со всех ног летят, чтобы успеть на ужин, и хотят при этом без лишних забот оставаться самыми красивыми.

Она прикрыла глаза, попробовала на вкус свою первую победу. Поглядела на свой рабочий стол. Потянулась рукой за карандашом…

Нет, нет!

«Я должна быть готова налить вино в два больших бокала, посыпать равиоли сыром, обвить руками его шею и крепко поцеловать. Если я начну сейчас рисовать, я забуду и про вино, и про сыр, и про поцелуи.

Гортензия Кортес представляет…” Это будет моя первая коллекция. Что там говорила Шанель? Гений – это умение предвидеть”. Габриэль отказалась от пуговиц, от всяких финтифлюшек и побрякушек, от больших шляп, от тяжелых, длинных волос, чтобы женщина двигалась, легко взбегала по лестницам, сгибалась и разгибалась, действовала, протестовала, возмущалась. А я хочу изобрести одежду, которая не только изящно сидит и украшает владелицу, но еще и не рвется, устойчива к носке, к стиркам. Одежду, которую можно носить долго, и она при этом остается безупречной. Нужно руководствоваться какой-то благородной идеей, чтобы открыть свой дом моды. Я не собираюсь освобождать женщину, я хочу всего лишь пощадить ее кошелек. Буду выпускать прочные изделия высокого качества».

Она отбросила карандаш, чудом опять оказавшийся у нее в руке, словно он жег ей пальцы. Покосилась на бутылку «Шато Фран-Пипо».

Только один маленький бокальчик, чтобы скрасить ожидание.

Прежде всего необходимо найти мастера, который воссоздал бы эту удивительную ткань.

Елена мне поможет. Может, у нее остался адрес фирмы-производителя?

Она налила еще вина, погладила поверхность стола. Сколько образов пролетает сейчас за ее полуприкрытыми веками!

«Который час?

Ох, уже десять! Где он? Может быть, с ним что случилось? Нет, вряд ли. Я бы почувствовала. Перехватило бы дыхание, появилась тревога.

Это понятно, но все же…

Сегодня утром мы расстались, не обменявшись ни словом».

Она услышала за окном сирену «Скорой помощи». «Несчастный случай? Нет, это невозможно. Болтается где-нибудь с Марком. Они, не зная усталости, играют какой-нибудь пассаж, Аллегро виваче из Сонаты для фортепиано ля минор Шуберта. Спорят, как лучше взять какой-нибудь аккорд.

Надо бы ему поскорей вернуться.

С ним ничего такого не может произойти».

…просто потому, что я нашла свою великую идею, – сказала она, подливая себе еще вина.

«К черту карандаши. Буду ждать его, по-настоящему ждать. Причешу волосы, слегка накрашу губы, глаза, положу капельку румян. Буду похожа на девушку, которая с трепетом прислушивается к шагам любимого мужчины».

Она включила телевизор и начала смотреть старый черно-белый фильм про какую-то девушку, которая, плача, ждала мужа на скамейке у вокзала. Гортензия переключила на другой канал. Опять плачущая женщина, ее бросил любовник. Она выключила телевизор, отбросила пульт.

Включила компьютер, зашла в свою почту. Прочитала новые письма, разложила по папкам, удалила спам.

Нашла письмо от Зоэ трехмесячной давности. Положила его в папку «Зоэ». Она любила читать сестрицыны письма, они напоминали ей о Франции, о детстве, о кастрюлях, которые кипят на электрической плите, о запотевших окнах кухни, о льдинках в бокале с виски в руке отца, о горячем батоне и круассанах в воскресенье утром. Зоэ в этом году сдает экзамены на бакалавра. Она хочет быть учительницей французского. С четырнадцати лет она живет с парнем. «Вот тоже придумала», – вздохнула Гортензия, наливая себе еще вина.

15 января.

Привет, Соскучилась-по-тебе!

Иногда Зоэ пишет: «Привет, Я-люблю-тебя», или-«Привет, Я-сегодня-не-в-духе», или «Привет, Как-тебе-мой-топик?» Она пишет настоящие письма, не записки. Работает над текстом. Она помешана на Дидро и мадам де Севинье. «Смешная девчонка! Не понимаю ее. Иногда она нервирует меня, но я все равно ее люблю. Мне хочется оградить ее от всех бед и одновременно отшлепать. Приласкать и встряхнуть как следует. Мы такие разные. И все-таки мы сестры».

Все у нас здесь хорошо, нужно лишь огромное пустое пространство, чтобы выкрикнуть мое счастье, выплеснуть его наружу.

Так что пишу тебе.

Я надеюсь, что у тебя все хорошо, у Гэри тоже, что вообще все хорошо, потому что я сейчас отупела настолько, что все мне кажется прекрасным.

«Да-да, вспоминаю, порция розового сиропа».

Мы с Гаэтаном так счастливы! Мама редко бывает дома, она мотается по всяким конференциям в разных уголках Франции или же мчится в Лондон, так что мы практически одни в квартире. Я думаю, в конце концов все нормально уладилось в моей жизни с Гаэтаном.

Я расскажу? Ну дай я расскажу! Все одно и то же, та же жизнь на двоих, но каждый раз всё по-новому.

Утром меня будит Гаэтан. Теплый запах поджаренного хлеба выманивает меня из сновидений. Гаэтан ложится рядом и говорит: «Чай готов, но нужно подождать, чтобы он чуть-чуть остыл», потом обнимает меня, гладит по спине, по волосам, и мне хочется, чтобы опять был вечер, чтобы мы опять спали как ложечки, прижавшись друг к другу.

В этом году он решил вернуться в свой прежний лицей, так что днем мы никогда не видимся.

Он убегает рано утром, в зубах у него бутерброд, рюкзак не застегнут, шарф свисает спереди и сзади, я просто умираю со смеха.

Он нашел работенку на вторую половину дня, когда он не в лицее, и еще на всю субботу. Занимается поставками для одного сапожника на улице Пасси. Это не просто сапожник, это шикарный сапожник, он способен починить что угодно. У него волшебные пальцы, ботинки возвращаются владельцам как новые. Ему нужен был курьер, вот он и нанял Гаэтана. Он не платит ему, но зато оставляет ему все чаевые, а уж Гаэтан, с его умом, умудряется собрать по максимуму! Мы почти богаты! Да, да, уверяю тебя! Он говорит, что это масло к куску хлеба, что он не хочет зависеть от мамы: он ей уже обязан тем, что она его поселила у себя. Он наполняет холодильник продуктами. Дарит маме цветы. Водит меня в кино. Подбрасывает денег своей матери. Потому что с его матерью просто беда какая-то! Она нашла студию на бульваре Бельвиль и едва сводит концы с концами. Он часто к ней заходит, пытается ее поддержать, не дать утонуть в своих проблемах.

Он очень гордится, что загребает столько капусты! Чувствует себя ответственным, полезным. У него даже глаза другие стали после того, как он пошел работать.

«Вот тоска-то! Ох уж мне эти девчонки, которые могут быть счастливы только рядом с кем-то! Какое скудное, куцее счастьице! Я бы сбрендила от такой жизни: целыми днями высматривать в глазах Гэри свою судьбу. Какой-то ремейк фильма Сисси”, только без кринолинов. Знаем-знаем, как это кончается. Анорексией и сумасшедшим галопом на лошади. Нет, спасибо».

Когда вечером я прихожу и замечаю свет в своей комнате, я понимаю, что он там, делает домашние задания или курит сигаретку, и внутри у меня становится тепло. Только не надо говорить маме, но он курит в квартире. Широко распахивает окна, а когда мама дома, просто воздерживается.

Вечером он рассказывает мне о своем дне. Меня интересуют малейшие детали. Я слушаю про его уроки математики, про учителя, который косит, про то, что он ел в столовой, про аварию на линии метро! И не скучно! Наоборот, я увлекаюсь, словно смотрю новости, но новости всегда веселые (и диктор такой симпатичный, а главное, я могу коснуться его рукой).

А потом он расспрашивает меня, как прошел школьный день, какой сэндвич я выбрала в кафе. И я рада. Даже если работы по горло. Я схожу с ума, а еще все говорят, что я умная!

Вчера у нас был урок по мадам де Севинье. Пришел новый учитель, который заменяет мадам Пуарье, ушедшую в декретный отпуск, его зовут месье дю Беффруа, и вначале он рта не мог открыть, потому что все ученики сидели и незаметно гудели. Он сделал вид, что не слышит, и хоп – начал рассказывать. И поскольку он оказался ни капельки не занудой, его в конце концов начали слушать, и гул смолк. Так вот, вчера он открыл «Письма» мадам де Севинье и вздохнул: «Когда я открываю Письма”, я словно вдыхаю свежего воздуха. От которого прихожу в хорошее настроение. Этот воздух наполняет меня всякими прекрасными вещами».

Он не вставал со стула, не жестикулировал, не произнес ни одного слова длиннее пяти слогов или которое кончалось бы на «-изм», и он нас очаровал.

Он говорил о детали. Когда мадам де Севинье просит дочь давать ей побольше деталей, чтобы представить ее жизнь. Ей так не хватает дочери. А та ничего не рассказывает! Такая ломака, смешно смотреть. Она меня просто убивает, дочь маркизы.

Ты знаешь, я могла бы жить среди книг, есть их, пить, закутываться в них. Прекрасны книги, и жизнь прекрасна.

Ладно, иногда… она не столь прекрасна. Иногда, я не знаю почему, силы мои иссякают (ты видишь, я выражаюсь совсем как маркиза). Какой-нибудь пустяк может меня просто свести на нет. Надо мне укреплять свою раковину.

Тут как-то вечером Гаэтан сердился на меня. Его губы были белее, чем тонкая кожа на веках, он потребовал, чтобы я перестала все время свистеть, он сказал, что у меня тусклые волосы и слишком красные щеки.

И я вдруг взаправду испугалась.

Я внезапно поняла, почему некоторые девушки говорят: «Нет, я никогда больше не стану ни в кого влюбляться». Я поняла, что с момента, как ты влюбишься, ты пропал, потому что, если это закончится, если вдруг страх перейдет допустимую границу, начнется упадок, путь вниз в страну дивана, консервированной клубники и супергрустной музыки типа Radiohead.

Еще надо, чтобы ты поняла одну вещь: Гаэтан – мало того что мой парень, он еще и мой друг. И когда он злится на меня, я сразу впадаю в панику.

А дальше… Мы пошли гулять по Трокадеро. Посмотрели дворец Шайо, фонтаны и прочее и прочее. Он провел рукой по моим волосам, обнял за плечи, и губы его разгладились, налились. Они больше не были тонкими и белыми, словно из папиросной бумаги.

И на следующее утро, когда прозвонил его будильник – звонок у него как петушиный крик, – он пробормотал сквозь сон: «Да зарежьте вы этого петуха!», я засмеялась, он открыл глаза и сказал: «Ты по утрам мне особенно нравишься».

Жизнь наладилась. Как по волшебству.

Я хотела бы знать, у тебя все так же или по-другому. Хотелось бы, чтобы ты мне рассказала. Целую крепко, ваша репка.

Заинька!

P. S. Ты думаешь, любовь – жестокая штука?

Жестокая ли штука любовь?

Гортензия никогда не задавалась этим вопросом.

Жестоко ли, что Гэри не возвращается? Жестоко ли, что он не звонит, чтобы сказать, где он сейчас?

Она ему доверяет.

А скорее, она себе доверяет. Он мог таскать свою старую темно-синюю куртку по барам, но след его локтя на ее рукаве никогда не сотрется. «А почему я так уверена в себе?» – спросила она, посасывая край карандаша.

Она открыла свой ответ, чтобы посмотреть, что написала Зоэ в тот день…

Любовь такая, какая ты хочешь, чтобы она была. Это большая лестница. Она ведет тебя в ад или в рай. А ты только выбираешь. Я выбрала небо и трон. Я царю. Как принцессы в тех сказках, которые мы читали в детстве. Прежде всего не нужно бояться. Иначе ты упадешь на землю и разобьешься. От тебя останется мокрое место. А я прочно сижу на троне, поскольку я принцесса. Я уверена в себе. Уверена в нем.

Что нужно делать, чтобы оказаться на троне? Нужно сказать себе, что ты единственная, что все остальные тебе и до щиколотки не доходят. Мы все единственные в своем роде. Но только часто об этом забываем.

Ты знаешь, что говорил Оскар Уайльд? (Гэри мне все уши про него прожужжал. Он по любому поводу цитирует его прозу и декламирует стихи.) «To love oneself is the beginning of a lifelong romance»[8]. Это единственная история любви, которая имеет смысл. Она является главным условием всех остальных.

Слушайся Оскара и делай как я.

Люблю читать твои письма. И отвечать тебе люблю. И вообще просто люблю тебя. Не так уж много людей, которых я люблю. Пользуйся!

Она подняла глаза к часам. Половина двенадцатого!

А если он не вернется? А если любовь и правда жестокая штука?

Она никогда еще не плакала из-за парня.

Она, кажется, вообще никогда не плакала.

Какой прок от слез-то?

Лист перед глазами сиял белизной, манил. К руке, словно к магниту, притянулся карандаш. Она коснулась его, попробовала поверхность пальцем, покатала по столу… Схватила. Пососала, слюнки текли начать работу.

И вот так родилось первое платье. Черное, обтягивающее, ниже колена – а наверху прозрачная ткань, драпируясь, прикрывает грудь. От контраста между облегающей гладкой тканью и прозрачным легким шелком Гортензия аж вздрогнула. Ей захотелось захлопать в ладоши. Платье колыхалось перед ней, она лишь двигалась за ним грифелем карандаша.

Гортензия распахнула коробку с цветными карандашами. Добавила немного оранжевого, немного алого, немного желтого, голубого, зеленого. Растерла прямо пальцем. Отступила. Наметила несколько тонов. Вытерла пальцы тряпкой.

Она нарисовала новое платье. Телесного цвета, с двумя вытачками на бедрах, которые дают эффект осиной талии, и тоненькими бретельками на плечах…

Платья появлялись одно за другим. Каждое рвалось вперед, расталкивая остальные, стремилось продефилировать перед публикой, чтобы ему похлопали. «Подождите меня!» – крикнула им Гортензия. Но платья не слушались, плыли в веселом калейдоскопе. Голова у нее кружилась, она сжимала в руке карандаши, смешивала цвета, набрасывала яркие краски, делала контур углем, стирала, смазывала цвета и образы, а минуты тем временем слетали с циферблата.

Они репетировали в маленьком зале на первом этаже Джульярдской школы до полуночи. А потом Гэри сказал: «Я хочу есть, пойдем что-нибудь перекусим?» Калипсо не расслышала. У нее в голове еще теснились ноты. Она стояла, не опуская скрипки, настолько сосредоточенная, что казалась зачарованной. Иногда она вот так забывала скрипку между плечом и подбородком и думала: «А куда я ее дела?» Гэри смеялся, показывал жестом на скрипку, и Калипсо удивленно клала ему руку на плечо: «Ох, извини, меня куда-то унесло…»

Унесло в музыку. Заточило в плен аккорда, который еще продолжал звучать, хотя она уже опустила смычок.

Они встали и пошли в «Буррито Гарри» на Коламбус-авеню. Это штаб-квартира студентов из Джульярдской школы. Они встречаются там после занятий или концертов, пьют «Замороженную Маргариту» и обсуждают до глубокой ночи свои дела. Персоналу приходится выгонять их, чтобы закрыть заведение.

Они сидели в углу и наблюдали за первокурсниками, которые задавались друг перед другом, надувались как индюки, млея от важности и самодовольства, от осознания собственной элитарности. Певцы исполняли вокальные композиции, танцоры прыгали в своих оборванных костюмах, актеры высокомерно обводили глазами зал, пианисты ни с кем не общались и бегали пальцами по незримым клавиатурам.

Они улыбнулись наивности дебютантов. Скоро им надоест вся эта показуха, они станут другими, опытными, измотанными жестокой конкуренцией, царящей в школе. Безупречность, безупречность в каждой ноте, безупречность до полного изнеможения. Многие уходят из школы прямо посреди года. В конце каждого года – никаких ведомостей или оценок, лишь экзамен, где жюри решит твою судьбу. И вот падает нож гильотины. Особенно страшно в конце второго года, когда боишься, что руководитель, который доселе вел тебя, подбадривал, учил массе всяких прекрасных вещей, вызовет тебя и скажет, что это еще не конец света, что много других школ, но ваш совместный путь завершен. Студент, понурив голову, бредет домой, натыкаясь на стены.

И больше здесь не появляется.

К третьему-четвертому курсу жизнь успокаивается, складываются привычки. Те, кто остался, работают как проклятые, компании распались. Усталость в пальцах музыкантов, в ногах танцоров, в голосовых связках певцов. Теперь здесь царит покорность, и затылки склоняются только перед старанием. Кончилось время павлиньих перьев!

* * *

– Ты что будешь? – спросил Гэри, просматривая блюда.

– Да я не голодна, – отвечает Калипсо.

– Точно?

– Да, – сказала она, мягко оттолкнув меню.

Ей не хочется есть, она глазами пробует Гэри на вкус, смакует, и это наполняет ее неизведанной радостью. Она охвачена мистическим порывом, который уносит ее вместе со звуками скрипки. В ней нет подобострастия, ее восхищенное любование не унижает ее. Наоборот, она становится огромной, она чувствует, как в ней зарождаются невероятные силы, дающие ей крылья. Как прекрасно это новое ощущение, которое называется «любовь» и которое ей доселе не было знакомо. Она зачарованно повторяла: «Так вот в чем дело, вот оно что, а я и не знала!» Она чуть улыбнулась. Сердце ее пело. Она любит! Она любит! Вся вселенная отозвалась ей на эти слова. Теперь ей в жизни больше ничего не надо.

Она больше не испытывала голода и жажды, она ела его и пила. Она больше ничего не боялась. Страх отступил перед этим громадным, всепоглощающим счастьем. Однако две недели назад страх еще жил в ней. Две недели! Это больше ничего не значит. Времени больше не существует. Время – оно было раньше, а теперь все вокруг лишь Гэри Уорд и ничего кроме…

До Гэри Уорда она была неуклюжей, неуверенной в себе. Школа стоит так дорого! Сорок пять тысяч долларов в год, потом страховка скрипки – тридцать тысяч долларов. Ее дедушка взял ссуду, чтобы она смогла пойти сюда учиться. Дядя тоже дал денег, хоть и ворчал. Она делала расчеты на полях тетрадей. Ей повезло, что она сумела договориться с мистером Г. и убедить его: она вовсе не боится гладить! Даже если это целая история! Он носит рубашки с пышными жабо, с длинными браслетами, лентами и кружевами. Словно какой-нибудь старинный французский маркиз. Он требует, чтобы на рубашках не было ни одной складки. Потому что ему надо поддерживать свою легенду. Нужно всегда внушать зависть, никогда жалость. Он смотрит, как она гладит, и описывает ей свою жизнь, кабаре, где он играл, свои победы над женщинами. «Теперь, – говорит он, – я уже слишком стар, я ни на что не гожусь, потому что обо мне уже невозможно мечтать, дрожа от страсти. Ни одна женщина не ждет меня». Он поливает себя одеколоном, который пахнет так сильно, что она задерживает дыхание, когда подходит поближе. «Ну скажи мне, я еще ничего, а, сохранилась стать?» Она смотрит на его коричневую фетровую шляпу, на седые пышные волосы, на черное кожаное пальто, на большие черные очки, на желто-зеленые ботинки из крокодиловой кожи и кивает головой. «Ну, ты живешь у меня, значит, я кому-то еще приношу пользу, спасибо тебе за это, девочка моя! Тем более что Улисс мне больше чем друг, он мне брат. Я пожертвовал бы своей шкурой, чтобы спасти его. Мы вместе прошли огонь, воду и медные трубы. И видишь, ни разу друг друга не предали. Ни одного разу! Улисс – это святое, пусть кто попробует его тронуть!»

Калипсо слушает и кивает.

Она не знает, где нашла бы девять тысяч долларов, чтобы снимать комнату в бедном квартале, где ей к тому же пришлось бы крепко сжимать под мышкой футляр скрипки каждый раз, когда она поздно ночью возвращалась бы домой. Она не могла бы позволить себе попасть в историю, трястись, что украдут скрипку, ведь она стоит миллионы долларов. Она спит, пристегнув скрипку к руке. Наручники гарантируют ее свободу! Калипсо улыбается каждый раз, когда застегивает ключик на запястье.

У нее нет выбора. Он может появиться в любой момент.

– Эта скрипка принадлежит мне, а не тебе, hija de puta![9]

– Она моя. Улисс мне ее подарил.

– Calla la boca![10]

– Моя, моя. И не пытайся украсть ее у меня, тебя сразу найдут. Люди из страховой компании шутить не любят. Они тебя арестуют и посадят в тюрьму.

– Молчать, putana!

Отец… Оскар Муньес. Сын Улисса Муньеса.

Мало того, что он никогда о ней не заботился – однажды он разбил ей челюсть ударом гаечного ключа. Ей было тогда шесть лет. Она осмелилась назвать его гадом. Он решил, что она должна подавиться своими зубами. Доктор Агустин сказал, что нужно вновь ломать челюсть и ставить ее на место, чтобы поправить те повреждения, который нанес ей Оскар. Росита вздыхала, что это недешево обошлось.

Оскар жил в Хайалиа, кубинском городке Большого Майами, у своего брата Марселино. В старом гараже, который тот переделал в комнату для гостей. Там пахло прелым каучуком и прогорклым уксусным маслом. Подушки, покрытые ореолами жира, простыни, забывшие, что когда-то были белыми. Марселино как-то терпел его, но жена его, Аделина, с ним не разговаривала. Зарабатывал Оскар на мелочных спекуляциях, угоне машин, квартирных кражах. Полицейские несколько раз задерживали его, но всегда отпускали. Не было доказательств. Никто не решался против него свидетельствовать. Он отрезал палец парню, который показал легавым гараж, где он скрывался. Целыми днями он торчал у стойки кафе или на тротуаре и потягивал коладу из пыльного стакана, выглядывая, где бы что-нибудь слямзить. Калипсо удалось скрыть от него свой адрес в Нью-Йорке, но она очень боялась, что он сумеет ее найти.

Когда она жила в Майами, скрипка была спрятана у ее деда, заперта на двойной замок в шкафу вместе с огнестрельным оружием. Отец туда бы не добрался. Он боялся Улисса. Она играла в гараже босиком. Сбрасывала сандалии, вставала на бетон, слушала наставления деда, ставила пальцы, скользила ими по струнам, начинала играть. Она закрывала глаза и становилась иной.

В детстве она так боялась своего отца, что у нее кружилась голова, если она замечала его на углу улицы, и она была готова отдать ему скрипку, лишь бы он после этого ушел.

Когда она подсчитывает свои доходы и расходы, у нее кружится голова.

Она пытается давать частные концерты, но ей так и не удается свести концы с концами. Она дает еще больше концертов. Двести пятьдесят долларов в час – вполне достойная оплата. Играет на вечеринках, на свадьбах, на похоронах. Надо уметь продать себя, но у нее пока плохо получается.

Ох, плохо получалось – вновь вернулась главная мысль, потому что теперь, теперь… Она твердит это слово постоянно. ТЕПЕРЬ. Как будто наступила новая эпоха, небо раскололось надвое, чтобы вместить славное и великое настоящее. Калипсо, способная дерзать.

– А я возьму большущий бургер с жареной картошкой, – объявил Гэри, отложив меню. – Умираю с голоду! Когда я поиграю как следует, меня такой голод охватывает! А тебя нет?

Она робко улыбнулась и тряхнула головой.

– Мне надо какое-то время подождать, чтобы отхлынули чувства.

– Это мне напоминает первый раз, когда я серьезно играл на фортепиано, я имею в виду, играл так, словно от этого зависит вся моя жизнь.

– Когда это было? – спросила Калипсо.

– Я жил в Лондоне. Не очень хорошо понимал, что мне делать. И постоянно был в ярости, но никому ничего не рассказывал. Все хранил в себе, от этого на теле выступали красные пятна! Я хотел быть пианистом, занимался со всякими среднего пошиба преподавателями и часами работал дома. Я искал учителя с большой буквы, наконец нашел одного, но нужно было пройти прослушивание, чтобы попасть на его курс. Он меня попросил сыграть Венгерскую рапсодию № 6, ну ты знаешь, которую так просто загубить…

– И ты загубил?

– Без малейшего колебания. Я вложил всю свою силу, я молотил по клавишам так сильно, что заболели запястья. Учитель ничего не сказал, а потом позвал другого ученика, который сыграл этот же отрывок, и мне стало стыдно. Его туше было столь безупречным, таким точным, таким глубоким. Он не пытался изобразить чувства, он сам стал чувствами.

– Он не притворялся… он правда был внутри музыки.

Гэри восхищенно посмотрел на нее.

– Вот именно. Его счастье, его порыв во время исполнения шли от сердца, а не из головы, не из пальцев. Я встал, хотел уйти, а учитель сказал мне: «Почему ты уходишь? Ты боишься? Ты ленишься?» Мне опять стало стыдно.

– И ты остался?

– Да. Я всему научился у него. Он мне говорил слушать музыку, играть с закрытыми глазами. Чтобы я смог открыть для себя свою собственную манеру играть. Я долго с ним занимался. Он посоветовал мне поступить в Джульярдскую школу. Это получилось кстати, поскольку в один прекрасный день я застал его в постели моей матери! Я впал в бешенство, ушел, не сказав ни слова. Предупредил об отъезде только бабушку.

Калипсо смотрела на него непонимающе. Она не была уверена, что правильно расслышала.

– Ты увидел его в ПОСТЕЛИ твоей матери?

– Да. Оказалось, он ее любовник. Я взял билет до Нью-Йорка. И ни минуты об этом не жалел.

У него свободный и беззаботный вид человека, который не считает денег, который достает из кармана мятые банкноты и кидает кучкой на тарелку у кассы. Радостного человека, уверенного в себе, с вечной улыбкой на лице, с взъерошенными темными волосами. Когда он играет, его плечи танцуют, он то наклоняется, то выпрямляется, он закрывает глаза, закусывает губы, словно моля о чем-то, потом улыбается, вновь склоняется над клавишами, выпрямляется и вновь нагибается к ним. Калипсо чувствует его присутствие повсюду, наполняется плотной массой, дающей нотам звук. Он проникает в музыку как скульптор, месит ее как глину. Калипсо закрывает глаза, поднимается над полом, парит. Звуки пьянят ее. «Мне не нужен алкоголь, мне достаточно слушать, как он играет. Внимательный и точный, он не захватывает все пространство себе, как это делают некоторые пианисты, норовящие задавить солиста. Он дает мне раскрыться, расцвести, распасться на благородные, чистые звуки. И когда он оборачивается, чтобы проверить, следую ли я за ним, я читаю радость в его взгляде. Кончиком смычка я открываю ноту, развиваю ее звучание, напитываю ее красками, запахами, счастливыми криками, улыбкой деда, который сжимал руки и поднимал их к небу, чтобы приветствовать удачный аккорд…

Amorcito, mi princesa, mi corazoncito, mi cielito tropical”»[11].

Она бросается в массу звуков, обрабатывает их, лепит, она ничего не хочет доказать, только отдает. «Любовь моя, – говорит она, – любовь моя», и она улыбается этому слову, такому значительно-трагическому, проникнутому фальшивыми нотами и безвкусицей, такое новое, что она с трудом решается его произнести. Она опускает ресницы, шепчет едва слышно, чтобы не показаться безумицей. Потому что он мог бы это заметить, ведь правда. Он мог бы это понять. Нельзя допускать, чтобы эта буря, бушующая в ней, испугала его. И вот она прячет свое чувство в глубинах души, но оно рвется наружу, она краснеет, губы ее полнеют, щеки круглеют, глаза сияют серебряным лунным светом.

Гэри повернул тарелку с бургером, чтобы добраться до жареной картошки, обильно полил ее кетчупом, смял салфетку, широко открыл рот, загрузил в него первую порцию еды и продолжил свой рассказ:

– Его звали Оливер, этого моего учителя. Да его и сейчас зовут Оливер, кстати, он же не умер! Он дает концерты по всему миру и, по последним сведениям, по-прежнему остается любовником моей матери. Я не знаю, влюблена ли она в него по-прежнему, поскольку она человек сложный, легко впадающий в ярость, от любой малости. Она проводит свой досуг в борьбе с ветряными мельницами. Моя мама – типичный Дон Кихот!

– Значит, у нее есть мечты…

– Мечты и ярость.

– Они часто ходят парой.

– Я ее очень люблю. Мы вместе взрослели, если хочешь. Странно говорить это о собственной матери, но это чистая правда. И может быть, мы продолжаем вместе взрослеть. Возможно, она тоже изменилась, вполне возможно…

Он осекся, подумал: «А зачем я все это говорю сейчас, почему я все рассказываю Калипсо Муньес?» – и, чтобы направить разговор в другое русло, попросил:

– Передай мне, пожалуйста, соль.

«Она сама виновата, она сидит здесь передо мной, смотрит на меня и молчит. От этого как-то теряешься. У меня создается впечатление, что я на сцене, вот я и говорю, несу невесть что.

То ли я смущен…

То ли, может, взволнован?

Нет. Не взволнован и тем более не смущен.

Но я не в своем обычном состоянии, это точно».

Она протянула ему солонку, он взял ее.

– Может быть, в какой-нибудь день попробуем вдвоем сыграть сонату Штрауса? Ну, знаешь, ту, для скрипки и фортепиано…

– Это моя любимая, – произнесла она, подняв на него горящие восторгом глаза.

– Ну вот и сыграем ее вместе, – изрек он с набитым ртом.

Она поняла, какие чувства испытывает к Гэри Уорду, когда они репетировали сонату Бетховена.

Уже миновало изумление от того, что он выбрал ее тогда, в заполненном студентами зале, что он произнес эти пять слогов ее имени и фамилии: Ка-ли-псо Му-ньес, прошел этот миг, перевернувший всю ее жизнь, она уже очнулась, собралась с мыслями, и они начали репетировать каждый вечер после занятий.

И однажды она осознала это как совершенно очевидную истину, она сказала себе: «Вот, это точно, это совершенно точно, я влюбилась».

Влюбилась…

Она тогда отшатнулась в ужасе, не выдержав силы удара. Закусила до крови губы, посмотрела вокруг, чтобы убедиться, что никто ее не слышал. «Это невозможно, – вскрикнула она тотчас же. – Слово влюбилась” для меня не подходит. Должно быть какое-то другое, более точное».

Калипсо была склонна добиваться точности во всем. Она считала, что смысл каждой вещи поймешь, если правильно назовешь ее. Если вам говорят дерево, а вы не разбираетесь в разнообразии видов деревьев, для вас это будет всего лишь ствол. А вот если вам говорят «сосна», «пальма», «баобаб» или «магнолия», дерево сразу расправляет ветви, на нем появляются листья, цветы или фрукты, оно начинает источать только ему свойственный запах. Вы можете присесть в его тени, поприветствовать его, проходя мимо. Оно существует. У него есть имя, фамилия, семья, работа.

Она долго искала слово, точное слово, которое передавал бы ее отношение к Гэри Уорду.

И она нашла его.

Она подпрыгнула от радости, когда сумела ловко накрыть его рукой.

Изобразила танец Джина Келли из мюзикла «Поющие под дождем».

В этот день на Манхэттене шел дождь. Это была пятница, 13 апреля. «Día de mala suertе»[12], – утверждал дедушка. «Нет, día de suerte»[13], – отвечала маленькая Калипсо нарочно, чтобы сказать ему поперек. «Ну как хочешь, amorcito, – говорил он, хлопая своими широкими подтяжками, – это же ты у нас все решаешь! И ты всегда все решишь. Ты никогда не будешь добровольной жертвой, de acuerdo[14]? Стать добровольной жертвой означает превратиться в маленькое дерьмо».

Была пятница 13-е, и Калипсо переходила Мэдисон-авеню, чтобы сесть на автобус. Ей в голову пришло первое слово, которое как-то не подходило.

«Покорить»? Ее покорил Гэри Уорд.

«Нет и нет, – сказала она, тряхнув головой, натягивая шарф на кончик носа. – Ничего меня не покорил” Гэри Уорд, нет, нет, это подразумевает, что он доминирует надо мной, что я лежу растоптанная, в пыли и цепляюсь за его ноги. А на самом деле, наоборот, он тянет меня в небеса».

Она, занервничав, ускорила шаг. «Гэри не тот человек, который уничтожает и растаптывает, и я не та женщина, которая даст себя растоптать, нет, нет». Покорена – это для тех девчонок, которые прыскают за его спиной, когда он проходит по коридорам школы, которые подталкивают друг друга локтями, разглядывая его шикарную американскую машину, его красивую французскую невесту, его улыбку, от которой колотится сердце даже у самых равнодушных. Нет! Нет! Она вконец разнервничалась, толкнула на ходу оранжевый зонтик какой-то дамочки, отпихнула большую сумку на колесиках, которая норовила ее задавить. Нет! Нет! В ней все протестовало. «Не хочу я этой беспросветной серости, я хочу штурмовать арпеджио, выдавать на-гора великое до!»

Она прошла мимо бутика «Ладюре», где делают маленькое миндальное пирожное «Макарон», перед которыми преклоняются американцы. С розой, с фисташкой, с шоколадом, с кофе. Можно ли сказать, что они влюблены в эти пирожные? Они ими покорены, это уж точно. Они выстаивают очереди под ветром и дождем, чтобы получить великую честь в виде картонной коробочки миндально-зеленого цвета с этими дорогущими восхитительными пирожными.

Даже если я ничего не понимаю в любви, я хорошо понимаю, что «покорена» не то слово.

До Гэри Уорда любовь была чем-то неизведанным, она видела ее на лицах других людей, на губах, сближающихся в поцелуе на улице или на экране в кино. «А я, – говорила себе она, – никого не люблю, потому что мои губы не сближаются ни с чьими губами.

Я, Калипсо Муньес, родилась от кубинского отца и американской матери, которая сбежала сразу после моего рождения, воспитана была дедом-музыкантом, который подарил мне свою скрипку». Улисс Муньес, красивый мужчина с черными как смоль волосами, с бычьим торсом, с голосом то ласковым, то холодным, как лед. Все женщины сходили по нему с ума и начинали гарцевать, как породистые лошади, едва он заходил в комнату. Он успевал приласкать их, приподнять, покружить, а потом оставлял их и возвращался к жене Росите. Улисс Муньес. Не так-то часто встречаются дедушки, у которых есть скрипка Гварнери, не так-то часто встречаются матери, которые сбегают сразу после родов, но при этом навязывают ребенку имя нимфы из мифов, прикрепив бумажку к пеленке. Не так-то часто встречаются девочки, настолько страшненькие и неуклюжие, что никто даже не смотрит им в лицо, только скользят глазами – скорей, скорей и спрашивают насущное: хлеба, как куда пройти, когда приходит поезд или автобус.

Ее все это несказанно забавляло.

Улисс Муньес воздавал Калипсо всевозможные почести. Он вплетал разноцветные фантики от конфет в ее волосы, и она становилась похожей на рождественскую елку. Калипсо еще в детстве поняла, что ей не изменить ни своего рта, ни носа, ни подбородка, ни зубов и, чем плакать, глядя в зеркало, лучше подружиться со своим отражением. Принять его как данность. Она не собирается строить из себя кого-то еще, чтобы мир полюбил ее! Это совершенно бессмысленно, в итоге она станет никем, да и средств у нее на это нет. Она будет Калипсо Муньес, девушкой с лицом мыши.

Которая божественно играет на скрипке.

Она укладывала скрипку под подбородок и извлекала из нее настолько прекрасные звуки, что они утешали ее во всех ее бедах. И они не только утешали ее, они ее создавали. Музыка научила Калипсо гармонии, доброте, жизни. Научила, что жизнь – это чудо.

«Нет! Нет! – повторяла она, пересекая Мэдисон-авеню. – Покорена” – это совсем не то».

Она искала, искала слово.

Пропустила автобус, потом еще один. Надо пройтись пешком. Она ни за что не найдет то слово, если поедет, стиснутая между пассажирами в автобусе маршрута М1 или М2, ей нужно пространство, чтобы размышлять. В таком зажатом состоянии ничего не придумаешь. Придумать можно только в движении, которое несет тебя вперед, рождая звуки, слова и чувства, переполняющие тебя целиком.

Вдруг она остановилась.

«Переполнена».

Она переполнена Гэри Уордом.

Унесенная волной, она скользила от удивления к радости, от волнения к легкому вскрику неожиданного восторга. Она гуляла на гребне самой высокой волны.

Какая же эта волна высокая и как же далеко она меня уносит!

Ей захотелось выговориться, излить душу подруге, нежной наперснице.

Нужно кому-то довериться, рассказать обо всем.

Она остановилась на Мэдисон-авеню перед витриной цветочного магазина.

Купила растение в горшке. Что это за фиалка – фиалка рогатая, или фиалка душистая, или фиалка задумчивая, она же трехцветная? Флорист не знал, но похвалил ее выбор. Он тихо сказал: «Поговорите с ней, она робеет».

Калипсо поставила ее на подоконник. Будет разговаривать с рогатой фиалкой.

Она ей все рассказывает…

Про репетиции, про свои закрытые глаза, которые она открывает, когда он говорит: «Вот это хорошо», или «Нет, так не пойдет», или «А ну-ка, давай еще раз попробуем»… Она слушает его голос, смотрит на его руки, которые поднимаются вверх, рисуют круги.

«И знаешь ли ты, фиалка, есть одна очень специальная вещь. Левой рукой он конструирует, моделирует, вылепливает, это вроде как рука в железной перчатке, а правой рукой он крутит, вертит, высекает, она живая, словно из ртути. Мизинец на правой руке выполняет невероятную работу. Он привносит в его исполнение остроту, виртуозность, блеск. Я никогда не видела настолько безупречного и бестрепетного, настолько деятельного мизинца… Он прямо светится!»

Она все рассказывает фиалке…

Долгие часы репетиций они вдвоем закрыты в маленьком зале в школе, и потом он говорит: «Пойдем попьем кофе?» И они вместе выходят. В накрывшей город ночи пробивается голос флейты, поющей о счастье. Как весело любить, жизнь вокруг в розовом цвете!

Сквер Данте напротив Метрополитен-оперы стал огромным парком, огни ресторанов – гигантскими прожекторами. Она вытянулась, начала пританцовывать, он улыбнулся, сказал: «Я люблю, когда ты дурачишься». Она застыла в воздухе: «Он сказал я люблю, он сказал ты, он сказал я люблю ты». Она более не сомневалась.

Она любит его. И он смотрит на нее.

«Это самое начало, – поведала она рогатой фиалке, – я хочу сказать, что это хорошее начало для истории любви.

Он сказал глазами, что щеки мои стали полнее, что губы мои налились и округлились, что лицо мое нежно, как лепесток цветка».

Она могла бы прожить целую жизнь воспоминаниями об одном этом месяце с Гэри Уордом. Этом месяце, преисполненном счастья.

Не так-то много людей могут похвастаться тем, что у них в жизни был месяц полного счастья. «Ты вот много таких знаешь, а, фиалка?»

* * *

Она говорит себе: вот он встал, вот он пьет кофе, вот одевается, потом выходит из дома, направляется к школе, а теперь входит в школьный холл… И она тоже встает, пьет кофе, одевается, направляется к школе.

Она теперь никогда не будет одинокой.

Она смотрит на небо, она смотрит даже еще выше неба, скрещивает пальцы и говорит: «Благодарю. Благодарю».

– Ты хочешь кофе? – спросил Гэри, добирая с тарелки последние ломтики картошки.

– Нет, спасибо.

– Но ты ничего не поела!

– У меня дома есть сыр и фрукты.

– А где ты живешь?

– На самом верху, на востоке. На углу Мэдисон-авеню и 110-й.

– Не ближний край…

– Только это и удалось найти. Но зато так я могу каждый день проходить через парк. Я люблю гулять по парку. Иногда я останавливаюсь и играю прямо под открытым небом. Представляю себе, что я выступаю на большом международном фестивале…

Он любит гулять по парку. Он часто пешком проходит его насквозь. Еще он любит заходить в бывшую сторожку, лачугу из бревен, довольно, впрочем, большую. Туда никто не заходит, только время от времени пьяненький бомж спит, свернувшись калачиком в уголке, и рано утром уходит, не успев даже протрезветь. Свое первое лето в Манхэттене он провел в этом домике неподалеку от улицы Сентрал-парк-саут. Он расшифровывал партитуры, учил их наизусть, мурлыкал себе под нос. Он тренировался распознавать ноты, укладывая на бумагу кусочки мелодий, записанных на его айподе. Переписывал все песни The Beatles в белый блокнот и напевал: «We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine».

Именно там Гортензия встретила его в один прекрасный летний день. Он сердился. Она его пихнула. Они поссорились, помирились, поцеловались и больше не расставались.

«А ведь я напрочь забываю о Гортензии, когда бываю с Калипсо!»

– Иногда люди дают мне деньги, – сказала Калипсо. – Иногда они смотрят на меня не двигаясь, почти не дыша. Однажды очень элегантный господин положил мне банкноту в сто долларов! Он сказал, что вернется, чтобы меня послушать, спросил, где я еще выступаю, есть ли у меня деньги… Мне хотелось рассмеяться, но я старалась сохранять серьезный вид. Он мог обидеться.

Гэри как-то раз заметил ее в парке. Он шел за ней по дороге на уровне 86-й улицы. Это была тропинка, которая змеилась, почти терялась в зарослях, поднималась и спускалась. Маленький мостик. Два маленьких мостика, озерцо, над которым летают крикливые утки, вытягивая голые ярко-красные шеи. Мало кто ходит по этой дороге, люди боятся неожиданных неприятных встреч. Где-то далеко-далеко слышен городской шум, гудки машин, завывания сирен «Скорой помощи».

Калипсо шла со скрипкой под мышкой, все больше углубляясь в заросли. Он следовал за ней на некотором расстоянии. Впереди мелькал ее силуэт: джинсовая куртка с бахромой, оранжевая жилетка, длинная, до щиколоток, сиреневая юбка с большими зелеными цветами, золоченые сандалии. Гортензия бы не одобрила. Она бы зачеркнула силуэт Калипсо широким крестом. Нет, нет и нет.

Она остановилась у Черепашьего пруда, залезла на плоскую скалу, набрала чей-то номер телефона, быстро с кем-то поговорила, потом расчистила место от колючек и камешков, прежде чем положить мобильник на валун. Достала скрипку из футляра и, стоя босиком на камне, заиграла Баха: Партиту № 3 для скрипки соло. Потом прервала игру, ответила по телефону, что-то сказала по-испански и вновь взялась за скрипку.

Закончив, она расхохоталась и захлопала себе. Потом убрала скрипку. Надела сандалии и ушла.

Гэри позвал официанта, чтобы попросить счет. Потянулся, посмотрел на Калипсо, улыбнулся ей глазами.

Ей захотелось поцеловать его. Но она не умела целоваться. Ее губы никогда не касались губ юноши. Однажды она попыталась попробовать, используя в качестве тренажера желтое яблоко голден. И оторопела, увидев след своих зубов на кожуре. «Значит, кусаться при этом не надо, – заметила она себе. – Только аккуратно соединять губы с губами и…»

– Ты помнишь свой первый конкурс? – спросила она, чтобы сердце перестало биться так сильно.

– Ох, ну конечно! Я играл так лирично, так легко, словно танцевал, и когда закончил, весь зал разразился аплодисментами. Они вызывали меня пять раз, я подумал, что они хотят, чтобы я исполнил на бис, и опять уселся на стул. Но тут прибежал распорядитель и сказал под хохот жюри и публики, что это категорически запрещено по условиям соревнования!

Он откинулся назад, на лету схватил счет. Достал мятые банкноты из кармана.

– Как у тебя это получается, Калипсо? У тебя есть какой-то специальный секрет? Я никогда еще никому столько не рассказывал о себе!

Карандаш Гортензии упал на лист с рисунками. Она завершила свою коллекцию. Свою первую коллекцию. Под каждой моделью она большими буквами написала свое имя и фамилию: «ГОРТЕНЗИЯ КОРТЕС». Нацарапала дату. И обессиленно прилегла щекой на бумагу.

Белые свечи догорели до основания, превратились в комочки воска.

Она изо всех сил боролась со сном. Но глаза закрывались сами собой.

Равиоли сгорели в кастрюле, натертый сыр высыхал в маленькой керамической мисочке. Бутылка «Шато Фран-Пипо» была почти пуста.

Настенные часы показывали три.

Первый удар разорвал ночную тишину. Прозвучал как удар молота по наковальне.

За ним второй и третий. Она улыбнулась сквозь дрему, безумный Кастор вернулся. Она так называла шум проснувшихся батарей, свист поднимающегося вверх пара, сотрясающего старые трубы, странные удушливые всхлипы воды, плюющейся горячими каплями, стук и гудение в шлангах. Она представляла себе жизнь безумного Кастора, который каждую ночь копошится в батареях. Чтобы выполнить свою ночную миссию: скрести, стучать, пробивать, добиваться циркуляции воды и пара. Обогревать в конечном итоге. Ранним утром, когда все просыпаются, безумный Кастор затихает. До следующей ночи.

Она налила себе последний стакан «Шато Фран-Пипо». Подняла его за здоровье своей первой коллекции. Голова у нее кружилась, она явно слишком много выпила. Ее шатало.

«Долгих лет Гортензии Кортес!» – провозгласила она, протянув стакан в сторону лампы на письменном столе. Она заметила напротив на стекле стрельчатого, как в готическом храме, окна силуэт девушки, которая произносит тост для самой себя. Усталой, но торжествующей. Надо бы сделать фото этого момента, когда она второй раз в жизни стала Гортензией Кортес, когда ей удалось подчинить себе самое безумное из своих желаний и воплотить его в безупречные рисунки единственных в мире моделей.

«Но как странно, – подумала она опять, – где же Гэри?»

* * *

«Надо, наверно, было позвонить Гортензии», – размышлял Гэри, пешком возвращаясь из «Буррито Гарри». Он поймал такси. Посадил туда Калипсо. Протянул водителю банкноту в двадцать долларов и велел: «Девушке нужно благополучно добраться до дома. Я на вас рассчитываю». Его так научила в детстве мама. «Когда ты станешь взрослым и тебе встретится кто-то, у кого меньше денег, кто слабее тебя и незащищенней, всегда помни, что ты в привилегированном положении, что ты получил при рождении многое, и не бойся дарить, отдавать, помогать. Никогда не становись высокомерным, эгоистичным, думай о других, пытайся поставить себя на место человека и спрашивай себя: А что я могу для него сделать?”» Почему вдруг среди ночи всплыло это воспоминание о матери? И сколько времени она уже ему не звонила? На нее это непохоже. Она не пропускала ни дня, чтобы не послать ему пару слов в смске или написать в мейле, прислать фотографию, ссылку на какую-нибудь забавную или, наоборот, возмутившую ее историю. Завтра надо ей позвонить. Он скажет: «Привет, мамуль». Она любит, когда он называет ее мамулей.

Калипсо махала руками за стеклом, делала знаки, означающие: «Нет-нет, ни за что, ты не должен оплачивать мне такси!» Он развел руками: «Все, поздно, дело сделано!» И машина тронулась с места. Силуэт Калипсо в обнимку со своей скрипкой Гварнери, сопровождающей ее как старая дуэнья, исчез вдали. Гэри глубоко вздохнул. Калипсо, Гварнери, Бетховен, сколько эмоций! Он как-то утратил логику в мыслях. Чувствовал себя словно пьяным.

Он решил пойди домой пешком.

Ему надо было побыть одному и собраться с мыслями, прежде чем встретиться один на один с Гортензией.

В одиночестве, в покое разобраться со своими ощущениями и понять, почему же он так счастлив в те моменты, когда они репетируют сонату Бетховена. Разобраться с этим волнующим его вопросом, откуда этот странный восторг, рождающийся из нот, которые они играют. Некий воздушный, невесомый восторг, который наполняет все его существо и каждый раз заставляет все больше задумываться над ответом: «А почему так? Откуда он?» Словно объятие – но без сплетающихся между собой тел, словно любовная дрожь – но без того, чтобы их губы, руки, ноги соприкоснулись. Чувство, рождающее радость жить, дышать, неспешно и нежно уносящее их все выше! Каждый день он открывает новые грани этого счастья, каждый день он ослеплен восторгом, каждый день он становится все более уязвимым и ранимым, поскольку не может объяснить себе, почему в душе пылает такой пожар…

Они благоговейно исполняют сонату, благоговейно берут каждый аккорд, благоговейно воссоединяются в музыке, поддерживая друг друга, взлетают, носятся в воздухе и благоговейно открывают новые и новые источники радости в звучании своих инструментов, новую глубину, новые оттенки. Он рос, превосходил сам себя, уступал место другому Гэри, тайному, запрятанному в глубине, который рождается под его собственными пальцами. Сосед снизу. Этот Гэри, более мирный и в то же время более мощный, более уверенный в себе, – незнакомец, который только и просит, чтобы его выпустили из тела Гэри. Сможет ли он помешать этому другому занять все место? Правда сможет?

Потому что внезапно жизнь стала большой драгоценностью: играть сонату Бетховена с Калипсо Муньес, учиться по-другому извлекать ноты, сливаться с Бетховеном, составляя с ним одно целое. «Ты слышишь? Ты слышишь эту размолвку между ля и ля диез?» – говорит он. «Как будто это Моцарт сочинил», – отвечает она.

Когда смолкает последний аккорд, она неподвижно сидит на самом краю своего стула, едва не падая, с закрытыми глазами, слушая ускользающие звуки, на полпути между землей и небом, потом оборачивается к нему и улыбается серьезно и ласково, немного глуповато, как выздоровевший после долгой болезни ребенок.

И он улыбается ей в ответ так же глуповато, как она. В некотором роде два счастливых идиота.

«Как объяснить всю эту историю?» – спросил он себя, поглядывая на часы и говоря себе, что, если повезет, Гортензия уже будет спать и ему не придется объяснять то, чего он не понимает. И он тут же вернулся мыслями к последней репетиции, когда Калипсо откинулась назад, чтобы поставить под подбородок скрипку, как она провела смычком по струнам, попробовав извлечь звук, сыграла несколько нот, потом повернула голову и стала ждать, когда он подаст ей сигнал. Перед тем как взять скрипку, она словно робела, делалась неуклюжей, и потом вдруг происходила метаморфоза, она справлялась с собой, преисполнялась силами, озарялась чудной, неизъяснимой грацией, и его зачаровывало ее лицо, лицо святой с опущенными веками.

Это было так, словно… словно они общались друг с другом, не разговаривая. Словно ласкали друг друга, не касаясь.

Это было так прекрасно, эта жажда ощутить другого, эта жажда коснуться бесконечности, таящейся в другом! Эта песнь их инструментов. Этот опасный подъем, который ведет его неизвестно куда, он летит, загипнотизированный большими черными очами нимфы, взявшей в плен знаменитого героя и Гэри заодно. Эти черные глаза с серебряными, ртутными и свинцовыми отсветами, он падает в них и едва не тонет. Воскресенье без репетиции кажется ему длинным. Скучным. Он ищет ее, он ждет ее, его пальцы нервно ищут мелодию. Его шея тянется то к одному звуку, то к другому.

Возможно ли, что он начинает быть от всего этого зависим?

Но от чего? И от кого?

Ну уж не от этой же девушки все-таки!

Она тоща, как старая кляча… Но он же не видел ее тела, с чего он это взял?

У Калипсо жидкие волосы, собранные в крысиный хвостик. Ну и что? Какая разница?

У Калипсо кривые зубы и некрасивый впалый подбородок. «Ну, это вам заметно».

Калипсо страшненькая, просто уродина! «Остановитесь, или я вам зубы выбью!»

Он слышит звуки, волны, вибрации, которые идут от ее тела и входят в него. И все они точные, правильные, гармоничные. У него перехватывает горло. У нее какой-то дар ловить жизнь на лету и одаривать вас ею. И таким образом ему наплевать, что думают другие, он объявляет: «Я Гэри Уорд, я хочу этого, я сделаю это, и если вам это не понравится, тем хуже для вас! Я свободен и безумно влюблен во все, что открыл в себе и в ней и что она открыла мне одним взмахом смычка».

Калипсо – чародейка. Нужно, чтобы он заткнул уши, иначе он не сумеет отойти от нее.

Он никогда не сможет объяснить это Гортензии.

Он вставляет ключ в замочную скважину и решает ни о чем не рассказывать.

Гортензия спала прямо за рабочим столом, улегшись на руку щекой, в волосах торчали карандаши, пальцы все в цветных пятнах. Она вставляет карандаши в волосы, когда работает, чтобы было легче их выхватывать. Она никогда не ошибается с цветом. Это невероятно, но факт, загадка какая-то. Один за одним Гэри вынул из ее волос карандаши и тут заметил пустую бутылку «Шато Фран-Пипо». Гортензия пила только по праздникам. Она не особо любила алкоголь. Говорила, что от него идеи улетучиваются.

Гортензия порой могла быть такой категоричной. Бим-бам-бум. Жизнь – это трехтактовая композиция с большим сейфом.

Лампа выхватывала ее щеку, обращенную к свету, и мягко обогревала, отчего она порозовела и на лбу появились красноватые пятна. Рот ее полуоткрылся, губы шевелились, словно она говорила во сне. Плохой был, видимо, сон, потому что периодически губы страдальчески кривились. Она застонала, вскрикнула во сне, тело ее напряглось, а потом вдруг расслабилось.

Ему захотелось прижать ее к себе, покачать на руках, как ребенка. Он погасил лампу, собрал рисунки, убрал бутылку и стакан, поднял Гортензию на руки, донес ее до кровати, положил и лег рядом.

Она пошевелилась, браслеты на ее запястье звякнули – он хорошо знал этот звук, – она приподняла голову, потянулась губами к его губам, прошептала: «Гэри…» Ее губы были нежными, она открылась ему в поцелуе, сказала, что не хочет больше спать, что хочет поговорить с ним, рассказать ему все.

– Я тут, я вернулся.

– Я сделала равиоли, о, Гэри, какая удивительная история произошла сегодня вечером! Ох! Голова болит! Я работала всю ночь…

Она уронила голову на плечо. Он подумал, она огорчена, что ждала его, и выпила целую бутылку «Шато Фран-Пипо», чтобы скрасить ожидание, и стал повторять: «Я же здесь. Я здесь».

– Гортензия, – прошептал он, – было так поздно, и я подумал… Я подумал, что ты будешь в ярости, что ты набросишься на меня с упреками. Помимо того что мы все время ссоримся, я про нас больше ничего не понимаю.

Она сонно буркнула что-то неразборчивое, а потом обхватила Гэри руками за шею и прошептала:

– Знаешь, я ее нарисовала, мою первую коллекцию, она будет иметь бешеный успех, ну скажи мне, что она будет иметь бешеный успех…

– Да-да, конечно, она будет иметь бешеный успех, я уверен.

– Если бы ты знал, если бы ты только знал, как все это получилось… Я тебе завтра расскажу, сейчас я слишком пьяная. Я хотела просто сделать пару набросков и не смогла остановиться, представляешь? А равиоли, я выключила плиту под равиолями?

Он не понимал, бредит ли она во сне или действительно проснулась, она говорила неразборчиво, глотая слова. Он поднял голову, понюхал, не пахнет ли горелым, ничего не почувствовал, сказал ей, что всё в порядке.

– Я все придумала, Гэри, я так счастлива, но при этом так устала, я думаю, что просплю два дня и две ночи, мы больше не будем ссориться, больше никогда не будем ссориться…

Она сникла, потом очнулась, повторила:

– Видишь, я придумала, я нашла эту деталь, я все сразу поняла там, в ванной у Елены, эта мысль меня ошеломила, и… теперь мне нужно много работать, точно, работа еще не закончена. Это только самое начало.

Она шептала, обхватив руками его шею:

– Не шевелись, не шевелись, а то у меня в голове отдается…

Он погладил ее по щеке и прошептал в ответ:

– Покажешь мне завтра?

– Ой, конечно, – вздохнула она.

Он поцеловал ее, дунул ей на волосы, вынул последний карандаш, который прежде не заметил.

– Я буду великая, такая великая!

– Но ты уже великая-превеликая.

– Ох, Гэри, ты правда так думаешь?

– Я всегда знал, что у тебя все получится.

– Мы с тобой будем самые великие и самые богатые в мире.

– Самые богатые?

– Да, и будем делать только то, что хотим. Ни в чем не будем себе отказывать. У нас будет самый красивый дом, самая красивая одежда, драгоценности, потрясающее фортепиано, личный шофер, слуги. Мы будем капризничать. Будем привередливыми и несносными. Будем королями мира и всегда-всегда будем вместе. Обещаешь?

– Обещаю.

– И я отомщу за папу. Он тоже хотел добиться успеха. Но не знал, как это осуществить, слишком доверял людям, даже крокодилам слишком доверял, был слишком мягкий и уступчивый, я такой не буду.

– Ну ты крутая, не подступишься! – воскликнул он, улыбаясь.

– Не смейся, я говорю совершенно серьезно. Папу в итоге крокодилы* и сожрали за его доброту, папа думал, что с ними можно дружески поболтать. А я вот никогда, никогда не позволю крокодилам меня сожрать.

– Ты сама всех сожрешь!

– Никогда не буду бедной, никогда не буду добренькой. Бедность ужасна… И добренькой быть тоже ужасно, люди считают, что могут делать с тобой все, что захотят, ходят по тебе ногами, пользуются тобой, терзают тебя. Папа хотел быть богатым, он всегда говорил, что будет зарабатывать много денег, что я буду жить как королева, – а потом он взял и умер. Иногда я об этом думаю, представляю себе крокодила, представляю себе папу и…

– Не думай об этом, успокойся.

– Я и не хочу вовсе думать, но это сильнее меня.

– Ну послушай, это в порядке вещей, так у всех бывает…

– Я отомщу за папу, я стану очень богатой…

– Да, Гортензия, ты станешь очень богатой.

– Ты знаешь, я никогда тебе не говорила, но этот кошмар про папу у меня часто повторяется. Я вижу, как он погружается в мутную болотную жижу, густую и желтую, идет вперед – кажется, даже подняв руки над головой, чтобы показать, что он друг, что он пришел поговорить с крокодилом, он верит, что может его приручить! А я тоже там, недалеко, замечаю крокодила, он лежит неподвижно, ждет, смотрит на него полузакрытыми глазами, я ясно вижу желтый отблеск его глаз в ночи, потом он ворочается, тяжелый, неуклюжий, приближается и… Я кричу, чтобы предупредить папу, громко кричу, а потом все происходит очень быстро, крокодил бросается, я вижу его челюсти, и столько крови вокруг! Повсюду кровь! А я бегу в ночи, бегу со всех ног, кричу, но никто меня не слышит. Я одна и ничего не могу сделать. Ох, как это ужасно!

– Я знаю, Гортензия, я знаю.

– Я громко зову на помощь, кричу, чтобы его вытащили оттуда, но никто не появляется. Он совершенно один. Он кричит, отбивается, а потом всё, уже ничего не сделаешь, поздно. Ох, Гэри, как же это ужасно! Я ору во все горло, я знаю, что если кто-то появится, папу можно будет спасти, а я слишком мала и слаба, чтобы одна вытянуть его оттуда…

– Ты ничего не смогла бы сделать. Ужасная смерть.

– У меня отнимаются ноги, я дрожу в холодном поту. Именно поэтому мне хочется стать богатой, очень богатой…

– Чтобы не испытывать больше этот страх?

– Да. Когда у тебя есть деньги, много-много денег, ты идешь в «Шанель», ты идешь в «Гермес», ты идешь в «Ритц» и в любой момент уверен, что защищен, что с тобой не может произойти ничего плохого. Люди с тобой благожелательны, они все хорошо одеты, такие чистые, говорят на правильном языке, с мягкими, ласкающими слух интонациями, они тебе улыбаются, одобряют тебя, ты даже можешь подумать, что они тебя любят…

Она тяжело вздохнула:

– Мне бы так хотелось, чтобы он присутствовал на показе моей коллекции. Я бы посадила его в первый ряд. Он был бы так прекрасно одет, такой весь улыбающийся и элегантный, это он привил мне вкус к красивым вещам, это он научил меня одеваться, прямо держать спину. И вот он сказал бы всему миру: «Это моя дочь! Гортензия Кортес – моя дочь!» Он бы так гордился мной! Он и раньше гордился мной, хотя я еще ничего не сделала…

– Он знал, что ты добьешься успеха.

– Откуда ты знаешь?

– Он доверял тебе. Я помню, как он на тебя смотрел. Аж сердце щемило.

– Ох, Гэри, какой ты все-таки замечательный!

Она радостно улыбнулась.

– Завтра, Гортензия Кортес, вы мне покажете все, что нарисовали? – спросил он, прижимая ее к себе.

– Да! Я покажу еще и Елене. У нее глаз-алмаз, сам знаешь.

Она пробормотала еще что-то неразборчивое, он спросил:

– Что ты сказала, Гортензия?

– Ты покатаешь меня на вертолете над Манхэттеном, а?

Он с удивлением посмотрела на нее.

– Мне всегда хотелось полетать над Манхэттеном. И ни разу не получалось.

– Ну так сделаем это!

– И улетим выше, чем небеса.

– Гораздо выше, чем небеса, – обещал он.

Она вздохнула и внезапно заснула, свалилась, как камушек, словно произнеся свои последние слова.

Гэри прижал ее к себе, натянул ей на плечи покрывало. Ночь была неподвижна, время двигалось медленно и неторопливо, он слышал биение своего сердца. Ему нравилось защищать Гортензию, успокаивать, беречь ее сон, отгоняя крокодилов. Он смотрел, как ночь медленно стирается за окнами комнаты, как лучи зари освещают паркет возле кровати, вырисовывая совершенно правильный прямоугольник белого света. Он пробежал пальцами по плечу Гортензии, словно по клавиатуре, вспоминая сонату для фортепиано Шуберта. Подумал о небе над Манхэттеном, подумал о том, что Шуберт не нуждался в вертолете, чтобы улететь в небо, и звуки воображаемого фортепиано, смешавшиеся с рассветом, высветлившим прямоугольник окна, унесли его так высоко, так высоко, что он улыбнулся и счастливо закрыл глаза.

На следующий день, когда Гортензия проснулась, она сразу протянула руку на другую половину кровати и обнаружила, что Гэри уже ушел. На подушке она нашла записку, в которой говорилось: «Увидимся сегодня вечером? Расскажешь мне обо всем? Целую тебя, о великая, великая Гортензия».

Она натянула одеяло под подбородок, потом сунула нос в тепло – вынула, засунула – вынула, подумала о капитане Хэддоке и его бороде, засмеялась, потянулась, попробовала вспомнить, что произошло накануне, вскочила одним прыжком, словно за ней гнались, помчалась к столу… Рисунки лежали на месте. Она вздохнула с облегчением, все это ей не приснилось. Коллекция тут, только знай воплощай.

И однако…

Ей стало страшно. «Что за идиотизм! Я должна сохранять спокойствие, нужно сходить к Елене. Елена все мне скажет».

Елена по утрам никогда никого не принимает. Она нежится в кровати под балдахином, пьет чай с двумя гренками, которые приносит Грейс, ее горничная, и не поднимается с постели до одиннадцати часов. Читает журналы и вырезает статьи, которые ей хотелось бы сохранить.

А сейчас только девять часов!

Гортензия отправилась в душ, помывшись, она натянула джинсы, майку, толстый свитер, причесала, опустив голову, волосы от затылка, схватила крем Гэри «Нивея», посмотрела на часы.

Девять двадцать.

Нагрела воды, поставила кофе, оперлась на стойку, отделяющую кухню от гостиной. Вздрогнула: а вдруг Елене не понравится? Полистала номер «Вог», поглядела на девушку в пижаме «Луи Виттон», которая пьет утренний кофе, вытянув длинные ноги, обутые в балетки «Лубутен». Отметила, какой ширины пижамные брюки, как сделан воротник, какой формы обшлаг рукава…

Половина десятого.

Она включила комьютер, покопалась в новостях. Наткнулась на интервью Стеллы Маккартни, которое она дала в одном из больших отелей в Нью-Йорке. «Как у вас получается быть такой красивой?» – спросила журналистка, которая даже не решалась сесть в присутствии своего кумира и смотрела на нее, открыв рот. «Рот закрой!» – мысленно приказала ей Гортензия. «Я не ем мяса, я не курю, не пью, – ответила Стелла Маккартни, стройная, улыбающаяся, раскинувшая руки, словно готовясь принимать почести и дары. – И еще, чтобы расслабиться, я езжу на лошади». – «Oh my god!»[15] – просюсюкала журналистка, готовая брякнуться в обморок от избытка чувств. Чтобы спастись от стресса, Стелла Маккартни прыгает на свою кобылу и мчится галопом по лесу! Какая замечательная идея!

Стелла Маккартни использует экологически чистый макияж, ест экологически чистую пищу, рисует экологически чистыми красками, Стелла Маккартни хочет, чтобы женщины в ее одежде чувствовали себя удобно, естественно, и пытается установить на них доступные, достаточно скромные цены. «Ха-ха, скромные», – хмыкнула Гортензия. И Стелла Маккартни бросает все дела, если чихнет какой-нибудь ее ребенок, потому что семья – это главный секрет счастья.

– Bullshit![16] – прорычала Гортензия.

Она ненавидела Стеллу Маккартни, ее кобыл и детей.

Не пробило еще и десяти часов.

А вдруг Елене не понравится?

У Гортензии задрожали ноги, она вынуждена была сесть. Забралась на высокий табурет у стойки. Эта внезапная слабость разозлила ее. Она пребывала в сомнениях. И это совершенно непривычное состояние вызывало у нее тревожное, болезненное нетерпение.

Она обвела глазами комнату, посмотрела на диван, на занавески, на стены… Хорошо бы их подкрасить, этот желтый уже начинает напоминать цвет несвежего масла. А на деревьях в окне – ну, ни листика! Уже апрель, чего они там ждут? Наорать на них сверху, что ли, чтобы начали уже выпускать листочки?

Десять часов десять минут.

«Елена увидит и все мне скажет, Елена увидит и все мне скажет».

В раковине громоздилась посуда. Гэри бросил посреди комнаты старый желтый свитер, фиолетовый шарф, не отнес тарелку, оставшуюся после завтрака, и чашку с кофейной гущей, не убрал в холодильник пакет молока, оставил валяться открытые ноты. И на стойке вот крошки и следы от клубничного варенья. Вдруг к глазам Гортензии поднялись слезы ярости: «С какой стати я должна все это убирать? Я его служанка, что ли?» Сердце упало, перехватило дыхание, пересохло в горле. Она вскочила с места – надо уйти, убежать из этого места!

Ей было страшно!

«Да не страшно мне, просто я устала. Мне все представляется в черном цвете. Так всегда бывает, если что-то долго ищешь и не находишь и внезапно оно появляется. Вроде бы надо наслаждаться, праздновать, но нет пока уверенности, вот и теряешь равновесие, срываешься, поскольку чувствуешь себя одновременно переполненным и опустошенным. Ненавидишь Стеллу Маккартни, пижаму «Луи Виттон», желтые стены, хлебные крошки, оставленные Гэри Уордом.

А кстати, где он был вчера вечером? Он так и не сказал.

Или я не услышала».

Она стукнула ногой по стойке. Поискала свою синюю пудреницу. Припудрила нос. Припудрила подбородок. Проверила почту в компьютере и нашла там письмо от Зоэ, озаглавленное «Help!»[17]. Гортензия не была уверена, что ей хочется его читать.

Десять двадцать пять.

И тем не менее она его прочла.

Гортения, Гортензия!

Это будет длинное послание, так что приготовься. Читай внимательно, не пропуская ни единого слова, вникай в то, что я пишу.

«Не вовремя все это», – пробурчала Гортензия.

Но речь идет о Зоэ. Значит, надо поднапрячься.

Гортензия, произошло нечто ужасное. Гаэтан потерял свою работу у сапожника на улице Пасси.

Гортензия закатила глаза. И она считает это несчастьем! Гаэтан был курьером у сапожника. Оплачивали ему только чаевые. Да просто повезло! Может теперь посвятить себя курсовой работе и получению степени бакалавра, добиться отличной оценки, поступить в достойную высшую школу. И потом все будет нормуль, останется лишь немного подождать, пока за ним не примчатся, чтобы позвать его на какую-нибудь солидную, высокооплачиваемую должность.

И потому я в отчаянии. Мне хотелось бы иметь более мощные руки, руки мужчины, чтобы придать ему побольше сил.

«Прекрати, Зоэ, прекрати чувствовать себя в ответе за все беды мира! У тебя только два плеча, и те не слишком сильные!»

«Меня выкинули на улицу! – сказал он мне вчера вечером. – У меня больше нет работы. А ведь я был так счастлив, когда получил это место!»

«Ну вот, опять начинаются страдания и завывания о нищете… Я не в настроении такое слушать, Зоэ, просто не в настроении».

И знаешь, что он еще сказал? «Я все делал хорошо, мне нравилась моя работа. Я хотел создать впоследствии службу, которая бы развозила по утрам круассаны и багеты, а в выходные поставляла бы вино, шампанское, другие алкогольные напитки. У меня было полно идей. Я договорился с приятелем, попытался основать мою маленькую фирму – и теперь все пошло прахом.

В каком сумасшедшем мире мы живем?

В этом мире восемнадцатилетние парни воображают себе, что, найдя какую-то работенку, они смогут прожить так всю жизнь, просто работы станет побольше и денежек за нее тоже будут платить побольше, и они будут строить планы и водить свою подружку в кино, давать немного денег маме и заказывать вечером суши, а потом поедать их, глядя телик. И все сложится хорошо, и будущее будет действительно называться будущим, а не большой черной дырой без проблеска света».

Его работа мечты у сапожника длилась пять месяцев. А теперь он словно разучился мечтать.

«Ути-пути, – усмехнулась Гортензия. – Какая жалость, боже мой! Ну приди же в себя, Зоэ, влюбись в кого-нибудь поярче, в нового парня, измени свою жизнь. Ну как ты не понимаешь, что слова «мечта» и «сапожник» рядом просто не смотрятся!»

Он пришел встречать меня после лицея, я издали его заметила, он был как раненый зверь, шел с опущенной головой, его зеленая курточка была расстегнута и летела за ним, как крылья, я не видела его лица, но знала, что он плачет. Когда он поднял голову, я словно почувствовала соленый шквал, который попал мне в рот, в глаза, я раскрыла руки, чтобы обнять его, он перебежал улицу на красный свет, одна машина резко затормозила и загудела ему, а он навалился на меня и сказал: «Я же не барышня, чтобы рыдать, нельзя плакать», а глаза у него были красные, как кислотой обожженные, и ни одной слезы, сухо-пресухо.

Он стал мне рассказывать, что сапожник был вынужден отказаться от его помощи, так как прознали, что он работает, и нагрянула трудовая инспекция, и что ему могут назначить штраф, и Гаэтан ему в итоге дорого обойдется. «Я сказал, что можно оставить несколько часов в неделю, никто не заметит». А тот ответил: «Нет, даже не настаивай, ты не знаешь этих чиновников. Я не хочу неприятностей».

Что же с ним будет? Что же будет с нами? Конечно, в конце года экзамены на бакалавра, но что экзамены, их все сдают, в конце концов. Это не приключение. Это не выделяет его из общего ряда. Тогда как его история с сапожником – это было неповторимо.

Мы шли по парку, он срывал листья деревьев, срывал клочки кожи с обветренных губ, сжимал мне то плечо, то руку, хватал меня, прижимал к своей зеленой куртке, как будто хотел убедиться, что прочно держится на земле, что не увязнет в болоте, и мы оба увязали в болоте.

А я ничего не могла ему сказать, потому что сказать было нечего. Потому что жизнь вдруг навалилась жуткой, невыносимой тяжестью.

И тогда мы пошли в единственное место, где можно спрятаться, где можно не разговаривать, пошли на фильм не смешной, не тонкий, вовсе не умный. Пошли мы на последнего «Джеймса Бонда».

Я уснула, а Гаэтан все время сжимал мне руку, словно хотел ее сломать. А фильм даже не смотрел.

«А хорошо пишет, – подумала Гортензия. – Потому что все эти книги читает… Общается с маркизой. Интересно, во времена маркизы существовало авторское право?»

Потом мы вернулись домой. Дождь хлестал по блестящему асфальту, струйки заворачивались в спирали и вспыхивали в воздухе, как залпы бесцветного салюта. Длинные дождевые черви ползли вдоль парковых аллей, я давила их каблуком, и их бледная кровь перемешивалась с водой, которая текла и текла…

«Ух ты! Вот этот кусочек очень даже! Давай, Зоэ, пиши еще!»

Мы прошли мимо супермаркета отвернувшись, потому что уже знали: денег больше нет. А взгляни мы на цветные афиши, на которых значится «9 дней акции», в голове был бы словно диснеевский мультик: «При покупке мини-пиццы – еще одна мини-пицца в подарок, при покупке пакетика печенья Тайфин с фруктами” – второй пакетик за семьдесят процентов». А время диснеевских мультиков закончилось.

Потому что он не хочет, чтобы мама его содержала.

«А вот это как раз неплохо. Мальчику зачет. А как он, кстати, выглядит? На кого-то он был похож. Я забыла. А ну да! На Эштона Катчера. Не так уж плохо…»

Я была рада, что мы вернулись домой, и мамы, к счастью, не было. Съели то, что оставалось в холодильнике. Гаэтан доедать не стал, сказал, что не голоден. У меня даже сердце заболело: не могла его видеть таким несчастным.

Пошли спать. Я почистила зубы, приняла пилюлю, причесалась, подушилась за ухом, как ты меня научила, и сказала: «Когда я войду в комнату, его горе улетучится. Он скажет, что все не так страшно, можно подыскать что-нибудь другое…»

Когда я вошла, он сидел на кровати в кальсонах и разглядывал паркет. Он спросил в воздух: «А как же мама? Я больше не смогу давать ей денег. На что же она будет жить?»

Я обвила руками его голову и сказала ему: что бы ни случилось, я буду его любить, потому что это правда, и я предпочитаю видеть его грустным, чем жить без него. Я легла, он положил голову мне на живот и стал рассказывать о нашем будущем путешествии. Ты знаешь, ему все время хочется куда-нибудь уехать, отправиться путешествовать. Иногда я даже боюсь, что он уедет без меня.

Он говорил: «Сперва мы пересечем океан, проедем вдоль экватора и попадем в Америку, сразу отправимся в Нью-Йорк, а дальше перед нами откроются большие дороги, яркое солнце, небо без всяких облаков, белые бесконечные пляжи, золотые склоны гор. Дальше мы двинемся в направлении Индонезии, потом нас ждет road trip[18] на скутере в Японии, мы будем есть сырую рыбу, станем худыми и загорелыми. Потом мы быстренько съездим в Китай, китайцы слишком многочисленны и плохо воспитаны, и вернемся через горы, все равно через какие, но там везде далай-ламы, синие пропасти и родники». Тут он поднял голову, и я увидела, что у него совсем детские глаза, и мне захотелось его утешить, мне не хотелось, чтобы он грустил. Вот это и значит настоящая любовь – просто хотеть, чтобы кому-то другому все время было хорошо.

«А хочется ли мне, чтобы Гэри все время было хорошо? – спросила себя Гортензия. Она оглядела комнату. Опять увидела старый желтый свитер, фиолетовый шарф, брошенные ноты, чашку кофе, прилипшую к стойке… – Мне скорее хочется, чтобы он за собой убирал!»

Потому что Гаэтан… Это не только парень, который смешит меня утром, когда я просыпаюсь, который греет мне кровать, чтобы я не замерзла, когда ложусь спать, у которого полно идей в голове, – это лучшая история, случившаяся со мной в жизни. Наши тела находятся в единстве, он сливается со мной каждой клеточкой, так что в конце я вся розовею и дышу, как вынутая из воды рыба, чтобы не стать совсем красной. Это самый лучший подарок, который я сделала себе, мое самое удивительное изобретение, самое прекрасное открытие, и если бы моей любви со мной не было, я бы не смогла переносить, как люди оскорбляют бомжа, как женщина падает в метро от усталости, я больше не хотела бы ВИДЕТЬ.

И вот мне стало страшно.

Потому что внезапно я все увидела. Потому что до этого я могла оставаться слепа. А все видеть – довольно болезненно.

И все слышать тоже.

Как-то раз на днях я искала игрушку, которая упала под кровать, встала на четвереньки, прислонилась ухом к полу и услышала, как нижние соседи орут: «Ты, гаденыш, не хочешь спать днем, твою мать! Мы тебе все дарим, а тебе хоть бы хны! Тебе только три года, а ты уже не слушаешься!»

Я встала, мне хотелось плакать. Я не готова к такому, Гортензия, я не такая, как ты, я все принимаю слишком близко к сердцу.

И потом, это не единственная неприятность.

Есть еще кое-что, что меня беспокоит.

Это наша мама.

Гортензия слегка вздрогнула. Нога ее напряглась и стукнулась о низ барной стойки. Что вообще происходит с матерью? Она никак не могла понять, с какой стати та уехала из Лондона. Оставила Филиппа! Вернулась в Париж. Вновь начала свою скучную университетскую жизнь. И ведь она вовсе не была обязана так поступать. Зоэ отлично пожила бы у Марселя с Жозианой. Младшенький был бы счастлив. Гортензия беспокойно вздохнула и продолжала читать.

Она вновь стала выступать на конференциях, разъезжает по всей стране, готовит новую книгу, пишет ее с группой коллег, выглядит увлеченной и заинтересованной. Когда об этом рассказывает, аж вся светится. Ты скажешь мне: ну и прекрасно – и будешь права, но есть одно обстоятельство…

Мне кажется, она в опасности. Ее преследует какой-то мужчина. Да-да, именно так. Какой-то незнакомец.

Она делает вид, что ее это забавляет, но я прекрасно вижу, что она волнуется. Сейчас она стала ездить в Лион на машине и брать с собой Дю Геклена. Она говорит, что он ее телохранитель. Дю Геклен и правда впечатляет. Тем более что он все-таки уличный пес, дикарь.

Мужчина всегда действует по одной и той же схеме. Он заходит в аудиторию, когда она уже начала лекцию. Стоит в глубине, не шевелясь, смотрит на нее безотрывно. Он в надвинутой на глаза шляпе. Он смотрит на нее так, словно хочет, чтобы она его узнала. Он вроде бы высокий, хорошо сложен, у него длинные ноги и гладкое лицо. И всегда на нем такая деревенская куртка типа парки. Он ничего не говорит, только смотрит, и взгляд у него прямо затягивает в себя. И незадолго до конца лекции он исчезает, тщательно закрывая за собой дверь, чтобы она не хлопнула. Выскальзывает незаметно, как вор.

А она не может побежать за ним, она должна остаться в аудитории, чтобы ответить на вопросы и собрать вещи.

Что ты обо всем этом думаешь?

«Вот забавно, – подумала Гортензия. – Ни на секунду Зоэ не могла предположить, что это поклонник. Он не нападает на маму, не ждет на остановке, чтобы украсть сумку или изнасиловать. Держу пари, что в следующий раз он, краснея, протянет ей букет цветов».

Мне вот это совсем не нравится. Мне кажется, этот человек таит какую-то обиду. Может, ему не понравилось что-то, что она написала в книге. Сейчас люди стали такие подозрительные, чувствительные, ничего им прямо не скажи. Он, возможно, хочет причинить ей какое-нибудь зло. Призвать к ответу, попробовать отомстить. Видишь, он следит за ней, запоминает ее привычки.

Так бы хотелось, чтобы ты была рядом. Мы могли бы поговорить. Я не была бы такой одинокой. Как мне тебя не хватает, Гортензия!

Ответь поскорее, не то я отправлю почтового голубя, чтобы он клевал тебя в макушку!

Гортензия скривилась. Она подумала, что, возможно, и Париж-то покинула ради того, чтобы оказаться подальше от мамы и сестрицы. Они прямо так и притягивают несчастья. Гортензия панически боялась несчастий. Она затыкала уши, когда люди жаловались на жизнь, говорили о болезнях, об обрушившемся на них горе. Она зажимала нос. Несчастьем воняет, фу!

Елена никогда не говорила о своих бедах, о близких, которых она потеряла. О смерти, которая приближается семимильными шагами с косой наперевес. А сама небось по ночам порой стучит зубами от страха, лежа на огромной кровати.

Как-то раз Гортензия спросила Елену, как так получается, что у нее вечно счастливый вид.

– Вы ведь уже старая, вы скоро умрете, как вы умудряетесь так радоваться жизни?

Елена ответила ей с хитрой улыбкой:

– Я прячу свое горе под толстым слоем счастья. Вот в чем мой секрет, Гортензия.

Она вынула из своей коробочки с рахат-лукумом розовый толстый кусочек, подняла его до уровня рта, скосив на него глаза, проглотила с жадностью голодного питона, облизнула кончики пальцев и добавила:

– Когда я была маленькая, у нас была соседка, которая вечно предсказывала дурное. Ей говоришь: «Ночью подморозило», она отвечает: «Ну, кто-нибудь из вас сломает ногу»; ты почесываешь прыщик, она кричит: «Перестаньте, он же перейдет в рак!» Ее жизнь была наполнена несчастьями, которые никогда не случались. Но она жила в страхе, что вот-вот придет какая-нибудь беда. Это самое ужасное, Гортензия, ничего в жизни не предпринимать, застыть на месте, потому что всего боишься.

Гортензия кивнула, соглашаясь.

– Ну и вот. Эта девушка была хороша собой, такая тонкая блондинка, за ней ухаживали все парни нашего района, но в конце концов она превратилась в оплывшую жирную сварливую тетку. Она так и осталась старой девой и умерла в пятьдесят два года! Поскольку она все время ждала несчастья, несчастье в конце концов ее и унесло.

Она опять запустила руку в коробку с рахат-лукумом, вытащила оттуда ярко-зеленый блестящий кусочек, проглотила его и процедила сквозь зубы:

– А сейчас несчастье культивируют. Наслаждаются им. Оно стало в порядке вещей. Стало банальным и обыденным. И насколько же оригинальней стремиться быть счастливым. Это, конечно, труднее, но гораздо увлекательнее.

Елена часто оказывалась права.

Гортензия подняла голову и увидела, что настенные часы на кухне показывают половину двенадцатого.

Несчастья подождут: она идет навстречу своей судьбе.

Она соскочила с табурета, чтобы подобрать и разложить по порядку свои наброски, и вдруг внезапная мысль остановила ее порыв: а вдруг настоящая опасность грозит ее матери вовсе не во Франции, а в Англии?

Как объяснить тот факт, что она большую часть времени проводит во Франции, тогда как ее любимый человек живет в Англии? Вроде бы она должна стремиться увидеться с ним, а она бороздит дороги Франции в компании плешивой собаки, у которой в порыве чувств с брылей стекают длинные струйки слюны.

Значит, в Англии произошло нечто ужасное.

Она подумает об этом позже.

Одиннадцать сорок пять.

Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей, поправила волосы, перекинув тяжелую прядь с одной щеки на другую, – ей надо выглядеть безупречно, потерла щеки, растянула губы в широкой улыбке, о, ты лучше всех! Стелла Маккартни пусть идет кормить младенцев грудью. Дорогу Гортензии Кортес!

Тут загудел домофон, она выругалась, с сожалением оторвавшись от созерцания себя любимой в зеркале.

– Ну кто там еще?

Это был Марк. Он искал Гэри.

– Нет его дома.

– Можно мне зайти?

– Нет.

– Тут дождь, Гортензия, я промок до костей!

– Говорю же, нет.

– У меня для тебя сенсационная новость!

– Не интересуюсь. А что, она касается лично меня?

– Не совсем. Но новость первосортная! Гортензия, на первый же гонорар я подарю тебе целую витрину в магазине Тиффани. И осыплю тебя бриллиантами с ног до головы!

– Нет у меня времени!

– Сжалься, о Гортензия! Протяни мне руку помощи или хотя бы соломинку! Я утопаю, тут воды по колено! Я же плавать не умею!

Гортензия улыбнулась. Марку невозможно долго сопротивляться. Он обладает обаянием гения, который не принимает себя всерьез и с одинаковым вниманием изучает партитуру сонаты Баха и просматривает по телевизору очередную серию «Южного парка». Он родился в Шэньяне, на севере Китая, в городе, где рос сам Лан Лан. В Нью-Йорк попал в два года. Играть на фортепиано научился раньше, чем говорить. Первое слово из него удалось вытянуть после того, как он без ошибок сыграл «Мазурку» Шопена. Он обернулся, поглядел с радостной улыбкой на родителей и произнес: «Без проблем! Дело в шляпе». Свое настоящее имя, Зан Юдон, он предпочел заменить на Марк. Маленький нос пуговкой, большие круглые очки, черный ежик на голове и несколько золотых зубов во рту. Его родители держали ресторан в самом низу Канал-стрит. Глаза их светились восторгом, когда они принимали у себя друзей сына.

В ресторане «Большой Шэньян» можно было выбрать рыбу в большом аквариуме, и потом она оказывалась в твоей тарелке, украшенная желтыми и зелеными водорослями. Гэри заявлял, что друзей не ест, даже если познакомился с ними полминуты назад и общался через стекло. Гортензия утверждала, что эти рыбы воняют, поскольку одни поглощают экскременты других и еще пукают в воду. Марк сгибался пополам от смеха и съедал всю рыбу, глотая радостно и жадно. Он любил фортепиано, Шопена и Гэри. Мечтал быть на него похожим, копировал все его манеры. Принимал какую-то позу, переводил взгляд на Гэри и начинал хохотать. В пролете! Когда он смеялся, его тело колыхалось, а живот ходил волнами. Как шифер на крыше. «Не доверяйте мужчинам, у которых живот не трясется, когда они смеются, – это, несомненно, жулики», – поучал он.

Он рассказывал уморительные истории о китайцах. Гэри их обожал. И Марк разливался соловьем. Группа продюсеров принимала Владимира Ашкенази, чтобы записать его исполнение вальсов Шопена. Продюсеры медлили, Ашкенази волновался. Он спросил, можно ли начинать. А продюсеры поинтересовались, не следует ли подождать композитора.

– Ну давай уже, Гортензия, впусти меня!

Домофон гудел, уличный шум перекрывал голос Марка.

– Я думал, что Гэри дома. Лекция по гармонии отменилась, и он сказал мне, что отправляется домой. С тех пор я его не видел.

– А что, вчера вечером он был не с тобой?

– Да я уже две недели не общался с ним наедине!

– Две недели! – воскликнула Гортензия. – Но и дома его тоже нет! Я думала, вы вместе с ним где-то болтаетесь.

– Я могу уже подняться? Буквально на минуту… Я все тебе расскажу.

Гортензия зашипела от ярости. Посмотрела на часы: полдень.

– Сейчас правда не время…

И нажала на кнопку домофона, открывая дверь.

– Подождешь меня здесь. Сиди на месте. Я вернусь.

* * *

– Мадемуазель Гортензия, чем обязаны столь ранним визитом? – спросил Генри через полуоткрытую дверь. Вид у него был недовольный, величественный подбородок вздернут вверх.

– Я бы хотела видеть Елену.

– Мадам в своей спальне. Она никого не принимает.

– Меня мадам примет. Предупредите ее, что я здесь, скажите: «Гортензия наконец нашла, что искала» – и увидите, она примет меня.

Генри недоверчиво посмотрел на нее, но посторонился и дверь открыл.

– Ну, я спрошу ее, – проскрипел он высокомерно.

Гортензия тем временем скользнула на кухню, к Грейс. Нужно иметь союзника на местности. Грейс все обстряпает, как надо.

– Ну как ты? – спросила Гортензия нежным, проникновенным голоском, который использовала, чтобы умасливать людей, когда ей от них что-то было надо. – И как твои ребятки?

У Грейс было три мальчика. А может, четыре. Гортензия никак не могла запомнить, сколько же их все-таки на самом деле, но она знала, с какой трепетной заботой относится к ним мать, и поэтому постоянно справлялась об их судьбе.

Грейс была совершенно невероятной служанкой. Она обладала статью и элегантностью царицы Савской. Грейс не разговаривала с вами, а удостаивала аудиенции. Грейс не ходила, она плыла. Жила она в Квинсе со вторым мужем, который был безработным. Как, впрочем, и первый. Высокая, широкоплечая, чернокожая, она носила блузки с очень глубоким вырезом и узкие-преузкие юбки. Чтобы наклонится, ей приходилось действовать в два приема: она сперва поворачивала бедра и колени в одну сторону, потом медленно опускалась, отклонившись бюстом и рукой в другую. Грейс приходила в девять утра, собирала журналы на коврике, готовила завтрак для Елены, приносила его в комнату, открывала шторы, размещала блюдо на постели, зажигала розовые светильники, выходила за продуктами, приходила нагруженная, как маленький горный ослик, вздыхая по дороге, что лучше бы она вызвала поставщиков на дом, резала на ломтики ананасы и папайю, варила рис, поджаривала курицу или телятину, чистила овощи, раскладывала на тарелке рахат-лукум, «рожки газели» и шоколадки, меняла пустой баллон с водой в кулере на полный, закладывала посуду в посудомоечную машину, белье в стиральную машину, доставала утюг и только тогда выпивала первую чашечку кофе. У Грейс была тысяча рук, тысяча носов, тысяча ушей, тысяча глаз. Она слышала вздох Елены в спальне и спешила поправить ей подушку, поднять упавшие на пол очки или журнал.

В два часа дня Грейс уходила. Вторая часть ее рабочего дня проходила у Эмили Кулидж, сорокапятилетней холостячки, которая мелькала в телевизоре в передаче «Богатые, красивые и я». Обесцвеченная блондинка с перекроенным носом и переделанными грудями, она сыпала именами знаменитостей, кудахтала, захлебываясь от восторга. Она жила на Парк-авеню, на уровне 89-й улицы. Грейс никогда ничего о ней не рассказывала, но Елена знала эту Эмили и уверяла, что она чокнутая, ну совершенно чокнутая, перетрахалась в Венеции со всеми гондольерами и мечтает только об одном – выйти замуж. Бедная девочка, жаль ее ужасно! Вроде бы недавно она встретила одного итальянца, и ей очень бы хотелось, чтобы он взял ее в жены.

Елена без Грейс была как без рук. Она вызывала ее по субботам и воскресеньям, спрашивала, куда она убрала масло и как включить плиту, куда делся тостер и, вообще, почему выходные длятся целых два дня? Грейс обладала бесконечным спокойствием. Когда Елена сердилась и обвиняла ее в вещах, которые она не совершала, Грейс только пожимала плечами. Нужно добавить, что платила Елена ей щедро, оплачивала страховку по здоровью и расходы на обучение мальчиков.

– Все хорошо, Гортензия, у них все хорошо.

– А старший как? Сдал контрольную по математике?

Грейс в ответ сморщила нос. Гортензия не настаивала.

– Елена хорошо себя чувствует сегодня утром?

– Когда я заходила, чтобы принести завтрак, вид у нее был выспавшийся и отдохнувший.

А Грейс, интересно, знала, что Елена и Грансир совокупляются?

Скорее всего, нет. Грейс была ревностной католичкой. Ходила к мессе, и ее бы шокировала необузданная чувственность Елены.

Этим утром Грейс пыталась замаскировать прядью волос огромный синяк над глазом. Неужели муж ее бьет?

«Никогда не позволю мужчине поднять на меня руку», – подумала Гортензия, пытаясь разглядеть синяк под волосами.

Четверть первого. Елена зевнула и потянулась в постели. Вокруг нее лежало множество журналов. Она выглядела свежей, во взгляде светилось счастье, складочки губ были чуть приподняты, словно в уголках рта осталось немного меда. Она напоминала сытую кошку. Гортензия вспомнила ее тушу на массажном столе, сильные руки Грансира, сглотнула, поздоровалась и протянула ей свои наброски.

– Победа, я придумала наконец! Генри сказал вам?

Елена кивнула и взяла очки.

– Потому-то я тебя и впустила. Я же обычно никого не принимаю по утрам. А тем более когда лежу в постели. Мой возраст и сам по себе достаточно жалок, а тут еще я предстаю перед людьми бледной, слабой, с ненакрашенным лицом. Надо все-таки, чтобы кто-нибудь когда-нибудь объяснил мне, почему с годами люди выцветают. Делаются прозрачными. Куда уходят все эти краски? На лица детей? Не люблю детей. Они воруют у нас краски. Передай мне мою помаду, надо же мне хотя бы немного подкраситься!

Гортензия протянула ей флакончик. Елена подвела губы, смотрясь в большую серебряную ложку.

– Я не могла больше ждать. Мне показалось, что я нашла решение. Ну вы же помните, как это меня мучило? Идея вертелась в голове, но не давалась, и я сходила с ума….

– Ты собой гордишься? – спросила Елена.

– Это как раз вы мне и скажете…

Елена один за другим стала рассматривать наброски. Она вглядывалась в рисунок, то отдаляя его от глаз, то приближая совсем близко. Видимо, она узнала узорчатую ткань своего корсета, так как быстро подняла бровь и ткнула пальцем в одну из моделей.

– А откуда ты взяла такое переплетение?

– Из вашей ванной. Вчера вечером.

– Ты заходила ко мне вчера вечером?

Гортензия покраснела. Видение распростертого тела Елены на массажном столе, ее жадных губ, молящих Грансира, вновь пролетело перед глазами. Она испугалась, что Елена угадает причину ее замешательства.

– Да. Мими передала вам травы. И небольшой флакончик с тенями. Я зашла в ванную. Поставила все на полку.

– А как ты вошла? Генри вчера не было.

– У меня же есть ключи!

– Ах, ну да… Я должна доверять тебе, раз у тебя мои ключи, ведь так?

Взгляд Елены стал строгим. Она говорила медленно, не сводя с Гортензии глаз. К подбородку приклеилась крошка печенья.

– Скажи мне, я права, что доверяю тебе?

Гортензия вспомнила об угрозе Елены: «Никогда не следует лгать мне. Я делаюсь страшна во гневе, если узнаю, что мне лгали».

– Ну да. Я положила травы и флакончик теней в шкаф. А потом увидела корсет, который сушился на батарее возле умывальника, и меня сразу привлекла материя, из которой он сделан.

Елена заглянула Гортензии в глаза, пытаясь проникнуть в самую их глубину, понять, говорит ли она правду. Гортензия выдержала ее взгляд. Ей показалось, что эта короткая дуэль длилась целую вечность.

– Я взяла корсет, рассмотрела его во всех подробностях, и у меня словно искра загорелась в голове. Я натолкнулась на идею, которую пыталась найти долгие месяцы! Потом рисовала всю ночь.

Елена молча ощупывала ее цепким взглядом своих прекрасных черных глаз. Гортензия нервно задергала ногой, ей было не по себе.

– Ну так как вам мои наброски?

Елена снова взялась за рисунки, переводя взгляд с одного на другой. Отложила их и сказала:

– Я полагаю, у тебя получилось. Ты нашла свое место.

– Это что означает?

– Сядь и послушай.

– Не хочу садиться, не хочу слушать, хочу знать.

– Сядь, сядь.

Елена похлопала рукой по розовому мольтоновому покрывалу, во взгляде ее читался приказ. Гортензия вздохнула и подчинилась.

– А теперь не прерывай меня.

– Ладно. Но говорите тогда быстрее.

– Слушай меня.

– Ох нет! – простонала Гортензия. – Опять монолог!

– Это важный момент. И поскольку твоя мать здесь не присутствует, я должна заменить ее…

– Да не нужна мне мать, Елена! У меня и так проблемы с моей собственной мамой, а тут еще вторая…

Елена хлопнула в ладоши, чтобы заставить ее замолчать, и продолжала:

– Каждый из нас живет на земле, чтобы сделать ОДНУ вещь. Ту вещь, которая ему идеально подходит. Найти эту вещь – вот настоящая цель жизни, потому что это значит – найти в ней свое место. Все остальное, ты хорошо слышишь меня, Гортензия, все остальное – бессмысленно. Почему? Да потому что, когда ты найдешь свое место, у тебя останется только одно стремление – занять его. Тебе будет наплевать, что думают другие. Ты никогда уже не будешь ни злой, ни завистливой, ни недоброжелательной. Ты будешь просто существовать, и этого будет тебе вполне достаточно. Это будет наполнять твою жизнь смыслом. Жанна д’Арк нашла свое место, Жорж Санд нашла свое место, Коко Шанель нашла свое место, Эйнштейн нашел свое место…

– Ну а дальше-то что? – взвилась Гортензия. – Плевать мне на смысл жизни и кто где какое место занимает. Я просто хочу знать, понравились ли вам мои рисунки.

– Ну как хочешь. Тогда я прямо перейду к делу…

Елена улыбнулась, сложила руки под подбородком.

– Это ярко, элегантно, смело. Тебя ждет большой успех.

Гортензия взвизгнула, вскочила, подняла к небу два сжатых кулака и завопила: «Yes! I did it!»[19].

– Ты нашла свое место, но знай, что тебя ждут преграды и ловушки!

– Я знаю, конечно, – отвечала Гортензия, которая знать не хотела ни о каких преградах и ловушках.

– Ты можешь далеко пойти. Очень далеко. Я вижу в набросках чистую, четкую линию, ты изобрела свой собственный стиль.

– Точно-точно? Вы потом не откажетесь от своих слов?

– Нет.

Гортензия опять завопила от радости. Грейс просунула голову в дверь и поинтересовалась, все ли в порядке. Елена успокоила ее.

– Очень хитро ты придумала. Создала эдакое завуалированное секси. Вот, например, здесь…

Она показала платье с узким разрезом, которое мягко подчеркивало линию спины и открывало участок кожи.

– На вешалке оно выглядит скромным, а на женщине оказывается смелым.

– То есть вы поняли самое главное, ведь так? Все зависит от ткани.

– Да, я же узнала свой корсет.

– Обязательно нужно найти производителя.

– Он, наверное, уже умер. Он был еще старше меня.

– Ну, может быть, он передал свое мастерство сыну или внуку…

– Я купила его после войны в маленьком бутике женского белья в Марэ, это было небольшое семейное предприятие. Я погладила его рукой, и рука словно почувствовала дыхание. Ткань была просто поразительная. А когда я его померила, о боже, я стала другой женщиной! Я превратилась в стройную лиану, не могла оторваться от зеркала, все любовалась своим отражением. Я не только стала тоньше, стройнее, изящнее, я словно обрела стать царицы. А поскольку ты знаешь, что я сама и вся моя семья, мы из России…

Гортензия кивнула и мысленно взмолилась, чтобы Елене не пришло в голову расписывать ей все свое генеалогическое древо.

– Я вернулась в бутик и скупила все модели, которые остались. И каждый год я возвращалась и забирала все. Они уже знали меня и, когда видели, что я захожу в магазин, доставали из-под прилавка пакет, я платила за него и уходила. Они разрабатывали все более утонченные модели с чулками, с бюстгальтером. Но мне не пришло в голову, что можно делать такую одежду. Это воистину блестящая идея! И особенно хороша мысль совместить плотную материю корсета с другими, более легкими тканями.

Она легонько хлопнула Гортензию по носу футляром для очков.

– Я никому никогда не рассказывала об этом корсете. Хотела сохранить его для себя одной.

– А у вас остались координаты этого магазинчика?

– Их фирма называлась «Шахерезада». А сам бутик находился на улице Сицилийского короля. Сама семья из Страсбурга, но я никогда не знала их фамилии. Старшего сына звали Мишель-Андре. Это был красивый юноша с шикарно закрученными усами! Он был примерно лет на двадцать моложе меня. У него была мечта – изобрести колготки, которые никогда бы не рвались. Он говорил – за такими вещами будущее, нужно внести смысл в процесс потребления, не нужно заставлять женщин тратить лишние деньги. Он говорил это в пятидесятые-шестидесятые годы, годы, когда женщины еще штопали чулки! Представляешь себе, что бы он сказал сейчас!

Она прервалась, задумалась, почесала подбородок, кусочек печенья отклеился и упал. Гортензия мысленно поблагодарила ее за это: трудно, знаете ли, разговаривать на серьезные темы с человеком, у которого к подбородку прилипло печенье.

– Ты можешь разыскать его, если он еще не умер. Не знаю, что стало с ним и с его семьей, я уже так давно уехала из Франции… Я помогу тебе, Гортензия, я помогу тебе, потому что ты талантлива.

– Спасибо! Я так боялась, что вам не понравится! – воскликнула Гортензия, заправляя за ухо прядь волос.

Елена внимательно посмотрела на нее, сдвинув очки на нос, и серьезно спросила:

– Ты, Гортензия, чего-то боялась?

– Недавно узнала это ощущение. До этого со мной такого не случалось.

– Подобное чувство – спутник таланта. Это – хороший знак. Скрести пальцы и благодари небо. Давай, скажи спасибо.

Гортензия протянула прядь волос под носом, скосила на нее глаза и проворчала:

– Кого мне благодарить-то?

– Бога, там наверху в небесах, это он сделал тебе такой прекрасный подарок.

– Я не разговариваю с Богом.

– Твоя мама никогда не говорила с тобой о Боге и о его благодеяниях?

– Моя мама разговаривает со звездами. Отец разговаривал с крокодилами. Я ни с кем не разговариваю, это как-то надежнее.

– Можешь сказать спасибо кому хочешь, но нужно сказать спасибо, посмотрев на небо. И знаешь, почему?

– Нет.

– Потому что, когда ты говоришь спасибо, ты говоришь: «Еще».

Гортензия скривилась. Елена, разозлившись не на шутку, стукнула двумя кулаками по лежащему журналу, и ее накрашенный алый рот округлился, выпаливая, как из револьвера, резкие слова:

– Какая бессовестность! Какая самонадеянность! Быстро говори спасибо, или небо прекратит одаривать тебя своими благодеяниями, а они, между прочим, тебе еще как потом пригодятся! Это ты не увеселительную прогулку для девочек затеваешь!

Гортензия опомнилась – нельзя так себя вести – и пробормотала спасибо, глядя в потолок.

– А теперь что будем делать? – спросила она затем.

Елена протянула ей журнал.

– Посмотри, что я читала, когда ты пришла. Вот такая статья в «Монде»:

Fashion week в Нью-Йорке не вызывает больше никакого энтузиазма. К концу 2000 года американской моде удалось преуспеть на ниве спортивной одежды и платьев для charities, благотворительных вечеринок, которые являются неотъемлемой частью американской социальной жизни. Появились яркие, энергичные молодые стилисты, заслуживающие внимания. Но два последних сезона откровенно разочаровывают. В этом виноват кризис, могут сказать некоторые. Во главу угла ставятся коммерческие интересы – в ущерб креативности. Но это отнюдь не единственная причина. В «городе, который не спит» мода живет в бешеном, неистовом ритме. Дизайнеры, которые оказываются на пике моды, не имеют права на ошибку и при этом должны превращаться в машины, которые приносят деньги. А модники и модницы в то же время мгновенно отказываются от прежних пристрастий, отворачиваются от любимых прежде стилистов и увлекаются новыми. Список знаменитых марок, которые сейчас стали невостребованными, вызовет ужас. Тем не менее сцена нью-йоркской моды заинтересована в появлении новых протагонистов, молодых дарований, иначе она рискует потерять свое очарование.

– Ты поняла: тебе нужно переехать обратно в Париж.

– Вернуться в Париж? – удивленно воскликнула Гортензия, отбросив на кровать журнал.

– Послушай меня: мода – это Париж. Основать модный дом можно только в Париже. Нью-Йорк – это бизнес. Милан – это шопинг. Париж – это творчество. У тебя там есть где жить?

– Только у мамы. Не могу сказать, что это меня вдохновляет, но…

– Отлично. Ты отправишься к Жан-Жаку Пикару. Я дам тебе его номер телефона, ты позвонишь ему, а я предупрежу его о тебе заранее, и он примет тебя.

– А кто это такой?

– Человек, который раскручивает новых стилистов. Ты покажешь ему свои рисунки, он расскажет тебе, хороша ли твоя идея и как ее можно реализовать. Каждое утро в девять тридцать утра он принимает в своем офисе тех, у кого имеется какой-то проект в области моды. Выслушивает их. И если проект кажется ему заслуживающим внимания, помогает. Он знает всех конструкторов одежды и мастеров швейного дела во Франции – причем самых лучших. И, что еще важнее, он умеет сделать так, чтобы о тебе заговорили.

– А вы дадите мне один образец корсета? Я хотела бы иметь его под рукой, чтобы изучить более тщательно.

Елена испустила долгий горький вздох, словно у нее собирались вырвать кусок мяса.

– Ну пожалуйста…

– Затем, когда ты найдешь мастера, который может воссоздать материал моего корсета, ты закажешь ему ткань для твоей первой коллекции. Ты выберешь цвет, рисунок, все, что тебе будет нужно…

– А как я это оплачу? – спросила Гортензия, широко раскрыв глаза.

– Я буду твоим компаньоном. И твоей главной советницей. Я буду вкладывать деньги, а потом мы поделим прибыль.

Гортензия смотрела на нее, открыв рот.

– Вы правда хотите так сделать?

Ей хотелось броситься Елене на шею, она устремилась вперед, чтобы обнять ее, но та вытянула руки и оттолкнула Гортензию.

– Поблагодари меня издали. Терпеть не могу бурных излияний. У меня от них затылок ломит. Не тот уже возраст, понимаешь?

– Такое больше не повторится. Это для меня вообще нехарактерно.

– Ты далеко пойдешь, Гортензия. У тебя есть опыт, упорство, блог, по которому девчонки сходят с ума, вкус и умение определить, что будут носить. Нужно только найти фишку, чтобы тебя раскрутить. Но мы найдем.

– Фишку?

– Надо создать некое событие, информационный повод. Придумать историю, в которой одно из твоих платьев играло бы главную роль. Это не слишком сложная задача. Жан-Жак нам поможет.

– Ну а еще что?

– Должны появиться отзывы в прессе. Познакомься с редакторшами модных журналов, подружись с ними. И в Париже, и в Нью-Йорке. Это необходимо.

– Я знаю здесь двух или трех таких. Попробую с ними пообщаться.

– Если ты получаешь приглашение на вечеринку, подобную той, у «Прада», ты туда обязательно идешь. Со всеми разговариваешь, ты очень, очень лю-без-на, постарайся себя заставить…

– Я могу быть очаровательной и обаятельной. Если мне от этого что-то перепадает.

– Ты коллекционируешь номера телефонов и активно ведешь свой блог. Когда приедешь в Париж, постарайся попасть на разные модные показы. Я тебе помогу. И наконец, last but not least, ты готова остаться одна?

– Почему это?

Елена утомленно вздохнула, словно устала объяснять прописные истины непонятливой дебютантке.

– Подумай. Эта история заберет все твое время. Ты вынуждена будешь уехать. Гэри может надоесть жить с мимолетным ветерком.

– Да он привык, раньше у нас все как-то получалось.

– Да, но сейчас у тебя не будет ни одной свободной минуты… И ты должна будешь жить в Париже.

– Вы хотите сказать, что я на всю жизнь останусь одна? – воскликнула Гортензия.

– Нельзя гнаться за двумя зайцами сразу. «Кто везде – тот нигде», – говорил Сенека. И был совершенно прав.

– Старый пень ваш Сенека. У меня будет все. Мой дом моды, слава, деньги и Гэри.

– Ох, дай тебе Бог, Гортензия, я бы очень хотела, чтобы было так.

Елена опять вздохнула, покрутила кольца на пальцах.

– И последнее… Ты не догадываешься, почему я решила тебе помочь?

– Но это же очевидно.

Елена аж отпрянула, так поразила ее дерзкая смелость Гортензии.

– И почему же?

– Потому что вам невероятно понравилась моя идея. Потому что я лучше всех. Потому что вы ставите на отличную лошадку и уверены, что сорвете большой куш. Потому что это последний раз в вашей жизни, когда вы можете бросить кости в этой игре, ведь вы стары и скоро умрете. Потому что вам хочется вновь увидеть Париж, потому что вам надоело валяться в своей постели… Продолжать?

Елена улыбнулась и покачала головой.

– Все правильно. Но есть еще одна вещь. Ты никогда ничего у меня не просила. Я знакома со всеми на свете и могла бы тебе помочь. Но нет, ты не искала никакой протекции, никакого покровительства. Почему?

Гортензия покусала губы, сморщила нос, наконец осмелилась:

– А вы не обидитесь?

– Нет. Я же тебе сказала, я люблю правду.

– Поддержка – это всегда хорошо, но…

Елена вытянула шею, приложила ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

– Я говорила себе: зачем соглашаться на нечто среднее, если в какой-то момент может появиться что-то необыкновенное? Правда необыкновенное. И видите, я была права….

Нечто, похожее на восхищение, мелькнуло во взгляде Елены. Она была готова зааплодировать, но сдержалась и проворчала:

– Ну все. Дуй отсюда. Мне надо встать.

– Я уйду не раньше, чем задам вам один вопрос.

Гортензия собрала свои рисунки, прижала их к животу и встала в нерешительности.

– Я слушаю тебя.

Гортензия заколебалась, она боялась, не испортит ли все своим вопросом, решила, что нет, и выпалила:

– Скажите мне, Елена, а не помогаете ли вы мне для того, чтобы взять у кого-то реванш. Или, может быть, из мести?

Елена не отвечала. Гортензия не унималась:

– Вы не используете меня, чтобы свести счеты с прошлым?

Елена закатила глаза к небу. Повертела свой футляр для очков. Открыла его, закрыла, щелкнула замочком.

– А даже если так? Что это изменит?

– Да ничего, но мне хотелось бы знать… Вы не любите, когда вам лгут, а я не люблю, когда меня используют.

– Я помогу тебе, ты в этом нуждаешься. Ты, похоже, не знаешь, в какую авантюру ввязываешься… Все, давай, иди к себе, я уже на тебя вдоволь нагляделась!

– Но вы мне не ответили.

– А я и не собираюсь. Я уже не в том возрасте, чтобы оправдываться!

Гортензия вся сжалась. Стала подыскивать слова, чтобы задать новый вопрос, но решила этого не делать. Она не будет давить. Елена права. Ей еще многому нужно научиться.

– Значит, мы договорились, что я вас больше об этом не спрашиваю, – пробормотала она, ощупывая руками рисунки. – Но это значит, что все-таки однажды я получу ответ. И в этот самый день…

– Ты мне еще угрожаешь? – спросила Елена, глядя ей прямо в глаза и повышая голос. – Мне это совсем не нравится. Мы заключим контракт, очень выгодный для тебя контракт. Тебе надо поблагодарить меня, вместо того чтобы ставить в тупик своими идиотскими вопросами. Я не принадлежу к числу тех бедных девчонок, над которыми ты издеваешься, или тех парней, которых ты водишь за нос. Поняла?

Две женщины, молодая и старая, смерили друг друга горящими от гнева взглядами. Никто не хотел уступать. Елена схватила очки и, яростно вытянув их в сторону Гортензии, приказала:

– Вали отсюда и быстро, а не то я передумаю!

Гортензия открыла рот, чтобы что-то сказать, потопталась у подножия кровати и в ярости, что не может найти достойного ответа, вышла из комнаты.

Елена раздраженно вздохнула, открыла журнал и скрылась за его страницами.

Она услышала, как хлопнула входная дверь, и подняла глаза от текста. Позвала Генри, спросила, ушла ли Гортензия.

– Она пробежала мимо меня, даже не попрощавшись! До чего же все-таки невоспитанная девушка! Мне показалось, что она вне себя от ярости.

– Ничего, на лестнице успокоится. Держу пари, что еще через пять минут она будет плясать джигу от радости. Спасибо, Генри.

Она подождала некоторое время, чтобы убедиться, что Гортензия не вернется. Посмотрела на часы. Расположилась поудобнее среди подушек. Взяла телефон. Набрала номер. Пропела тихонько: «Па-ра-ри-ра-ра». Тонкая улыбка растянула ее губы, пальцы барабанили по подносу. К ней словно снова вернулись жизненные силы. Чего еще лучшего ожидать в ее годы, чем такой молодильной воды, которая называется реванш и которая стирает все оскорбления прошлого? Нет ничего хуже, чем внушать жалость. Жалость лишает сил, ослабляет, унижает. Тогда как… когда в твоих руках оказывается чудесный инструмент мести, ты ощущаешь возрождение.

– Привет, Мари! Это Елена Кархова говорит. Да, я в Нью-Йорке. Какая в Париже погода? А вы как? А детки? А муж? А кошка ваша как? Я? Я замечательно. Приходит весна, и я чувствую, что возрождаюсь. А Робер там? Нет. Ну хорошо, скажите ему, чтобы мне перезвонил. Это очень срочно. Вы слышите меня, срочно! И оставьте ему сообщение: «Нельзя допустить, чтобы птичка улетела». Он поймет.

Она повесила трубку.

Попыталась перейти к чтению журнала, отбросила его и просто лежала, мурлыкая: «Па-ра-ри-ра-ра па-ра-ра-ра-ри…»

Марк вылил флакон пены в ванну и наслаждался, возлежа среди радужных пузырьков. Он слушал «Риголетто» и распевал во все горло: «La donna è mobile…»

– Ни в чем себе не отказывай! Чувствуй себя как дома, – бросила Гортензия, стоя на пороге ванной.

– Ты мне велела тебя ждать.

– Но в гостиной же, не у меня в ванной!

– Ну захотелось мне хорошенько помыться…

– Ну предположим…

– Не смотри на меня, Гортензия, я совершенно голый. Ты меня смущаешь…

– Да плевать я хотела… Ты для меня не имеешь пола.

– Это все из-за очков? Ты считаешь, у меня слишком толстые стекла?

– Нет, не в этом дело. Но что-то в тебе не так…

– Ну скажи же, прошу тебя!

– Это надо, чтобы я подумала, а у меня нет ни времени, ни желания. Угадай, что со мной сейчас случилось…

Марк тряхнул головой, явно не готовый играть в угадайку.

– Я готова создать свой дом моды и первую коллекцию. У меня есть для этого все: модели и спонсор. Я самая счастливая девушка в мире! Самая удачливая, самая талантливая, самая необыкновенная, самая многообещающая…

Гортензия прокрутилась по ванной, наклонилась за пеньюаром, прижала его к груди и увлекла в танце, потом положила на место, разразилась аплодисментами в свой адрес и сделала заключительный реверанс.

– Перед тобой новая Коко Шанель. Девушка, о которой будет говорить весь мир. Не упускай свой шанс, задавай вопросы, поскольку завтра или послезавтра я пробегусь по тебе взглядом и не увижу в упор, ты, маленькая креветка с толстыми линзами.

– Ну вот видишь, все дело в моих очках, именно они тебя смущают…

– Да говорю я, не в них дело! Давай уже сменим тему, забей на очки! Лучше спроси меня про мой будущий дом моды, например.

– Как же он будет называться?

– Ну, само собой, «Гортензия Кортес».

– И сколько у тебя будет людей в штате?

– На настоящий момент есть я, я и я. Мы готовы работать двадцать четыре часа в сутки. Моя комната превратится в ателье, куда все будут приходить, чтобы взять у меня интервью, потому что успех будет незамедлителен.

– Целую тебе пятки, о божественное создание!

– Вот-вот. Именно так отныне ты и должен со мной разговаривать.

Она закружилась, завертелась, скользя ногами по плитке, уперев руки в бока, и упала в плетеное кресло, накрытое белой банной простыней.

– Так, что у тебя за сенсация? – спросила она, отдуваясь. – Ты вроде мне говорил до этого про какую-то сенсацию?

Марк поправил очки, уселся поудобнее в облаке пены и развел руками, что символизировало начало речи.

– Знаешь ли ты фортепианную пьесу Бетховена «К Элизе»?

– Конечно, – сказала Гортензия, напев первую строчку: «Ми, ре, ми, ре, ми, си, ре, до, ля…»

– Так вот, – перебил он, – она должна была называться не так, а «К Терезе», поскольку женщину, в которую был влюблен Бетховен, звали Тереза. Он хотел на ней жениться, сочинил для нее эту мелодию. Подарил ей, а Тереза его возьми да отвергни. Он расстроился и убрал партитуру в шкаф. Спустя много лет после его смерти эти ноты нашли. Чернила выцвели, и название трудно было разобрать. Архивист смог расшифровать только: «К …зе». А поскольку у него была невеста Элиза, он назвал пьесу «К Элизе». Удивительная история, да?

– Да зачем мне вся эта ерунда, плевать я на них на всех хотела! Ты что, думаешь, у меня есть возможность терять время? Мне нужно свое дело запускать!

– Ты думаешь, что пьеса «К Элизе» имела бы такой успех, если бы называлась «К Терезе»? Я вот нет. Это с Элизой ночи напролет сидишь в прокуренном баре, это Элизу ты целуешь и гладишь, дрожа от страсти, это за Элизой ты готов мчаться на край света. Но не за Терезой.

– А скажи, кстати, где Гэри проводит вечера напролет, раз он бывает не с тобой.

– А он тебе не говорил?

– Нет, и я его не спрашивала.

– А что ты мне за это дашь?

– А вовсе ничего. Просто спрошу у него самого. Мы живем вместе, напоминаю. Ну так что?

– Ох, да это и не секрет. Он репетирует сонату Бетховена с Бобрихой.

– С кем, с кем?

– С Бобрихой. Бобр – это такое животное из семейства грызунов. Самая страшненькая девчонка на курсе. Но когда она играет, все на колени падают. Гэри первый. Он выбрал ее партнершей для грядущего в этом месяце концерта.

– Но Бобриха – это же не имя, как ее зовут?

– Калипсо. Se llama Calypso! Calipso Muñez.

– Они репетируют для школы?

– Да, концерт состоится 30 апреля в 19 часов в актовом зале. Там будут музыкальные агенты, представители самых крупных оркестров, знаменитые пианисты, виолончелисты, дирижеры и прочие.

– Но так это через неделю! Я могу прийти послушать?

– Ну конечно же! Я тоже буду там выступать…

Гортензия заметила, что у нее на одном пальце задрался ноготь, схватила пилку, подпилила ноготь и встала с кресла.

– Ты не спросишь меня, хорошо ли я подготовился? Боюсь ли я выступления? Хорош ли мой партнер?

– Давай плескайся дальше, детка. И спасибо за информацию.

– Гортензия! Вернись! Мне страшно тут одному среди пены!

Но в этот вечер Гортензия не стала спрашивать Гэри о Калипсо Муньес.

Они ужинали в кафе «Люксембург».

Она рассматривала его в упор. Подвергала проверке на собственном внутреннем детекторе лжи. Она всегда знала, когда он лжет. Другое дело, что он никогда не врал, он говорил, что ему это не нужно. Он предпочитает говорить правду, это повышает его мужскую самооценку, вот что он говорил.

Гортензия заказала рагу из зайца по-королевски, Гэри – королевские тарталетки с куриным фаршем. Названия блюд были написаны по-французски курсивом. Гэри заметил, что французы – странные ребята: сначала рубят королям и королевам головы, а потом готовят из них изысканнные блюда.

– И ведь нет чтобы сделать из них хот-дог или гамбургер! Нет, выдумывают мудреные, замысловатые кушанья. Это ностальгия по монархии или просто садистские наклонности?

– Душа француза полна парадоксов, – улыбнулась Гортензия. – Потому-то мы так интересны! Думаешь, ты так же сильно любил бы меня, если бы я родилась в Лихтенштейне?

– А кто тебе сказал, что я тебя так уж сильно люблю? – улыбнулся он в ответ. – Твой гороскоп?

– Моя непогрешимая интуиция и мое пламенное сердце.

– «Гораздо труднее понравиться людям хладнокровным, чем полюбиться пламенным сердцам». Кто же это сказал, не помню.

– А я и не знаю. Может быть, ты?

Он попробовал кусочек тарталетки. Подумал. Еще подумал. Показал рукой, что просит, чтобы его не отвлекали. И вдруг завопил:

– Ну конечно! Вспомнил. Барбе д’Оревильи! Ну и вот, я такой же, как и он.

– Это что значит? – спросила Гортензия, сердце ее тревожно забилось.

Иногда ему удавалось выбить ее из равновесия. В ней все замирало, голова кружилась, она не понимала, на каком она свете.

Гэри наблюдал за ее замешательством и явно наслаждался.

– Мне нравится, когда ты волнуешься. Ты делаешься такой хрупкой, трепетной, непередаваемо соблазнительной. Не такая уж ты непробиваемая в конечном счете.

Она пожала плечами. И вернулась к прежней заботе: вступил ли он в преступную связь с Бобрихой. Посмотрела ему прямо в глаза, в них не было заметно ни тени двуличия или лжи. Нет, он не влюблен или, по крайней мере, пока об этом не догадывается – и она будет последним человеком, который его об этом предупредит. И потом, может ли человек влюбиться в грызуна?

Только не Гэри.

Гэри любит красоту. Он говорит, что подлинная красота озаряется душой, которая, как прожектор, высвечивает совершенство, некую таинственную гармонию. Он говорит еще, что она проникает во все чувства, в кровь и что человек чувствует, что пленен, не понимая причины. Становится словно зачарованный.

Он улыбается ей, целует.

Она сделала вывод, что беспокоиться не о чем.

Он попросил ее скорее рассказать, чем же кончилась встреча с Еленой. Она в подробностях поведала ему всю историю. Он похлопал в ладоши – медленно и торжественно, чтобы подчеркнуть грандиозность затеянного мероприятия, и заказал суфле а-ля принцесса Генриетта.

Она поинтересовалась, не огорчает ли его, что она уедет в Париж? Он ответил: «Нет, мы уже жили отдельно, и вполне неплохо получалось. Мы не созданы для совместной жизни».

Не то чтобы Гортензию так уж порадовало последнее утверждение.

Она опустила голову, Гэри спросил, хочет ли она кофе; на его губах играла улыбка, одновременно ироничная и торжествующая, словно он чувствовал, что Гортензия сейчас всецело в его власти. Она тотчас задалась вопросом: а с какой стати он так в себе уверен? Была уже готова задать ему роковой вопрос, но сдержалась. Иногда он внушал ей робость. Он обладал каким-то природным авторитетом, который удерживал ее на расстоянии.

Она предпочла помолчать и подумать. «Любила ли бы я его так же, если бы знала о нем все? Любила ли бы я его так же, если бы он не обладал способностью постоянно удивлять меня?»

Она решила – нет и принялась размышлять о фразе, которую он бросил ей в качестве информации для размышления:

«Гораздо труднее понравиться людям хладнокровным, чем полюбиться пламенным сердцам».

А кто это сказал? Она уже забыла.

Позже, в их огромной кровати, прежде чем прильнуть к нему, она прошептала: «Смотри-ка, мы уже два дня не ссорились…» Он вздохнул: «Да почти три, ты думаешь, я считать не умею?»

И решительно положил руки на ее бедра.

Она обняла его за плечи, потянулась к нему, коснулась лицом его лица, скользнула щекой по щеке, губами по губам, поцеловала в верхнюю губу и спросила:

– Что с нами будет, Гэри? Ты знаешь?

На следующий день пришло новое послание от Зоэ.

«Мама не вернулась, она читала в Лионе какую-то лекцию. Говорила, что сегодня вечером вернется. Она не позвонила, сейчас восемь часов вечера, и мне не удается с ней связаться. Это, согласись, совершенно ненормально. Два дня я уже не получаю от нее никаких вестей. Это на нее не похоже, она всегда мне рассказывает, где она и что с ней. Я беспокоюсь. Что мне делать, а?

Гортензия не знала, что ей ответить.

Она предложила Зоэ созвониться по скайпу.

Они вместе все решат. Сейчас она еще хотела понаслаждаться этим невероятным событием: она откроет свой собственный дом моды: «Гортензия Кортес». Она станет новой Коко Шанель.

Ей хотелось бы остановить время, ощутить счастье карамелькой на губах, вообразить, вообразить во всех подробностях дивную, прекрасную новую жизнь.

* * *

«Закрой глаза, так ты лучше все увидишь», – так Улисс Муньес говорил Калипсо.

Ей было восемь лет, он учил ее играть на скрипке. Она скидывала сандалии, слегка расставляла ноги для надежности, закрывала глаза, упирала в шею скрипку, проводила по струнам смычком, и мелодия разворачивалась в воздухе, сотканная из нот, – Калипсо видела, как они кружат вокруг.

– Ты прав, abuelo[20]! Так гораздо лучше видно!

– Я всегда оказываюсь прав, mi cielito, когда речь заходит о скрипке. Потому что только твоя бабушка знает о ней больше, чем я. Она у нас мудрая.

– И еще красивая!

– Она не только красивая, amorcito, она еще и своя, родная. Это мой маяк, моя скала, моя фея. Она полностью овладела искусством быть женщиной, потому что мужчина, знаешь ли, немного значит, если его не режиссирует женщина. А теперь послушай. Однажды ты уедешь отсюда: я дам тебе мою скрипку, и ты поедешь учиться в какой-нибудь хороший университет… Ты станешь знаменитой солисткой, прославишься на весь мир, но прежде всего нужно, чтобы я передал тебе мой секрет.

– А почему эта скрипка сводит людей с ума, так что они даже хотят убить тебя?

– Она дорого стоит, очень дорого. Миллионы долларов. Но прежде всего, у нее есть своя история, легенда, которая их возбуждает. Еще бы немного, и они начали бы ей поклоняться! Даже Оскар, твой бездельник-папаша, склонился бы перед ней… перед тем, как украсть.

– А как тебе удалось ее купить, abuelo? У тебя же никогда не было денег.

– Ты права, но тут в историю вмешалась судьба. Рука Бога простерлась надо мной. Но прежде, mi cielito, нужно, чтобы я открыл тебе еще один секрет…

– А вдруг Оскар приедет и заберет ее у меня?

– Не приедет, обещаю. Закрой глаза!

Она опять закрыла глаза, изо всех сил зажмурив веки, чтобы не было искушения их тотчас же открыть.

– Есть одна вещь, которой меня в свое время научили. Я хочу подарить ее тебе. Называется эта вещь – быть внимательной.

– Это же не подарок, abuelo, – возразила она, вновь распахнув глаза.

– Закрой глаза! Это даже лучше, чем подарок, это секрет счастья. Слушай внимательно, и пусть эти слова запечатлятся в твоей памяти: когда ты внимателен, ты ответственен за себя, за других, вообще за жизнь, ты становишься большим и сильным, как крепостная башня. Повторяй за мной.

Она повторила. И спросила, не удержавшись:

– А что значит быть внимательным? Что нужно для этого делать?

– Сосредоточиваться на всем, что делаешь. На каждом жесте. На самой мелкой мелочи. И тогда все становится объемным. Все идет тебе на пользу, становится твоим богатством. Ты наполняешься смыслом, можешь двигаться вперед. Тогда как люди, которые делают все очень быстро, бездумно, мгновенно забывая обо всем, каждый день будут наталкиваться на одни и те же вещи – эти люди ничему не научатся, поскольку то, что они произвели, мгновенно исчезает.

– А кто тебя этому научил, abuelo?

– Одна замечательная женщина. Ее звали Надя. Мне было четырнадцать лет, я еще жил на Кубе. Ты при этом учти, что Гавана не была лишь городом, ввергнутым в пучину азартных игр, там расцветали искусства и особенно музыка. Самые великие артисты выступали во Дворце изящных искусств или в Аудиториуме, а я, спрятавшись за кулисы, слушал их. О, как я был счастлив, как счастлив! Однажды музыка прервалась, и я оказался лицом к лицу с высокой черноволосой женщиной, немного костлявой, в больших очках и с колье из изящных жемчужин. Она спросила, как меня зовут и что я делаю за кулисами. Я очень испугался, что она меня выдаст и меня прогонят оттуда, и не мог произнести ни слова. Тогда она тихо спросила: «Ты любишь музыку? Любишь ее по-настоящему?» Я ответил – да. Я был бос, брюки доходили мне до середины щиколотки, в общем, вид у меня был жалкий.

– А насколько сильно ты ее любишь? – спросила она.

– Я забываю поесть, я забываю поспать. Все забываю.

– И ты хотел бы играть на настоящем музыкальном инструменте?

– Да… На скрипке.

– А почему?

– Потому что я понимаю ее лучше, чем другие инструменты.

– А ты уже брал в руки скрипку?

– Мой дядя работает в ломбарде, у него небольшая лавочка тут неподалеку. Я там тоже работаю, помогаю. Открываю магазин, закрываю, прибираюсь, делаю закупки. И еще в мои обязанности входит следить за сохранностью мебели и вещей, оставленных в залог. Однажды утром, на заре, когда я открывал магазин, я увидел скрипача, которого накануне слушал в театре. Это был венгр с красивыми седыми усами. Он пришел заложить свою скрипку, поскольку накануне проиграл все деньги в карты. Его сопровождали два угрожающего вида бородача, которые спросили, сколько можно выручить за эту скрипку. Она была такая красивая, золотистая, трогательная… и когда я коснулся струн, услышал звук… Это была музыка, которую слушают ангелы. Я побежал искать дядю. Он не хотел платить, он ничего не понимал в скрипках, а бородачи тем более, и скрипач только попусту повторял, что скрипка стоит целое состояние, ему пришлось оставить ее за сущие гроши. Они оценили скрипку в размер его карточного долга. Он плакал, говорил, что ему конец, что ему остается только броситься в море. Бородачи приставили ему нож к горлу, и он замолчал. Они ушли втроем, бородачи пересчитывали на ходу деньги, а скрипач шел, сгорбившись под бременем несчастья. Его тело нашли на следующий день в порту. Это я узнал его. Из-за тех самых седых усов. Я сумел обменять скрипку на некоторое количество дополнительной бесплатной работы. Дядя был доволен.

– А ты умеешь играть? – спросила меня дама, которую звали Надя.

– Я учился сам. Иногда получалось ужасно, просто уши раздирало, а иногда так прекрасно, что я оборачивался, чтобы посмотреть, кто это рядом со мной играет!

– Играть хорошо – не то же самое, что хорошо играть. Ты чувствуешь разницу?

Она очень внимательно смотрела на меня. Ее волосы были собраны в пучок, на лице играла полубезумная восторженная улыбка, и доброта лучилась из ее глаз как ванильный крем. Эта женщина, amorcito, вовсе не была красивой, она была необыкновенной. Она светилась внутренним огнем, в ней читались ум и величие души. Она захотела посмотреть на мою скрипку. Я привел ее к себе домой. Достал скрипку из тайного укрытия. Она была завернута в серое покрывало. Я протянул ей инструмент. Она была настолько взволнована, что обессиленно рухнула на стул. Это была скрипка Гварнери. Именно от Нади я узнал это и еще узнал цену скрипки. Я чуть в обморок не упал, сколько там было нулей!

– А ты не знал?

– Нет. Но это не все. Она сопровождала с концертами знаменитого пианиста и месяц должна была оставаться в Гаване. Мы виделись каждый день. Она обучила меня обращению со скрипкой. Самым азам, естественно. Ей хотелось знать, живет ли во мне настоящая любовь к музыке. Способен ли я выложиться, отдать музыке все. Она говорила, что есть две категории людей: одни способны полностью выложиться, а другие… Про других она говорила так: «Они спят, ни к чему их будить. Главное, что совершенно неинтересно их будить, они очень милые, хорошие, такие, как есть. Но ты – другой. Ты должен научиться быть внимательным, чтобы стать великим. Каждый человек, который действует, не обращая ни на что внимания, зря теряет свою жизнь».

– Она была права, abuelo. Если ты играешь, не обращая ни на что внимания, музыка не звучит.

– Она еще говорила: «Я даже осмелюсь сказать, что жизнь человека сводится к нулю отсутствием внимания, занимается ли он мытьем стекол или пытается создать шедевр».

– Как бы я хотела встретиться с ней!

– Закрой опять глаза, я расскажу тебе.

Калипсо улыбнулась и послушалась деда. Улисс Муньес учил ее таким прекрасным вещам…

– Сперва я ничего не понимал, и вдруг в одно прекрасное утро ко мне пришло озарение. В этот же день она взяла меня за руку и записала в Музыкальную академию. Она заплатила за три года курсов! Она платила при мне, доставая деньги из вышитого бисером кошелька. Я тогда почувствовал такое счастье – даже сейчас его помню. Я сказал ей об этом: «Я счастлив, радость переполняет все мое существо». Она ответила мне: «Эта радость даст тебе силу античных героев, гениев, святых, людей, которые в жизни идут до конца». И протянула мне руку… Знаешь, cielito, есть люди, которые дают тебе руку, и тебе кажется, что ты коснулся дохлой рыбы, а с ней, наоборот, у нас произошел удивительный контакт. Мы заключили договор, обменялись обещаниями.

Он проводил туда-сюда канифолью по смычку. Калипсо заметила впадину на большом пальце правой руки, красную складку на шее, натертую скрипкой.

– Тогда послушай меня еще, mi cielito. Делай все с вниманием и тщанием. Все что угодно, слышишь меня? Когда говоришь «здравствуй», говори осознанно, с улыбкой. «Здравствуй» – значит «будь здоров». Иначе лучше ничего не говорить.

– А ты все хорошо делал в своей жизни? – невинно поинтересовалась Калипсо.

Глаза деда увлажнились. Он тряхнул головой, замешкался на мгновение и ответил: «Нет».

Когда он заканчивал учиться, он поступил в оркестр камерной музыки и играл для членов высшего общества Гаваны. Он был единственный скрипач в оркестре. Благодаря этому они с Роситой могли как-то выжить. Им было по двадцати одному году тогда. У них уже родились Пепито и Линета. Друг-музыкант предложил присоединиться к одной из новых музыкальных групп, играющих ча-ча-ча, мамбо и гуарачу. Он отказался, речи не могло быть о том, чтобы он участвовал в производстве «этого шума». Тем не менее как-то в июне Филиберто Депестре, первая скрипка оркестра «Арагон», заболел и Улисса попросили заменить его. Так в один прекрасный вечер он стал королем мамбо и ча-ча-ча.

С этого момента он запретил, чтобы при нем произносили имя Нади. Ему было так стыдно, что он напивался, а потом извергал все из себя с риском вывернуть внутренности! Он проводил ночи в отелях «Монмартр», «Гавана Хилтон», «Тропикаль» и оплачивал счета.

Росита занималась детьми, он оплачивал счета.

Дети болели, он оплачивал счета.

Его отец разбил голову, упав с лестницы, он оплачивал счета.

Мать жаловалась на жизнь, плача во вдовий передник, он оплачивал счета.

Семья его росла, и тут разразилась революция. Улисс не верил в идеи Фиделя Кастро. В 1965 году он уехал в Америку на гастроли с оркестром «Арагон» и там остался. Ему было двадцать шесть лет. Он попросил политического убежища и добился его. Так он смог перевезти свою скрипку через границу без всякого урона.

Но на жизнь он зарабатывал не музыкой. Один кубинец, Фелипе Расон, друг отца, взял его работать в свою строительную фирму. Поскольку он выделялся умом среди других рабочих, его назначили бухгалтером. Он поселился в маленьком доме в Хайалиа – городке Большого Майами. Переделал домик в трехкомнатный, расширив его за счет веранды. Им двигала одна лишь мысль: чтобы Росита и дети переехали к нему. Младшему, Оскару, было пять лет, когда он последний раз поцеловал его, прежде чем покинуть страну. Оскар спросил его: «Ты привезешь мне машинку на пульте управления, а?» Он обещал.

Он отказывал себе во всем, чтобы отправлять каждую неделю деньги, на которые можно было бы подкупить таможенную службу, но правительство Кастро не хотело отпускать кубинцев с острова. Только в 1980 году он наконец добился своего и увидел, как его семья сходит с парохода на берег в Ки-Уэсте. Мальчики теснились возле матери в черном платке. Он сразу их и не узнал. Они долго смотрели друг на друга, прежде чем бросились друг другу в объятия.

Росита шепнула ему на ухо:

– А скрипка все еще у тебя?

Он кивнул.

– И ты по-прежнему на ней играешь?

На это он не ответил.

Конечно же, он играл. Но в барах, в ночных кабаках. По вечерам. Он предал свою мечту.

Когда 22 октября 1979 года он узнал, что Надя Буланже умерла в Париже, за весь день не произнес ни слова. Несколько лет спустя, когда мать Калипсо сбежала из больницы, оставив ребенка, Улисс взял девочку себе. Его дети уже выросли, покинули отчий дом. Он решил вырастить ее у себя, подальше от Оскара. Тот был человеком ненадежным, неуравновешенным, пустым и опасным.

Но Оскар вернулся в Хайалиа к родителям.

– Я ее отец, – говорил он, – Калипсо – моя дочка!

– Ты не подойдешь к ней!

И мужчины стояли лицом к лицу, сжимая кулаки.

Улисс рассказывал Калипсо, как называются деревья, как выглядят разные цветы, какой вкус у папайи, как вибрирует нота до. Он учил ее определять запахи. Аромат апельсина и мандарина, фиалки и ванили, розы и иланг-иланга, сандала и пачулей. Все эти запахи составляли аромат духов, которые он хранил в старом флаконе, присланном из Парижа. «Ивуар» Пьера Бальмена. Аромат женщин, которые любят и улетают на небеса.

Калипсо в это верила.

– А они навсегда исчезают в небе, те женщины, что пользуются этими духами?

– Да, но они оставляют на тебе свой отпечаток, и ты никогда не можешь их забыть.

Он научил ее выслеживать момент, когда небо приобретает кобальтовый свет, прежде чем разразиться тропической грозой, научил издали определять приближение урагана, чувствовать его хриплое, могучее дыхание, вытирать с лица первые тяжелые капли и бежать со всех ног в убежище.

Вместе они смотрели, как гнутся пальмы и плещут волны. Ели pastelitos[21], пели: «Buenos día, mi amor…»[22] кассирше в магазине, когда она давала им сдачу, пробовали жареную свинину в китайском ресторане. Он учил ее самым разным вещам, важным и не очень, но никогда, никогда не бессмысленным, поскольку в глазах Улисса Муньеса все было исполнено смысла. У всего был вкус, запах, цвет. Он приказывал ей: «Закрой глаза», и она смеялась, смеялась! «Я не могу разобраться, чего ты хочешь, abuelo: чтобы я закрыла глаза или чтобы открыла?»

Единственное, чего он никогда не касался в своих рассказах, был день ее рождения. Калипсо чувствовала, что эта дата точно погребена за семью печатями.

Она не осмеливалась заговорить об этом с Улиссом.

Кем была ее мать? Почему она убежала без ребенка? Почему она прицепила булавкой записку с этим странным именем на пеленки в родильном доме?

Почему Оскар, ее отец, подолгу смотрел на нее, а потом бил? Зачем он сломал ей челюсть?

Почему он стрелял по пустым бутылкам с криком: «Американская шлюха!»? Или всаживал пули вокруг ее кровати, скандируя: «Нija de puta!»?

И когда она случайно увидела, как отец и дед ссорятся в сарае, почему она не узнала лица Улисса? Почему оно стало похоже на лица тех людей, которые шлялись с Оскаром и пугали ее, хлопая в ладоши, когда она приближалась слишком близко?

Калипсо неустанно задавалась этими вопросами.

Она сидела в своей комнате и повторяла, повторяла, как во время концерта выйдет на сцену, в который раз повторяла партитуру, красиво округляла руки, сбрасывала туфли, упиралась в пол босыми ступнями, проверяла смычок, вставала в исходную позицию, проживала каждый жест, каждое движение. Каждую минуту наполняла нотами. Прикрыв глаза, вспоминала уроки деда. Вспоминала курс профессора Пинкертона, посвященный Наде Буланже. Она записалась туда первой. Ее имя возглавляло список учеников. Ей хотелось бы добавить туда имя Улисса Муньеса.

Калипсо хотела, чтобы этот вечер стал настоящим апофеозом. Это будет последний день ее месяца любви.

– Ты знаешь, фиалка, я готова отдать все, выложиться целиком. Хочу закончить все это в зените славы, ведь потом я его больше не увижу, или мы будем мельком пересекаться в коридорах школы, махать друг другу рукой и бежать дальше. Я не буду грустить, поскольку у меня останутся мои воспоминания. Я хочу, чтобы после нашего выступления люди сидели, словно пригвожденные к стульям, со слезами на глазах. Ох! Сколько мне всего хочется! И вместе с ним, я уверена, все это возможно…

Она посмотрела на маленькую фиалку на окне, выходящем на север. Спросила у нее, получится ли совершить что-нибудь великое одной, без любви, которая постоянно рядом? Раньше она сказала бы – да, а теперь уже не знала.

Ее вдруг болезненно кольнуло в грудь при мысли, что они больше не будут видеться каждый день. Она спросила себя тогда, достаточно ли ей будет тех воспоминаний. Она закрыла глаза, вспомнила мелодию Бетховена и наконец улыбнулась.

Нужно просто, чтобы музыка никогда не кончалась.

Как-то вечером она набрала номер в Майами. Номер Улисса и Роситы Муньес.

Трубку сняла бабушка.

– Abuela, это Калипсо.

– Как ты поживаешь, mi corazoncito?

– Очень хорошо, бабушка. А ты?

– Ну так, более или менее. Все здесь хорошо.

– У вас не слишком жарко?

– Жарко. И жара уже какая-то липкая, душная. Я стараюсь поменьше двигаться, но мне приходится постоянно запускать кондиционер.

– А дед как?

– Он не прикоснулся к своим espanadas за обедом и отказался, когда я предложила отвезти его до кафе посмотреть, как Хорхе и Андреас играют в домино.

– Дай мне его…

В телефоне раздался щелчок. Она узнала этот звук, он означал, что она включила громкую связь.

– Можешь говорить, amorcito. Он здесь, рядом со мной.

– Он слышит меня?

– Да, он тебя слышит…

Он слышит, но уже почти не говорит. Только что-то хрипло выкрикивает, какие-то невнятные звуки. Словно детский лепет. Его нашли утром возле решеток аэропорта, он лежал на земле, майка его задралась, на теле были видны следы побоев, волосы все слиплись от крови, глаза опухли. Полицейские осмотрели место преступления, констатировали, что Улисса отвезли туда на грузовике, бросили на землю, избили, и от ударов он упал назад и раскроил голову о бетонную плиту. Избивавшие его личности впали в панику и предпочли удрать, не оставив на месте ни одной улики. И правда, трудно обнаружить какие-либо следы на этом пустынном участке, где разворачиваются авиапогрузчики и за которым никто из служащих никогда не следит… Полицейские еще философски добавили: «Это типично кубинское нападение, сведение счетов между преступными группировками. Пострадавшему просто хотели пригрозить». И закрыли дело. Никто не умер, пострадавший вроде начал выкарабкиваться, у них были гораздо более серьезные дела.

Калипсо глубоко вздохнула, моргнула, чтобы удержать слезы, и сказала тихо-тихо, словно нельзя было повышать голос, словно она находилась в комнате больного:

– Abuelo… ты помнишь? Через неделю я буду исполнять «Весеннюю сонату» Бетховена. Мы репетировали три недели, и я думаю, что все получается, я ее уже держу в руках, буквально могу коснуться. Все идет как по маслу…

Она услышала ворчание на том конце провода. Поняла, что он хочет что-то у нее уточнить.

– Ты же знаешь, та соната, которая начинается с соло скрипки, потом за ней вступает пианино… и потом они уже не покидают друг друга, подхватывают голоса друг друга, как двое влюбленных, которые разговаривают. Ссорятся, вновь мирятся, говорят друг другу нежные слова. Помнишь?

Она напела партию скрипки, потом партию фортепиано, голос ее окреп, она изобразила громоподобный звук фортепиано, птичий писк скрипки и услышала хриплый крик из телефонной трубки. Она вновь вздохнула и остановила подступившие слезы. Не нужно, чтобы он догадался, что она плачет.

– Я хочу сыграть перед всей школой с юношей, которого я очень люблю. Его зовут Гэри Уорд. Он наполовину англичанин, наполовину шотландец, и он так красив, abuelo! Он красив и внутренне, и внешне.

Она заставила себя рассмеяться, пытаясь быть лукавой и фривольной, да-да, такое бывает! Она попыталась выглядеть как обычная девчонка, которая сплетничает о парнях, потягивая с подружками диетическую колу.

– И мне кажется, что я люблю его. Да. Я люблю его. Я хорошо это обдумала.

– Ты его любишь, красавица моя ненаглядная? – спросила бабушка, хлопнув в ладони.

– Нет, мне не кажется, я его правда люблю.

– А он?

– Он дает мне развернуться, когда мы играем вместе. Он останавливает для меня такси, он носит за мной скрипку, угощает кофе или спагетти, он замечает, если я не выспалась или не успела попить кофе… «Откуда ты знаешь?» – «А иначе у тебя были бы усики от кофе над верхней губой». Он обращает внимание на такие мелочи, дед!

Улисс заурчал от удовольствия.

– Он слушает меня, он говорит со мной, он доверяется мне, и это, на мой взгляд, значит, что я важна для него.

Она повернулась к фиалке, чтобы призвать ее в свидетели, и улыбнулась ей: удивительно, если громко сказать о своих переживаниях, все становится ясно.

– Я не знаю это точно, вот и все. Нужно еще немного подождать, да?

Об этом ей как-то говорил дедушка. Что иногда понимаешь, что кого-то любишь, только когда он поворачивается к вам спиной. И тогда уже поздно. Ей стало грустно от этих слов. Она спросила себя, бывало ли такое у дедушки. Да нет, это было невозможно: Улисс любил Роситу.

– Я хочу сыграть для тебя в тот день, abuelo. Я хочу вознести молитву голосом моей скрипки. Хочу, чтобы ты вновь обрел речь, вновь обрел возможность ходить, вновь начал различать цвета и запахи, вкус empanadas, черного кофе с сахаром. Ты сопровождаешь меня все время, ты живешь в моей голове, я говорю с тобой, когда репетирую пьесу, когда иду через парк, когда я недоела, когда испытываю голод. Ты всегда со мной.

Она остановилась, потому что голос ее задрожал.

– И пожалуйста, не посылай мне с этого момента денег. Ты понял? Ты больше нуждаешься в них, чем я, а я отлично обхожусь без них.

Слезы беззвучно текли по ее щекам, она их не утирала. Он все равно не мог ее видеть. Он был в Майами.

– Я люблю тебя, abuelo.

Росита, видимо, приблизила трубку к лицу Улисса. Она услышала прерывистое дыхание, словно дедушка ее хотел выдохнуть слова, застрявшие в глубине его горла. Словно скрежет, раздирающий тишину.

– Я знаю, дедушка, знаю… Я буду лучшей, обещаю тебе. Я все отдам. Все отдам.

Скрежет стал громче. Он внедрялся в уши, доходил до сердца, рвал его на части.

– Ты будешь думать обо мне 30 апреля, я буду выступать в актовом зале Джульярдской школы… Там будут преподаватели, исполнители, агенты, даже телевидение будет. Они готовят сюжет для передачи «60 минут». Ты представляешь себе: меня час будут показывать по телевизору. Меня, вашу Калипсо! Ты меня увидишь, будешь мной гордиться.

Скрежет перешел в хрип, старика затрясло, он начал кашлять, сложился пополам. Он явно был взбешен, что не может высказать то, что хочет.

– Как я буду одета? Ты будешь смеяться, но я еще об этом не думала. Платье? Ну ладно, надену платье. Обещаю. Причешусь красиво и надену те бриллиантовые сережки, которые ты подарил мне на четырнадцатилетие. Ты помнишь? Я, может быть, получу приглашение на концерт в Майами, ты придешь на него, скажи? Обещай мне!

Она говорила, говорила ему о своих сережках, о программе «60 минут», о сонате Рихарда Штрауса, которую Гэри хотел сыграть вместе с ней.

– Ты помнишь, та наша соната, которую мы репетировали в гараже перед моим отъездом… Мы будем ее играть вместе, Гэри Уорд и я.

Скрежет на другом конце трубки стал пронзительным криком, словно вырвавшимся из глотки ликующей Горгоны. Калипсо положила руку на телефон, чтобы смягчить звук.

– Я люблю тебя, abuelo, – тихонько прошептала она, – береги себя.

Улисс ревел.

Изо всех сил тряс головой. Струйка слюны спустилась на его подбородок. На глазах пылали яростные слезы. Он тянул лицо вперед, показывая на шкаф.

Росита уже научилась понимать жесты мужа. Она устремила взгляд на антресоль.

– Там, наверху? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы я поискала что-то там, наверху?

Он кивнул. Она пошла за стремянкой. Лицо Улисса искривило подобие улыбки.

Она поднялась на ступеньку, посмотрела на него. Он опять кивнул. Она поднялась на следующую ступеньку, потом еще и еще на одну.

– Ты в конце концов убьешь меня, – пробормотала она.

Он возбужденно тряхнул головой. Словно хотел сказать: кончай уже ломаться, лезь быстрее!

– Я знаю все, что ты думаешь, ты об этом частенько забываешь. Я теперь по каждой твоей реснице все твои мысли читаю.

Он вновь зарычал. Человек, не владеющий ни руками, ни ногами, лишенный языка, пришедший в состояние зверя.

– Как же я тебя любила и как же я смогла тебя простить! – вздохнула она и нащупала рукой сумку.

Облачко едкой пыли вылетело с антресолей, попало ей в рот, в нос, защипало в глазах. Она закашлялась, чихнула. Она сплюнула пыль, выругалась.

– Нет! Это сумка американки! Я не прикоснусь к ней! Ты хочешь уехать, да? Ты хочешь уехать?

Он выдвинул вперед подбородок, приказывая ей открыть красную нейлоновую сумку.

Она возмутилась, повернулась к нему. Теперь уже она кричала: «Нет! Даже не проси меня, я не стану этого делать».

Она вопила, он рычал, она плакала, он скрежетал. Она ни за что не желала спускать эту сумку.

Он сверлил ее огненным взглядом, и она с вызовом смотрела на него с высоты стремянки. «Ты сделаешь это, – приказывал он, – потому что я так хочу!» – «Никогда, – возражала она, – я и так много страдала из-за тебя». – «Я остался, я выбрал тебя, в чем ты меня упрекаешь?» – «Да, но какой ценой все получилось? И почему я должна за это постоянно расплачиваться?» – «Я хочу, чтобы ты это сделала», – корчась бездвижно, требовал он. «Неужели эта история будет преследовать меня всю жизнь?» – молила она, сопротивляясь из последних сил.

Странное зрелище являла собой эта дуэль двух стариков. Он в инвалидном кресле, парализованный, со скрюченными ногами, и он корчился, желая что-то сказать, что-то рычал, а она, тяжелая, грузная, стоящая на последней ступеньке стремянки, теребящая сумку из красного нейлона, отказывалась спускать ее вниз.

Они уже знали, кто победит, но не хотели слишком сдаваться, поскольку дух этой битвы был последней живой, горячей страстью, которая им осталась.

* * *

Она его видела! Она видела его!

Она припарковала машину за университетом. Разговаривала через стекло со студентом, который бежал за ней от улицы Пастера. Она пыталась въехать на паркинг, он постучал в окно. Она остановилась, открыла. Это было неудачное место и неудачное время, ей нужно было читать лекцию, но он очень просил его выслушать. «Садитесь, – сказала она, сгребая бумаги и книги с соседнего сиденья, сбрасывая их назад, на подстилку Дю Геклена, который недовольно заворчал. – Прости, дружище! У нас образовалась компания».

Падал мелкий дождь, пронизывая до костей, порывы ветра выворачивали наизнанку зонтики, гоняли по улицам бумажки и пакеты. Студент пригладил рукой волосы, дул на озябшие пальцы, на носу висела капля.

Его звали Жереми, а поговорить он хотел о своем дипломе. Увидев Дю Геклена, он сперва слегка отпрянул в испуге. Но потом сел на переднее сиденье, прижавшись к дверце, чтобы быть подальше от Дю Геклена. Парню было двадцать пять лет, плечи сгорблены, щеки в маленьких прыщиках, бритые виски. «Он, видимо, рано облысеет», – проскочила у Жозефины невольная мысль. Она тут же вспомнила Антуана: вот кто ужасно боялся, что у него выпадут волосы. Он утверждал, что есть три роковых возраста, способствующих облысению: двадцать, сорок и шестьдесят лет. Потом можно уже не волноваться. Он признавался ей, что облысение – проблема номер один для мужчин. Поважнее, чем любовь.

– Что случилось, Жереми?

– У меня не получается, мадам. Не получается.

Он писал свой диплом о развлечениях в средние века, о хорошем питании, праздниках, танцах, песнях, сексуальном наслаждении, контроле церкви, о практиках, которые считались развратными, а следовательно, сатанинскими. Он начал эту работу с удовольствием, самоуверенно и нахально развлекая читателя скабрезными анекдотами, муссировал тему сексуального страха, который внушала женщина и ее генитальный аппарат: «Он холодный, влажный, а матка испытывает странное наслаждение, напоминающее чувства змеи, которая в поисках тепла заползает спящему человеку в рот. Сексуальная мощь женщин внушает опасение. Избыток влажности в женском теле дает ей неограниченные способности к сексуальному акту. Она не может быть утолена, ее вожделение постоянно возобновляется. Говорят, кстати, что женщина – единственная самка в животном мире, которая желает сексуальных отношений после оплодотворения». Чувствовалось, что он наслаждается темой. Но, увы, он изрядно растерял свою самоуверенность перед лицом трудностей, которые появились на его пути.

Жозефина просмотрела его доклад. Слишком много анекдотов, никакого плана, явный недостаток знаний и стиля.

– Это набор слов. Вы теряете нить, поскольку у вас нет четко выраженной позиции. Когда вы рассказали все анекдоты, вам стало не о чем писать.

– Об этом я и хотел с вами поговорить.

– Ну, вы нашли не очень-то подходящее время, у меня через пять минут лекция!

– Ну пожалуйста, мадам Кортес!

Он посмотрел на нее грустными глазами бродячего пса с большой дороги. На шее у него были красные пятна, следы экземы, и он машинально почесывался, прикрывая при этом глаза, словно это доставляло ему удовольствие.

– Может быть, встретимся после лекции?

– Мы не сможем поговорить, будет столько народу…

– Ну тогда договоримся на следующий раз…

Она поискала в сумке еженедельник, нашла его и, поворачивая голову к молодому человеку, заметила красный минивэн, который был припаркован на стоянке. Минивэн с картинкой на левом боку. Почему эта машина привлекла ее внимание? Может быть, она подумала о том, что говорят о красных машинах: они чаще, чем другие, попадают в аварии? А может, ее заинтересовала картинка: голова охотничьей собаки? И где сейчас ее мобильный? Похоже, в сумке его нет. Она теряла его уже третий раз за две недели! И всегда находила почти что с сожалением. Как будто она не желала быть обнаруженной. Как будто хотела, чтобы все оставили ее в покое.

Ей необходимо побродяжничать. Подальше от Парижа, от Зоэ. Подальше от Лондона, от Филиппа, от Ширли. Имея с собой в качестве спутника только старого доброго Дю Геклена.

Хотя Жозефина внимательно слушала студента, она тем не менее заметила, что из машины вышел человек, хлопнул дверцей и решительным шагом направился в ее сторону. С трудом разбирая реплики Жереми, она наметила в еженедельнике время встречи, подумав при этом, что минивэн ужасно забрызган грязью: «Да, да, мы можем увидеться в следующий вторник. Встретимся в кафетерии, я перечитаю ваш текст и смогу с вами поговорить более подробно и основательно». Жереми кивал: «Да, вы очень мне поможете, а то я начинаю утрачивать веру в себя, я, видно, начал слишком быстро…» – «Слишком быстро и слишком дерзко», – добавила она, улыбнувшись.

Человек приближался, она смотрела, как он идет навстречу ветру, слегка наклоняясь вперед, уткнув нос в воротник пальто… Он двигался словно в замедленной съемке. Она не видела ни его глаз, ни лица, но знала, что это он.

Ей захотелось закричать, поднять руку, защищаясь. Он сейчас разобьет стекло машины, это точно. Жозефина задохнулась от ужаса.

– Что с вами, мадам? Вы вся дрожите…

– Нет-нет, все нормально.

Человек прошел мимо. Так близко, что задел рукой дверцу, но на сидящих в машине даже не посмотрел. Она заметила лишь рукав из грубой промасленной ткани, затем спину, плечи, руки в толстых перчатках. Он был высокого роста, двигался легко и энергично. В его походке была почти кошачья упругая легкость, в движениях – уверенность человека, которого не остановишь приказом или угрозой. Она не увидела его лица и не поняла, сколько ему примерно лет.

Посмотрев на часы, Жозефина вскрикнула: «Боже, я опаздываю на лекцию! А мне еще надо сделать один телефонный звонок. Вы можете предупредить всех, что я скоро приду?»

Жереми вышел из машины, рассыпаясь в благодарностях: «Мерси, мадам, мерси, мадам. Вы знаете, вам удалось меня успокоить». Она перевела дух, дождалась, когда сердце перестанет бешено биться, и тоже вышла из машины. Вокруг завывал апрельский ветер.

Первое, что она сделала, – записала номера той машины. Табличка была забрызгана грязью, владелец мог нарваться на штраф от дорожной полиции. Номера были старые, заканчивались на 89. Департамент Йонн. Префектура Осер. Субпрефектура Санс. В 1234 году в Сансе Людовик Святой женился на Маргарите Провансальской. Еще там скрывался папа Александр III с 1162 по 1165 год.

Она с удивлением отметила, что собака на рисунке довольно симпатичная, с красивой умной мордой и длинными коричневыми ушами, висящими, как перчатки. Казалось даже, что она улыбается.

Она спросит у Гарибальди, кто владелец этой машины. Она с Гарибальди практически никогда не виделась, но знала, что может на него рассчитывать. Их словно связала невидимая нить после смерти Ирис и Лефлок-Пиньеля*. Они вместе прошли с инспектором через все это расследование. Сперва не доверяли друг другу, потом доверились и наконец стали даже почти друзьями. Она иногда видела его имя в заметках на полосе криминальной хроники и тогда отправляла ему коротенькую смску: «Браво, вы просто молодец!» Он всегда отвечал: «Спасибо. А вы как поживаете?» Это был одинокий, молчаливый человек. Но достаточно было ему услышать в трубке произнесенное Жозефиной: «Алло! Это я», чтобы его голос теплел и с невыразимой нежностью отвечал: «Мадам Кортес, как раз сегодня утром я о вас думал…» Это, скорее всего, было преувеличением, но ее радовала мысль, что он вспоминает ее добрым словом, бреясь перед зеркалом.

Она обернулась, убедилась, что тот человек ушел, подошла к автомобилю, обошла его вокруг. В кузове насыпана земля, колеса в грязи, стекла засаленные. Не похоже, чтобы владелец сдувал с него пылинки и начищал по воскресеньям под звуки радио.

Она сделала вид, что в ботинок попал камешек, сняла его, стала вытряхивать, опершись на дверцу машины. Украдкой заглянула в кабину. Заметила там кучу разных вещей: инструменты, бумаги, мешки кукурузы, пшеницы, подсолнечных семечек, саперную лопатку, резиновые сапоги, карманный фонарик, швейцарский перочинный нож, клубки шпагата, пластиковые пакеты, секаторы, кепку-бейсболку, веревку, старые тряпки, разноцветные проводки, батарейки, соломинки, пакеты с зерном для птиц, скатерть, кувалду, а в нише для перчаток – шурупы, винты, каталог сельскохозяйственных товаров «Санглиер» и такой же каталог фирмы «Брикоман». Этот человек, видимо, фермер. Живет в деревне или небольшом поселке. Обрабатывает землю, выращивает скот. Почему он следит за ней? Может быть, он шпионит для кого-то другого? Или же… это городской житель, и он просто в целях маскировки воспользовался этой грязной рабочей машиной?

А может быть, он ее украл?

Она заглянула с другой стороны. Еще какие-то мотки проволоки, упаковки пива, шампунь, конфеты «Крема» и… завернутое в ярко-зеленую тряпку охотничье ружье.

Она не помнила, как в тот день читала лекцию, она была как сомнамбула. Слова слетали с ее губ, но в их смысл она не вдумывалась. Она не была уверена, что вообще говорит что-то, голос висел в воздухе. И она слушала его, удивляясь: откуда он, зачем.

Тема лекции была: «Женское начало в Романе о Розе”».

Она смотрела на третий ряд аудитории, скороговоркой выпаливая текст лекции. Студенты усердно записывали. А человек был на месте, как обычно.

– Играя на пристрастии женщин к моде, с женоненавистническим пылом утрируя это пристрастие, «Роман о Розе» муссирует, облекая в аллегорические формы, угрожающее намерение некоторой части женщин поглотить, пожрать мир мужчин. Как утверждает автор рондо, датирующегося этим временем, жадные, алчные модницы тринадцатого века изнывали от желания получить кусочек кожи возлюбленного – «un tronson de vo pel» – и приколоть его к своему платью.

Когда она произнесла слова «un tronson de vo pel», ей показалось, что человек как-то отреагировал, оживился. Показалась ли ему эта идея нелепой или, наоборот, ему захотелось отрезать и пришпилить к одежде кусок кожи своей любовницы?

Она украдкой наблюдала за ним.

Ей было не так страшно, как при его предыдущих появлениях, как будто, заглянув внутрь его минивэна, она получила некоторое преимущество.

«Да, но ружье… Конечно, все так, но ружье…» – пронзила непрошеная мысль.

Потом, как обычно, ближе к концу лекции, человек отделился от стены, выпрямился, тихо приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Жозефина решила, что найдет предлог, чтобы попросить одного из студентов проводить ее до машины.

И потом переночует в Лионе. Не было у нее сил сейчас на долгую дорогу домой. Надо только предупредить Зоэ.

И мобильник еще тоже надо найти. Наверное, он завалился за подстилку Дю Геклена. Или застрял между ящиком для перчаток и передним сиденьем.

Какая разница? Она ни от кого не ждала звонка.

Она выехала с университетского паркинга и отправилась в маленькую гостиницу в центре Лиона, уже знакомую и привычную ей. Пансион «Менессон» – так называлась гостиница – представлял собой узкий трехэтажный дом с высоким цокольным этажом. Пятнадцать комнат, вылизанных до блеска, зеленые кретоновые занавески на окнах, волнующий запах шоколадных пирожных на лестницах. Старомодное заведение, принадлежащее мадам Менессон, которая симпатизировала Жозефине и оставляла для нее комнату на первом этаже с окнами на улицу.

А еще мадам Менессон любила Дю Геклена. И он отвечал ей взаимностью. Прижимался к ее ногам, от избытка чувств высовывал язык, изображал изголодавшегося пса, тяжело дыша ловил на лету печенюшку. Она наклонялась, гладила его и ласкала, он ронял слюни от удовольствия.

Этот ритуал повторялся при каждой их встрече.

Каждый раз она ставила ему миску с водичкой в ванной и складывала остатки обеда постояльцев еще в одну миску – красивую, глиняную. Дю Геклен налетал на миску, как только открывалась дверь, тормозил на секунду, вдыхал аппетитный аромат и потом, урча и чавкая, поглощал все содержимое. Потом валился на пол, поворачивался на спину и раскидывал ноги с грацией расчлененной лягушки.

В этот вечер, зайдя в комнату, Жозефина зажгла только ночничок с розовым абажуром, стоящий в комнате у кровати. Сняла туфли, улеглась на кровать, повторяя про себя: «Я видела этого человека! Я видела этого человека! Наконец-то! Я узнаю, кто он такой, состоит ли на учете в полиции, сидел ли в тюрьме, или же это обычный мирный гражданин». Останется только узнать, почему же он преследует ее. Но вид у него не страшный, честно говоря.

Да, но… имеется еще и охотничье ружье у него в минивэне.

Она лежала на постели в каком-то тревожном полусне-полубреду, глядя в окно через задернутые занавески на огни города, слушая хриплое мерное дыхание Дю Геклена, который, насытившись, уснул, шаги постояльцев, возвращающихся в свои комнаты, – голоса окликали друг друга, назначали встречи в кафе или по дороге – и тут ее пронзила мысль: этот человек ничего о ней не знал.

– Он ничего обо мне не знает, это очевидно!

Он знает, как ее зовут, знает, что она читает лекции по Средним векам в Лионском университете, что пишет романы, возможно, он видел их на тумбочке возле кровати у своей жены, дочери или матери, но ничего другого он не знает. Почему тогда он так подолгу слушает ее лекции, стоя недвижимо у двери?

Есть еще какое-то обстоятельство.

Которого она не знает.

А еще есть это охотничье ружье в его машине, завернутое в ярко-зеленую тряпку.

* * *

Она встала. Села на батарею под окном, положила сверху ноги, раздвинула шторы, обняла колени руками. Свет ночных фонарей разрисовывал ночь длинными, тревожными линиями. Время где-то половина десятого. Улица была пустынна. На темном небе – ни звездочки. Сегодня она не станет говорить с отцом, она будет гадать по книге. Попробует растолковать послание из слов.

Она соскучилась по Филиппу.

Она не говорила с ним об этом человеке.

Она вообще с ним в последнее время почти не говорила.

Она одна-одинешенька против этого человека, который преследует ее.

Проснулся Дю Геклен. Подошел, положил свою тяжелую голову ей на колени. Давил изо всех сил, словно настаивая: «А я-то здесь, ты меня-то не забывай!» Она погладила его по морде, поцеловала в нос: «Знаю-знаю, знаю все, что ты сказал бы мне, если бы умел говорить».

Он деликатно лизнул ей руку, словно прося позволения, провел шершавым языком по пальцам, принялся облизывать бурно и настойчиво, даже навязчиво, поскольку она никак не реагировала. «Мне не нравится, когда ты молчишь, – казалось, говорил он, – ну пошуми, ну закричи, не сиди так, не копи мрачные мысли. В тишине все делается страшным и ужасным».

Она легонько шлепнула его по спине и сказала: «Да-да, я поняла, но как тебе это объяснить? Я знаю, что ты все поймешь, у тебя ведь были в твоей собачьей жизни и голод, и боль, и сражения. Я не забыла, что подобрала тебя, когда ты бродил по улицам Парижа, ночью, прогуливаясь в компании Лефлок-Пиньеля, помнишь? Я сначала испугалась тебя, до того ты был уродливый!»

При воспоминании о Лефлок-Пиньеле Жозефина аж подпрыгнула. «Ты что, дурочка, – успокоила она себя тотчас же. – Он не может тебя преследовать, он давно умер, а вот его сообщник, не помню уже, как там его звали? У него было трудное для запоминания имя, Ван ден Чего-то там».

Ван ден Брок.

На процессе Ван ден Брок получил десять лет тюрьмы как сообщник в убийстве Ирис Дюпен. Он отрицал обвинения в подстрекательстве к убийству, уверял, что был всего лишь свидетелем безумия, охватившего человека, который, действительно, был его другом. Это было пять лет назад. Он еще не должен был выйти из тюрьмы. «А почему бы нет? – вдруг задумалась Жозефина. – Ведь его могли оправдать условно-досрочно. Нет, нет! Я бы его узнала! И к чему ему бродить среди студентов? Никакого смысла».

Ночью все становится страшным и ужасным. Тени становятся длинными, выпускают когти. «Что так уж изменилось в этой розовой комнатке, что я сижу и дрожу от страха? И что это за страх? Тот, что родом из Лондона? Будь честной, Жозефина, не лги себе. Ложь – плохой советчик. Она увлечет тебя в опасные подземелья, а потом удерет от тебя с ехидным улюлюканьем».

Легкий белый дымок заклубился возле вентиляционного отверстия в комнате, пролетел перед ее глазами и растворился в воздухе.

Она соскучилась по Филиппу.

Она позвонила на вахту, спросила у мадам Менессон, не находила ли та ее телефон. Возможно, она сегодня утром забыла его на стойке.

– Опять вы телефон потеряли! Да вы нарочно это делаете, мадам Кортес! – смеясь, воскликнула мадам Менессон.

– Я положу его во внутренний карман сумки и не стану больше бросать где попало.

– Уж конечно! А то у вас это превращается в какую-то манию!

Жозефина нервно хохотнула и повесила трубку.

* * *

Потеряет-потеряет. Снова обязательно потеряет.

Она не хотела, чтобы английский номер высвечивался на ее экране. Когда Жозефина его видела, она не отвечала. Ей нечего было сказать. Бесполезно добавлять к этому слова.

Уголки ее губ потянулись вниз, словно к ним привесили гирьки, она едва сдержала слезы. Она одна-одинешенька. Или чувствует себя одинокой.

Какая, в сущности, разница?

Это случилось несколько недель назад в Лондоне.

Близился день рождения Филиппа. Она купила два билета на музыкальную комедию «Книга мормона», о которой говорил весь Лондон. Девять премий «Тони», в том числе в категории «Лучший мюзикл». Она заботливо спрятала их в кошелек рядом с фунтами и евро. Но Жозефине хотелось сделать Филиппу еще один сюрприз. Подарить ему репродукцию рисунка Люсьена Фрейда. Она была выпущена ограниченным тиражом. Безумная прихоть, это точно. Это безумие она читала в глазах Филиппа каждое утро, каждый вечер он уносил его в свой сон. Безумная прихоть возникла, когда он читал каталог живописи, попивая старый тягучий виски. Он ткнул пальцем в страницу каталога, задержал его на мгновение, пожал плечами, глубоко вздохнул и перевернул страницу.

Жозефина заметила это и в душе возрадовалась: «Теперь я придумала, что подарю ему на день рождения! Ничего, что придется разбить копилочку! Пропади они пропадом, и скупцы, и скупердяи!”[23]»

Жозефина прошлась по лондонским галереям в поисках нужного рисунка.

Она шла, счастливая и радостная. Солнышко, холодное февральское солнце, ласкало ее затылок, щеки, запястья. Она нахваливала себя вполголоса: «Ну кто еще, кроме меня, может читать в мечтах Филиппа, угадывать его секретные желания?»

Только влюбленная женщина расшифровывает знаки: взгляды, вздохи, дрогнувшее веко, сжавшийся кулак. Влюбленная женщина всегда начеку.

Ей надо было навести справки, найти в журналах название и адрес галереи, где выставлены эти рисунки. Кропотливая работа влюбленного муравьишки. Как же это прекрасно, как прекрасно – любить и быть любимой! Она шла вприпрыжку, краснела от стыда за себя, но не могла удержаться и опять чуть подпрыгивала.

«Вчера ночью под вышитым балдахином нашей кровати он сотворил из меня неутомимую потаскуху, которая изнемогла от страсти, обессилела от ласк, но все равно была готова вновь прильнуть к нему и целовать, и покусывать его кожу, увлекая в новую пучину страсти. Недорого стоит такая моя любовь, если мой подарок не будет безумством расточительности!» – пропела она, вспоминая строки из «Песни песней»:

На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его. Встретили меня стражи, обходящие город: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?» Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его…

И она хихикала в воротник пальто, мороз щипал ее за щеки и за нос так, что хотелось чихнуть.

Она остановилась у галереи «Блейн/Саутерн» на углу Ганновер-сквер и Ганновер-стрит. Там продавались рисунки Люсьена Фрейда. И главное, тот самый, изображающий мрачную комнату, в которой стоят маленький столик и узкая железная кровать с медными шашечками, на которой в беспорядке разбросаны подушки, а на смятом постельном белье угадывается отпечаток обнаженного тела. Она колебалась между ним и изображением тощего пса с грустным, несколько пристыженным взглядом. Он был такой трогательный, внушал сострадание, так и просил: «Ну погладьте меня!»

Но он был уже продан.

– Его купила какая-то женщина. Она тоже, как вы, выбирала между этими двумя, – сообщила ей сотрудница галереи. – Надо признать, они оба хороши, хотя такие разные…

– Это не страшно, – сказала Жозефина. – Тогда я куплю комнату.

Собака была, возможно, милее, нежнее… но кровать шептала: «Я пойду за тобой на край света, мне нравится твоя мужественная уверенность в себе, твой безусловный авторитет».

– А вы могли бы мне красиво упаковать ее? Я приду за ней завтра.

И она вышла, легкая, красивая, и пошла под прозрачным английским солнцем.

Она напевала, чтобы немного развеять счастье.

Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его…

Ее чуть не раздавил красный автобус, который поворачивал вровень с тротуаром, он душераздирающе засигналил, аж уши заложило. «Ох, простите меня, я задумалась, – пробормотала она, извиняясь перед прохожим, который обозвал ее сумасшедшей. – Вы просто не понимаете! Знаете Песнь песней”?»

Она изо всех сил старалась не покраснеть во время ужина, когда Филипп рассказывал о Люсьене Фрейде Александру и французским друзьям, приехавшим из Парижа. Он сказал в заключение, что его безумство коллекционера отошло в прошлое, что сейчас перед ним стоят более серьезные задачи. Он выпалил это быстро, на одном дыхании, и Жозефина поняла, что на самом деле он кривит душой.

Каждый внес свою лепту, высказавшись на тему о том, что цены на картины достигли воистину непомерных размеров. Спекуляция стала подлинным бедствием, везде деньги, золото, о самом искусстве уже никто не думает. Ну и что тут поделать, действительно, стоит заняться чем-нибудь другим.

– Вы можете себе представить, сколько обедов для голодных я могу финансировать за деньги, равные стоимости одного такого рисунка? – спросил Филипп. Голос его должен был звучать легко и иронично, но в нем все равно угадывалась грусть.

На следующий день Жозефина вернулась в галерею. Она проходила мимо банка «Барклайс» и тут заметила Ширли. Та шла, глядя под ноги, с пакетом в руке.

– Ширли! – закричала Жозефина, размахивая руками.

– Жозефина… – подняв голову, не сразу ответила Ширли. – Что ты тут делаешь?

– Пойдем попьем чайку? Мне только надо успеть в галерею.

Она показала пальцем на вывеску «Блейн/Саутерн».

Ширли пробормотала: «Уж не знаю, у меня времени просто нет, надо бежать, я спешу, не знаю».

– Но послушай, Ширли, я уже два дня как в Лондоне, а мы еще не увиделись! Ты не пришла вчера вечером на ужин. И, кстати, ты вообще больше не приходишь к нам ужинать. Я, в конце концов, начну думать, что ты меня избегаешь!

Ширли развела руками, потом хлопнула себя по ляжкам несколько раз подряд, словно тонула и звала на помощь. «Нет, нет, – затараторила она, – это только сейчас, ну понимаешь, время так летит, да еще холодно, Мюррей Гроу, дела в приюте, надо бегать по магазинам, а когда ты, кстати, приехала? Как там Зоэ? А как в Париже с погодой?»

Она говорила все подряд, механически поднимая и опуская руки, и пакет забавно двигался в такт ее движениям. Жозефина засмеялась.

– Я надеюсь, твой груз не бьется…

– Нет, нет. Это… Ну, я не знала, что купить и…

Ширли замолчала, словно не знала, признаваться ей или нет.

– Это плащ для Оливера. Он жаловался, что ему нечего надеть, а на улице постоянно идет дождь. Ты же знаешь, какой он. Ворчит-ворчит, а толкнуть дверь и зайти в магазин ему в голову не приходит…

– Как он поживает? Очень хотелось бы его увидеть, – сказала Жозефина и тут же пожалела о своих словах. Она вспомнила, что накануне, когда она заходила на Мюррей Гроу, Пенелопа, которая занималась бесплатными обедами вместе с Ширли, по секрету шепнула ей, что Ширли в дурном настроении, и она думает, что у них там что-то не ладится с Оливером и поэтому Ширли сходит с ума. Бросается на всех.

– Ой… я не хотела, Ширли, у меня вырвалось…

– Что у тебя вырвалось? – поинтересовалась Ширли, воинственно вздергивая подбородок.

– Я не хотела тебя огорчить.

– Огорчить меня? Жозефина, да ты сама не знаешь, что несешь!

В голосе ее слышались агрессивные нотки. Жозефина не могла этого не заметить, ее это несколько обидело. Она протянула руку к Ширли.

– Прости меня, я не хотела тебя обидеть. Что-то не так?

– Да нет же! Все очень хорошо. Почему что-то должно быть не так? Ты уже раздражаешь, Жозефина, своим желанием вылечить всех и каждого, словно весь мир – большая больница!

Жозефина внимательно посмотрела на нее и сказала себе: «Да, точно что-то не ладится». Она взяла Ширли за локоть, увлекла ее в галерею, сказала владелице: «Здравствуйте, я мадам Кортес, я приду за рисунком несколько позже, буквально через час, вы не против?»

Женщина удивленно посмотрела на них, хотела было что-то спросить, но промолчала и просто кивнула:

– Никаких проблем, мадам Кортес. До скорого.

Она бросила озадаченный взгляд на Ширли, та отвернулась.

Жозефина с Ширли вышли, и уже на улице Жозефина спросила:

– А ты знаешь эту женщину?

– Нет. Она меня, вероятно, с кем-то перепутала.

Перед большой застекленной витриной галереи Жозефина остановилась, сжала руку Ширли и сказала:

– Вот посмотри на нас, Ширли, ведь мы замечательные подруги, да? Сейчас мы пойдем пить чай и ты все мне расскажешь.

– Но мне нечего рассказывать!

– Мы не виделись три недели, и тебе нечего мне рассказать?

– Да у меня времени нет.

– Ну, найдешь время, – приказала Жозефина, подталкивая Ширли к улице Пикадилли.

– Мне не хочется ничего рассказывать, Жозефина!

– Ясное дело, это-то меня и беспокоит. Пойдем в «Фортнум энд Мейсон». В это время там полно свободных мест. Пойми, ты не одинока в жизни, у тебя есть я. Я твой друг, ты все можешь мне сказать. И завтра ты придешь к нам в гости на день рождения Филиппа. Это приказ.

– Я не люблю подчиняться приказам. Ты должна была бы это запомнить, Джо, – отвечала Ширли глухо, грустно.

Жозефина была счастлива, поскольку ожидала завтрашний праздник, поскольку была счастлива, что солнце греет ей затылок, поскольку встретила любимую подругу. Она крепко держала Ширли под руку, то отпускала, то вновь сжимала, смотрела на нее, улыбаясь. Она еще раз сказала настойчиво: «Ну давай, Ширли, соглашайся… Если ты не пойдешь, все будет не так».

– Ты правда так думаешь? – промямлила Ширли. Голосок у нее был несчастный-пренесчастный.

Тут Жозефина почувствовала, что она чего-то не улавливает. И по дороге в кафе уже ощутила какую-то беду, нависшую над головой.

Она вытянула шею, чтобы поймать еще немного солнца, а потом вместе с Ширли зашла в большое здание из красного кирпича, где на деревянном панно фисташкового цвета вырисовывались буквы, которые наполняли ее сердце радостью: «Фортнум энд Мейсон».

– А ты читала, что у них написано в меню? – сказала она, пытаясь разрядить атмосферу. – Вот послушай: «1 марта чайный салон открывали Ее Величество Королева, герцогиня Корнуольская и герцогиня Кембриджская и окрестили его Чайный салон бриллиантового юбилея, наполненный радостью и восторгом”». Ох, люблю я англичан! У них необыкновенное чувство торжественности, этикета.

Ширли, казалось, была целиком погружена в созерцание меню.

Официантка подошла и стала ждать, пока они сделают заказ.

– Я возьму ребра ягненка с фасолью и как можно больше соуса, – заявила Жозефина, – я умираю с голоду. Вы поняли меня: как можно больше соуса!

– Я поставлю рядом с вами на стол соусницу.

– Замечательно.

Ширли заказала чай с тостами. Она поставила свой пакет на стул. Он был безупречно-белый, обвязанный шикарной пеньковой веревкой.

Ширли помалкивала. Время от времени она открывала рот, чтобы произнести фразу, но не решалась, сгибала и разгибала край скатерти, сгибала и прижимала его пальцами.

– Как у тебя на Мюррей Гроу? – спросила Жозефина.

– У нас много работы. Я устала. Бегаю повсюду, мало сплю.

– У Филиппа тоже усталый вид.

– В самом деле? – сказала Ширли. – Однако по нему не видно… Он развил такую бурную деятельность.

– А Оливер? Как он поживает?

– Он путешествует, редко бывает здесь. А в остальном все нормально…

Голос Ширли звучал крайне невыразительно, словно она рассказывала выученный текст. И она все сгибала и разгибала край скатерти, стараясь не встречаться с Жозефиной взглядом.

– И потом сейчас холодно, зима никак не кончится, мне хочется куда-нибудь на солнышко.

– А почему бы тебе не взять несколько дней отпуска? Я уверена, что Филипп это поймет. Вы теперь хорошо организованы, вы можете заменять друг друга по очереди. Он вот, например, собирается поехать на две недели в Японию.

Ширли внезапно оживилась, подняла голову и спросила:

– Когда это?

– Да уж скоро. Он едет к своему другу Такео. Утверждает, что поездка к нему на десять дней стоит десяти сеансов талассотерапии.

– Он ничего мне не говорил!

– Ну забыл, наверное.

– Но это же важно! Он должен был мне сказать!

– Он наверняка хотел тебе…

– Мы все-таки вместе работаем! Я вот заранее его предупреждаю, если планирую куда-то уехать. Он перегнул палку тут, явно перегнул!

– Тебе не кажется, что это ты сейчас перегнула палку?

– Нет, – упрямо продолжала Ширли. – Нисколько. Ты просто не сидишь там все утра и все вечера! А я сижу. Я не пропустила ни одного дня.

– Ох, Ширли, прошу тебя, не будь такой агрессивной.

– Я не агрессивна, я просто хочу, чтобы со мной хорошо обращались, это разные вещи.

– Но ты же не одна там!

– Знала бы ты, как там все работает! Ты живешь далеко отсюда, далеко от всех нас, ты уже вообще ничего в этом не понимаешь!

Жозефина с ужасом посмотрела на подругу и спросила:

– А почему ты так со мной разговариваешь?

– Как я с тобой разговариваю?

– Агрессивно разговариваешь, словно обвиняешь меня в чем-то. Я чем-то провинилась перед тобой?

Ширли мотнула головой.

– Ты избегаешь меня, Ширли.

– Это неправда! Это ты, наоборот, думаешь, что весь мир должен остановить свое движение, потому что ты ступила ногой на английскую землю.

– Но раньше-то мы все время виделись!

– Ну и что, это, допустим, было раньше. Времена меняются.

– Что происходит, Ширли?

– Ничего не происходит и ничего не произошло. Ты понимаешь: ни-че-го! Ты все напридумывала…

– Что я напридумывала? – опешила Жозефина.

– Ну, напридумывала, и все… И вообще, ты меня нервируешь!

Жозефина протянула руку к Ширли в знак примирения. Ширли резко вывернулась и обреченно воздела руки вверх. Она толкнула при этом официантку, которая шла со своим подносом. На нем были чай, тосты, бараньи ребрышки, фасоль и соусница, полная жирного соуса. Все это рухнуло на Ширли, потекло густыми струями на стул, где стоял пакет, и дальше по ножкам на коврик. Официантка вскрикнула, Ширли забормотала извинения, Жозефина окунула салфетку в стакан воды и попробовала вытереть одежду подруги.

Все разговоры затихли, люди смотрели на них, пряча улыбки за салфетками у губ.

Ширли вскочила и побежала в туалет.

Жозефина недоуменно смотрела ей вслед.

Что же все-таки случилось? Что она такого сказала, отчего Ширли так взволновалась?

Ей хотелось вернуть веселое утреннее настроение, радость, с которой она бежала в галерею. Она уже ни в чем не была уверена, обвиняла себя в неуклюжести, бестактности, неловкости.

Вот вечно у нее так.

Стоит ей себя почувствовать сильной, свободной, смелой, иногда даже – что не часто случается – умной и красивой, как сразу… Происходит нечто, какая-то, пожалуй, даже мелочь или случай в метро, возникает шальная мысль, или на улице портят настроение – она слышит какое-то замечание, принимает его на свой счет и всему конец. Она чувствует себя брошенной, потерянной и при этом еще и виноватой, словно сделала какую-то глупость. Какую – неизвестно, но это точно ее вина.

Совершенно точно – ее вина.

Она опустила глаза. Взгляд остановился на пакете, который стоял на стуле. Он был испачкан коричневым соусом, краешек оторвался и висел.

Жозефина позвала официантку, чтобы попросить о помощи. Та все не обращала на нее внимания, Жозефина махала ей напрасно. Опять посмотрела на пакет. Решила заглянуть под упаковочную бумагу, чтобы проверить, не испачкан ли плащ. Взяла пакет, удивилась, какой он тяжелый и твердый, заглянула под первый, потом под второй слой обертки и с удивлением обнаружила рисунок, который назывался «Собака». Рисунок Люсьена Фрейда.

Почему Ширли солгала ей?

Да это смешно! Оливер вполне имел право любить Люсьена Фрейда. Да только вот это на него совсем не похоже. Чтобы расслабиться, Оливер смотрел по телевизору «Симсонов» и разглядывал комиксы. Все время одни и те же: «V значит вендетта», «Хранители», «Из ада». Или же уезжал и накручивал километры на велосипеде. Так Ширли с ним и познакомилась: ее велосипед чуть не врезался в велосипед Оливера возле прудов в Хэмпстеде.

Когда они ужинали вчетвером и Филипп заводил разговор о какой-нибудь картине или о выставке, которая ему понравилась, Жозефина замечала, что Оливер начинает смотреть в сторону. Она заговорщицки улыбалась ему, и он улыбался в ответ с видом нашкодившего ребенка. Женщины всегда хотят переделать мужчину, с которым живут. Всегда. «Все мы одинаковые, – произнесла она вполголоса, тряхнув головой. – До чего приятная мысль!»

Она едва заметно улыбнулась. И повторила: «Все одинаковые».

Ширли хотела «развивать» Оливера. Она пыталась сделать из него эстета. Такого, как Филипп. Очевидно, Филипп говорил с ней о Люсьене Фрейде. О его манере писать долго, вдумчиво, стараясь постичь душу натуры, выразить в своем творении надежду, память, чувственность и ответственность, да-да, ответственность… Она словно услышала Филиппа. Увидела Ширли, которая, раскрыв рот, внимает его речам. Филипп так прекрасно рассказывает о том, что любит.

Белый конвертик вылетел из промокшей упаковки. Жозефина подобрала его, понимая, что вторгается в интимную жизнь Ширли. «Это нехорошо, – рассудительно произнес голосок в ее голове». – «Да, но мне интересно, как же она объяснит свой подарок Оливеру… Это точно ее почерк».

Она тихонько открыла конверт, посмотрев предварительно, не идет ли Ширли. Достала маленький картонный квадратик. Еще взгляд в зал – и она прочитала надпись: «For your eyes only»[24].

Жозефина нахмурилась. Повернула квадратик и прочла:

Это тебе, Филипп. За наши долгие чудесные вечера. Спасибо, что всегда был рядом, что проводил со мной столько времени… I’ll give up heaven to be with you[25]. Ширли.

Жозефина сидела на стуле не в состоянии ни моргнуть, ни пошевелиться.

Она вонзила зубья вилки в ладонь и ничего не почувствовала.

Сидела, читала и перечитывала слова на картонном квадратике. Они расплывались, буквы налезали одна на другую, кружились в хороводе, ей не удавалось построить из этих юрких слов осмысленную фразу. «Филипп, Ширли, долгие вечера, всегда был рядом, чудесные, нежные, спасибо, столько времени со мной, I’ll give up heaven…»

Она положила конверт обратно в пакет, поправила веревку, придала композиции законченный вид, открыла свою сумочку, достала пудреницу, припудрила нос, привела в порядок прическу, нашла в кошельке две банкноты по десять фунтов, оставила их на столике и выбежала на улицу.

Когда вечером этого же дня Филипп вернулся на Монтегю-сквер, он нашел на полочке в коридоре пакет из галереи «Блейн/Саутерн» и записку от Жозефины.

С днем рождения, любимый! Мне не удалось тебе дозвониться. Зоэ срочно попросила моей помощи, она в состоянии шока, а почему – я не знаю. Еду прямо сейчас. Позвоню тебе, как только больше узнаю. Люблю тебя. Жозефина.

Он спросил у Александра, не знает ли тот, что там стряслось у Зоэ. Александр сказал, что не в курсе. «Если бы было что-нибудь серьезное, она бы со мной поделилась, она всегда так переживает! Принимает все близко к сердцу, – сказал Александр и, приняв вид многоопытного мачо, добавил: – Как, впрочем, все женщины».

Они повздыхали вместе: ах, женщины, женщины, и решили пойти поужинать в свой любимый итальянский ресторан «Два веницианца». Филипп позвонил, чтобы заказать столик.

– Слушай, ты когда уже перестанешь расти? Мне скоро нужно будет стремянку брать, чтобы с тобой поговорить!

Александр улыбнулся. Филипп раскрыл пакет и вытащил рисунок Люсьена Фрейда. Он почувствовал, как что-то поднимается из глубины его груди, как по телу распространяется какое-то тепло, возвращая ему свободу, легкое дыхание. Рисунок словно освободил его от какой-то невнятной тоски. Иногда ему казалось, что он скован по рукам и ногам, что не может больше двинуться с места. Возможно ли, что работа на Мюррей Гроу начала тяготить его?

Или дело в чем-то другом?

Он решил обязательно позвонить Жозефине, когда вернется из ресторана. Перевязал галстук. Сменил пиджак. Взял ключи. Деньги. Бросил последний взгляд на рисунок.

Куда бы его повесить?

«Почему же я сбежала? – неустанно спрашивала себя Жозефина в поезде Евростар”, который увозил ее из Лондона. – Почему? У него ведь день рождения. Могла бы сделать над собой усилие. Нет, не могла. Почему я никому ничего не сказала, ни Ширли, ни Филиппу?»

Почему же? Почему?

Она перебирала свои мысли, возвращалась к словам, которые написала Ширли, повторяла их, анализировала. «I’ll give up heaven to be with you… Я не могу без тебя жить. Я скорее буду проклята, чем буду жить без тебя. Я откажусь от небес, чтобы быть с тобой». Жозефина не понимала. Словно вся эта история была слишком большой, чтобы можно было удержать ее в голове, и она вылезала из головы наружу.

Она загляделась на огни в ночной тьме за окном. Место рядом с ней было пустым. Она положила на него свою дорожную сумку, не было сил громоздить ее наверх, на места для багажа. Мысли ее блуждали среди ночных дрожащих огоньков. Вспышки света, фары машин. Рекламы ресторанов: «Розовый фламинго», «Блю Бар», «Барбекю-салун». Освещенные окна домов. В это время люди сидят у телевизоров и что-то жуют. Она представляла себе счастливые семьи и несчастливые семьи, собравшиеся перед телевизором вокруг блюда с закусками. Громкоговоритель объявил по-французски и по-английски, что поезд сейчас будет проезжать тоннель. Она запахнула плащ. Вздрогнула.

Она ушла. Не устраивая сцен. Безмолвно и бесстрастно.

«Вот чему я выучилась.

Вот чему меня выучили.

Я явно нахожусь в состоянии шока и потому я бесстрастна. Приглаживаю волосы, поправляю воротничок, улыбаюсь».

– Прими душ, оденься, причешись.

В тот день, в Ландах, когда она наконец вылезла из воды, оглушенная, полуживая, и отец взял ее на руки, она услышала крики матери, которая орала: «Собираем вещи и уходим!»

В машине, прыгающей по ухабам, она боролась с тошнотой, с соленой морской водой, подступающей к горлу. Мать приказала ей:

– Когда приедем в пансион, ты примешь душ, переоденешься, причешешься и выйдешь к столу. А я займусь Ирис.

Отец вел машину, не сводя взгляда с дороги. Жозефина видела его со спины. Желваки на скулах надулись от ярости. И руки сжимали руль так, словно хотели его задушить.

Они вернулись в семейный пансион, где каждый год снимали одну комнату для родителей и одну комнату для детей. Пансион «Севэр», белый домик с красной крышей, окруженный соснами. Жозефина поднялась к себе, чтобы принять душ, помылась, просушила волосы, оделась, провела щеткой по волосам и спустилась в столовую.

Она тщательно расправила складки на юбке платья, чтобы не «морщило». Мать требовала, чтобы к ужину она надевала платье, это «хороший тон», но очень сердилась, когда складки были не разглажены. Это она считала неряшеством.

Странное было у Жозефины ощущение. Словно она идет рядом со своей тенью. Ее тень спускается по лестнице, ее тень садится за стол, разворачивает салфетку, кладет ее на колени. Тень кладет руки на стол, улыбается.

Произошла совершенно ужасная вещь. И никто об этом не говорил. Они сидели за столом, аккуратненькие, причесанные. Образцовая семья. Мать здоровалась с одними, с другими постояльцами. Отец хранил молчание и почесывал указательным пальцем щеку. Ирис жаловалась, что устала, и просилась пойти наверх спать. Мать приказала: «Держись прямо, Жозефина!» Жозефина чувствовала, что жует песок, слышала грохот волн в ушах, таращила красные от морской соли глаза. Они ели телячье жаркое и домашнее пюре из картофеля, улыбаясь людям за соседними столиками.

– Как прошел день, мадам Плиссонье?

– Замечательно. А у вас, мадам Пенсо?

– Чудесно. Ну что, малышки славно повеселились?

– Хохотали как безумные!

– Повезло вам с погодой. Тучи появились только к вечеру. Но какая гроза! Вы, по крайней мере, не сидели в воде, когда все загрохотало?

– Ах, ну нет, конечно!

– Будем надеяться, что завтра будет хорошая погода. Приятного аппетита, мадам Плиссонье.

– Приятного аппетита, мадам Пенсо.

Отец, казалось, вел игру с куском жаркого: то отодвигал его ножом, то разрезал на маленькие кусочки, подносил то один, то другой ко рту и откладывал назад на тарелку.

– Как прошел денек, мадам Плиссонье?

– Замечательно. А у вас, мадам Мерльо?

– Ваши девочки отлично выглядят!

– Мы отлично провели время. Отлично позагорали, накупались. Если бы каждый день, как сегодня!

А потом сквозь зубы прошипела Жозефине:

– Помоги сейчас же мадам Мерльо сесть, ты что, не видишь, ей неудобно с палочкой. Ну что же тебе обо всем надо говорить! Вот лентяйка!

– Оставь ее в покое, – позеленев от ярости, тихо произнес отец. – Оставь ее в покое, или я устрою тут скандал при всех.

Жозефина жевала телятину, незаметно выплевывая кусочки и складывая их в салфетку на коленях.

Два года спустя отец умер. Остановка сердца. Произошло это 13 июля. «Не понимаю, что случилось, – сказал доктор, – сердце вот так просто взяло и остановилось».

Никто больше не мог ее защитить.

Она научилась не слышать злых слов. И улыбаться.

«Сиди ровно, приберись, ответь даме, не разговаривай со мной так. Скажи спасибо. После того, что я сделала для тебя. За что мне такая дочь? Я всем для тебя пожертвовала. Ну как же можно быть такой недотепой! Ничего из тебя не выйдет. Можно не сомневаться. Бери пример с сестры!»

Она сидела прямо, закалывала волосы, клала руки на колени, хорошо училась в школе, улыбалась. Она постоянно улыбалась. Иногда получалось так, что она плакала и улыбалась одновременно.

* * *

В этот раз в кафе «Фортнум энд Мейсон» она поступила так же, как в пансионе «Севэр». Надела плащ, завязала пояс так, чтобы нигде не морщило, достала пудреницу, причесала волосы, положила две купюры по десять фунтов, встала и ушла, не сказав никому ни слова.

И при этом улыбалась.

Она вернулась домой, написала записку, положила рисунок в прихожей, собрала вещи.

И при этом улыбалась.

Сможет ли она улыбнуться, когда позвонит Филипп? «А где вы ужинали с Александром? Два Венецианца?” Отличный выбор! Все хорошо прошло? Он был доволен? Да, Зоэ получше, это была ложная тревога, да-да, я тебя крепко целую, да, я тоже. А! Скажи мне, когда ты уезжаешь в Японию? В следующий понедельник? Буду по тебе скучать. Да, я знаю, я тоже тебя целую».

Они так поговорят.

Это точно.

Но она не спросит, едет ли он один.

И это точно.

Жозефина подняла голову Дю Геклена, наклонилась к его уху и прошептала:

– Вот, теперь ты все знаешь, я все тебе рассказала. У тебя есть еще вопросы? Думаю, лучше всего сейчас нам будет лечь да поспать. Завтра предстоит дальняя дорога.

Но большой пес словно настаивал на продолжении, не хотел, чтобы она уходила с теплого местечка, прежде чем дорасскажет про Филиппа. А почему он так далеко уехал?

– Ну, я думаю, ему надо было проветриться.

– Да, но… он тебе хотя бы звонит?

Он звонил ей три раза. Может быть, четыре. Она уверяла его, что все хорошо. Не рассказала ему о том человеке. Не спросила ни про Ширли, ни про рисунок.

А интересно, Ширли сделала свой подарок?

Она не решалась позвонить Анни и спросить ее как бы между делом, не появился ли еще один рисунок того же автора, не висит ли он где-нибудь на стене. Вы уверены?

Она чувствовала бы себя каким-то сыщиком, частным детективом.

Значит, нужно притворяться.

Она смеялась в нужных местах, отвечала на его вопросы, уточняла, если он спрашивал подробности. «Я целыми днями только и делаю, что теряю свой телефон. Почему, непонятно, я честно делаю это не нарочно!» Она беззаботно щебетала. Изо всех сил изображала счастливую женщину.

Но Филипп забеспокоился.

– Что-то не так, милая? У тебя какой-то странный голос.

– Наверное, я чуть-чуть охрипла.

– Какой-то упавший у тебя голос, мне кажется, тебе грустно.

– Ты слышишь это?

– Что тебе грустно?

– Нет, что я охрипла… Наверно, простыла немножко… Здесь такая мерзкая погода. Непонятно, как одеваться. А как там в Токио? Вишни уже в цвету? О, как красиво, когда цветут вишни…

Они еще поговорили, потом замолчали. И распрощались.

«Ну вот, теперь ты все знаешь, старина Дуг. Алле-оп! В кровать!»

Она свернулась калачиком на узкой односпальной кровати, перевернулась на другой бок, не решаясь вытянуть ногу, потому что боялась, что замерзнет. Дю Геклен тоже взгромоздился на кровать, сопя как паровоз. Она толкнула его ногой, но он лежал как скала.

Она свернулась в клубочек, сжалась, стиснула зубы. А сколько сейчас в Токио времени? Один он там или с ним Ширли?

* * *

Она чуть было не подумала: «Или с ним ОНА?»

Не хочется говорить о Ширли «она». Это означает ткнуть в нее пальцем и объявить: чужой. Враг. Ширли же ее подруга. Почти сестра.

Она посчитала слонов, потом прочла наизусть отрывок из «Песни песней». «Вот удивительно, я умею бороться, сражаться. Если речь идет о том, чтобы защитить моих детей и моих близких. Но себя защитить не могу, тут я бессильна».

И она уже сжимала не свое тело, а какую-то пустоту, которая втягивает ее в себя. Она падает и падает, ее тащит за собой шкал отчаяния. Она умрет, это как пить дать.

Жозефина встала, плеснула воды на лицо, нашла красную ручку, схватила диссертацию, попыталась поработать с ней, поправить, привести в порядок. Шарик скользил по бумаге, на полях вырастали комментарии и замечания. Она сортировала фразы, слова и мысли в нужном порядке.

Вдруг она вспомнила о человеке у двери в аудитории, о его автомобиле, резиновых сапогах, охотничьем ружье.

Что ему от нее нужно? Подойдет ли он к ней в следующий раз?

Она больше не боялась. Пусть угрожает, мучает, может даже убить, если ему так хочется. Ее душа и так вся в ранах, травмах и синяках. Она и без того наполовину мертва.

Без Филиппа ей жизнь не в жизнь.

Она не была рассержена, не чувствовала гнева. Напротив, она смирилась, что было гораздо хуже.

Когда ты в ярости, это означает, что ты еще жив.

Дю Геклен, свернувшийся клубком, глядел на нее, положив морду на мощные лапы. Его взгляд доброго волчищи требовал новых откровений.

– Любовь – тяжелый крест, который надо нести. Двое любят и несут свой крест, чтобы пронести любовь через всю жизнь. Двое – но никак не трое, Дуг! Я хочу, чтобы в жизни не настал тот день, когда я не буду говорить «Ширли», а скажу про нее «она». В этот день я и правда останусь одна на свете.

Она подняла глаза от работы. Сейчас в Токио девять часов, сакуры в цвету, народ валом валит в парк Уэно на праздник Ханами, на земле разбросано множество подушечек, и школьники, студенты, мужчины и женщины, служащие и начальники садятся на землю, жуют сладкую вату и любуются потрясающим зрелищем. Филипп в кальсонах бреется перед зеркалом в ванной. Взгляд у него тяжелый, усталый, сказывается бессонная ночь, глазами он следит за лезвием, кривит лицо, чтобы было удобнее.

Он высокий, худой, его щеки отливают ночной синевой, у него нет живота, он за этим следит. Два раза в неделю ходит в клуб в Сохо и делает там упражнения, бегает на дорожке в зале с разреженным воздухом, воспроизводящим атмосферу на высоте трех тысяч метров. Ему не хочется быть обрюзгшим и вялым, как некоторые мужчины его возраста.

О чем он думает? О женщине, что спит в его кровати?

Как ее зовут?

Жозефина внезапно вскочила, курсовая Жереми упала на пол, красная ручка тоже. Жозефина ринулась к местному телефону и набрала номер Филиппа.

Он не отвечает. Значит, он не один сидит на голубой пластиковой подушечке и любуется деревьями в цвету. Он не один на улицах Токио посреди множества велосипедистов, неоновых реклам и небоскребов из стекла и бетона. На улицах Токио много красного цвета.

Он не один, не один, не один. Она блондинка, у нее длинные ноги, короткие взъерошенные волосы, маленький вздернутый нос, зеленые глаза кошки, которая умеет ждать, которая подстерегает свою добычу и вся дрожит от предвкушения.

Когда она идет, она пружинит пятками и отскакивает от земли, как теннисный мячик. Он украдкой поглядывает на нее, любуется ее красотой. Он уже не знает, куда девать руки. Он втайне мечтает о ней.

Как они встретились? Она села на тот же самолет в Хитроу или приехала к нему в Токио позже?

Жозефина представила себе «ее», бегущую по аэропорту…

Вот она, задыхаясь, подбегает к стойке контроля, протягивает билет, выдыхает: «Это точно самолет на Токио? О, please, мне так не хотелось бы опоздать!»

Тут сердце Жозефины забилось при мысли, что она…

– Ох, ты заметил, Дуг? Я опять сказал «она», думая о Ширли. И ведь правда. Я воспринимаю ее как гладкую, опасную змею, несущую мне угрозу. Жизни моей становится все меньше на глазах.

Я потеряла любимого, я потеряла любимую подругу.

Она крепко сжала голову собаки. Дю Геклен взвыл. Неуклюже сочувствовал, не зная, как выразить свое горе. Она прижалась к нему, согреваясь от его тепла. Слезы текли сами собой, она не пыталась их остановить. Филипп и Ширли, Филипп и Ширли. Филипп и Ширли. Филипп и Ширли.

На следующий день ее разбудила мадам Менессон, которая постучалась в дверь:

– Мадам Кортес, мадам Кортес, вы знаете, который час?

Она одним прыжком вскочила с кровати и посмотрела на часы: одиннадцать тридцать.

– О господи! Я не услышала будильник!

– Наверное, работали допоздна…

– Да, я так и заснула посреди моих курсовых…

– Я решила, что лучше будет вас разбудить. Вам же сегодня предстоит неблизкая дорога. Приготовить завтрак?

– Спасибо, мадам Менессон, я сейчас спущусь.

– Вы так и не нашли мобильник?

– Нет. В конце концов он мне действительно понадобится…

– Сделать вам яйцо всмятку и кофе?

– Если вам угодно… Спасибо большое, мадам Менессон.

Жозефина поставила ногу на пол и посмотрела на свет, пробивающийся через занавеску. Настоящая девическая спаленка. Дю Геклен слез с кровати, осторожно спустив сначала передние лапы, а потом задние. Он потянулся, зевнул и направился к двери, уже зная, что мадам Менессон не оставит его без угощения.

– Ладно, встретимся внизу, давай уже беги!

Ей хотелось бы удержать его, взять за ошейник, еще поговорить, но он удрал как оглашенный. «Вот коварный изменщик», – только и успела подумать Жозефина и чуть не обиделась всерьез.

Пробегая по площадке на лестницу, он едва не задел Анжелу, уборщицу, которая зычно крикнула ему вслед: «Старичище, привет! Совсем тебя избаловали!»

Жозефина закрыла дверь, быстренько приняла душ, оделась, только не думать, только не думать, она схватила щетку для волос, нагнула голову и начала причесываться, отсчитывая движения щетки – ровно сто, – обязательная утренняя норма. При этом она наблюдала комнату кверху ногами: пыль, красная ручка на полу, карандаш под кроватью, смятые бумажные платочки, один черный носок. «А смешно так видеть жизнь наоборот, – сказала она себе, пытаясь отвлечься от тоски, которая заползала в сердце, – такое впечатление, что я подглядываю в замочную скважину». Она хватала горькие слова и запихивала назад в горло. Глотать воздух, глотать пустоту. Только не думать, вон еще карандаш под шкафом, а вот еще пыль лежит, а вон туфля валяется… туфля, вот смешное слово, туфля, туфля… Она попробовала улыбнуться, но ей не удалось разжать губы.

Филипп и Ширли. Она даже и не думала, что это может быть так больно. Или забыла. Любовь – она как нож, вонзенный в грудь.

Она пыталась тем не менее считать и чесать, считать и чесать.

Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять…

Сакура в цвету… Токио…

Восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь…

Она решительно приказала слезам сейчас же прекратить течь.

Девяносто четыре, девяносто пять, девяносто шесть…

Она собралась уже поднять голову, как вдруг заметила между ножкой кровати и стеной телефон. Это ее телефон? Она протиснулась под кровать и подняла его. Попробовала включить, но он не реагировал. Зарядка кончилась.

Какая, в сущности, разница?

«Единственный человек, с которым мне хочется поговорить, – это Зоэ. Она уже небось беспокоится. Я не звонила уже сколько? Не знаю. Ничего я больше не знаю. Все перемешалось в моей голове. И вообще, Зоэ теперь живет с Гаэтаном и во мне не нуждается. Она больше не нуждается во мне».

Она криво улыбнулась, удерживая желание горько расхохотаться над судьбой оставленной женщины, заброшенной матери, бедной ненужной вещи, закинутой куда-то в сторонку. Ну и что дальше? Эх…

– Уже восемь часов и по-прежнему никаких известий! – взволнованно воскликнула Зоэ. – Это очень странно! Почему она не звонит?

– Убавь звук, телевизор тебя заглушает! – сказала Гортензия.

– Сейчас будет говорить Франсуа Олланд…

– Это кто такой? Что-то знакомое.

– Олланд, президент Франции!

– А, ну да.

– Неужели ты не знала? – воскликнула Зоэ.

– Здесь никогда не говорят о Франции. Как о каком-нибудь Зимбабве во Франции. Поверни камеру так, чтобы я видела твою мордочку.

На экране появилась Зоэ. Она всплеснула руками, сказала «ку-ку», улыбнулась – на щеках появились две милые ямочки, – встряхнула медными кудрями, подула на прядь, упавшую на глаза, кудрявую спиральку в форме штопора.

– Что это у тебя за жуткий лак на ногтях? – поинтересовалась Гортензия.

– Купила вчера в «Монопри». По-моему, хорошенький.

– Не угадала.

– Сейчас речь о маме, а не о каком-то лаке! Что будем делать?

– Лак выкини в мусорное ведро. А насчет мамы, я знаю, что тебе надо делать.

На глаза Зоэ снова упала прядь, она откинула ее нетерпеливым движением.

– Нужно позвонить в полицию?

– Да нет же! Ее ведь не похитили. Ее просто преследует какой-то тип.

– Может, позвонить в университет?

– Тоже ни к чему.

– В любом случае я не знаю, кому звонить. Я не знаю, где она работает, где ночует, с кем встречается. Она ничего мне не рассказывает. Она, видимо, считает, что это меня не интересует. Как будто она меня перегрузила бы, если бы начала рассказывать о своей жизни! Да я сама виновата… ни о чем ее не спрашиваю, думаю только о себе.

– Это что ты за псалмы тут читаешь? Думаешь, ты святая Зоэ Молитвенница-за-всех-на-свете?

– Но это же чистая правда, Гортензия, мы никогда не расспрашиваем о маминой жизни. Нам кажется, что все нормально. Лишь бы была здесь и нам помогала.

– Это классическое определение детей – «неблагодарные и бессердечные существа, которые появляются на свет, чтобы портить жизнь своим родителям», потому-то я и не собираюсь их заводить! Кончай себя во всем винить, ты совершенно нормальный человек. Слушай меня: когда она уедет в следующий раз, ты поедешь с ней…

– И?..

– Ты будешь сидеть в аудитории, и когда придет этот тип, ты как ни в чем не бывало заведешь с ним разговор, порасспросишь его о том о сем.

– Ты с ума сошла!

– Это единственный способ узнать, кто он такой.

– Но я никогда на это не осмелюсь!

– А почему?

Зоэ закатила глаза к небу. Вгрызлась в заусенец на среднем пальце, вздохнула, отбросила надоедливую прядь.

– А если он выхватит нож или револьвер? Что тогда?

Она выпятила подбородок, подчеркивая серьезность вопроса, выпучила глаза, приоткрыла рот. Прядь-штопор неподвижно застыла в воздухе.

– Ты смотришь слишком много фильмов на ночь, Зоэ! Скорей всего это просто фанат ее творчества. Любит ее книжки.

– Здоровенный мужичина, который по ночам при свете свечи читает книжки Жозефины Кортес? Это ты смотришь слишком много фильмов. Я не смогу.

– Ну тогда нечего причитать, что тревожишься за маму!

– Посмотрела бы я на тебя…

– Если бы я была сейчас во Франции, я бы поехала в Лион. Поговорила бы с этим типом. И не дрейфила бы.

– Вот только ты не во Франции.

– Я приеду, и довольно скоро!

– Как это?

– Я тебе объясню. Только не сегодня, ладно?

Гортензия призадумалась, нарисовала в углу листочка рукав, потом воротник пальто, и так ей это понравилось, что она едва не заурчала от удовольствия, и вдруг спросила:

– А Гаэтан-то где?

– Он пошел погулять с приятелями. Поглядеть футбол в пабе тут, на углу.

– И оставил тебя дома одну?

– Ну да… Ох, послушай, я же не спрашиваю тебя, где ходит Гэри!

– Нет, но… Что-то он зачастил, ведь это не в первый раз.

Зоэ задумалась, накручивая на палец прядь-штопор. Натянула ее, выпрямила, потом отпустила.

– Думаешь, он чем-нибудь нехорошим занимается? – беспокойно спросила она.

– Нет. Прости меня. Не знаю, что на меня нашло, зачем я об этом заговорила!

Зоэ наморщила нос, потом почесала его. Ее осаждали разные дурацкие мысли, но она отогнала их рукой, как назойливых мух.

– Так что, ты возвращаешься во Францию? И что ты будешь делать? Ты дома будешь жить и мы будем видеться каждый день? И ты будешь мне давать советы, что надеть? Ой, а ты будешь хорошо относиться к Гаэтану, да? А Гэри что говорит? А когда ты приедешь? Маме уже рассказала?

Гортензия рисует пуговицы. Большие квадратные пуговицы, пуговицы-кнопки, пуговицы-зажимы, костяные пуговицы, пуговицы, обтянутые тканью, разноцветные пуговицы, круговорот всяких пуговиц. Она отстраняется от стола, смотрит на рисунки и понимает: нет! Никаких пуговиц. Только две кнопки, прикрытые складкой. Это придает такой простодушно-благородный вид в сочетании с воротником.

– Гортензия! Ты меня слышишь? Почему ты не отвечаешь?

– Знаешь что, Зоюшка? Прежде определи личность подозреваемого, а потом будем разговаривать!

* * *

Бекка толкнула дверь и вошла в церковь. Она сразу направилась в то крыло, где находился приют для женщин – «Исключительно для женщин». Рассортировала продукты в тележке, стоящей при входе, потом Пенелопа заберет их и унесет на кухню. Выпрямилась, потерла поясницу, сняла пальто, зашла повесить его в свой кабинет. «В следующий раз я сама буду делать заказ в интернете, я уж ничего не забуду, и не придется потом бегать что-то докупать. Ширли не в себе и забывает купить половину того, что нужно. Ох, лучше бы мне не знать, что у нее сейчас в голове! Надо мне с ней поговорить».

Она достала из сумки длинный список и сверила покупки: гигиенические салфетки, «Фейри», чистящие и моющие средства, чай, сосиски в тесте, яйца по-шотландски, пирог со свининой, паста «Корниш», фасоль «Хайнц», суп в пакетах, пирожные с заварным кремом, печенье, сыр с солеными огурчиками, уф… Вроде ничего не забыла.

Она услышала голос Ширли, которая принимала новоприбывших и обращалась к ним с приветственной речью. Обычно все происходило по одной и той же схеме. Те же вопросы.

«Почему вы здесь? Каковы были обстоятельства, которые смогли разрушить вашу жизнь? Как выбраться из этого заколдованного круга несчастий?»

За три последних дня к ним записались пятнадцать женщин. Бекка протерла очки рукавом свитера и нахмурила брови. «Мы не сумеем справиться с проблемами всего женского населения, если дело пойдет подобным образом!»

Какая-то женщина присела на скамейку в коридоре. У нее был большой вырез на платье, лицо все в синяках и кровоподтеках, глаза – как две ямы в пыльном овраге. Ее сотрясали приступы кашля так, что она сгибалась пополам, утыкаясь лицом в колени.

– Почему вы здесь? Вам нужно ехать в медицинский пункт, – сердито сказала ей Бекка.

– Я хотела бы послушать, что говорит та дама. Я только что приехала.

– Даму эту зовут Ширли. Она работает здесь.

– А… – сказала дама и опять закашлялась.

– Вы прошли через приемную? Записались?

Дама отрицательно покачала головой.

– Скорей идите в медпункт, не оставайтесь здесь, вы сидите на сквозняке.

Она положила руку ей на лоб.

– И давно у вас температура?

– Да уж давным-давно! Я кашляю, отхаркиваюсь, меня бросает в пот, тяжесть в желудке. Ну а что поделаешь, мне надо заниматься детьми.

– А где ваши дети?

– Какая-то дама увела их на кухню.

– Очень хорошо.

Бекка показала ей, куда идти в медпункт. Женщина ушла, кашляя на ходу, а Бекка прошла в зал, где Ширли, забравшись на небольшую сцену, держала речь перед собранием женщин, которые слушали ее, раскрыв рот. Молодые женщины, пожилые женщины, женщины без возраста. Они все поголовно, казалось, смирились со своей нищетой, которая горбит плечи, вытягивает черты, отяжеляет линии силуэта. Они глядели на Ширли во все глаза. «Нужно искать еще места, кровати, еду», – подумала Бекка, присаживаясь в последнем ряду.

Под белым светом неоновых ламп Ширли кружила по эстраде, жестикулируя, как миссионер в джунглях.

– Вы пришли сюда, но вы этого не хотели! Вы пришли сюда, сами не понимая, почему. Что произошло? Вы не знаете?

Женщины молчали, не сводя глаз с губ Ширли, словно она могла избавить их от всех бед и несчастий.

– А вот послушайте меня, и вы поймете.

По залу прокатилась волна удивленного шепота.

– Раньше в лицеях на уроках биологии ставили такой опыт, чтобы узнать, как работает нервная система лягушки. Ну и, соответственно, человека: брали кастрюлю с водой, ставили на огонь, потом в кипящую воду кидали лягушку. В мгновение ока лягушка выскакивала из кастрюли – в буквальном смысле как ошпаренная – и спасалась бегством. Ее нервная система предупреждала: кастрюля – опасное место, нужно спасаться со всех ног.

Ширли на мгновение замолкла, посмотрела на женщину в первом ряду, спросила ее, хорошо ли она поняла сказанное. Женщина покраснела и опустила глаза, смутившись, что вдруг оказалась в центре внимания.

– Тогда провели другой опыт. Лягушку бросили в кастрюлю с холодной водой. Лягушка плавала, квакала. Чувствовала себя как дома. Под кастрюлей зажгли огонь, и температура воды стала подниматься. Примерно со скоростью один градус в минуту. Лягушка продолжала плавать, квакать и наслаждаться жизнью, не замечая, что вода становится теплой, потом горячей, потом закипает. Ну, тут лягушка и умерла. Она ни разу не предприняла попытки выпрыгнуть из кастрюли. Не увидела приближающуюся опасность.

Ширли сделала эффектную паузу, чтобы выделить важный момент, когда она будет представлять мораль всей истории.

– Сейчас таких опытов в школах не ставят, а жаль. Лягушкам, конечно, от этого лучше, зато нам хуже. А почему?

Вновь повисла тишина. Все завороженно смотрели на Ширли. Каждая женщина понимала, что эта история касается лично ее. Одна женщина в первом ряду даже ухватилась за нос от огорчения.

– Так почему жаль? Потому что этот опыт учит нас быть внимательными, осторожными. Учит прыгать за борт при первой же опасности. Учит не сносить первую пощечину от мужа, который потом бьет вас и извиняется, бьет и извиняется. Учит не прощать воровства и злоупотребления доверием, не вестись на лживые обещания, на лживые улыбки, не уходить в сладкие бессмысленные мечты о светлом будущем. Каждый день мы становимся жертвами физического и морального насилия просто потому, что мы – женщины. Назовите это дурным обращением, преследованием, совращением, нарушением личной свободы – слово не имеет значения, мы все становимся жертвами злоупотребления властью со стороны мужчин. И каждый день мы прощаем, надеясь, что это единичный случай, что завтра будет гораздо лучше. Раз прощаем, два прощаем, три прощаем, нас бьют, а мы терпим и в конце концов, как та лягушка, свариваемся в кипятке.

Женщины смотрели на Ширли во все глаза и шушукались: «Да, ведь точно, она права, все так и есть». Та, что чесала нос, гордо скрестила руки на груди, подчеркивая свое нежелание стать жертвой.

– Лягушка гибнет не только потому, что сварилась в кипятке. Ее губят лживые обещания, несбывшиеся надежды, ощущение собственной беспомощности. Откройте глаза, не позволяйте жестоко с собой обращаться, умейте обозначить границы, которые нельзя преступать. Всему этому вас научат. Вы оказались здесь вовсе не на всю оставшуюся жизнь, вам потом будет легче занять подобающее место в обществе.

Позади Ширли собрались добровольцы: десять женщин разного возраста и разного социального положения. На груди у каждой висел бейджик с именем. Эти женщины преподавали йогу, поваренное искусство, гончарное дело, игру на фортепиано, пение. Давали уроки информатики, английского, шитья, гигиены. Кроме того, они занимались уборкой, готовили еду. Каждый день – абсолютно бесплатно. Когда Ширли обратилась к ним, женщины по очереди представились и, улыбаясь, объяснили, какие у кого задачи.

– А теперь, – подвела итог Ширли, – идите за Джейн, которая все здесь вам покажет: мастерские, медпункт, столовую, душевые, комнату отдыха и прочее. Добро пожаловать! И не забывайте: мы не лягушки!

Женщины собрались вокруг Джейн. Они пока едва тащили ноги, но на лицах уже появлялись робкие улыбки.

Бекка подошла к Ширли, положила руку ей на плечо и увела в сторонку. Новоприбывшие тем временем выходили из зала.

– Отличная у тебя речь получилась! Это ты новую сочинила? Я раньше ни разу не слышала.

– Я написала ее вчера вечером. Сама почувствовала, что хорошо получилось. Как-то сразу после этого полегчало.

– Я чуть не разрыдалась, так жалко лягушечку стало!

– И ведь история про лягушку подходит для всех, заметь. Вот возьмем глобальное потепление. Мало-помалу климат меняется. И вот результат: каждый год то цунами, то ураган, то торнадо, то извержение вулкана, то река выходит из берегов, то весной разражается снежная буря….

– И никто не обращает внимания! Все считают, что все отлично, все идет своим чередом…

– То же самое с пищей, – раздухарилась Ширли. – Производители увеличивают количество жиров, сахара, добавляют в готовые блюда составляющие на базе клея, крови, костей, красителей, желатина!

– Кошмар какой! – возмутилась Бекка, но в глазах ее заблестело лукавство.

– Нужно собрать вместе всех руководителей мировых сообществ и разных государств и рассказать им историю про лягушку, чтобы они подумали, какой мир они для нас готовят.

– Да и не только им стоит подумать…

Ширли недоуменно посмотрела на нее:

– Что ты имеешь в виду?

– Как раз то же самое, что ты сейчас объясняла этим женщинам. Я знаю одного человека, который сидит в кастрюле с водой, стоящей на огне, и не замечает надвигающуюся опасность.

Ширли пожала плечами.

– Ты о чем, Бекка?

– О лягушке, о кастрюле и о зажженном под ней огне.

– Ты опять так хитро, загадочно улыбаешься, явно что-то задумала…

Бекка заволновалась, ткнула пальцем в Ширли:

– Да ведь ты и есть та лягушка, Ширли!

– Я?

– Лягушка, которая заживо варится в кастрюле.

– Я?

– Да, ты.

Подбородок Ширли задрожал. Она сердито посмотрела на Бекку.

– У тебя все нормально с головой?

Но Бекка твердо стояла на своем:

– Ты разговаривала с Жозефиной перед ее отъездом?

Ширли отвела глаза.

– Нет.

– А ты вообще пыталась ей позвонить?

– Она не берет трубку.

– Не берет трубку?

– Нет. Я звоню, а она не берет трубку.

– А ты знаешь, почему?

Ширли опустила голову.

– Она не хочет со мной разговаривать.

– И почему же, как ты думаешь?

– Я не знаю.

– Ширли…

– Я правда не знаю…

– Ну пожалуйста… А не то я буду вынуждена сказать. А тебе бы этого не хотелось, ведь правда? Это было бы неприятно, мы обе оказались бы в затруднительном положении.

– В конце концов! Бекка, ты…

– Жаль. Мне бы хотелось, чтобы ты сама все рассказала.

Ширли покраснела, отступила, бессильно рухнула на стул.

– Я не могу!

– Почему же?

– Потому что… потому что…

– Потому что происходит нечто серьезное…

Бекка схватила Ширли за руку и непререкаемым тоном добавила:

– Между вами двумя.

– В смысле? Между кем и кем?

– Между Филиппом и тобой.

Ширли с силой тряхнула головой и ответила, стараясь не глядеть Бекке в глаза:

– Но ведь ничего же не происходит! Он ничего не знает, он вообще от этого далек.

– Ты правда так думаешь?

– Он думает, что мы всего лишь друзья…

– А все совсем не так на самом деле?

Ширли повернула к Бекке искаженное болью лицо.

Она больше не была похожа на хищника, наворачивающего круги по клетке, она стала точь-в-точь как те женщины, перед которыми она выступала несколько минут назад.

– Ох, Бекка, что же мне делать?

– То, что в таких ситуациях делают смелые, сильные люди.

Ширли заерзала на стуле, согнулась, разогнулась, словно желая избавиться от гнета, противостоять натиску Бекки.

– Я люблю его. Так, как никогда никого не любила.

– Это все всегда говорят.

– Я не знаю, как так получилось, не спрашивай меня.

Бекка сурово посмотрела на нее.

– Я знаю, что это нехорошо, – продолжала Ширли, уставившись в одну точку, – я не пытаюсь оправдать себя. Я хотела исчезнуть, уехать подальше отсюда, но не смогла!

Ширли побледнела так, что на нее страшно было смотреть.

– Однако необходимо все же, чтобы ты уехала.

– Я и сама хочу, но только вместе с ним, – невнятно улыбнувшись, вздохнула Ширли.

Она обернулась к Бекке, схватила ее за запястья:

– Я ничего для этого не делала специально… Так само получилось.

– Я не сомневаюсь. Виноват не тот, кто совершил ошибку, это с каждым может случиться, а тот, кто себя жалеет и оправдывает.

– Мне очень стыдно!

– Ты должна уехать, Ширли. Это единственно возможное решение.

– Чтобы больше не видеть его? Да я просто не смогу!

– Это будет трудно, но ты справишься.

– А если я обещаю наступить себе на горло, никаких личных, близких отношений с ним? Ни на секунду не оставаться с ним наедине в одной комнате?

Бекка помотала головой, но Ширли уже увлеченно продолжала:

– Просто знать, что он тут, слышать его, попадаться ему на дороге, случайно касаться его. Ах, если бы ты знала! Даже подниматься по лестнице, ведущей в его кабинет, и то было для меня счастьем. Я иногда даже специально спускалась на несколько ступенек вниз, чтобы продлить это ощущение!

– Будь мужественной, уезжай.

– Но ведь никто ничего не узнает. Я буду жить рядом с ним и мало-помалу выздоравливать.

– Так не выздоравливают, Ширли.

– Да, да, именно так!

– От любви так не выздоравливают. От любви надо бежать со всех ног.

– Я НЕ МОГУ, – выдохнула Ширли, – просто НЕ МОГУ. Ну позволь мне остаться. Скажи мне, что все само уладится.

Бекка внимательно посмотрела на нее и покачала головой.

– Если ты будешь рядом с ним, ничто не уладится.

– Он ведь ничего не знает, Бекка, ни о чем не догадывается!

– Зато Жозефина знает.

– Не знает она ничего!

Ширли закрыла руками уши, не желая ничего слышать. Потом провела рукой по волосам, по лицу.

– Ну как же. Она сбежала в день рождения Филиппа. После того, как вы с ней попили чаю в «Фортнум энд Мейсон».

– Откуда ты знаешь?

– Помнишь Мод, такую с рыжими волосами, которая пришла к нам сюда в самом начале? Она взяла свою судьбу в свои руки, ушла от мужа и получила квартиру. Так вот Филипп устроил ее официанткой в чайном салоне «Фортнум энд Мейсон». В тот день она как раз работала. Когда вы заходили, она вам даже помахала, но вы не заметили.

– Честно говоря, я не помню…

– Она присутствовала при той сцене с опрокинутым соусником. И видела, как Жозефина ушла. Она улыбалась, но вид у нее был как с того света, вот что Мод мне рассказала. Она к тому же удостоверилась, что дело неладно, а знаешь, почему?

– Нет.

– Жозефина оставила два билета в театр на столе, чтобы уплатить по счету. Ты можешь себе представить, до какой степени она была потрясена?

Ширли слушала ее, широко раскрыв глаза. В ужасе повторяла: «Она знает. Ох, она знает!»

– Что касается тебя, ты убежала в туалет и так и не вернулась, а пакет свой оставила на стуле. Так вот, Жозефина заглянула в него украдкой, внимательно следя за тем, чтобы ее никто не увидел.

– Значит, она видела…

– Да. Это тоже рассказала мне Мод. Жозефина прочла какую-то записку из конверта и некоторое время сидела неподвижно, подобно каменной статуе. По губам ее бродила странная улыбка. Потом она положила записку обратно в конверт, конверт в пакет, все закрыла и ушла. Мод оплатила ваш счет. Я отдала ей деньги – она, знаешь ли, деньги не в тумбочке берет! Так что нечего мне тут рассказывать, что все нормально и Жозефина ни о чем не догадывается.

Ширли вздохнула, признавая свое поражение.

– А ты не хочешь спросить, где твой пакет? – поинтересовалась Бекка.

Ширли подняла голову.

– У меня в кабинете. Можешь забрать его, когда хочешь.

– Это был подарок… – прошептала Ширли.

– Филиппу?

– Да. Репродукция рисунка Люсьена Фрейда, выпущенная ограниченным тиражом. Он мне рассказывал о нем, и я угадала, как сильно ему хочется купить эту работу, сколько бы он ни утверждал обратное. Я побежала покупать ее. В галерее остались две работы. Я выбрала «Собаку», Жозефина – другую работу. В тот день, когда я ее встретила, она как раз шла за ней…

– И ты говоришь, что не происходит ничего страшного!

– Я знаю, Бекка! Но я никогда этого не хотела специально. Все так получилось, сама не знаю, как…

– Думаю, точно так же, как у лягушки, я полагаю, – ответила Бекка.

Ширли не улыбнулась в ответ. Бледная, несчастная, она заговорила как сомнамбула:

– Мы взяли за правило встречаться вечером в его кабинете. Мы разговаривали. В основном я говорила. Я спрашивала его: а как так специально устроены мужчины? Потому что мне кажется, что я совсем неправильно о них думаю, ничего в них не понимаю. Он слушал меня, смотрел ласково и заинтересованно, был всегда так внимателен – как тут было не дать себе волю и говорить, говорить… Он тоже виноват! От него исходит такая сила, и при этом в ней нет ничего угрожающего, ничего жестокого. А я впервые в жизни чувствовала себя легкой, женственной, очаровательной.

– Ты играла с огнем.

– Я знала это, но не хотела себе признаваться. Я ждала этих вечерних встреч. Мои защитные барьеры падали один за другим. А потом однажды… ты поднялась и сказала, что устала и сегодня уйдешь пораньше. Пробило девять часов вечера, Жозефина была в Париже, Александр ужинал где-то с друзьями, Филипп не торопился домой, открыл бутылку хорошего вина…

– Да, я помню, ты сидела на банкетке в его кабинете, дергала молнию на сапоге, вверх-вниз, вверх-вниз, я еще подумала, в конце концов ты ее сломаешь!

– Я сломала не молнию, а судьбу. В какой-то момент мы посмотрели друг на друга, и меня точно топором по сердцу, обухом по голове…

– Про такое обычно говорят: «Как гром среди ясного неба…» – тихо заметила Бекка.

– Я словно развалилась на две части. Руки не мои, ноги не мои, дышать невозможно. Словно контузили.

– Но ты так давно знаешь Филиппа! Как это получилось?

– В этот вечер я посмотрела на него пристально и внимательно, так, словно никогда не видела, он улыбнулся, спросил, все ли в порядке? Не застрял ли у него между зубами салат. Я завопила: «Нет, нет!» Я была в ужасе. Меня преследовало только одно желание: прижаться к его ногам, хватать жадными губами его губы, руки, живот. Я была женщина, он был мужчина, ничего больше не существовало. Даже если бы мне сказали, что меня убьет током, если я к нему прикоснусь, я бы бросилась на него все равно! И тут я услышала голоса с улицы, через окно, какая-то женщина кричала: «Оставь меня, я не твоя вещь!» И это как-то привело меня в себя. Я сразу ушла, объяснив, что меня ждет Оливер, что я обещала ему рано вернуться. Я уже с лестницы крикнула «до свидания», скатываясь по ступенькам, натянула пальто, в глазах было темно, я ничего не видела, потом я обнаружила, что плачу. Выскочила на улицу, поймала такси, прыгнула на заднее сиденье, поехала, всхлипывая. Я не понимала, почему же я плачу. То ли от радости, то ли от отчаяния. Я говорила себе: «Какое счастье, завтра я увижу его, какое горе, ведь завтра я увижу его!» Он, наверное, подумал, что я сошла с ума…

– Или почувствовал облегчение оттого, что опасность миновала…

– Я не знаю, Бекка! Он ничего не подозревает! Я вернулась домой, Оливер в тот момент был в Берлине, я бросилась в душ, стала намыливаться, как сумасшедшая, я вонзала ногти в мыло, хотела содрать с себя кожу. И не осмеливалась взглянуть на себя в зеркало ванной.

Бекка скрестила пальцы на коленях, опустила глаза. Казалось, она молится. Она заговорила странным, отстраненным голосом.

– Стыдно бывает, когда совершишь что-то, что не соответствует твоим собственным представлениям о себе, стыдно, когда предаешь себя, когда становишься человеком, который себе не нравится. Внушает страх и отвращение.

– Я смотрела на себя и думала: что это за девка такая, которая хочет увести парня у лучшей подруги? Ну уж точно не я! Ночью я не сомкнула глаз. Но наутро не могла удержаться и как побитая собака приползла на брюхе в приют. Я пришла даже раньше, чем обычно, ты едва только открыла двери и еще спросила меня: «Ты что, с кровати упала?» А я даже ничего не ответила. Потому что я, вытягивая шею, высматривала его в коридоре. Я пробежала бегом по лестнице до его кабинета, широко распахнула дверь, увидела, что его нет, но мне не хотелось в это верить. Я посмотрела на его пустой стул и долго оглядывала комнату, словно он где-то прятался. Я прождала его весь день, поднимая голову только тогда, когда хлопала дверь. А оказалось, что в этот день он не работает на Мюррей Гроу, и к вечеру я была совершенно разбита, опустошена, чувствовала себя никому не нужной. Со мной заговаривали, я не отвечала, меня просили передать хлеб, я протягивала соль, я смотрела на часы и хотела дать им пинка для ускорения, чтобы скорее, скорее наконец настало завтра и я смогла его увидеть. На следующий день он опять не пришел. Я чуть не сошла с ума… Уже не было смысла тешить себя иллюзиями, я попала как кур в ощип. Да, как та лягушка в кастрюлю. Я потеряла свое место в жизни, превратилась в женщину, которая ждет и ждет. У меня больше не было гордости, не было чести, не было…

Она развела руками и показала пустые ладони.

– Ну и конечно, я делала все, чтобы избежать встречи с Жозефиной. Она была удивлена, что я ей не звоню, что мы не повидались, когда она приезжала в Лондон…

Дверь в столовую отворилась. Вошел мужчина лет тридцати, худой, загорелый, белозубый, взъерошенный. На лице его была кровь. На нем было старое серое пальто, один рукав был выдран с корнем и печально висел на нитках.

– Миссис Бекка, могу я с вами поговорить?

– Не сейчас, Баббл, ты же видишь, что я занята.

– Миссис Бекка, дело исключительно важное, дело в том, что я…

– Подожди у меня в кабинете, Баббл, я сейчас приду.

Он приветственно махнул рукой Ширли и удалился, пятясь.

– А он все продолжает пятиться? Я думала, он отучился от этой привычки, – сказала Ширли, грустно улыбнувшись.

– Он не может с собой справиться. Для него это, должно быть, знак уважения.

– Но непохоже, чтобы дело шло на поправку.

– Дело само не пойдет на поправку, пока сам не решишься что-либо исправить, не возьмешь его в свои руки.

Ширли вздохнула и покачала головой.

– Бекка… Я хотела бы, чтобы ты знала еще одну вещь: он тут совершенно ни при чем. Со своей стороны он не допустил ни одного двусмысленного движения. Он любит Жозефину. И никого, кроме нее.

– А ты уверена? Потому что, видишь ли, я за вами уже давно наблюдаю и вижу, что вы очень много времени проводите вместе. А насколько я знаю, ты его ни к чему не принуждаешь, к стулу не привязываешь… Если он так поздно засиживается на Мюррей Гроу, значит, ему так хочется или нет?

– Я не знаю.

– И когда заходишь в комнату, где вы вдвоем, создается впечатление, что ты здесь лишний…

Ширли понурилась, а потом тряхнула головой с яростью дикой кобылицы, которую пытаются силой загнать в стойло.

– А ты не спрашивала себя, почему он уехал в Японию? – пристально глядя на нее, спросила Бекка.

– Ну, он любит Токио в это время года, там еще его друг Такео, сакура в цвету и так далее…

– Десять дней в тени цветущих вишен, – перебила ее Бекка, но прежде всего десять дней вдали от тебя.

– Он говорил с тобой?

– Нет. Я просто пытаюсь поставить себя на его место. Преимущество возраста в том, что начинаешь понимать гораздо больше в жизни. Успеваешь наделать много глупостей и многое узнать.

– Ну расскажи мне тогда! Я никогда не жила с мамой, меня воспитывал отец, настолько целомудренный, что он краснел каждый раз, как я бросала взгляд на его бритвенный прибор!

– Ты никогда не жила с матерью?

– Если я расскажу тебе, как живет моя мать, ты со стула упадешь и выйдешь из комнаты пятясь, как Баббл.

– Она живет на улице?

– Нет, – прыснула Ширли.

– Она бросила тебя?

– Опять не угадала.

– Она до сих пор жива?

– Да.

– И обитает в Лондоне?

– Да.

– И я ее знаю?

– Давай не будем говорить о моей матери, Бекка!

– А почему нет?

– Поговори со мной лучше о Филиппе, прошу тебя.

– Бедная, безумная девочка!

– Он уехал, чтобы избавить Жозефину от подозрений и страданий? Или он думает, что, когда вернется, я уже обо всем забуду?

– Думаю, да. И, главное, что все уже придет в порядок и станет на свои места.

– Как по мановению волшебной палочки?

– Да.

Ширли вздохнула.

– Нет, я по-прежнему ничего не понимаю в мужчинах!

– Ты должна уехать. Я не могу позволить тебе разрушить жизнь Жозефины. Исчезнешь и не будешь появляться до тех пор, пока не забудешь его. Полностью. А ты оправишься. Ты сильная, упорная. Злишься на меня небось, что я тебе это все говорю?

Ширли помотала головой:

– Нет, не злюсь.

– Ты говоришь, что нет, а думаешь, что да.

– О, это тяжело, так тяжело!

– Мужчину всегда можно найти, любая, самая пылкая страсть быстротечна, а вот таких подруг, как Жозефина, днем с огнем не найдешь.

– Я так себя корю! Если бы ты знала!

Ширли опять тряхнула головой, словно пыталась сбросить наваждение. Она непонимающе повторила, как будто желая убедить себя: «Жозефина читала записку, Жозефина все знает».

– Я никогда не смогу больше смотреть ей в глаза.

– Сможешь-сможешь… но только если сейчас уедешь. Если ты останешься, ты рискуешь наделать ошибок, а может быть, вы вместе с Филиппом совершите ошибку.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

– И ты будешь несчастна, и боль эта уже никуда не денется. А вот если ты уедешь, ты сперва будешь страдать, но рана однажды зарубцуется. Время врачует самые страшные муки любви.

– Врачует? Ты говоришь так, будто я больна…

– Ты и в самом деле больна! Подожди немного, должно пройти время. Это лучший лекарь. Жозефина умна и великодушна. Когда-нибудь вы снова встретитесь и обретете друг друга.

– Ты думаешь, она меня простит?

– Она – благородная дама.

– А я – худшая из подруг.

– Давай! Вали! Это приказ.

В дверь кто-то настойчиво скребся. Бекка громко провозгласила:

– Ну кто еще там?

Баббл просунул голову в дверь и, улыбаясь с вечным своим видом, будто только что с паперти, взмолился:

– Нужно, чтобы вы пришли, миссис Бекка, я писаю кровью, а у меня даже нет ключа от медпункта, Молли ушла куда-то и все закрыла, она мне не доверяет из-за той истории с…

Бекка сокрушенно вздохнула.

– Ты ведь прекрасно знаешь, что нельзя одному ходить на улицу! Они тебя подстерегают и сразу же нападают. Ты нарочно, что ли, это делаешь?

– Но я все-таки мужчина, у меня есть собственная гордость. Если они думают, что могут меня напугать…

– Поэтому они тебя и не упустят!

Бекка обернулась к Ширли:

– Я сейчас вернусь, подожди меня.

– Простите, что побеспокоил, миссис Ширли. Я сильно пострадал, знаете.

Он показал разбитую, окровавленную надбровную дугу, подбитый глаз и скривился от боли. Бросив последний жалостливый взгляд на Ширли, он пошел за Беккой, которая взялась за поиски связки ключей, чтобы открыть шкаф с медикаментами.

Ширли подумала: а не выскакивает ли он постоянно на улицу, чтобы найти возлюбленного? Недавно они разговаривали, сидя на солнышке на ступенях церкви. Баббл объяснял ей, что, если ты живешь на улице, лучше не быть гомосексуалистом, ни в кого не влюбляться, не стараться ни с кем познакомиться, потому что тебя обязательно побьют, догонят и еще побьют.

– А ты сейчас влюблен в кого-нибудь, Баббл? – спросила она.

Он покачал головой, улыбнулся одновременно грустно и бесшабашно. В его улыбке недоставало многих зубов.

– Нет, – сказал он, – а жаль, потому что, когда ты влюблен, жизнь предстает в розовом свете.

– Это верно.

– А иногда достаточно лишь маленького краешка надежды, чтобы влюбиться. Мне вот много не надо, сказали мне что-нибудь приятное, посмотрели нежно, и я уже несусь на всех парах! И разбиваюсь на первом же вираже. Не очень-то я умелый пилот.

Он недоуменно выпятил губу, закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

Маленький краешек надежды.

Она тоже тогда поверила…

Когда Филипп говорил: «Я выбрал для НАС бутылку отличного вина, хорошо МЫ сегодня поработали» или «МЫ можем поехать сегодня в супермаркет, у тебя есть время?» – или когда он разражался хохотом и провозглашал: «Да они НАС с тобой принимают за кретинов, правда, Ширли?», она ловила эти «мы», эти «нас с тобой» как маленькие кубики и строила на этом фундаменте воздушный замок.

Маленький краешек надежды.

Она встала, опершись на спинку стула. Провела рукой по волосам. Почувствовала, как в кармане завибрировал телефон. Достала его, чтобы выяснить, кто звонит.

Пришла смска от Гэри:

«What’s up, mum?»[26]

My boy. My boy. Ей захотелось плакать. Она напечатала в ответ: «Everything’s fine. Miss you»[27]. Всхлипнула. Вытерла нос платочком.

Пришло еще сообщение. Гэри дает концерт в конце месяца у себя в школе. Очень-очень важный.

«You’ll come and see me?»[28]

«Of course, apple of my eye!»[29]

Бортовой командир объявил время прилета в Лондон, в аэропорт Хитроу. Филипп развернул красный плед, отрегулировал наклон сиденья, вытянул ноги, отказался от протянутого стюардессой бокала шампанского и попросил не беспокоить его до самого прибытия. Расстегнул пояс, бросил взгляд на соседку, высокую блондинку в слегка расстегнутой рубашке. В вырезе виднелась грудь. «Вполне себе ничего», – отметил Филипп и подумал о другой груди…

…В ресторане в Токио они с Такео ужинали в компании двух итальянок, которые приехали сюда, чтобы открыть очередной филиал бутика «Прада». Они хотели заключить партнерские отношения с одной из японских картинных галерей, чтобы создать некую смесь «beautiful art и изысканных моделей одежды, моды и красоты, шика и вечных ценностей, You see what I mean?»[30] Так объясняла свою цель Паола, перемешивая английские, итальянские и французские слова, встряхивая длинной черной гривой волос, расстегивая и застегивая пуговки на блузке, так что миру по очереди являлись две очаровательные груди. «Пинь-пинь-пинь, – щебетала она, – мода не может быть ни моральной, ни аморальной, она просто улучшает моральное состояние, пинь-пинь-пинь, это не я сказала, это Карл Лагерфельд!» Она крутилась и вертелась, хохотала, нахваливала галерею Такео, выбранные им картины, его вкус и художественную интуицию.

Взгляд Филиппа скользнул по ее подруге Роберте – скромной брюнетке, которая держалась в тени, задавала тихим голосом каверзные вопросы и, прищуривая глаза, потирала крылья носа. Филипп заметил этот жест и узнал его. Такая же привычка была у Жозефины. Он вспомнил про свои звонки, оставшиеся без ответа, сердце вдруг сжала невыразимая тоска. Он спросил себя: «Почему же она не звонит? Что вообще происходит?»

Когда девушки вышли из-за стола, чтобы зайти в туалет, Такео спросил его:

– Что с тобой? Ты сам не свой.

Филипп рассказал о своих ощущениях и добавил:

– Не знаю, почему, но я так вдруг испугался! Невозможно было себя контролировать.

– Может быть, у нее что-то случилось? Неприятности?

– Нет. Я звонил Зоэ, у них все в порядке.

– Может, она специально не отвечает, хочет помучить тебя, свести с ума…

– Ну, тогда ей это удалось. Нет, видишь ли, я не очень понимаю… Все-таки у меня были женщины в жизни, и не так уж мало! Это я не то чтобы хвастаюсь, у меня уже не тот период в жизни, хвастовство мне ни к чему. Но Жозефина…

Он повторил: «Жозефина».

– Видишь, я даже только имя ее произнесу и уже улыбаюсь.

Такео выпил глоток саке и, вздохнув, заметил, что уже излечился от этой болезни. Лечил он ее огромным количеством книг. Древние авторы вытеснили из его сердца женские образы. Он наслаждался языком классики. Учил наизусть Тацита, Тита Ливия, Овидия, Светония, Сенеку. Познакомившись с Филиппом, он выучил еще и французский. Проявляя к нему уважение, достойное мертвых языков. Филипп обижался, французский – это вовсе не мертвый язык.

Они познакомились в Нью-Йорке в международной коллегии адвокатов, где оба работали. Поводом к знакомству послужила электрическая лампочка. Это было на Рождество, во время празднования. Одна лампочка в гирлянде беспрестанно мигала. Филипп остановился, взял со стола салфетку, выкрутил лампочку. Протер от пыли, проверил контакт и как следует прикрутил на место, после чего лампочка горела уже нормально. Такео в этот момент наблюдал за ним, а потом подошел и спросил: «Вы ведь не американец, я угадал?» Филипп улыбнулся. Так они подружились.

Такео был на десять лет старше и уже вполне походил на старого мудреца. В Нью-Йорке они приобрели привычку прогуливаться вокруг водохранилища в воскресенье утром, обмениваясь мудрыми мыслями или болтая о пустяках. Иногда Такео спрашивал, подходят ли брюки цвета фуксии к фиолетовому свитеру, иногда погружался в длинные рассуждения об индивидуализме и капитализме. Можно ли быть благородным, приумножая большое состояние, или необходимо обязательно его растранжирить?

В ресторане Филипп обращался только к Роберте, старался рассмешить ее, уязвить, рассказывал ужасные истории про Японию, про знаменитое харакири, про землетрясения, сгоняющие с места гигантских пауков и неповоротливых длинноногих динозавров. Она, затаив дыхание, слушала, спрашивала: «Неужели это правда?» – «Правдивее быть не может!» – отвечал он ей с видом знатока, притворяясь, что обижен ее недоверием. Он придумывал все новые истории, она слушала его с детским любопытным страхом в глазах. Он чувствовал себя людоедом, завлекшим в плен девочку, и наслаждался своим могуществом. В конце ужина она очаровательно улыбнулась, обнаружив на щеках две ямочки, и сказала тихо и ласково: «Я не поверила ни одному вашему слову, но я так обожаю страшные сказки, люблю бояться! Я уже давно не позволяла себе дрожать при мысли о драконах, последний раз, наверное, когда еще под стол пешком ходила!»

Она встала, пожелала доброй ночи. Попрощалась без всякого кокетства.

Он был слегка задет и почти очарован.

На обратной дороге к отелю, расположенному в квартале Кагуразака, в двух шагах от дома, Такео спросил его:

– А почему эта, а не другая?

Он ответил:

– Потому что я скучаю по Жозефине.

– Ты скучаешь по ней, потому что она не отвечает, или просто скучаешь?

– И то и то, дружище! – ответил Филипп, засмеявшись. – Я заметил в Роберте что-то от Жозефины, такую скрытую красоту, в которой есть какая-то тайна, и хочется быть единственным, кто ее разгадает. Я провел восхитительный вечер с этой женщиной, мне хотелось рассмешить ее, заинтриговать, удивить, я чувствовал себя великим Маниту, и однако же она оставила за собой последнее слово и причем сделала это так очаровательно! Обожаю, когда меня удивляют. Вот Жозефина меня постоянно удивляет.

– Да, ты прав, она очень интересная женщина.

– Она такая хрупкая, я боюсь задеть ее, но на самом деле она очень стойкая и ее так просто не сломаешь. Она тверда как сталь! Она считает себя неуклюжей, лишенной грации, а иногда действует как опытная куртизанка. Никогда не знаешь, как с ней себя держать! Она ведет себя то как десятилетняя девочка, то как двадцатилетняя девушка, то как сорокалетняя женщина. Иногда она вся в терзаниях и сомнениях, а иногда идет напролом. Ох, я и правда соскучился. Почему она не берет трубку?

– Потому что она поняла, что ты уехал в Токио, чтобы больше ничего не слышать о женщинах и их проблемах, чтобы отвлечься от повседневности. Она позволила тебе сделать это и одновременно поддерживает в тебе чувства. Потому и не звонит. Очень мудрая тактика. Она очень умна.

– В этом моя трагедия, дружище, – рассмеялся Филипп. – Я живу в окружении умных женщин. И необыкновенных к тому же.

– Здесь женщинам не особо дают развернуться. Они сидят дома. Мужчины везде шляются, пьют и иногда даже не приходят домой ночевать!

– Надо тебе посмотреть наш приют. Мы устроили там отличное местечко.

– По сути, – сказал Такео, – ты начинаешь третью жизнь. Сначала ты был блестящим адвокатом, потом просвещенным коллекционером, а теперь ты благодетель человечества.

– Мне как-то опротивела жизнь праздного богатея.

– Ты никогда не был праздным богатеем, Филипп!

– Был. Когда был женат на Ирис.

– Она тебя подавляла.

– Она тебе не слишком-то нравилась, верно?

Такео познакомился с Ирис, когда она была студенткой в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Он с огорчением наблюдал, как его друг сложил свою жизнь к ногам красотки, которую Такео ни в грош не ставил и считал пустышкой. Он ничего не сказал. Вернулся в Токио, женился на Хироми, которую встретил в книжном магазине. Потом он несколько раз видел Ирис в Париже. Она не обращала на него внимания, считала его слишком маленьким, слишком круглым, слишком приземистым, слишком толстым.

– Но ведь в Японии быть толстым почетно, это признак хорошего здоровья! – объяснял ей Филипп. – Это доказывает, что человек обладает высоким социальным статусом, положением в обществе. Он – интеллектуал, люди здороваются с ним на улице. Его галерея широко известна.

– А ты заметил, что у него на носу постоянно капельки пота?

– Ну ты преувеличиваешь!

– Нет. Когда он слишком много съел или выпил, у него вокруг глаз возникают красные круги, краснеет нос и потеют ноздри!

Такео так и не завоевал расположение Ирис. Филипп в конце концов перестал приглашать его домой. Зато приобрел привычку навещать его в Токио. Приезжал на праздник цветения сакуры. Целыми днями беседовал со своим другом, бродил по улицам, ел суп мисо и суши, рисовую вермишель и роллы, жареную рыбу и овощи, морепродукты и водоросли. Такео продолжал работать, но старался при этом много времени уделять своему другу. Он работал на ходу, разговаривал по телефону с другими владельцами галерей, заходил в мастерские художников. Филипп ходил вместе с ним.

– Я считал ее пустой, напыщенной особой, – сказал Такео. – Красота не должна выставляться напоказ, быть только на витрине. Ведь любовь – не только созерцание, это еще и поглощение, пожирание. Любовь сродни каннибализму.

– Ну ты как-то слишком цивилизованно выглядишь для каннибала!

– Не забывай, что я не влюбляюсь. Я отказался от этого бессмысленного занятия.

– Ирис никогда не любила, это точно.

– Она ничего не отдавала. Она позволяла любоваться собой. Она постоянно посматривала на себя в зеркало. И при этом забывала даже, что у нее есть сын.

– А скажи, не стал ли ты так придирчив к ней после того, как она бездумно разорвала изящную, изысканную упаковку подарка, который ты ей привез?

Такео улыбнулся.

– Или когда в Париже ты представил ей своего сына, назвав его «вот мой дурак сынуля», и она устроила тебе сцену, что ты травмируешь своего ребенка? Ты помнишь?

Улыбка Такео стала еще шире.

А Филипп заключил:

– Она не знала ваших нравов и обычаев, вот и все.

– Она не дала себе труда их изучить. Это была ленивая женщина. Она ничего бы не поняла в этой твоей истории про приют для женщин.

– Прежде всего она ничего бы не поняла в Ширли или Бекке. Благородство этих женщин удивительно. И их преданность делу. Они работают как проклятые. Бекка не так уж молода, она падает от усталости по вечерам. Она раньше была знаменитой танцовщицей…

– Та женщина, бездомная, которая жила в парке и ты позвал ее жить к себе?* У которой в волосах были голубые и розовые заколки?

– Да. Она теперь руководит приютом. Вместе с Ширли.

– Высокая шикарная блондинка, которую я недавно видел в Лондоне?

– Да, она самая.

– Тебе не кажется, что она к тебе неравнодушна?

– Да что ты! У нее есть возлюбленный, я с ним очень дружу, он известный пианист, зовут Оливер. Она без ума от него, но не знает, как ей себя с ним вести. А меня она выбрала в наперсники. Я объясняю ей, что собой представляют мужчины. Она слушает как школьница, только что в тетрадку не записывает. Тут недавно сидели с ней в моем кабинете, был конец дня, мы пили хорошее вино, говорили обо всем и ни о чем, как вдруг она вытаращила на меня глаза, словно никогда меня до этого не видела, поставила свой стакан с вином и кубарем скатилась вниз по лестнице с криком: «Оливер! У нас же с ним встреча!» И бежала так, словно от этого зависит вся ее жизнь. Как будто ей лет пятнадцать. Очень трогательно выглядело.

– Но мне тем не менее показалось, что она пожирает тебя глазами…

– Да просто потому, что она на тебя не смотрела! Ты ревнуешь к моей презентабельной внешности!

– Мне бы хотелось время от времени поревновать… Но я прочитал слишком много книг и утратил интерес ко многим вещам, – вздохнул Такео. – Обязательно найдется какая-нибудь деталь, которая меня удержит, не даст мне улететь. Я замечаю глупую фразу, кариес на зубах, запах пота или слишком сильный аромат духов, тщеславный взгляд. Это, должно быть, порок.

– Но ведь есть же Хироми.

– Хироми все-таки больше друг, чем женщина, в которую я влюблен. А спутники моей жизни – книги.

– С женщиной нужно говорить… Тогда как книга говорит с тобой сама.

– Ты прав. Читая, я каждый день чему-нибудь учусь. Послушай! Не далее как вчера вечером, после того как мы расстались, я перечитал отрывок из книги Стендаля «О любви». Он рассказывает там такую историю, я из-за нее потом полночи не спал…

– Какую?

– Он описывает некую мадемуазель де Соммери, которую застал на месте преступления ее любовник. Она при этом упорно все отрицала, и поскольку любовник стоял на своем и тыкал пальцем в разобранную постель, на которой имело место позорное бесчестье, сотворившее из него рогоносца, мадемуазель де Соммери ему ответила: «Ах! Ну теперь я ясно вижу, что вы меня больше не любите, вы верите в то, что вы видите, а не в то, что я вам говорю». Какой могучий ум! Я бы боготворил такую женщину, но до сих пор ни одна из мной встреченных ей в подметки не годилась.

Они остановились возле отеля, где жил Филипп. Такео спросил:

– Ну что завтра будем делать?

Они виделись каждый день, Филипп намечал распорядок, а Такео должен был его одобрить.

– Пойдем на выставку Бэкона в Музей современного искусства, потом посмотрим фотографии Кайо Уме, а потом изучим священные реликвии в Национальном музее. Годится?

– А потом зайдем в пивной бар, чтобы залить все это дело?

Филипп любил эти заходы в пивные бары. Одна кружка «Кирин», две кружки «Кирин», три кружки «Кирин», и Такео под влиянием хмельных паров начинал говорить как заведенный. Он жонглировал мыслями, рождал утопические идеи, изрекал глубокомысленные истины, давал волю своей эрудиции и порой темпераменту. Когда он гневался, в его голосе слышались металлические нотки, словно он бряцал доспехами. Он призывал на помощь Тацита и Тита Ливия. Цитировал наизусть целые отрывки. Глаза Филиппа округлялись от удивления: «Ты правда выучил все это, слово в слово?» Такео важно кивал: «Они великолепны, они рассказывают настолько современные истории, что я отдал бы все на свете, чтобы выпить с ними по кружечке Кирин”.

И сущая правда, что после нескольких кружек пива нос Такео начинал потеть и сиять ярким светом. Это не мешало его словесным излияниям.

Так, однажды они выходили из магазина «Мицукоши», где была распродажа вещей по супердешевым ценам. Такео был возмущен, он не понимал, почему такая прекрасная одежда продается за десятую часть стоимости, иногда почти даром, и возжелал утопить свой гнев в кружке с пивом.

– Да и не надо было туда ходить! – сказал Филипп.

– Я обещал одному из моих авторов, что я туда пойду. Он перекупает одежду по низкой цене и делает разноцветные коллажи, совершенно великолепные.

– Это всего лишь гигантская распродажа, Такео! Не обращай внимания, и все.

– У людей не осталось никакого уважения к вещам. Все становится объектом купли-продажи. В этой одежде заложены часы человеческой работы, мастерства, а ты видел, как с ними обращаются! От вещей избавляются, поскольку они не соответствуют вкусам сегодняшнего дня, неустанно придумывают новые линии, новый дизайн и смеются над человеком, который не следует моде. Это даже не маразм, друг мой, это Абсолютное зло. Знаешь ли ты, что здесь, в этой стране, меняют телевизоры, холодильники, стиральные машины каждый год? Их бросают в помойку как использованные бумажные платочки.

– Но в чем зло, если ты избавляешься от вещи, которая тебе больше не нравится?

– Но ведь ты даже сам не знаешь, нравится ли она тебе или не нравится! Реклама заставляет тебя так думать, чтобы ты поскорее покупал новые вещи и заменял ими старые. Таким образом отрицается реальность объекта, жизнь которого может еще длиться, отрицается человеческая реальность, которая заключена в этом объекте. Отрицается также идея сократить скорость потребления, чтобы сохранить энергию и силы. Эта система становится абсурдной, жестокой. Хочешь послушать историю про римского генерала и сардинских рабов?

Филипп кивнул. Римская история, возможно, умерит возмущение Такео, утихомирит его.

– Жил да был один генерал, который отправился воевать в Сардинию. Он набрал столько пленных, что они едва поместились на его корабли. Он вернулся в Рим, где ему принадлежали обширные рыбоводные владения, и стал распродавать пленных по одному. Торговля шла успешно, римляне разбирали живой товар, как горячие пирожки, но у генерала было столько пленных, что он не знал, что с ними делать. Тогда он начал их уценивать, три раба по цене одного, но и это не помогло: у него оставалось еще достаточно народу. Тогда он стал продавать пятерых по цене одного, потом десятерых по цене одного. Но у него все равно оставались пленные. Он не мог их отпустить, все-таки это были солдаты, народ горячий, и они могли бы стать нарушителями общественного спокойствия. Тогда он велел всех оставшихся перерезать и побросать на корм рыбам в свои водоемы. Ну и вот… мы стали как этот римский генерал, мы безостановочно потребляем и в результате теряем голову.

– Мы потребляем, потому что нам так хочется. Мы совершенно свободны.

– Это реклама заставляет тебя верить в то, что ты свободен. Ты вовсе не свободен! Ты сменил свой телефон, потому что тебя убедили, что есть более современный, усовершенствованный. Ты покупаешь вещь и с самого начала не чувствуешь никакой ответственности за нее, распоряжаешься ей как деспот. А на самом деле ты должен ее хранить, беречь, поддерживать в хорошем состоянии, чинить, если надо.

– Ты, я смотрю, взялся критиковать прогресс…

– Я хочу только, чтобы люди вели себя более ответственно. Можно заменять старые технологии из достойных побуждений, например, чтобы потреблять меньше энергии, но не из лживых, рекламных, откровенно нарциссических соображений.

– А ты идеалист, – заметил Филипп.

– И собираюсь им остаться. Надо, чтобы нашелся кто-то, кто мыслит, в этом мире безмозглых созданий. И именно для этого ты приезжаешь к такому старому зануде, как я!

Филипп сказал себе в тот день: «А похоже, что Такео ужасно одинок. Он заключен в свои книги и картины, погружен в созерцание своего аквариума». Сын Такео годами сидел безвылазно у себя в комнате, один, без света, без компании, почти ничего не ел. Хироми ставила пиалы с рисовой лапшой под дверью. Порой ей приходилось забирать их и выкидывать, он к ним не прикасался. Однажды он вышел, худой, бледный, всклокоченный, пошел на улицу и бросился под поезд.

Однажды, когда они вернулись с прогулки под цветущими сакурами в парке Уэно, они пришли к Такео раньше, чем предупреждали, и услышали, как Хироми поет у себя в кухне тяжелую, грустную, рвущую сердце мелодию, похожую на похоронный плач. В голосе Хироми перекатывались камешки давнего, почти высохшего горя. У Филиппа возникло впечатление, что он подслушал под дверью чужой секрет. Он откашлялся, выдумал, что ему будут звонить в номер, и оставил Такео в прихожей.

Они никогда больше не вспоминали ни печальную песнь Хироми, ни трагическую судьбу сына.

Расстались они с сожалением. Филипп не знал, когда ему доведется вернуться. Такео обещал скорее приехать в Лондон.

– Спасибо, – сказал Филипп. – Я дорожу каждым днем в твоем обществе, отнятым у повседневности.

Такео сложил руки перед грудью и низко поклонился. Филипп ответил на его поклон, затем погрузился в такси и уехал в аэропорт.

Он закрыл глаза и вновь представил себе Такео перед его домом, у него на лице была та же улыбка, что и тогда, в Нью-Йорке, когда они стали друзьями возле мигающей лампочки. Лицо постарело, жирка прибавилось, волосы поседели, но улыбка осталась прежней – бледной, загадочной… Никогда невозможно догадаться, о чем думает Такео. И неизвестно, отчего возникают его приступы гнева…

Рядом громко храпела уснувшая соседка. Филипп несколько раз вежливо кхекнул, чтобы она очнулась и замолчала. Он повертелся и покрутился на сиденье, снял маску, неприветливо посмотрел на храпунью. Ее рот приоткрылся, видны были желтые зубы. Видимо, много курит, пьет много крепкого чая. Он подумал о встречах, назначенных на завтрашний день, об обеде с Мильтоном Лесслером в «Уолсли», о деле «Ксилоса», которое надо изучить поподробнее. Необходимо отправить Такео перевод на покупку картины Джулиана Летбриджа. Он уже как-то раз чуть не купил одну из работ этого художника во время его выставки в Нью-Йорке, в галерее Полы Купер. Его тогда отвлекла Ирис. Он потом пожалел. Джулиан Летбридж был скромным человеком, выставлялся редко. А та картина, которую он увидел в галерее Такео, была просто удивительной.

Надо из аэропорта ехать прямиком в свой кабинет.

Блондинка на соседнем сиденье продолжала храпеть, выводя носом звучные арпеджио.

А ключи? Куда он положил ключи от своего кабинета и от квартиры? Он поискал в дорожной сумке. Не нашел. Выбранился. Разозлился не на шутку. А он их вообще брал с собой? Гвендолин предупредила, что завтра с утра собирается к дантисту, так что в офисе ее не будет. А Анни уедет на цветочный рынок, это ее дежурное развлечение. Так что ни дома, ни в офисе никого не будет. Черт! Значит, надо поехать на Мюррей Гроу и взять там запасные ключи.

Он подозвал стюардессу, попросил бокал шампанского… и меню.

Восемь тридцать. В это время приезжает мусоровоз. Он частенько перегораживает всю улицу, машины начинают гудеть как безумные. Люди по утрам торопятся, спешат, им некогда ждать, пока грузят помойку. Водители вылезают из машин и вопят. А мусорщики в оранжевых комбинезонах спрыгивают со ступеньки машины на мостовую. Бекка приметила одного, с копной растаманских дредов на голове. Она видела его каждое утро, приветливо махала рукой из окна, он широко улыбался в ответ. Она окрестила его Бобом Марли. У него был такой же зелено-желто-красный берет, такие же тонкие усики, такие же впалые щеки, такие же дреды. И большой-большой косяк за ухом. Она показала ему свою кружку с кофе, и он изобразил, что чокается с ней. Потом он бросился на приступ мусорных баков – черно-оранжевых, черно-голубых, черно-коричневых. Это была первая задача, которая ставилась перед обитательницами Мюррей Гроу: учиться сортировать отходы. Это поможет разобраться с тем, что творится в голове, и разложить все по полочкам, уверяла их психолог по имени Патриция. Сортировать физически и сортировать ментально – работа одного плана и ведет к одному и тому же.

Сегодня Бекка встала ни свет ни заря. В шесть часов она услышала, как плачет маленькая Сандрия. Ее мать была индианкой. Она носила ее в большом шарфе на спине. Сандрия вечно ходила босая, но никогда не простужалась. Она смотрела на каждого человека пристально и серьезно своими черными глазищами, а потом расплывалась в широкой, бездонной, доверчивой улыбке. Показывала, что она признала нового знакомого. «Это самая чудесная маленькая девочка, которую я видела в своей жизни, – вздохнула Бекка, отхлебывая горячий крепкий кофе. – Ей едва исполнилось полтора года, но ее взгляд говорит такие вещи, которые не выразить словами».

Боб Марли надел наушники и принялся плясать на мостовой. Он приседал, отступал, качался на одной ноге, потом на другой. Бекка поставила кружку с кофе и поймала себя на том, что повторяет его движения. Ее тело танцовщицы оживало, вновь познавая радость освобождения. Пристукнула ногой, повела рукой, дернула бедром. Опустилась, поднялась. Скривилась от боли. Расхохоталась над собой. Раньше ее возлюбленный хотел, чтобы она танцевала. Она выступала на сцене в пышных балетных шоу. Возлюбленный уже давно умер, но иногда он посещает ее по ночам.

Этой ночью он приходил к ней… Вот почему ей хочется танцевать сегодня утром. Она провела с ним ночь.

Она смаковала свой кофе без молока, без сахара, такой же, как тот, что они заказывали, когда ездили с турами по всему миру и выступали на сценах знаменитых театров. Был у них по утрам такой ритуал. Сидели рядом, бок о бок, на открытой террасе или в душном зале кафе. Они не разговаривали друг с другом. Просто пили черный-пречерный кофе. Они медленно просыпались. Читали каждый свою газету. Одну и ту же. Покупали ее в двух экземплярах. Иногда они подталкивали друг друга локтями, показывая заголовок или фотографию. Комментировали. Или не комментировали. Потом он закуривал свою первую сигарету «Житан». Он курил «Житан». Как французы.

В эту ночь возлюбленный приходил к ней. Он обнял ее, поцеловал, он говорил с ней. Он сказал, что ей не стоит так нервничать и злиться.

– Вечно ты ожидаешь худшего. Не будь такой суровой с Ширли, она ни при чем. На нее все очень уж внезапно навалилось. Это испытание дано ей, чтобы сделать шаг вперед, ведь беды для того и предназначены.

– Я не хочу, чтобы Жозефина страдала.

– Это тебя не касается.

– А я не хочу, и все.

– Жозефина сильная. Она копит силы. Ее тоже ждут серьезные испытания.

– Она заслужила немного отдыха.

– Это не тебе решать!

– Я знаю. Но я присматриваю за ней. Так уж повелось.

Она подумала и спросила:

– Скажи, а ты меня обманывал? Я хочу сказать, кроме…

– Ты всегда все обо мне знала. Ты была тонкая штучка. От тебя невозможно было что-то скрыть.

– Я очень люблю, когда ты ко мне приходишь. Я потом весь день такая радостная… Радость – почти такое же сильное чувство, как любовь.

Он прижал ее к себе, она закрыла глаза, умиротворенная, столько было любви в его объятии. А потом он ушел. Ей не нравилась эта его манера исчезать. Незаметно, как легкий ветерок. «А с другой стороны, – подумала она, глядя на мусоровоз, – это вполне нормально, что он улетает, как дуновение ветра».

За нагромождением мусорных баков томилось такси, шофер нервничал. Он хотел, чтобы мусоровоз отъехал и пропустил его. «Подай назад и встань в сторонку!» – вопил он, махая руками. Неистово сигналил. Но пешеходы на улице даже не оборачивались. Они уже привыкли к таким проявлениям дурного настроения. Они смотрели на часы и ускоряли шаг. Боялись опоздать на работу. Бекка заметила на ступенях церкви Ширли, которая тащила за собой чемодан. Сумочка соскользнула с ее плеча. Она подхватила ее рукой, а ногой пнула чемодан. Он покатился со ступеней. Она ехала в аэропорт, чтобы лететь в Нью-Йорк. Ей пришлось заехать на Мюррей Гроу: она забыла у себя в кабинете паспорт.

– Я сейчас все забываю, как только голову не потеряла, – проворчала она, роясь в столе.

Она едва не спросила: «А когда возвращается Филипп?» Но удержалась. Бекка успела прочесть этот вопрос в ее глазах.

– Ты приняла правильное решение, – только и сказала она.

Какой-то мужчина вылез из такси и достал бумажник, чтобы расплатиться. В руке он держал сумку, а дорожный чемодан поставил на землю. Большой серый чемодан типа «Самсонайт». У них у всех, у этих мужчин, одинаковые дорожные чемоданы! Никакого воображения! Путешествуют в сером и весь мир красят в серые тона. Шофер протянул руку, пересчитал деньги, потом высунулся в окно и заорал на Боба Марли, который танцевал на мостовой с мусорным баком в руках. Он подбрасывал его, ставил на тротуар, протирал рукавом, наклонялся над ним и выделывал разные па и подобие фуэте. «Да он воображает себя Фредом Астером! – прыснула Бекка и вновь взялась за кружку с кофе. – А тот-то как психует в машине за грузовиком. Интересно, подерутся или нет?» Такое тоже бывало, когда водитель мусоровоза уж совсем упорно доводил автомобилистов.

Она увидела, как Ширли подходит к такси, подскакивает к окошку и спрашивает, свободна ли машина.

В этот момент человек с серым чемоданом обернулся. Бекка узнала Филиппа.

Она подскочила с места, едва не опрокинув кружку с кофе.

Что он здесь делает? Он уже вернулся из Токио?

Ширли протянула чемодан водителю, чтобы тот положил его в багажник, потом встала на цыпочки, обвила руками шею Филиппа, привлекла его к себе. Он склонился к ней, она что-то шептала ему в ухо, он отвечал ей, обнимал за талию, гладил по волосам…

Водитель грузовика наконец внял настояниям шофера такси и отъехал в сторону, освобождая дорогу. Зеленая машина загородила Филиппа и Ширли.

– О! Нет! Отвали отсюда, грузовик! – завопила Бекка.

Ей ничего не было видно.

– Ну отъезжай, отъезжай! – нервничала она.

Она через окно делала знаки водителю, который медленно двигался назад. Улица была узкая, и он не спускал глаз с зеркальца заднего вида. Боб Марли заметил ее судорожные движения, и решил, что она просит его танцевать дальше. Он встал перед окном и стал изображать, что бьет в барабан, при этом подергиваясь и извиваясь.

– Отойди! Отойди! – заорала Бекка.

Он разошелся вовсю, на лице играла радостная улыбка.

– Yeah! Lady! Yeah!

Он качал плечами и руками, берет дрожал на его голове.

Шофер мусоровоза загудел, призывая его к порядку. Он с сожалением залез на подножку и обернулся, чтобы попрощаться с ней. «До свидания, до завтра, lady».

Теперь уже нервничал водитель грузовика: такси нужно было проехать, чтобы он мог продолжить свою работу.

Филипп, склонившись к дверце, что-то говорил Ширли.

Бекка заметила, как Ширли высунулась в окно, схватила Филиппа за руки, притянула к себе. Спустя мгновение она вновь исчезла в машине, и такси тронулось.

Взгляд Бекки упал на рисунок, который Ширли хотела подарить Филиппу. Он стоял возле письменного стола. Значит, Ширли его не забрала.

Бекка вернулась к окну. На ступенях, потягиваясь, стоял Баббл. Он улыбнулся ей своей редкозубой улыбкой. Грузовик, виляя, вырулил на середину улицы. Боб Марли на подножке держался за ручку, ожидая следующей остановки.

– Hey man! – крикнул Баббл. – А у тебя немножко травишки для меня не найдется?

* * *

– И я хочу еще, чтобы перед концертом вы пришли ко мне в гостиную и сыграли исключительно для меня! – воскликнула Елена, поднимая в воздух прямой и тонкий, как белая свеча, палец.

Вообще-то Гэри зашел к ней за утюгом.

– Я хочу иметь право на первое прослушивание. Не хочу, чтобы присутствовали ни Гортензия, ни твоя мать. Никто. Я закрою глаза и представлю себя в огромном концертном зале, с рядами красных кресел, тяжелыми портьерами, хрустальными люстрами, расписными потолками. Это мое представление о комфорте и шике, я им дорожу и имею на это право!

– Ну конечно! – ответил Гэри. – Я готов исполнить любой ваш каприз, мы с Калипсо обязательно сыграем для вас перед концертом, Елена.

– А расскажи мне об этой Калипсо, Гэри, – попросила Елена, протягивая руку к коробке с рахат-лукумом. – Ты меня с ней почему-то не знакомил…

– Да я и сам с ней знаком всего месяц… Я предпочитал ничего вам не говорить. Сделать сюрприз.

– Я люблю, когда мне обещают сюрпризы. Но она, по крайней мере, хорошенькая? Не похожа на тюленя? Я таких не люблю!

– Ну уж на тюленя она точно не похожа, – усмехнулся Гэри.

– А откуда она?

– Из Майами.

– Ненавижу Майами. Все лживо в Майами. Даже пальмы какие-то ненастоящие!

– Ну, это ваше личное мнение, Елена.

– У этого города никакого стиля, никакой истории. Пластмассовый город. А что делают ее родители? Они музыканты? Это они натолкнули ее на занятия музыкой? Как она научилась играть на скрипке? И почему такое странное имя?

– Я не знаю.

– Как это ты не знаешь? А сам репетируешь с ней уже месяц! Ты не слишком-то внимателен, мой мальчик. Мог бы и порасспросить ее о жизни. Дал бы ей понять, что ты ей интересуешься. Держу пари, что ей вот удалось тебя разговорить.

Гэри опустил глаза.

– Значит, я права. Тебе не удалось добиться ни капли откровенности за месяц репетиций. Ты ничего не знаешь о ней, и тебя это не смущает. Ты меня разочаровал. Ты такой же, как и все мужчины, а я думала иначе. Откровенность должна быть не менее важна для юношей, чем для девушек. Но юноши считают, что это не для них, что это девчачьи истории. Они ошибаются. Ты никогда не станешь завершенной личностью, если не будешь проявлять внимание к людям…

Замечание Елены задело Гэри. Оно крутилось в его голове все утро. Когда он чистил зубы, когда он выходил из душа, когда надевал куртку, когда проводил через считывающее устройство свою карту метро, проходя через турникет.

И вот они с Калипсо сидят в большой красивой гостиной. Рядом с Еленой в мягкий стул с высокой спинкой и подлокотниками вжался мужчина. Елена называет его Робер. Это маленький лысый человечек в превосходно начищенных ботинках, с розовыми щечками, в длинном красном шарфе, который делает его похожим на школьника, с глазами, которые глядят в разные стороны. Расходящееся косоглазие. Ужасно неудобная штука. Никогда не знаешь, в какой глаз смотреть, когда один на вас, а другой – в Арканзас. Он, очевидно, моложе Елены. Говорит по-французски. Видимо, когда он разговаривает, у него обильное слюноотделение, поскольку он постоянно промакивает рот платочком.

Или же у него вставная челюсть.

Елена наряжена как на вечерний прием в Букингемском дворце. Длинное платье цвета перванш, фисташковые перчатки до локтя. «Похожа на Ее Величество бабушку», – подумал Гэри. Она добела напудрена, только на щеках две розовые полоски. На ней жемчужное ожерелье, рубиновые и бриллиантовые украшения. И диадема в волосах. Она держит в руке бокал шампанского, а маленький господин – бокал апельсинового сока.

– Генри, вы не могли бы нас сфотографировать? Я хотела бы сохранить воспоминания об этом маленьком празднике и послать фотографии…

Она хотела что-то добавить, но сдержалась и сказала лишь: «Тсс-тсс…»

Они встали, улыбаясь, перед объективом Генри.

Елена знаком подозвала Гэри, чтобы он встал возле нее, и взяла его за руку. При этом она заговорщицки покосилась на Генри, который кивнул, показывая, что понял ее мысль.

– Вы попросили его сделать так, чтобы Калипсо не попала в кадр? – шепнул Гэри на ухо Елене.

– Ну до чего же у тебя извращенный ум, мой мальчик! Что ты!

– Подождите, когда она начнет играть, вы пожалеете, что убрали ее из кадра.

Елена пожала плечами и приказала Генри фотографировать. Потом она снялась вместе с ним, а потом опять с Гэри. Только тогда она вспомнила о присутствии Калипсо и одарила ее рассеянной улыбкой.

Калипсо держалась в стороне, щеки ее горели. Алый прыщ пылал на ее шее, она пыталась скрыть его, поднимая воротник. Она оделась, как обычно: коричневый верх, коричневый низ. И туфли у нее были коричневые. Елена недовольно нахмурилась. Калипсо достала скрипку из футляра, настроила ее, провела смычком по струнам. Гэри уселся за фортепиано, взял аккорд, вытянул руки, поймал тоскующий взгляд Калипсо, подбодрил ее улыбкой, качнул головой, отбивая такт, раз-два-три, раз-два-три, и они бросились в бой.

Первая фраза должна была взвиться стрелой.

Ее выпустила из лука Калипсо, и в ту же секунду Гэри понял, что они попали в цель. Они там, где надо. Равные. Сильные и могучие в своем слаженном взаимодействии. Грудь его распирала радость, пальцы летали по клавишам. Калипсо перехватывала ноту, выкраивала ее, где-то обрезала, где-то наполняла объемом и перекидывала ему назад, как наполненный светом шарик, который входил ему в грудь. Гэри чувствовал, что путешествует по собственной коже, касается плотной поверхности крови. Он улыбался. Калипсо двумя движениями скинула туфли, глубоко вдохнула и пронзила воздух несколькими ослепительными нотами, словно лентами света, которые перелетали и сплетались с лентами, протянувшимися от клавиатуры.

Когда они взяли заключительный аккорд, их руки бессильно упали, их тела словно лишились опоры, они слегка покачивались. Гэри поймал восхищенный взгляд Елены и прошептал: «Победа! Это победа! Завтра мы их всех сразим наповал!»

– Каждый раз, когда Елена хочет избавиться от меня, она отправляет меня к Мими, – проворчала Гортензия, спускаясь со ступенек перрона. – Это в конце концов унизительно! Хочется понять, что она на этот раз замыслила!

Она завернулась в плащ, пробормотала сквозь зубы: «До чего же мерзкая погода!»

– Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы объяснить тебе это, – сказала Ширли, догоняя ее на лестнице.

– Почему она нас прогнала? Тебе не кажется, что это противно как-то? Она хотела остаться наедине с этим маленьким лысым человечком, у которого глаза в разные стороны…

Ширли пожала плечами: не знаю, мол.

– Не хватало еще, чтобы это был ее новый любовник! – возмутилась Гортензия.

– Любовник? В ее возрасте?

– Вот представь себе. Одного я уже видела, это совершенно великолепный гаитянин. Прямо зеркальный шкаф. На тридцать пять лет ее моложе. Сегодня ты наверняка увидишь его на ужине. Может, теперь ей захотелось поглотить этого гладенького розового человечка – это меня ничуть не удивит.

– Ну ты утрируешь!

– Этот тип не внушает мне доверия. Что-то мне в нем не нравится, он явно неискренний.

– У нее есть любовник! – повторила ошеломленная Ширли. – Теперь я понимаю, почему она вся переполнена энергией.

Гортензия замедлила шаг и посмотрела на Ширли с какой-то укоризненной жалостью.

– А вот о тебе такого не скажешь. Ты выглядишь совершенно раздавленной.

– Ты правда так думаешь? – спросила Ширли, выпрямляя спину.

– Раздавленной. Иссушенной. Измученной. Дальше продолжать список?

– Да я и так, думаю, поняла.

– Давай, прекращай уже! Мы сейчас пойдем к Мими. Это тебя развеет.

Ширли бледно улыбнулась. Гортензия продолжала:

– Я попрошу ее научить меня делать настоящий пучок. Для завтрашнего концерта. И начесать волосы. Я хочу завтра быть уж такой красивой, такой красивой! А ты что собираешься надеть? Ты уже обдумала?

– Нет…

– Ну ты совсем сникла, Ширли, нельзя так! Реагируй как-нибудь! Это же важный день для твоего сына. Сделай над собой усилие, соберись уже.

С того момента, как Ширли прилетела, Гортензии казалось, что ее тело приехало в Нью-Йорк, а голова осталась в Лондоне.

– Это, должно быть, акклиматизация! – оправдалась Ширли.

– Ты сама не своя. Ты вообще будто и не здесь. Где ты, эй?

«Я на Мюррей Гроу. В том самом лондонском такси. В его объятиях. Его пальцы так недалеко от моих губ, я хватаю их и сжимаю, словно в забытьи. Его руки обнимают мои плечи, он утыкается лицом в мои волосы, спрашивает: Что-то не так, Ширли? Что случилось? Скажи мне, ты ведь все можешь мне сказать, ты же сама знаешь…” А я не двигаюсь, я поглощаю исходящую от него силу, запах ночи в самолете, впитавшийся в его куртку, я наслаждаюсь, ощущая терку его небритого подбородка, я прижимаюсь к нему, не прося ни о чем большем, чем эти несколько секунд украденного счастья, всего несколько секунд…»

Рука Гортензии обхватила ее за талию, она услышала скрежет и визг тормозов, водитель по пояс высунулся из машины и заорал на нее так, что она от неожиданности подскочила.

– Ты с ума сошла или как? – воскликнула Гортензия. – Бросаешься прямо под колеса такси!

Ширли что-то забормотала, извиняясь.

Гортензия мрачно посмотрела на нее.

– Да ты совсем сбрендила!

– Я не заметила.

– Вернись к нам, эй!

– Ну я же говорю, я не заметила…

– Ты уже становишься невыносимой, Ширли! Очнись. Думай только о Гэри. Завтра его день. Завтра он – звезда. Ему вовсе ни к чему мама в больнице! Не смей портить человеку праздник. Или надо было оставаться в Лондоне… Поняла?

В ее кармане завибрировал телефон, она схватила его, бросила последний недобрый взгляд на Ширли, пролаяла:

– Алло? А, это ты, Зоэ! Я на улице, мне плохо слышно. Я тут с Ширли. Да, да. Что? Не забудь завтра послать сообщение Гэри по поводу его концерта. Да, это будет завтра вечером. Я же сто раз тебе говорила!

– Да отправлю я, отправлю, не кричи! Надо поговорить, это очень срочно.

– Насколько срочно?

– Это по поводу Гаэтана, он…

– Это может подождать. Мы спешим к Мими.

– Но мне обязательно нужно с тобой поговорить!

– Ну это может подождать до завтра, нет? Он не умер?

– Как ты можешь…

– И не забудь завтра про Гэри? Поняла?

– А если я тебе отправлю письмо, ты прочтешь его? Я все-таки должна быть поважнее для тебя, чем твоя маникюрша!

– Хватит уже, Зоэ! Завтра обо всем поговорим.

Зоэ положила телефон, свернулась на кровати клубочком. Жозефина спустилась вниз поговорить с Ифигенией, консьержкой. Вроде как надо поменять электрический счетчик. «В любом случае маме этого нельзя говорить, я не смогу, в этом-то вся беда! Я напишу Гортензии. Она будет обязана прочесть мое письмо.

Почему мы всегда оказываемся одни, когда у нас есть что-то гиперважное, чем хочется поделиться. Почему внезапно становится не с кем поговорить?»

Зоэ открыла свой компьютер.

Она писала с максимально возможной скоростью, писала, проклиная весь мир, свою семью, жизнь, в которой все не так. Гаэтана, который опять куда-то ушел, он вообще не занимается и не сдаст экзамены на бакалавра. «Меня все достало, все достало, почему Гортензия отказывается выслушать меня? Семья вообще зачем нужна? И почему все это случилось со мной. Со мной, которая никогда ни у кого ничего не просит! Я хочу всего лишь, чтобы меня четверть часа выслушали, это, в конце концов, не бог весть какое одолжение! Если бы папа был здесь, он сказал бы: Иди сюда, расскажи, что с тобой, моя маленькая детка”. И посадил бы меня на коленки. Почему папа умер? Это же надо так, чтобы крокодил съел человека, нормально, нет? Совсем ненормально. Но вам не говорят об этом, когда вы рождаетесь на свет. В детстве вас уверяют, что жизнь прекрасна, вам показывают прекрасные вещи, дают шоколадное эскимо, наряжают для вас новогоднюю елку, а потом одно за другим отнимают все солнца, все пальмы, все засахаренные орешки и оставляют вам мазут, ласточек, которые умирают с открытыми клювами, отцов, которые позволяют себя сожрать, матерей, которые сбегают в Лондон, сестер, которые предпочитают расслабляться у маникюрши, вместо того чтобы поговорить с вами несколько секунд…

А Гаэтан? Ему не важно, что меня просто тошнит, когда я вижу его с Виктором и Леа.

Нет.

Каждый умирает в одиночку».

Она писала как можно быстрее. Она писала, чтобы Гортензия протянула ей руку помощи. Рассказывала о вчерашнем вечере. Никак не удавалось о нем забыть.

Мамы не было дома. Мы пригласили Виктора и Леа. Виктор, с косяком в правой руке, со стаканом вина в левой, смотрел на зажженную свечу, которую я поставила на стол. Гаэтан выделывал акробатические фигуры в гостиной, надвинув свою красно-синюю шапочку «Адидас» на уши. Садился справа, садился слева, обнимал меня. Гладил по волосам и говорил: «Я люблю тебя, люблю тебя» – совершенно бесстыдно, при всех, и я улыбалась, но чувствовала стеснение. Когда Виктор и Леа здесь, Гаэтан всегда словно не в себе…

Он возбуждается, громко говорит, хохочет по любому поводу, а я сижу и думаю: «Я-то что здесь вообще делаю?»

Он, конечно же, увидел, что я себя чувствую неуютно, зарылся в мои волосы и прошептал на ухо: «Не переживай, любимая, мы сдадим эти чертовы экзамены».

И вновь начал танцевать. Потом они втроем пошли в спальню, а вернулись, хихикая и потирая ноздри. До меня дошло не сразу (ты скажешь, что я кулема, и будешь права), но в конце концов я поняла, что они убились напрочь. Это Виктор их снабжает, он говорит, что у него неплохие связи… И он так расправляет плечи, гордо тянет шею, надувается, как индюк, словно надо быть семи пядей во лбу, чтобы доставать эту дрянь. Словно это придает ему вес в обществе. Словно его теперь надо называть «месье Виктор». Я никогда не могла понять, почему те, кто это употребляет, прячутся в ванных комнатах, чтобы занюхать свои дорожки, как будто никто не знает, чем они там занимаются. Так что делай они это при всех, мало что бы изменилось. Вряд ли под каждым диваном прячется полисмен, смешно даже. Как же я все это не люблю! А особенно не нравится мне мысль, что Гаэтан может попасть в это болото.

Вот так, Гортензия, и что же мне теперь делать? Скажи мне. В данный момент я наступила себе на горло и ничего не спрашиваю, молчу, но мне ужасно трудно не реагировать на это, сделать вид, что мне все равно…

Она пробила троеточие, палец повис в воздухе. Она на минуту задумалась. Подумала о месье дю Беффруа и о маркизе де Севинье. Позволила ли бы она себе так раскисать? Безусловно, нет. Она бы семь раз покрутила пером в воздухе и утопила бы горе в чернильнице.

«И вообще, почему я всегда нуждаюсь в совете Гортензии?

У меня что, своей головы нет?

Она хоть раз поинтересовалась моим мнением о чем-нибудь?

Я уже заранее знаю, что она скажет. Будет орать гадости по поводу Гаэтана, называть его маленьким мерзавцем и дебилом. Не хочется мне, чтобы она орала. Я уже взрослая, справлюсь как-нибудь сама».

Ее палец нажал «назад», и буква за буквой она стерла мейл, который собиралась отправить.

Она выключила компьютер, послала Гэри смс: «Я буду на концерте рядом с тобой, в твоем правом кармане. Если ошибешься, превращусь в морского ежа. Зоэ».

Гэри-то точно не пудрит носик перед выступлением…

Мими приказала Гортензии не двигаться, взяла прядь волос, погладила ее между пальцами, потянула, распушила, достала из кармана гребешок, пробежала по пряди снизу вверх и взбила ее, как белок для безе.

– Нужен очень частый гребень. Лучше всего подходит гребень для вшей.

Гортензия взвизгнула.

– Держись ровно! Не дергайся! Можно найти его в аптеке «Клайд» на углу Мэдисон и 74-й. Он стоит восемь долларов.

– Я захожу и спрашиваю, в каком отделе можно найти гребешок для вшей?

– Ты заходишь и спрашиваешь, где здесь отдел расчесок. Выбираешь самую тоненькую. Это и будет то, что нужно. И не делай такое лицо. Ты же покупаешь ее новую, ей никто до тебя не пользовался.

– Ах, ну да, в самом деле!

Мими пожала плечами.

– Сразу видно, что ты не знала ни нищеты, ни вшей!

– Но это ведь не обязательно. Бывают люди, которые обходятся без подобного периода жизни.

– А есть такие, у которых сейчас явно не лучший период в жизни!

Мими кивком указала на Ширли. Та сидела через два стола от них, ее руки покоились в пене, словно неживые, словно она отцепила их и положила отдельно в тазик, глаза уставились в пустоту, губы страдальчески кривились. Мими безапелляционно поставила диагноз:

– Ей плохо. Она ничего больше не ждет от жизни, ее сердце разбито. Она похожа на раненое животное.

– А вот и не угадала. Это мать Гэри. Она приехала на концерт. У нее просто акклиматизация, она страдает от разницы во времени.

– Вовсе нет! Ты ошибаешься. Она бежала от жизненной коллизии. Это на ней написано. На ее лице можно прочитать и упреки совести, раскаяние, чувство вины. Любовную муку. Обманутая женщина. Женатый мужчина.

– У нее есть возлюбленный, он свободен, и у них все хорошо.

– Ничего ты не понимаешь в горе, в человеческой боли. В этом ты не сильна. Давай вернемся к пучку. Ты начесываешь каждую прядь, покрываешь ее лаком, закрепляешь ее на голове и…

– Раз уж ты такая сильная, скажи мне, что будет у Гэри завтра вечером. Я никогда не волнуюсь за себя, но за него что-то побаиваюсь.

Мими недовольно вздохнула.

– Говорю же тебе, эта женщина страдает. Поговори с ней, и ты сама поймешь. Она потеряла надежду. Надо, чтобы ты за ней последила это время.

– Я только что спасла ее. Она чуть не попала под машину.

– Ну вот ты видишь! Я права.

Мими закончила начесывать пряди и показала Гортензии, как их собрать и выровнять, чтобы потом они не вылезали.

– И затем ты все поднимаешь наверх в пучок и фиксируешь его шпильками. Либо ты вытягиваешь массу волос вдоль, тогда у тебя получается пучок-банан, либо ты его размещаешь на макушке, тогда это пучок «птичье гнездо».

– «Птичье гнездо»?

– Да. Так называется.

И легким движением запястья Мими преобразила груду начесанных прядей в красивую округлую прическу. Лицо Гортензии стало тонким, загадочным. Чувственным, надменным. Она прищурила глаза, подняла руки, покачалась на стуле, любуясь на себя в зеркало, изучая то правый, то левый профиль.

– Какая же я все-таки красивая! Нет, ну какая же я все-таки красивая! Скажи, Мими, а ты могла бы причесать меня завтра вечером? Никто этого не сделает так, как ты! Ты просто волшебница!

– Давай-давай! Осыпай меня комплиментами!

– Но это же правда!

– Я согласна, но дашь на дашь: ты нарисуешь платье, которое было бы создано для меня одной, и подаришь мне.

– Вообще не вопрос. Подожди только годик, когда выйдет моя первая коллекция.

– Ну тогда по рукам!

Гортензия стукнула ладонью по протянутой ладони Мими.

Ширли закрыла глаза. Предоставила свои руки некоей Карине, у которой был сломанный нос, острые скулы и глаза как маленькие темные квадратики. Она хохотала, шушукалась со своей товаркой за соседним столом, обменивалась с ней кулинарными рецептами: запеченная утка, луковый соус, палочки ванили. Ширли затошнило. Ей вновь привиделось то такси. Она уткнулась макушкой в плечо Филиппа. «Скажи мне до свидания, я уезжаю в Нью-Йорк». – «Ты едешь к Гэри?» – «Ох, я так устала, так устала». – «Ты слишком много работаешь, не бережешь себя!» Он провел рукой по ее волосам, приподнял прядь, заложил ее за ухо: «Хорошо, что ты едешь, отдохнешь, развеешься, тебе это необходимо».

Она кивала головой, но ничего не слышала, только следила за движениями его руки, только чувствовала его дыхание на своем лице. «Только одна ночь, пусть только одна ночь, и я скроюсь, исчезну, уеду в паломничество, стану монашкой, карлицей, может быть, святой. Жозефина никогда ничего не узнает».

– А Оливер едет с тобой? – спросил он.

Ох, она совершенно про него забыла! Она удивленно вскрикнула: «Оливер?» – «Вы поссорились?» – спросил он, взяв ее за подбородок, заглянув глаза, чтобы прочесть ответ. Она сказала: «Да, да», – и подумала: «Ну поцелуй меня, поцелуй меня, один только раз». – «Ширли, не расстраивайся так, вы же все время ссоритесь, это ничего не значит». – «Ох нет, – сказала она. – Ох уж нет!» Он улыбнулся: «Вы оба несносны, и ты, и он». Он сжал ее в объятьях, она уронила голову ему на плечо, и тогда он взял ее руку, открыл ладонь, поднес ко рту и…

– Ширли! Ты хочешь печеньку с предсказанием? Хочешь знать свое будущее? Ты видела, как она меня причесала? Я завтра произведу фурор! Пучок «Птичье гнездо» и маленькое черное платье, белый отложной воротничок с закругленными концами, очень красная помада на губах, духи «Барберри», шейный платок, большая сумка. Они все там рухнут!

Мими вышла из раздевалки и вернулась с двумя сжатыми кулаками.

– В какой руке? – спросила она Гортензию.

Гортензия схватила печенье, раздавила между пальцами. Поспешно вытащила записку. Мими протянула вторую Ширли, которая сперва решила дождаться, что прочтет Гортензия.

– «Некоторые ворчат, что у роз бывают шипы. А я благодарю шипы за то, что у них есть розы»*. Ну это точно про меня! – воскликнула Гортензия, похлопывая по вершине пучка. – А что там у тебя, Ширли?

– А я обязана читать вам это вслух?

– Ну не знаю… Это было бы забавно.

– Только не сейчас…

– Да как хочешь!

Гортензия встала и отдала Мими бумажку в двадцать долларов.

– Остальное – за счет Елены. Она прогнала нас из дома, сама не знаю, почему!

– Наверное, у нее были на то основания.

Надевая куртку, Ширли раздавила в ладони маленькое печенье и украдкой прочла записку: «Чтобы видеть горизонт, не нужно быть в горизонтальном положении».

Калипсо пересекала парк. Была половина восьмого. Этим вечером она поужинает куриным филе и ляжет пораньше, чтобы утром проснуться свежей и бодрой.

Завтра в это же самое время перед всей-всей школой она будет играть сонату Бетховена. Воздух был теплым, в нем чувствовался легкий запах зеленых орешков, солнечный свет пробивался сквозь листву и рисовал кружево теней на траве. Калипсо пошла по тропинке над Черепашьим прудом. Она завернулась в плащ и под плащом прижимала к себе скрипку. Ей вспоминался сегодняшний день, их последняя репетиция с Гэри у этой женщины, Елены Карховой. Это было мощно. Вдохновенно. И потом был ТАКОЙ момент…

Когда он сказал:

– Калипсо!

– Что?

Она перепутала партитуру, сбилась с ритма? Подняв голову, она заметила его взгляд, взгляд, который ни о чем не спрашивал, ничего от нее не требовал… Гэри просто произнес вслух ее имя.

Калипсо.

Он сказал: «Калипсо». Сказал просто так.

Как же прекрасна была эта последняя репетиция! Она позволила музыке разойтись в ней в пылающий костер, не транжиря ни одной искорки-ноты, но, наоборот, собирала их в сияющий пучок, наполняла невиданной силой, вздымала веером вверх.

Радость, распиравшая грудь, вдруг напугала ее: а вдруг завтра не удастся добиться такого же вдохновения? Ей стало страшно, она обернулась, чтобы проверить, что никто не идет за ней, как будто лучше было бы, чтобы ужас исходил от какого-нибудь незнакомца-злоумышленника, а не от отсутствия порыва в ее музыке, фальшивой ноты, опоздавшего вступления.

Но сзади никого не было, и она продолжала свой путь, то и дело прикасаясь к скрипке под плащом, чтобы удостовериться, что она и в самом деле там. Сколько раз по дороге она так делала? Сколько раз ее сердце останавливалось от мысли, что она потеряла скрипку? «Страх за скрипку изрешетил мою душу. Она вся в дырочках от маленьких свинцовых пуль.

Кому придет в голову напасть на меня? Сзади я похожа на сгорбленную старую ведьму! А отец мой далеко. Он сплевывает табачную слюну, ругается, сквернословит, вытряхивает карманы, чтобы найти там одну случайно завалившуюся монетку. Все избегают его после того, что случилось с Улиссом. Он словно получил дьявольскую метку. Словно стал заклеймен Злом. Ходили слухи, что он является организатором нападения, но не хватало доказательств».

И словно достаточно было ей подумать об Улиссе, как он сам начинал думать о ней, и она тотчас же услышала телефонный звонок. Дошла до плоского камня. Присела, ответила на вызов. Это была Росита.

– Привет, abuela! Я так и знала, что это ты!

– Ты получила посылку? – хриплым голосом спросила Росита.

– Сегодня утром, перед тем, как уйти. Я не успела ее открыть и посмотреть, что там.

Калипсо услышала ворчание, это Улисс хотел что-то ей сказать.

– Я приложила ему телефон к уху, – сказала Росита. – Давай говори.

Калипсо вдохнула воздух и заговорила по-испански:

– Te echo de menos, te necesito, abuelo! Mañana por la noche voy a toсar como si estuvierаs conmigo! Para que recuperes tu fuerza de toro, tu aliento de toro, tu сorazón de toro bravo! Abuelo me gustaría que volvieras a ser el hombre, joven y lleno de fuerza que fuiste tiempo atrás![31]

Тут вмешалась Росита и взмолилась в трубку:

– Остановись, Калипсо, он плачет как ребенок. Что за мысль петь ему панегирик по-испански!

– Мне просто хотелось сделать ему приятное!

Калипсо услышала, как бабушка говорит Улиссу: «Успокойся, завтра вечером она будет играть для тебя, только для тебя».

Она утерла слезы. Каждый раз, поговорив с Улиссом, Калипсо принималась плакать. Хотелось протянуть ему руку, чтобы он встал и побежал на первый же самолет до Нью-Йорка. Она набрала воздуху и начала напевать первые ноты «Весенней сонаты», отбивая ногами такт, звук получался такой, как будто с горизонта доносятся раскаты пушечных залпов, и вот они все ближе и ближе. Она сбросила сандалии, босые пятки отбивали ритм на плоском камне, она изобразила, как проводит смычком по струнам, ноты унесли ее далеко, далеко… Она склонилась над телефоном и услышала счастливое ворчание и подобие слов, звучно отдающихся в телефонном аппарате.

– Дедушка! Ты заговорил! Ты сказал: «No, no…» Ты хотел сказать «bueno», да?

Она приплясывала от радости, стуча босыми ногами по камню.

Телефон вновь взяла Росита.

– Ты слышала, abuela? Он заговорил!

– Это замечательно! Я тебя целую, мы оба тебя целуем, мы тебе позвоним завтра, да благословит тебя Бог и все святые!

Калипсо осенила крестным знамением лоб, плечи, грудь. Остановилась на миг, желая продлить это мгновение, в душе ее отдавались звуки «о», которые издавал Улисс, она подставляла их под лучи заходящего солнца. Ей хотелось запомнить навсегда эту полоску зелени на сером камне, лай собаки, которая, казалось, одновременно возбуждена и напугана, взять все это и смешать, поскольку она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы все вынести.

Она услышала шум шагов и обернулась.

Рядом был какой-то мужчина, он смотрел на нее.

Она сперва не узнала его и отпрянула, схватив в охапку скрипку, футляр и обувь. Одна сандалия вылетела у нее из рук и упала к подножию камня. Она попыталась подцепить ее ногой, зашаталась, чуть не упала, вцепилась в скрипку, вытянула шею и тут узнала мужчину.

Это был тот самый человек, который дал ей банкноту в сто долларов. Он приблизился к ней. Подобрал сандалию.

– Не бойтесь!

– Я не боюсь.

– Я услышал, как вы пели.

– Я пела не для вас.

– Где вы выступаете, мадемуазель?

– А зачем вы хотите это знать?

– Просто ответьте.

В его голосе прозвучали даже приказные нотки.

– Или что? – спросила Калипсо.

– Я буду следовать за вами повсюду.

Калипсо улыбнулась:

– Вы на это способны?

Мужчина кивнул и тоже улыбнулся. Эта улыбка обезоружила ее, и она бездумно проговорилась:

– Завтра я буду играть в Джульярдской школе в семь часов в большом амфитеатре.

– Я могу прийти?

Она кивнула.

– Тогда я приду. Спасибо, мадемуазель.

– Я оставлю одно место для вас на свое имя. Калипсо Муньес.

– Спасибо.

Он поднял руку и положил сандалию в протянутую руку Калипсо. В сандалию было вложено две стодолларовые купюры.

Калипсо отдала их обратно.

– Спасибо, не нужно. Мне неудобно.

Она была высокого мнения не столько о себе самой, сколько о своем таланте. Она считала, что он стоит гораздо больше, чем двести долларов.

– Но ведь вам при этом нужны деньги, ведь правда?

Она не ответила.

– Вы правы, это, конечно же, очень мало в сравнении с вашим талантом.

Он поднял шляпу, приветствуя ее – без головного убора он вдруг показался ей совсем молодым, – и ушел, не оглядываясь.

Прошла женщина, толкая перед собой коляску и покрикивая на маленькую девочку, которая шла рядом, но, по ее мнению, недостаточно быстро. У девочки в руке была волшебная палочка, и она лупила ей по кустам, словно могла превратить их в драконов или огромных бабочек. Она даже высунула язык от сосредоточенности.

Банкноты лежали, зажатые между подметкой сандалии и скалой.

Калипсо посмотрела на них с сомнением. Ох, столько всего прекрасного можно сделать с этими деньгами! Маленькая девочка на тропинке обернулась к ней перед тем, как исчезнуть за поворотом. Она махнула волшебной палочкой, повернула ее и направила на Калипсо. «Абракадабра! Эти деньги для тебя!»

Калипсо улыбнулась ей, наклонилась и подобрала банкноты.

* * *

В эту ночь, ночь на 30 апреля, накануне концерта, когда Гортензия и Гэри засыпали в их большой кровати, Гортензия прошептала ему на ухо во тьме:

– Ведь ничто не обязывает нас постоянно делать невозможные вещи, ты согласен?

– Согласен.

– Мы имеем право сказать: «Все происходит слишком быстро» – или сделать передышку, не выглядя при этом мокрыми курицами.

– Согласен.

– Ты не забудешь?

– Не забуду.

– Я по-прежнему твоя маленькая женушка.

– Нам пора спать, Гортензия.

– Я только хотела удостовериться…

Ширли дождалась, когда заснут Гортензия и Гэри, и проскользнула за барную стойку на кухне. Открыла дверцу холодильника. Синеватый свет дрожал. «Надо им лампочку поменять», – подумала Ширли, щелкнула по светильнику пальцем, и он перестал мигать.

Заснуть не получалось. Она с удовольствием съела бы немного ветчины или творога. Или зеленое яблоко. Кусочек бекона. Или разогрела бы вчерашние макароны на сковородке.

Да что угодно, чтобы заработали челюсти и вслед за ними извилины. Они у нее всегда действовали в паре.

Когда же последний раз у меня случалось такое смятение чувств? Когда моя мысль последний раз крутилась вокруг одного и того же, как коза на веревке вокруг колышка?

Она заметила в холодильнике оранжевый сыр и черничный йогурт. Половинку маффина. Коробку сардин. «Это уже, я понимаю, дело. Жевать и думать. Думать и жевать. Попробовать разгадать эту тайну. Последний раз я сидела, запершись дома, много дней, и вышла оттуда с четким знанием, как старина Шерлок Холмс. Я нашла виновного. Я собиралась арестовать его и отправить в тюрьму. Я думала, что выздоровела.

Но я не выздоровела.

Виновный до сих пор жив. Он внутри меня. Я предоставляю ему кров, кормлю, стараюсь обелить. Совершенно безвозмездно. А он за это мучает меня и терзает совершенно безнаказанно.

Я постоянно влюбляюсь в запрещенных мужчин. В тех, к которым не следует приближаться, если только не хочешь сгореть заживо. Словно я не даю себе никакого шанса. Как будто я лишаю себя любой возможности быть счастливой.

Однако я пыталась освободиться.

Довольно часто.

И терпела поражение.

Каждый раз.

Словно возвращалась в тюрьму.

А решение так и не найдено».

Сыр был каким-то безвкусным, у нее было ощущение, что она жует вчерашнюю жвачку. Когда она была маленькой, отец запрещал ей покупать жвачку. Поэтому она находила ее на улице, отмывала мылом и щеткой, добавляла кусочек сахара и хоп – жевала все-таки. Она никогда не выносила, чтобы кто-то ей приказывал.

Она заметила банку клубничного варенья на стойке и намазала им сыр. «Будь же честной, – сказала она себе, пережевывая мягкую сладкую массу, – представь себе Филиппа у твоих ног, выполняющего каждое твое желание, умоляющего тебя полюбить его, ты бы так же относилась к нему? А неплохое сочетание – сыр с клубничным вареньем. Нет, я бы послала его к черту!

Я влюблена не в Филиппа, а в ситуацию: совершенно запрещенный мужчина. Как тогда со жвачкой…

Я знаю, – вздохнула она, поднося ко рту следующий кусок безвкусного чеддера с вареньем, – знаю все это. Надо обратиться к доктору, который лечит душу. Лягу на кушетку и как начну говорить…

Нет, я не смогу. Я никогда не смогу.

Никогда не смогу рассказать ему, что моя мама – королева Елизавета, а отец – ее главный камергер. Что они любили друг друга безумно и в результате этого появился ребенок. Я, чокнутая девица, которая влюбляется только в запрещенных мужчин. Так и буду сидеть за стойкой и жевать сыр с клубничным вареньем. И бесконечно пережевывать то, что мне удается высмотреть в моей непроглядной внутренней тьме».

Ранним утром 30 апреля солнце встало с особой торжественностью, словно намечался какой-то совершенно необыкновенный день. Радостный свет играл на стенах, птицы во всю мочь надрывались на ветках. Гэри открыл глаза и сказал себе: «Сегодня должно произойти что-то необыкновенное, событие, которого я жду, знаменательное событие, что же это в самом деле?»

Тут он натолкнулся взглядом на ослепительную улыбку Гортензии.

– Здравствуй, Гэри Уорд.

– А! Это вы, Гортензия Кортес?

– Да здравствует весна! Вечером концерт, так что ни пуха тебе, ни пера!

– Вот оно что! Точно, вечером!

Гэри зевнул, почесал грудь. Поднял локоть, чтобы захватить подушку, завернулся в простыню и приказал:

– Иди ко мне, женщина!

– Ты сегодня играешь для самых сливок-пресливок!

– А ты скоро улетаешь в Париж.

– Четко ты излагаешь жизнь.

Они обнялись. Покатились по кровати, сминая простыни.

– Мы начнем стариться с сегодняшнего дня. Ничто больше не будет прежним.

– «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – напыщенно продекламировал Гэри.

– Не смейся. Это, между прочим, свежая мысль, не какая-нибудь банальность.

– Тебе не попадался мой черный галстук? Я никак не могу его найти.

– Я понятия не имею, где он.

– Давай встретимся в школе? Ты можешь на некоторое время присмотреть за моей мамой? Это было бы замечательно. А то она не в себе, ходит, словно сомнамбула. Что с ней такое?

Она укусила его за губу, раскрылась, он схватил ее, подтащил к себе, навис над ней. Она обвила его бедра ногами, качнулась.

– Ты пожирательница мужчин, Гортензия Кортес.

– Ошибочка вышла! Я пожирательница тебя!

Мистер Г. прижался ухом к двери Калипсо и попытался выяснить, проснулась она или еще спит. Он сварил ей крепкий-крепкий кофе. Как тот, что они пивали с Улиссом за кулисами паршивого кабаре «Две скрипки» на Бискейн-бульваре в Майами. Именно там они и познакомились. Это было давно, так давно, у него тогда еще даже усов не было, даже борода еще не росла. Они стали друзьями. На всю жизнь. Любовь на всю жизнь… «Мы любим друг друга, старина, – говорил мистер Г. Улиссу, – во всяком случае я тебя люблю. Я отдал бы тебе все мои самые красивые рубашки!» Улисс смеялся. Брал свою скрипку и отвечал ему с помощью нот. Паганини чистой воды. Они любили друг друга, вот и все. А годы шли, менялись женщины, текли реки текилы.

Калипсо встала, поздоровалась с фиалкой, начала ей что-то рассказывать. Он бы с удовольствием подарил ей букет цветов, чтобы подчеркнуть важность сегодняшнего вечера, но испугался показаться идиотом. Не очень-то мужское дело букеты дарить, для крутого чувака это не подходит.

Он толкнул дверь и вошел, сказав первое, что пришло в голову:

– А ты открыла пакет? Тот, что пришел из Майами?

Калипсо еще не закончила беседу с фиалкой. Она разговаривала с ней каждое утро. Это у нее был такой ритуал. Она называла это «медитировать». Он называл это «терять время». Или «дрочить», когда очень уж сильно напивался.

Скрипка ожидала, прислоненная к спинке стула. «Это будет сегодня вечером, это будет сегодня вечером», – говорила она, поглядывая на нее.

Она сегодня проснулась оттого, что у нее зачесались кончики пальцев. В крови забегало множество маленьких огненных муравьев. Сегодня утром она не пойдет в душ. Перед концертом она никогда не мочит подушечки пальцев, чтобы они не размякали.

Она перевела взгляд на скрипку. Когда луч солнца падал на лакированное дерево, оно блестело золотистой карамелью. Она лежала наготове, трогательная, доверчивая. Калипсо захотела прижать ее к себе, чтобы прогнать страх, который поднимался в ней. «Ох, не притворяйся скромницей, это из-за тебя люди ненавидят меня, знаешь ли ты это? Они завидуют, они не могут понять, как такая невзрачная девица смогла обзавестись таким прекрасным инструментом? Кто ей купил? Или она его украла? Если бы они знали! Если бы они знали Улисса Муньеса с его удивительной судьбой!»

Она вновь посмотрела на фиалку, на ее желтые лепестки с вкраплениями черного и лилового, на здание напротив, на другой стороне улицы, на ржавую пожарную лестницу, которая ярко выделялась на фоне фасада, на грязные, засаленные стекла. Она вздохнула и наконец обернулась. Она готова к выступлению.

Мистер Г. стоял на пороге комнаты. Он держал в руках, затянутых в желтые кожаные перчатки, дымящуюся чашку кофе.

– Ты мне не ответила… Ну так как?

– Ты хочешь сказать, что не уйдешь, пока не узнаешь, что в этом пакете…

– Yes, Мa’am.

Он сказал это с неподражаемым акцентом, как говорят чернокожие актеры в голливудских фильмах, которые играют усердных слуг, ворочающих белками огромных глаз на черных лицах.

– Это же подарок Улисса, ты же знаешь.

– Или Роситы.

– Это одно и то же.

– Не обязательно.

Калипсо раскрыла пакет, стараясь не порвать упаковку.

– Никогда не знаешь, что там. Росита могла сунуть туда конфетти, зерна риса или перья.

– Или письмо.

В пакете не было ни конфетти, ни зерен риса, ни перьев, ни даже письма. Там было платье. Длинное вечернее шелковое платье, вышитое белым жемчугом. Калипсо развернула его, наслаждаясь шуршанием шелковистой ткани.

– Оно великолепно! – прошептала она, разглядывая узор жемчужной вышивки, изображающей цветы, плоды и, на плечах, двух птиц с длинными шеями, которые двигались, когда женщина, надевшая платье, поводила плечами.

– Я никогда не видела ничего более изящного. Ты видел, мистер Г., как меняется цвет жемчужин в зависимости от освещения? Они как капельки росы.

Калипсо обернулась, чтобы поделиться радостью с мистером Г., но он отпрянул от нее в ужасе.

– Ну ты что, это всего лишь платье! И ты никогда такого красивого не видел, это точно!

– Это не просто платье, – прогремел мистер Г. – О боже, какое безумие, зачем выпускать черта на волю… Словно недостаточно было от него беды!

И он истово перекрестился.

Калипсо расхохоталась: такое у него было напуганное лицо.

– Это же подарок от Роситы и Улисса, они не хотят, чтобы я сегодня выглядела замарашкой.

Она взяла платье, зарылась в него лицом. Вдохнула аромат ткани. Чудесный запах наполнил всю ее, унося далеко-далеко. Она окунулась в запах целиком, узнала ноту мандарина, апельсина, почувствовала бархатистую поверхность листа фиалки, а еще глубже, подождав немного, обнаружила аромат белого жасмина, подрагивающего свежими листьями, розы и мускуса, немного ванили и ветивера. И еще запах белого кедра, поднимающийся из глубин старого сундука. Она вдохнула их, закрыв глаза, словно получая благословение от Улисса перед сегодняшним концертом.

«Надо узнать, как называются эти духи. Которыми благоухает голубое платье, вышитое белым жемчугом».

Она выпрямилась, поискала глазами мистера Г.

Он ушел. Кофе оставил на тумбочке у кровати. И забыл закрыть за собой дверь.

Позже она еще порылась в бумажной упаковке – странно все-таки, платье, которое появляется без слов, без письма, и рука ее натолкнулась на пару туфелек, подходящих к платью. Из темно-синей ткани, тоже затканных жемчугом. Не новые, немного стерся каблук, немного вытерлись бока, словно владелица часто задевала ими тяжелый мужской башмак, словно она просовывала колено между ног возлюбленного, приникала к нему, требуя свое по праву. Туфли сладострастной, жадной до ласки женщины. Одна нитка, на которой висела маленькая жемчужина, уже почти порвалась. Калипсо тронула его ногтем: словно граната, из которой вынули чеку.

Они ей как раз. Как в сказке про Золушку. «Я буду танцевать ровно до полуночи и на двенадцатом ударе вновь превращусь в мышь.

Но это будет потом. И это не моя забота».

Она натянула платье, покрутилась, повернулась к фиалке и сделала ей реверанс.

* * *

– Что-нибудь слышно от Хизер? – спросила Гортензия подруг, вновь собравшихся в кафе «Вианд».

Джессика, Астрид и Рози согласились заменить подробный понедельничный ужин на краткий ланч из-за концерта Гэри. Они тоже на него пойдут, они обещали.

– Да, – ответила Джессика, – она нашла квартиру в Сантьяго и собирается инвестировать в интернет-предприятие. Я точно не поняла, в какое, но я у нее спрошу, если тебя это интересует. Мы часто созваниваемся по скайпу.

– Она дала себе полгода, чтобы раскрутиться, боюсь только, что этого мало, – сказала Рози.

– Ну, у нее все всегда очень быстро получается, – возразила Астрид.

– У меня, боюсь, все тоже быстро получается, – ответила Гортензия. – Рассчитывайте на меня, понесемся стремглав и во всю прыть.

– Я тут встретила Фрэнка, – сказала Джессика. – Он аж позеленел от злости, когда я сказала, что ты едешь в Париж выпускать собственную коллекцию. Что ты нашла богатого спонсора и нарисовала свою первую коллекцию. Он был раздавлен, как червяк. Если бы я могла, я бы вывалила ему весь контейнер хороших новостей на голову единственно для того, чтобы посмотреть на его жалкую физиономию! Он чуть не заболел от расстройства. Потом мне Малкольм рассказывал, он три дня в себя прийти не мог, ходил злой как черт. Живот у него побаливал, тошнило… Вот так-то! Ты отомстила за всех нас!

– Он в общем-то вполне предсказуем: либо он тебя нещадно эксплуатирует, либо он тебя облаивает. Выбор тут невелик, – заметила Гортензия.

– Бедняжка Скотт тоже узнал об этом – опять по словам Малкольма. Но его это вовсе не расстроило. Он весел, как зяблик, и даже как-то преобразился, кажется. Изменил прическу, стал по-другому одеваться, вывел перхоть… Шерше ля фам, как говорится.

– Или просто подыскал шампунь… – засмеялась Гортензия.

Рози покраснела и уткнулась в меню.

– Скажи, пожалуйста… а ты ничего от нас не скрываешь? – воскликнула Джессика, уставившись на нее в упор.

– Да что ты! Как ты могла такое подумать?

– Что подумать?

– Ну… когда ты говоришь «шерше ля фам»…

– Ты краснеешь, как невинная юная дева. Так, значит, это ты – та роковая женщина, которая соблазнила этого здоровенного, усыпанного перхотью недотепу?

– Он не недотепа! Он просто…

– Простофиля! Ты проиграла. Сегодня ты платишь за всех нас. Ты скрыла от нас важную информацию.

Рози заныла, что сейчас неудачный момент, она еще не выплатила кредит. И потом со Скоттом только самое начало.

– Да, но все идет к тому, что вы замутите, а ты молчала! Всем выпивки, я закажу все самое дорогое, а ты расскажешь нам, каким был твой первый оргазм с нашим славным Скоттом!

– Вот только… мы пока…

– Вы пока не дошли до самого главного?

Рози с огорченным видом кивнула.

– Отправляем друг другу смски и встречаемся субботними вечерами.

– Немного же нас будет на наших понедельничных встречах, – отметила Джессика. – Гортензия уезжает, Хизер уехала… и если Рози выйдет замуж, она поедет жить в пригород. Вы уже выбрали домик? С бассейном или без?

– Но ничего еще не произошло… – робко попыталась протестовать Рози.

Джессика повернулась к Астрид.

– Останемся в итоге только мы с тобой.

– Ну, возьмем в команду новых членов. О, кстати, моя сестра Антуанетта. Она сейчас придет, и она…

– Секс-бомба? – спросила Рози, обрадованная, что перестала быть центром внимания.

– Ей нужен шикарный прикид, чтобы подписать свой контракт с агентом, она хочет таким образом поднять цену. Я сделала небольшую подборку того, что возможно.

– Как же хочется ее увидеть, – сказала Гортензия, – просто чтобы удостовериться, что ты нам не солгала.

– Ты не будешь разочарована. Пристегните ремни, подруженьки. Вас ждет прогулка в другое измерение.

– Ну почему тебе так нужно ехать в Париж? – вздохнула Рози, которой вдруг стало страшно грустно оттого, что Гортензия уезжает.

– Потому что так надо. Я ничего не могу с этим поделать. Но я вернусь. И я обещаю вам, что вы так или иначе примете участие в этой авантюре, ведь вы – лучшие!

– Вот это точно! – воскликнули Джессика и Астрид.

– Вы мне еще понадобитесь! Я хочу иметь мировой успех.

Гортензия нарисовала Эйфелеву башню на бумажной скатерти, украсила ее французским флагом, с хрустом вырезала рисунок, наткнула его на вилку и отважно провозгласила:

– А теперь – кто победит: я или ты!

Сзади нее в ответ эхом раздался голос:

– Растиньяк, из книги «Отец Горио». Самый финал. «И, бросив обществу свой вызов, он для начала отправился обедать к Дельфине Нусинген»[32]. Какой поворот! В последней строчке ситуация в корне меняется: сердце затоптано ногами, студент бросает свои мечты в сточную канаву. Какая жестокость! Какое искусство! Я обожаю этот роман, он в свое время чуть не взорвал мне мозг и кристаллизировался внутри. Бальзак – настоящий ковбой, Джон Уэйн – ребенок по сравнению с ним. Убери кольт, Джонни, ты готов!

Гортензия медленно обернулась, она сперва подумала, не Младшенький ли решил подключиться к ее волнам и стрекочет в ожидании того, что она обратит внимание и тоже подключится, но, обернувшись, очутилась лицом к лицу с девушкой такой красоты, что дальше она растерянно забулькала:

– Вы… вы…

Она потеряла дар речи. Она хотела спросить: «Вы сестра Астрид?», но не могла вымолвить ни слова. Она посмотрела на руку, протянутую богиней, и сперва побоялась пожать ее в ответ – ей пришлось сделать над собой усилие.

Девушка сказала, что ее зовут Антуанетта.

Метр восемьдесят два, ноги до небес, тонкая, изящная, грациозная, стройная, крепкая круглая грудь оттягивает ткань дешевого платьица, крепкие ягодицы растягивают его сзади, такие тонкие запястья и щиколотки, что хотелось подчеркнуть их штрихами чистого золота, светящаяся кожа, густые каштановые волосы, стриженные под каре, прямой нос, рот ослепительный, словно корзинка черешни с клубникой, и главное, бирюзовые глаза с длинными черными ресницами, в которые хочется погрузиться и никогда больше не выныривать. Глаза, которые затягивают в себя. Эта девушка – бездна, заполненная красотой. Как можно рассуждать о равенстве мужчин, увидев такое создание?

Гортензия, справившись с волнением, пожала протянутую руку. Выдавила: «Привет, меня зовут Гортензия». Создание улыбнулось, открыв ослепительные зубы, и сказало:

– А, это ты Гортензия, the French girl! Та, что хочет покорить своими платьями весь мир!

– Да, это я.

– Ну тогда неудивительно, что ты цитируешь Бальзака!

– Астрид сказала тебе, что я еду в Париж открывать свой дом моды?

Антуанетта кивнула, тонко улыбнувшись.

– «Человек, не видящий в моде ничего, кроме моды, – просто глупец. Элегантность не только не исключает ума и познаний, но, напротив, освящает их»[33]. Опять Бальзак!

– Ты выучила наизусть?

– Нет. Но когда я читаю что-то, что мне нравится, я запоминаю текст.

– А она сказала тебе, что я открыла революционный вид ткани, который полностью изменит всю моду?

Антуанетта опять кивнула.

– Мне нравится слово «революционный».

– Значит, давай работать на меня. Если мы с тобой объединимся, нам не будет преград. С тобой я точно добьюсь успеха. Я назначу тебе процент с прибыли. Ты будешь не просто супермоделью, ты станешь деловой женщиной, богатой и независимой. Весь мир будет у твоих ног.

– Мне наплевать на деньги. И на весь мир у моих ног тоже наплевать. Я не нуждаюсь ни в чем, что не относится к культуре или свободе. Я буду работать на тебя, если мне понравится то, что ты делаешь.

– Но надо же оплачивать твою работу, мы должны составить контракт…

– Разберемся как-нибудь.

– Но ведь…

– Я люблю учиться. Это мое хобби. Я люблю приобретать знания, так же, как другие – заниматься шопингом. Когда ты много знаешь, ты хоть кому можешь заткнуть рот и заслужить уважение. Значит – удиви меня, научи меня тысяче разных новых вещей. Расскажи мне о моде, о роскоши, о королях, о Версале, о Марии-Антуанетте, поведай мне историю первых домов моды, научи разбираться в тканях, в тонкостях стиля, расскажи о подоплеке элегантности, и тогда у нас все получится.

– Да, если так, то… – пробормотала Гортензия, которой было явно нечего сказать.

Она уже лихорадочно думала, откуда ей взять все эти знания.

– Это все, чего я хочу. Ты знаешь, откуда я? Астрид тебе не рассказывала? Я родом не с Парк-авеню, я родом из джунглей. Мне не нужно быть счастливой, я все это мельтешенье вокруг счастья не понимаю, мне нужна настоящая жизнь, с ее взлетами и падениями, ссадинами и шишками. Там, где я родилась, выжить уже было подвигом, особенно если ты девчонка и у тебя нет ни отца, ни дяди, ни старшего брата и ты сводишь с ума одним движением задницы.

Потом она повернулась к Астрид и сказала ласковым, тихим голосом:

– Ты нашла мне такой костюм, чтобы я могла нейтрализовать этого белого коротышку, который хочет навешать мне лапши на уши? Я читала его контракт, он издевается надо мной. Надо его осадить! Мужчины так утомительны, безмозглые козявки, мнящие себя олимпийскими богами. Ты закажешь мне шоколадный десерт, сестренка? Я ужасно хочу есть!

Гэри еще раз посмотрел на часы, и у него перехватило дыхание. Четверть пятого. Меньше чем через три часа он будет на сцене.

Он укрылся в своей хижине в Центральном парке. Он всегда туда приходил накануне каких-то важных событий в жизни. Ноги сами вели его туда, хотя он даже об этом и не думал. Войди он в парк с севера, запада или востока, он с удивлением оказывался сидящим на скамейке в бревенчатой хижине.

«Страшно ли мне?» – спросил он себя, засовывая руку в карман и нащупывая черный галстук, который он нашел в шкафу Гортензии. Он был натянут с помощью двух кнопок и служил вешалкой для ее шейных платков. Он тщательно разгладил его рукой, но кончик упрямо топорщился. Он закрыл глаза и начал повторять партитуру «Весенней сонаты». Он несколько раз подряд повторил первую фразу – она ведь самая важная. Если он ее завалит, все остальное пойдет наперекосяк. Он погрузился в музыку, пальцы вспоминали прикосновения к клавишам, его тело вспоминало движения, он напевал один отрывок за другим, ми, соль, фа, фа-диез, ми. «Открой глаза, представь пустой концертный зал, тишину, которая наполняет его, огромный рояль, опущенные кресла. Один за другим зажигаются огни, нарастает шум, открываются двери, люди входят, рассаживаются». Вскоре ему пора на сцену, он сядет за пианино, рядом с ним встанет Калипсо, грянут первые звуки ее скрипки.

Калипсо.

И в голове его вновь раздался голос Елены: «Тебе не удалось добиться ни капли откровенности за месяц репетиций. Ты ничего не знаешь о ней, и тебя это не смущает. Ты меня разочаровал. Ты такой же, как и все мужчины, а я думала иначе. Откровенность должна быть не менее важна для юношей, чем для девушек».

«А правда ли, что я никогда не задавал вопросы Калипсо? – спросил он себя, пробегая пальцами по коленям. – Да, это чистая правда. Почему же я ни о чем не спрашивал? Ни Калипсо, ни Гортензию, никого вообще? Я довольствовался тем, что жил, день ото дня изучал свое фортепианное искусство, проигрывал в голове ноты, ел мюсли с молоком, обнимал Гортензию. Может быть, я легкомысленный человек? Поверхностный человек? Неужели так важно задавать другим вопросы? Елена явно считает, что это делать надо, она обладает знанием древних и мудрых душ».

Этим утром он получил сообщение от Ее Величества бабушки, она желала ему, чтобы все прошло великолепно в этот вечер. «All the best, my boy»[34].

Смска от Ее Величества бабушки! Она научилась писать сообщения! Она такая милая, она даже может быть лукавой под толстым слоем белой пудры. У них с ней даже есть собственный специальный пароль, она подписывается по-французски «Ее Величество бабушка», а он – «Кот в сапогах». Она подумала о нем, это очень трогательно. Люблю Ее Величество бабушку, очень люблю. «Ей я тоже никогда не задаю вопросов. Она считает это «неподобающим». Она выражается весьма целомудренно, осторожно выбирает слова.

Фортепиано что-то говорит к скрипке, скрипка отвечает фортепиано. А что, если я умею общаться с людьми лишь посредством музыки? Как Шопен, который обращался к Жорж Санд. Выказывал ей свою любовь, свой гнев, свое раздражение.

Почему я никогда никому не задаю вопросов?

Лишь однажды я что-то решился спросить – это было в Эдинбурге тем вечером, когда я встретился со своим отцом. Он мне ничего не ответил и той же ночью застрелился. Но перед этим оставил мне письмо, по которому завещал замок Кричтон. В организме моего отца было множество литров алкоголя. Нашли его на диване в прихожей. Я узнал об этом не сразу и на похоронах не был. А выяснилось все гораздо позже, когда я получил письмо от нотариуса.

Когда я оставил за спиной Эдинбургский вокзал, после этой неудачной встречи в пабе «Лук», я обещал себе никогда больше не интересоваться его судьбой, пусть тонет в своих баррелях пива. Мне и слышать о нем больше не хотелось.

Но, с другой стороны, я могу вспомнить все до последней подробности. Каждую деталь, каждую фразу, сказанную в тот день, когда миссис Хауэлл отвела меня туда, в паб, чтобы познакомить с отцом».

Дункан Маккаллум был высоченный, широкоплечий, настоящий великан, с красной одутловатой физиономией. Глаза у него были так налиты кровью, что было непонятно, какого они цвета. Зубы пожелтели от сигарет, спереди одного не хватало. Над килтом в синюю и зеленую клетку выпирало круглое брюхо. Черный жилет и куртка были грязные и засаленные, на длинных гольфах – нелепые, сбившиеся набок красные помпоны. Старый клоун – так назвала его миссис Хауэлл. Старый клоун со шрамом…

– Эй ты! Англичанка! – воскликнул Дункан Мак-Каллум, когда увидел, что они вошли в паб. – Опять явилась провожать меня до дому?

Потом он перевел взгляд на меня и снова взревел:

– А это еще кто такой?!

Я откашлялся. Слова мне не давались.

– Ты пришел со старой англичанкой?

– Я… я…

– Да он никак язык проглотил! Или старуха ему язык откромсала! – обернулся Дункан Маккаллум к бармену. – Бабы – зло. Даже старые. Чик-чик, и языка как не бывало. А то и чего другого!

Он расхохотался и поднял свою кружку в мою сторону.

– Чокнемся, малыш? Или так и будешь стоять столбом?

Я подступил ближе. Миссис Хауэлл тихо, почти беззвучно прошептала:

– Дункан, познакомься, это твой сын Гэри… Помнишь, у тебя есть сын?

– Еще бы не помнить, бабка! Ты мне еще давеча напомнила, когда я спьяну не мог дойти до дому…

Потом он посмотрел на меня. Его глаза сузились, как бойницы в крепостных стенах. Он снова обернулся к бармену:

– Слыхал, Эван, сынок у меня объявился! Плоть от плоти! А? Каково?

– Дело хорошее, Дункан.

– Еще один Маккаллум… Как тебя звать, сынок?

– Гэри.

– Гэри, а дальше?

– Гэри Уорд, но….

– Тогда какой ты мне сын? Маккаллумы фамилии не меняют, это тебе не бабы! Маккаллумами рождаются, Маккаллумами умирают. Точка! Уорд, Уорд… И фамилия-то какая-то английская. Помню, была такая англичаночка, легкая на передок, все ныла, что я ей ребенка сделал, – это, что ли, твоя мамаша?

Я не знал что оветить.

– Это твой сын, – тихонько повторила миссис Хауэлл.

– Если его звать Гэри Уорд, он мне никто!

– Ты же не признал его при рождении! Как прикажешь ему зваться?

– Маккаллумом, как я! Вот тоже выдумает!

И он громогласно обратился к завсегдатаям, которые сосредоточенно смотрели футбол с кружками в руках.

– Эй, мужики! Слышите?! У меня тут, кажись, сын… Правда, у меня их, должно быть, немало… Маккаллумы не одну бабу осчастливили! Тем лишь бы ноги раздвигать!

Я покраснел. Мне хотелось только одного: уйти. Миссис Хауэлл удержала меня за рукав.

– У тебя есть сын, Дункан Маккаллум, вот он перед тобой. Кончай набираться, поговори с ним толком!

– Молчать, старая дура! Я сам решаю! Никогда еще такого не было, чтобы баба была Маккаллуму указкой…

– Пойдемте сядем где-нибудь, – предложил я, приблизившись. – Посидим, поговорим…

Маккаллум расхохотался.

– Посидеть с тобой, Гэри Уорд? – хохотнул в ответ Дункан. – Да я в жизни не пил с англичанином! И прибери руки, не трогай меня, а то получишь кулаком в рожу.

– Дурак ты, Дункан Маккаллум, стоеросовый, – воскликнула миссис Хауэлл. – Ты не стоишь такого сына. Пошли, Гэри.

И они вышли из бара.

Уже потом я узнал, что в эту же самую ночь Дункан Маккаллум покончил с собой, выстрелив из револьвера себе в рот, и так и остался лежать на диване в прихожей. Таким образом он оправдал старинный родовой девиз: «До смерти не изменюсь».

Он заметил белку, которая недоверчиво смотрела на него с порога. Она несла свой серый хвост, как плюмаж, над головой. В лондонских парках белок полно. Уж он это прекрасно знает, у него была привычка прогуливаться в одиночку по Гайд-парку, пока его мать была в гостинице с любовником. Она говорила: «Мне нужно увидеться с другом», приказывала ему сидеть тихо, никуда не уходить из холла, но стоило ей скрыться, как он отправлялся на улицу. Бежал в парк. Беседовал с белками, кормил их, рассматривал. Они скакали, как кенгуру, и бегали, как крысы. Он мог ждать очень, очень долго, пока белка не подходила, чтобы поесть у него с руки. А потом еще одна и еще. Они ссорились между собой. Царапали ему ладонь когтями, оспаривая право завладеть орешком или кусочком хлеба. А потом убегали, воровато оглядываясь, чтобы убедиться, что за ними никто не следит. Словно воры.

Он вспомнил себя, сидящего с крошками на ладони, задержавшего дыхание, чтобы не спугнуть белку, которая царапала когтями его руку. Он вдруг почувствовал нежность к этому мальчугану, бродящему по парку. Захотелось задать ему много разных вопросов. Может быть, получится с ним поговорить, с ним явно будет полегче, чем с другими людьми.

Это неплохая мысль.

Он сегодня вечером будет играть для того маленького мальчика. Он попросит его задать ему самый первый вопрос.

Как мать могла оставлять его одного в вестибюле отеля, чтобы встречаться с любовником. Как подобное вообще могло происходить?

* * *

В этот день, 30 апреля, в Париже грустил Гробз-младшенький.

Невыразимая тоска охватила его, лишив чудесного аппетита ко всему интересному в жизни, аппетита, помогающего развиваться и никогда не уставать. Гробз-младшенький утратил вкус ко всему. Губы его сложились в страдальческую гримаску, плечи опустились, нос вытянулся. Ни научные исследования, ни мудрые мысли, ни измышления его быстрого и лукавого ума больше не способны были его развлечь. В душе царила печаль. Он свернулся на краю письменного стола, посасывая край тряпки, которая служила ему чем-то вроде любимой игрушки. Он окрестил ее Баттерфляй. Хоть Баттерфляй и была просто старой тряпкой, ее мягкая и вытертая ткань успокаивала Младшенького, вдохновляла, помогала воспарить над землей, сочинить новые химеры, которые потом можно было бы воплотить в жизнь.

Он перевернулся на другой бок и вздохнул.

– Я даже не притронулся к чудесному пюре, которое мать приготовила мне на ужин, – сказал он вслух, его самого огорчало это отсутствие аппетита. – Значит, если я потерял вкус к еде, то скоро погибну. Семейное предприятие тоже развалится, поскольку все сейчас упирается в меня. Кто, если не я, сможет провести в жизнь нововведение или дать жизнь новому изобретению, а, Баттерфляй? Отцу уже много лет, а мать не настолько сноровиста, чтобы суметь защититься от всех проблем и поддержать предприятие. Все лежит на моих плечах.

Старая тряпка не дает ответа. Младшенький воспринял ее молчание как знак согласия и окончательно поник.

Благодаря уму, изобретательности и упорной работе Младшенького «Казамиа» начала превращаться в важную производственную группу. Его ничем нельзя было напугать. Его бьющая ключом любознательность, казалось, не знает границ. Достаточно было кому-то бросить ему вызов, чтобы шестилетний мальчик засучивал рукава и принимался за работу, аж слюнки пуская от творческого экстаза. Вокруг него валялись книги, компьютеры, наушники, таблицы – в них он вписывал необходимые данные, вычислял, что-то рисовал, стирал, и слюнки летели во все стороны, подтверждая его исследовательский пыл.

– Но для этого, Баттерфляй, нужно, чтобы у меня появились жажда, порыв, творческая лихорадка. А я, как ты видишь, опустошен, бесполезен и инертен, как обезвреженная мина. Я ни на что больше не годен. Может быть, мне вредит одиночество? Слишком много одиночества убивает само величие одиночества. Как диета может иссушить тело того, кто ее слишком долго придерживается, или бездумная благотворительность может повредить тому, кто расточает деньги направо и налево.

Но старая тряпка по-прежнему молчала. Младшенький смял ее и начал жевать изо всех сил, чтобы она дала сок, и это означало бы попытку ответа.

– Мне нужен единомышленник. Есть ли люди, такие же одинокие, как я? Что ты на это скажешь? Бывает ли совершенное одиночество и в противовес ему несовершенное одиночество? Одно плодотворное, другое бесплодное? Что бы сказал на это наш дорогой Паскаль? Надо будет на досуге перечитать его сочинения…

Он продолжал ожесточенно жевать тряпку.

– Знаешь что, Баттерфляй? Я скучаю по Гортензии. Пожалуй, я позвоню ей и попробую внушить ей идею поскорее ехать в Париж.

Младшенький набрал номер Гортензии. Тотчас же нежность затопила его сердце, он выпрямился, пригладил рубашку, положил Баттерфляй на край стола, вытянул ноги, почесал горло, принял довольный вид, чтобы быть наготове, когда она возьмет трубку.

Первые слова Гортензии сбили его с толку, и он чуть было не впал опять в меланхолию.

– Это кто? – проорала она в трубку.

– Ну же, Гортензия, красавица моя, это я, Младшенький.

– Кто? Говорите громче, у меня тут пучок «птичье гнездо».

– МЛАДШЕНЬКИЙ!

– А… ну что случилось, мой милый дружочек?

При этих словах Младшенький аж взвился от радости, он схватил свои пальцы ног, стал их мять и щекотать, шевелить ими, а потом принялся скакать, как рыба на суше, не отрывая при этом телефонную трубку от левого уха.

– Я почувствовал потребность услышать твой голос. Боюсь, что я заболеваю оттого, что не вижу тебя.

– Я польщена…

– Ты должна быть взволнована, красавица моя, а не польщена. Я говорю с тобой о любви, а не о самолюбии.

– Для меня это одно и то же. Ты отправил сообщение Гэри? Сегодня у него такой важный день! Ты не забыл, надеюсь?

– Вот прямо сейчас это сделаю.

– Да уж не забудь!

– Обещаю тебе.

– Ты, кстати, будешь счастлив, дорогой мой Младшенький, я возвращаюсь в Париж!

При этих словах Младшенький вне себя от радости вновь начал извиваться и тискать пальцы ног, крича, как павлин, раскрывающий хвост.

– Ты возвращаешься в Париж, – едва выдавил он, задыхаясь от счастья.

От волнения у него на лбу выступили бисеринки пота. Он схватил Баттерфляй и промокнул себе виски. Он плохо понимал, что говорит Гортензия, – что-то про спонсора, которого она нашла, а вернее, про спонсоршу, и про свою первую коллекцию.

– А для этого мне вновь нужно стать парижанкой. Все-таки Париж – столица моды.

– Какое чудо! – проворковал Младшенький между двумя извивами.

Она вскрикнула, и он услышал: «Мими! Аккуратнее! Ты так скальп с меня снимешь!»

– Что это за Мими, которая мучает тебя в тот момент, когда мы разговариваем?

– Просто Мими. Кстати, ее имя пишется как «Меме». Она бежала из Северной Кореи. Это замечательная женщина, которая делает мне для сегодняшнего вечера пучок-гнездо. Только что она уколола меня шпилькой до крови.

– Скажи ей, пусть немедленно прекратит, а не то я ее нейтрализую коротковолновым излучением!

Гортензия расхохоталась, а Младшенький услышал, как вышеупомянутая Мими тоже смеется и кричит ему в трубку: «Hello, Junior! Nice to hear from you!»[35]

Младшенький совсем разнежился от мысли, что ему внимает широкая женская публика, и тут же решил блеснуть образованностью:

– В настоящий момент я изучаю Канта и Спинозу, их концепцию свободы. А потом возьмусь за Шопенгауэра.

– Ты прямо как Антуанетта! Забавно, кстати, – заметила Гортензия.

– Кто такая Антуанетта?

– Я тебе потом объясню.

– Мне хочется почитать Шопенгауэра главным образом из-за одной фразы. Хочешь знать, какой?

– Сделай повыше, Мими! Открой побольше лоб! И виски тоже!

– Слушай меня внимательно, Гортензия: «Проблема людей в том, что они принимают границы своего знания за границы мира. А мир неизмеримо шире. Нужно подключить воображение». Шопенгауэр, как и Эйнштейн, считал, что изобретать важнее, чем знать. Нам тесно в узких рамках знания, а воображение не сдержат никакие рамки. Я стою на пороге нового необыкновенного проекта…

– Знаю, Младшенький, знаю.

– Я изобретаю. Но изобретаю так прекрасно, что это невозможно воплотить в жизнь!

– Я тоже.

– Я изобрел фотогальваническую ткань, которая состоит из мелких элементов, которые генерируют электричество. Например: ты закрываешь занавески в спальне, и комната освещается, или ты кладешь мобильник на рукав свитера, и он заряжается. Я хочу выпустить целую партию мебели с такими свойствами. «Казамиа» несказанно разбогатеет! Отцу очень нравятся все мои проекты, иногда ему трудно угнаться за моей мыслью, но…

– Я тоже! Я взяла тот же след!

Но Младшенький ее не слышал. Нежные слова Гортензии прогнали его печаль, еще больше радовал предстоящий ее приезд, и ум его блуждал по широким равнинам неизведанного, он говорил и на ходу изобретал новые возможности.

– Еще я изобрету ткань, которая поглощает воду. Она может задержать в себе 350 процентов своего веса. Из этой ткани я буду производить тенты для жарких стран. Таким образом тент будет впитывать ночную прохладу и выдавать ее днем. Просто клад для народов, живущих в пустыне!

– Я изобрела новую ткань, которая…

– И у меня еще тонны идей, подобных этой. И есть еще более безумные!

– Да послушай же ты меня, Младшенький! Приказываю тебе меня выслушать! Я нашла ткань, которая маскирует жир, утягивает его, скрывает. Нечто вроде жатой ткани. Превосходно, Мими, просто превосходно, сбрызнуть лаком, и все готово. И ты мне понадобишься, чтобы нанести последние штрихи. Мне очень нужна твоя помощь.

– Тогда давай работать вместе! – воскликнул Младшенький. – Я вновь возрождаюсь, моя красавица! А то я тут недавно совсем сам себе надоел. Мне не с кем было поговорить. Моя мысль движется слишком быстро для среднего человека, и оттого я чувствую себя очень одиноко. А вот ты летишь на скорости двести миль в час.

– Спасибо, Младшенький.

– Ты лучезарная, точная, поражающая!

– Спасибо, спасибо. Всегда приятно, когда тебя ценят…

– Ты вернешься во Францию, милая моя Гортензия! Ты вернешься! И мы сможем пожениться.

– Ну не сразу. Тебе еще только шесть лет.

– Как же это обидно! Может, я попробую ускорить время…

– Но только перед этим посоветуйся со мной!

– Ладно.

– И потом, есть еще Гэри. Ты помнишь об этом?

– Да. Но он уже стар.

– Да он всего на год старше меня!

– Ты всегда останешься юной и прекрасной. Я уж прослежу за этим. Я как раз изобрел формулу замечательного крема, мне удалось заключить кислород в мазь, которая регенерирует стареющие ткани. Я работаю с НАСА, там хотят использовать его при сильных ожогах. Им вот совершенно все равно, что мне только шесть лет, они разговаривают с моим мозгом, а не с моим телом так называемого ребенка! У них нет никаких предрассудков на этот счет.

– То есть ты собираешься заняться лечебной косметикой?

– Знаешь, что я тебе скажу: я уже не знаю, куда приложить свои способности, квартира завалена моими исследованиями, ни одной свободной комнаты не осталось. А ты когда приезжаешь в Париж?

– Я еще не знаю. Мне надо увидеться с моей спонсоршей.

– Это кто?

– Одна пожилая дама, которая будет продвигать мою коллекцию. У нее серьезные намерения. Она финансирует меня и доверяет мне.

– Ты ее хорошо чувствуешь?

– Да. Ты знаешь, это как раз та женщина, о которой ты говорил мне в феврале, помнишь, о том, что моя жизнь переменится после знакомства с ней. Еще один раз ты оказался прав.

– Чудесно, любимая моя. Я слышу шаги матери, надо нам с тобой прекращать разговор.

– Не забудь отправить сообщение Гэри.

– Я, конечно, сделаю это, чтобы доставить тебе удовольствие, ненаглядная моя, но не забывай, что этот человек, которого я ценю и уважаю, остается моим соперником. И это должно быть очевидно для нас обоих!

Гортензия уверила его, что для нее это очевидно, и Младшенький попрощался. Он вновь был полон сил и жажды открытий.

– Какая удивительная женщина! – воскликнул он, вцепляясь зубами в тряпку.

Ему было легко и весело. Он посмотрел в потолок, проследил глазами за бегущей тенью, дробящейся на длинные нити. В электрическом свете трепетало множество новых, свежих идей. Наступил конец его душевной смуте. Он будет работать над проектом Гортензии, найдет ей фабриканта, который выпустит ее великолепную коллекцию, и они вдвоем, используя свою неуемную энергию и могучие таланты, покорят мир.

– Мать! – закричал он в открытую дверь. – Принеси мне блюдо спагетти и жаркое из барашка! Я умираю с голоду.

В гостиной, в уголке своего рабочего столика, среди россыпей карандашей, кисточек, папок белой бумаги, палитр, измазанных краской тряпок, ножниц и многочисленных набросков Гортензия пристроила сумочку с косметикой. Перед ней, повернув лицо к свету, сидела Ширли. Плечи ее были сгорблены, она подчинялась воле Гортензии, всем видом выражая смиренную покорность, хотя время от времени и пыталась изобразить энтузиазм.

– Сядь прямо, – велела Гортензия. – А ты намазала лицо кремом?

Ширли кивнула и выпрямила спину.

– Ты знаешь, что ты наденешь?

– У меня есть платье и пара черных лакированных туфель.

– А какое платье-то?

– Ну какое-то платье.

– Ширли, так нельзя! Ни одно платье не похоже на другое!

– Красное прямое платье. Модель «Гермес», мне его еще давно подарила мать.

– Вот как? А бабуленция тебе платья дарит?

– Не называй ее так. Это ей совсем не идет.

У Ширли даже слезы выступили на глазах.

– О-ля-ля! Уже ничего тебе не скажи!

– Я не хочу, чтобы ты называла ее бабуленцией.

– О’кей! Беру свои слова обратно.

– Извини меня, я очень устала.

– Знаю-знаю, разница во времени, акклиматизация, трали-вали семь пружин…

– Но это правда! – воскликнула Ширли, в очередной раз едва удерживая слезы.

Гортензия бессильно опустила руки.

– Послушай, давай сделаем по-другому: разговаривать мы больше не будем. Я буду красить тебя в тишине. Договорились?

– Договорились.

– Может быть, ты сразу наденешь платье, чтобы не разрушить макияж?

– Это не обязательно, там расстегивается молния.

– О’кей. Тогда закрой глаза и дай мне возможность делать свое дело.

Гортензия достала свою синюю пудреницу и провела пуховкой по носу Ширли, которая так и подскочила, словно сработал защитный рефлекс.

– Не бойся! Я сделаю тебе идеальный цвет лица. У меня волшебная пудра.

Ширли вздохнула:

– Стоит ли трудиться?

– И я нарисую тебе улыбку.

– Невозможно все время смеяться, когда сердце рвется на клочки.

– Вот и не догадалась!

– Я сейчас очень устала, я слишком много работаю.

– Ну пусть Филипп постарается!

– К чему ты мне это говоришь?

– Потому что он глава предприятия, разве нет? Вместе с Беккой.

– Ну да, пожалуй.

Ширли чуть улыбнулась.

Гортензия положила на стол пудреницу и заглянула ей прямо в глаза.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ничего, – ответила Ширли, – но я тоже очень и очень болею за это дело.

– Тебя никто не заставляет.

– Конечно.

– Ну и перестань тогда изображать жертву, это меня нервирует. И прекрати дергаться!

Огни нью-йоркского вечера заиграли в серовато-синих глазах Ширли, высветили изящную линию щек, изгибы бровей, рисунок губ.

– И к тому же ты красива! Оливер тебе этого не говорит?

– Плевать мне на Оливера, – мрачно бросила Ширли.

– Это что-то новенькое. У тебя поэтому башню снесло?

– В общем, да.

– Вот что значит во всем зависеть от мужчины! Надо быть как я, я рассчитываю только на себя. И никогда не рискую разочароваться.

– А как же Гэри? – спросила Ширли.

– Ну, Гэри – это другое дело. Он составляет часть меня, я составляю его часть.

– Ну а вдруг он тебя когда-нибудь бросит?

– Да ты с ума сошла! Это невозможно. Мы вместе выросли, мы как два ствола, которые стали одним деревом. И оно приносит свои плоды! Гэри – это мое счастье. Даже когда мы ссоримся, мы любим друг друга.

Гортензия пожала плечами. Какой странный вопрос! Гэри и она вместе на всю жизнь. Она внимательно посмотрела на страдальческое лицо Ширли и вновь взялась за дело. От усердия она даже высунула язык, положила розовый и бежевый тона, отошла, поглядела, оценила, поздравила себя с успехом, обняла Ширли за плечи и подтолкнула к большому зеркалу.

– Очень красиво.

– Ты говоришь это, чтобы сделать мне приятное?

– Да.

– Ну ты правда меня нерви…

Гортензию прервал телефонный звонок. Играла «Марсельеза». Такую музыку Гортензия, когда приехала в Нью-Йорк, поставила на звонки от матери. Раньше этот звонок безмерно веселил Ширли, она вытягивалась во фрунт, словно часовой перед Елисейским дворцом.

– Да, ма! Как дела?

Рукой она перебирала отрезы вельвета на пиджак, которые нашла на распродаже в Чайна-тауне. Вельвет трех цветов: желтый, бутылочно-зеленый и бордово-красный. Она гладила их рукой, щупала, искала глазами Ширли, чтобы она одобрила ее выбор, но та куда-то внезапно исчезла.

– Я тут с Ширли, готовимся к концерту.

– Как она поживает?

– Она вообще не в себе, на нее смотреть страшно. Я за ней хожу, как за ребенком. Превратилась в беби-ситтера.

Жозефина не ответила. Гортензия заволновалась.

– Ты звонишь, чтобы поговорить с Гэри? Уже поздно, он пошел готовиться к выступлению.

– Я хотела бы пожелать ему…

– О’кей, я передам. Зоэ тебе сказала, что я возвращаюсь в Париж? Уже скоро. Пока не знаю, когда.

Она говорила быстро, чтобы скрыть раздражение, которое охватывало ее каждый раз, когда она говорила с матерью. Это было сильнее ее, все время хотелось мать встряхнуть, растормошить, поскорее ответить за нее. Какая же она медлительная, невозможно медлительная!

Она совладала с собой и попыталась быть вежливой.

– Я страшно рада, что, наконец, удастся сделать свою линию одежды. Представляешь? У меня будет свой дом моды, и он будет носить мое имя!

– А Гэри, – спросила Жозефина, – ты оставишь его одного?

– Да, а почему нет? Он уже взрослый мальчик. Умеет плавать.

– Я вот думаю, хорошая ли это мысль. Может случится так, что…

– Что может случиться?

– Я не знаю.

– Что он найдет другую девушку? Красивее, сексуальнее, нежнее, влюбленней? Невозможно.

– Ты права, девочка моя, – сказала Жозефина, смеясь. – Я забыла, с кем говорю.

– Да уж, конечно, я права. Перестань все время бояться. Из-за того, что ты боишься без оснований, у тебя в конце концов появятся основания, чтобы бояться!

Жозефина вздохнула.

– Я счастлива, что ты вернешься к нам жить. Надо подготовить тебе место.

– Много места! Я буду работать дома, по крайней мере первое время.

– А кто будет тебя финансировать? Это же стоит больших денег, открыть дом моды. Ты еще такая юная!

– Я потом тебе расскажу. Сейчас нет времени. Я не могу надолго оставить Ширли одну, она способна утопиться в унитазе. И потом, я же хочу рассказать тебе все в подробностях, а я даже с Еленой еще как следует не поговорила. Пока мы только в принципе договорились.

– Ты уверена, что не ввязалась в слишком рискованное предприятие?

Гортензия глубоко вдохнула, ее нервы были на пределе, ей хотелось дубасить кулаками воздух. Как я смогу с ней сосуществовать? Нет, ну как?

– Мама, послушай меня. Я решила, что буду счастливой, что преуспею в жизни. Что буду делать в точности то, что хочу делать. И ни от кого не буду зависеть. Это ясно?

– Но… счастье, его нельзя заранее определить. Нельзя быть счастливым по расписанию.

– Можно. Это очень просто.

– Просто? – воскликнула Жозефина.

– Проще пареной репы!

«Надо только смотреть на тебя и делать все наоборот, – подумала Гортензия. – Рассчитывать на себя, а не на других. Я не хочу зависеть от мужчины, от проплывшего мимо сомбреро, hola, muchacha! Te quiero![36] Хочу, чтобы мое счастье зависело только от меня, чтобы оно гнездилось в моих драгоценных внутренностях. Я хочу смотреть себе прямо в лицо, пожимать себе руку и говорить себе: «Браво, моя дорогая малышка, браво, тебе все удалось!»

Жозефина пробормотала:

– Да, да, у тебя все получится, я уверена в этом.

– Я предпочитаю, чтобы ты со мной разговаривала именно так. Это внушает надежду, дает возможность расправить крылья. Давай, мне надо собираться, целую тебя, очень скоро увидимся.

Она повесила трубку. Испустила глубокий вздох, подняла глаза к небу. «Нет, такое невозможно: я не могу быть плодом чрева этой женщины, меня в роддоме подменили!»

Она позвала Ширли.

Спросила себя, почему та выскользнула из комнаты, как только услышала первые такты «Марсельезы»? И почему мать не позвала Ширли к телефону? Хм, хм… «Дело пахнет жареным», – сказала она себе, глядясь в свою синюю пудреницу.

Отметила свой идеальный нос, идеальный цвет лица, идеальные зубы, улыбнулась, потянулась от удовольствия.

– Я не хотела бы быть никем, кроме себя самой!

За счастьем не надо гоняться, надо самому производить его для себя. Вот и весь секрет.

Елена готовила стол к предстоящему ужину в честь Гэри и Калипсо, который она собиралась устроить после концерта. «Я бы обошлась без этой скрипачки, она какая-то бестолковая, но ради Гэри нужно отметить это событие по высшему разряду», – подумала она, тщательно выбирая столовое серебро, которое будет сверкать на скатерти среди букетов роз и лилий.

Генри и Грансир вертелись вокруг стола вместе с ней. Они замечали каждую деталь. Ничто не могло ускользнуть от их внимательных взоров. Грейс постирала и погладила белую скатерть с гербом графа Кархова, васильково-синим на серебряном фоне, с тремя золотыми пятилистниками. Елена рассеянно провела рукой по вышивке и посмотрела на Робера, который оперся о камин.

– А когда Антон получил свой титул графа?

– После того, как у него появилась первая куча золота, – рассмеялся Робер. – Думаю, в 1943 году. Это было как стихийное бедствие. Люди продавали и покупали все что угодно. Им было не до разбору, просто хотелось есть. Кого в этот момент волновали графские титулы и столовое серебро, кроме Антона?

– Если еще учесть, что звали его Жан-Клод Пенгуин и родился он в Сент-Уэне.

– Но он сумел выработать русский акцент! И придумать девиз!

– «Я спешу»! Ему это подходило.

– И генеалогическое древо тоже. Мать-нормандка, вышедшая замуж за русского, это было эффектно. Он купил себе самое что ни на есть русское прошлое.

– Чтобы покорить меня… – вздохнула Елена.

– Тогда еще можно было найти русских аристократов, готовых толкнуть титул по дешевке.

– Вместе со всеми соответствующими документами… Знаю, знаю.

– Он был очень хитер! Что, кстати, составляло часть его очарования… Вы знаете об этом, Елена, или нет?

Елена подняла на него глаза и улыбнулась, вспоминая те байки, которые рассказывал ей Жан-Клод Пенгуин, ставший графом Антоном Карховым.

– Мошенник он был великолепный, но все же мошенник, – прошептала она с усталым недоумением человека, который и так и сяк вертел в голове эту загадку, но все же не сумел найти ответ. – Он обводил людей вокруг пальца, сносил все барьеры, нарушал всевозможные правила, проделывал немыслимые фокусы, чтобы заработать столько денег.

– Причем и с оккупантами, и с жертвами. Он утверждал, что человеческая природа и у тех и у тех едина, и там и там есть хорошие люди, и он здесь не затем, чтобы их сортировать, а затем, чтобы вести с ними дела.

– Вот так он на мне и женился, – сказала Елена. – Я была желторотым птенцом, ничего не понимала. Он одурачил меня и моих родителей. Достал пачку денег, помахал ими перед носом моего отца и вновь положил в карман. У отца, у бедняги, аж слюнки потекли от голода. Есть у нас совсем было нечего. А потом он ненадолго вышел и вернул пачку приятелю, который ждал его на улице. Главное, чтобы они увидели бумажки, а дальше они сами убедят себя, что ты можешь их иметь, и будут целовать тебе ноги.

– Когда он так говорил, он вновь становился Жан-Клодом…

– И все равно! Мой отец целовал ему ноги, а он имел его дочь! Он был сильный человек.

Грансир кхекнул. Ему неприятны были разговоры о графе Кархове. И ему не нравилось, что Елена так грубо и цинично обо всем рассуждает. Она больше нравилась ему хрупкой, нежной, изнемогающей в его объятиях. Он любил, когда ее веки бледнеют, глаза закатываются и она делается страстной и целомудренной. И не любил, когда она несет похабщину.

– Я положил холодные закуски в холодильник и накрыл пленкой, – сказал Генри. – Мне останется только сварить домашнюю лапшу, и все готово.

– Вы уже знаете, как будете рассаживать гостей, Елена? – спросил Грансир.

– Нет, пока еще нет. А вы уверены, что не хотите присоединиться к нам? – спросила Елена, подсев к нему и погладив его по ляжке под белой скатертью.

– Это будет не совсем прилично. Я предпочитаю быть вам полезным сейчас и проследить за тем, чтобы все прошло как следует.

– Ну вы потом зайдете ко мне? – спросила она, заправляя за ухо прядь волос.

Робер услышал предложение Елены и густо покраснел. Он сделал вид, что ищет свой телефон, и отошел от стола.

– Ну, мы видели главное, – объявила Елена, – оставлю вас, занимайтесь всем остальным. А мне еще надо поговорить с Робером в маленькой гостиной.

– Хорошо, госпожа графиня, – ответил Грансир, поклонившись.

Елена шлепнула его по руке:

– Не называйте меня так. У меня об этом плохие воспоминания!

И знаком она позвала Робера следовать за ней.

– Помните ли вы о наших ужинах в Париже, Робер?

– О, конечно! Это было на заре нашей юности…

– На заре вашей юности, мне-то уже было достаточно…

– Вам никогда нельзя было дать ваш возраст, вы же сами прекрасно знаете!

– И я до сих пор могу сохранить эту иллюзию…

Она наклонилась вперед, вытянула ноги и, не сгибая их, коснулась мысков. Потом гибко разогнулась и торжествующе посмотрела на него.

– Вы слышали? Нигде не захрустело! Ни тазобедренный, ни коленный суставы, ни берцовые кости – все ходит, как на шарнирах, отлично смазано.

Робер смотрел на нее и улыбался.

– Я вижу, вы не изменились. Вы великолепны. Я с вами мог бы сделать такие вещи…

– Вы не сумели использовать ваш шанс в борьбе за кубок Елены. Вы оказались не у дел. Я вас напугала! Признайтесь, Робер!

Робер вяло поднял руку.

– Но зато мы неплохо развлекались!

– Да, это уж точно. И это не ушло в прошлое.

– Неужели? – спросил он, поглаживая бровь оттопыренным мизинцем.

Елена положила локти на край кресла, склонилась вперед и прошептала, точно делясь секретом:

– Робер, думаю, нам скоро придется продать Сутрилло.

Робер рассмеялся:

– Сутрилло, графиня!

– Сутрилло, Робер!

– Вы уверены?

– Я запускаю один проект, и мне нужны деньги, много денег.

– Сутрилло – это как раз очень много денег!

Майским вечером 1972 года, сидя в своем кабинете на улице Йены, граф Кархов, бывший Жан-Клод Пенгуин, позвал к себе Робера Систерона – молодого человека, недавно ставшего его личным секретарем.

Граф откинулся назад в черном кожаном кресле, положил ноги в носках на стол, скрутил кубинскую сигару, поднес ее к уху, потом провел под носом и затем спросил Робера:

– А вы видели этот фильм, о котором все говорят, закатывая глаза?

– Какой фильм?

– «Заводной апельсин».

– Нет, у меня не было времени. Но я обязательно пойду.

– Не ходите! Это полный кошмар! Фильм наглеца, который возомнил себя гением. А актер какой! Огромный рот, нос как блин, манеры клоуна! Немного потеряете, если не пойдете.

– Хорошо, месье.

– А то вот: я купил две картины Сутрилло как раз вчера до кино. Я теперь могу спокойно задаваться. Я этих мелких засранцев-парижан сделаю, как миленьких. Они будут слюнки ронять от зависти. Что вы на это скажете?

– Утрилло, месье, художника зовут Морис Утрилло, не Сутри…

Граф поднял на него глаза. Строго посмотрел, недовольно нахмурился, зажег сигару, затянулся несколько раз, пока кончик не разгорелся, вдохнул дым. Робер ждал, стоя у большого стола. Он чувствовал, как ладони стали влажными, галстук начал душить его. Ох, не надо было поправлять эту ошибку…

– Я сказал это так, в воздух, господин граф. Исключительно для того, чтобы вы не сказали так на публике, это было бы неприятно. Это могло бы повредить престижу покупки. Вы, должно быть, оговорились или просто очень устали, вы столько работаете…

Его только что взяли на работу. Он очень хотел попасть на это место. Граф был богатым, ловким дельцом, его опасались, даже можно сказать – боялись, но он хорошо платил и вообще проявлял щедрость. Он, несомненно, обогащался сам, но и тех, кто на него работал, не обижал. Роберу Систерону было двадцать шесть лет, он боялся, что его уволят. Ладони его становились все более влажными. Он не решался двинуться с места. Смотрел на кончик сигары в полумраке комнаты, слушал тиканье каминных часов в стиле ампир, молил бога, чтобы Эжени, секретарша, просунула в дверь голову и объявила о приходе следующего визитера.

Но ничто не нарушало гнетущую тишину, и Робер Систерон не знал, как исправить положение.

Тут граф уронил пепел в серебряную пепельницу, которая стояла перед ним, поднял голову, устремил на секретаря яростный, мрачный взгляд и четко выговорил:

– Ты о них говоришь, а я их покупаю, мудилло.

– Так, и зачем продавать Сутрилло?

– Я познакомилась с молодой девушкой. Ее зовут Гортензия Кортес, в ней есть дерзость, стиль и энергия, которые можно дорого перепродать, она нарисовала коллекцию моделей, которая, к гадалке не ходи, будет иметь успех и…

– Сдается мне, я понял.

– Погодите немного. Она знает основы профессии, у нее отличная линия плеча, она чувствует ткань, ее модели скрадывают живот и зрительно уменьшают ляжки. Она вновь открыла замечательную ткань, которая была у меня под носом, а я смотрела и не видела. Эта ткань, если применить ее с умом, может творить чудеса. В общем, одаренная девочка.

– Очень одаренная?

– Она отработала азы в «Гэпе», привыкла к адскому темпу труда, она жаждет славы, и вдобавок у нее на редкость стервозный характер. В общем, она – совершенство.

– Ну ее все-таки можно согнуть?

– В конце концов, она еще ребенок. Если с ней нормально обращаться, не грубить ей, не подгонять, можно будет сделать с ней что захотим. Она хочет стать новой Коко Шанель, но ведь нам не это надо, правда? Нам нужно совсем другое.

– И в самом деле. Я начинаю понимать ваш замысел.

– Она сегодня будет на ужине. Я посажу ее рядом с вами, чтобы вы ее оценили. Задавайте ей все вопросы, которые захотите задать, я представлю вас как моего финансового директора, человека, которому я доверяю.

– Я таковым и являюсь, Елена.

Елена повернулась и внимательно посмотрела ему прямо в глаза.

– В первую очередь я доверяю себе. Жизнь меня этому научила. Не обижайтесь на меня.

– Я на вас не обижаюсь.

Елена стукнула ладонью по ручке кресла.

– Послушай меня. Я выбрала Гортензию Кортес, потому что мир моды изменился. Сейчас во главе многих знаменитых домов моды стоят женщины. Молодые женщины. Возьми хотя бы «Хлоэ» или «Александр Маккуин».

– Ну и что в этом нового? – удивился Робер.

Елена одернула его взглядом.

– Нет, нового ничего, но это стало эпидемией. А почему? Потому что они инстинктивно чувствуют, что действительно хотят носить женщины. Они отвергают все пустячное и бросовое, отказываются обряжать во что попало себе подобных и работают над одеждой вдумчиво и тщательно. Они не думают: «А как мне произвести сенсацию?» Они думают: «Смогу ли я в этом пойти забрать ребенка из школы?» В этом их главное преимущество перед великими творцами прошлого, которые рисовали модели, думая об аплодисментах своих поклонников, и любовались собой в кривом зеркале их восторга.

– Однако вы суровы, Елена.

– Нет, я справедлива. Кризис все изменил. Женщинам стала нужна одежда, которую можно носить и которая делает их красивыми. Когда я давеча спросила у Гортензии, о ком она думает, когда рисует свои модели, она посмотрела на меня с недоумением, словно я задала глупый вопрос, и ответила: «Ну, конечно, о себе!» Она не витает в облаках, а обеими ногами стоит на земле. А ее коллекция, ну, скажем так, то, что я из нее видела, делает немодным все, что было до нее: в ней есть утонченность силуэта, сдержанная цветовая гамма, заимствования из мужской моды и, главное, та самая магическая ткань, которая маскирует лишний вес и создает прекрасную линию. В общем, с девушкой все хорошо. Я жду только вашего суждения о ее готовности сотрудничать с нами.

– Я не знал, что мое мнение может быть так важно, – пробормотал Робер, с надутым видом приглаживая бровь.

– О! Какой вы, оказывается, упрямый! Вы, я смотрю, не изменились. Не принимайте так близко к сердцу, я очень вас люблю. Теперь вы довольны?

Робер пробормотал что-то невразумительное, уставившись в пол.

– Ну разве я пригласила бы вас сюда, если бы не хотела, чтобы вы приняли участие в проекте. Разве я вас не ценю, не уважаю. Вы слишком серьезны для меня, вот и все. Нет в вас порыва, нет безумия. Всегда вам этого не хватало.

– Это вы всегда слишком спешите, Елена.

Елена занервничала, замахала длинными пальцами, унизанными кольцами. Показывая, что хотела бы сменить тему.

– Вы принесли мне те данные, о которых я просила?

– Они в моей комнате, пойду схожу за ними.

Он поднялся с сожалением, словно ему хотелось, чтобы Елена еще что-нибудь добавила о своей привязанности к нему.

– Вы заставили меня очень страдать и сами это знаете.

– Я не заставляла вас страдать, Робер. Вы испугались, вот и все. Не надо переписывать историю. Я терпеть не могу, когда меня начинают в чем-то обвинять. Сходите за данными, я подожду вас здесь.

Он вышел, клокоча от ярости. Елена посмотрела ему вслед. Дитя! У этого шестидесятилетнего мужчины замашки подростка. И однако же это самый расчетливый и осмотрительный делец, которого она знает. Ни разу ей не удалось уличить его в чем-то, застать врасплох. Он нужен ей, нужно постараться его не обижать. А то он еще откажется от участия в ее плане.

Она закусила ноготь и глубоко вздохнула, чтобы унять сердцебиение. Ей уже знакома была эта смесь возбуждения и страха. Тревога ожидания, щемящая тоска: а вдруг не получится? «Я уже испытывала эти ощущения, но на этот раз я уверена в том, что победа будет за мной. Я не позволю себя списать со счетов. Конец нью-йоркскому заточению, я начинаю действовать. Перехожу в наступление».

Вернулся Робер, в руках он держал толстую папку.

Он сел, положил ее на колени, открыл и объявил:

– Я нашел вам статистические данные о самых крупных французских и итальянских фирмах, ибо именно они держат первенство в мире моды. Здесь самые разнообразные цифры. Приведу вам несколько примеров. Вот, возьмем «Прада»: оборот увеличился за 2012 год на двадцать девять процентов! А за первые девять месяцев 2013 года у них уже пятьдесят процентов прибыли.

– Ну и кто там главный? Женщина! Una donna!

– У Стеллы Маккартни, раз уж мы заговорили о женщинах, прибыль поднялась в 2012 году на тридцать процентов. Торговый дом «Селин» – глядите-ка, еще одна женщина!

– Я это вам и пытаюсь сказать, Робер! Girl, girl, girl! Я в очередной раз попала в яблочко!

– У «Селин» за три года вдвое увеличились продажи. Мода – единственная отрасль, которая смеется над кризисом. Но радуются не только крупные фирмы. Небольшие модельные дома тоже накапливают прибыли. Как, например, небольшое семейное предприятие Брунелло Кучинелли, которое производит в одной умбрийской деревушке кашемировые свитера. Годовой оборот в прошлом году у них достиг двести семьдесят девять миллионов евро, поднявшись тем самым на пятнадцать процентов. С «Хлоэ» такая же история.

– Еще одна женщина! Я недавно читала в газете ее интервью, она пишет, что творит для подруг, для тех девушек, которых она знает, и она называет это «sister style»[37], она все правильно поняла.

– Лишний раз подтвердилось, что вы прозорливы, – вздохнул Робер, уже слегка утомившийся от неистощимой витальности Елены. – Как это у вас получается всегда держать руку на пульсе мировых тенденций? Вы единственная в своем роде.

– Тра-та-та-ра-та! Давайте обойдемся без комплиментов. Именно так мы можем испортить дело. Так вот, если я вас правильно поняла, мы вполне можем преуспеть в этом деле.

– При условии, что будем использовать пароль made in, или made in France, или made in Italу, сейчас только эти ярлыки в почете.

– Это неудивительно. Стиль, элегантность, шик изобрели во Франции. Я только что прочитала книгу одной американки, которая рассказывает об этой авантюре. О задумке Людовика XIV и его министра Кольбера, которые решили пополнить опустевшие сундуки казны, выдвинув идею прекрасного и приклеив на нее «Сделано во Франции». Нужно мне подарить эту книгу Гортензии, ее это должно заинтересовать.

– Будьте с ней поаккуратней, если вы хотите, чтобы у вас все получилось! Не обидьте ее случайно!

Елена его не услышала. Повела подбородком, точно призывая его завершить беседу, и, поскольку он не отвечал, сама провозгласила:

– Итак, мы продаем одного Сутрилло!

И она хлопнула в ладоши, чтобы ей принесли бутылку сухого шампанского «Рюинар», «белого из белого», чтобы отметить это радостное событие.

– А каковы ваши отношения с этой девушкой? – спросил Робер.

– Я уже несколько месяцев наблюдаю за ней. Сначала она меня в упор не видела. Видимо, считала, что я слишком стара, слишком эксцентрична, слишком уродлива. Может, от меня плохо пахнет, я не знаю… В общем, она меня избегала. Переходила на другую сторону, чтобы не встретиться со мной на улице. Я делала вид, что ничего не замечаю. А теперь мы заключили пакт. Мне очень нравится ее приятель.

– Гэри Уорд?

– Да. Мне его рекомендовали. Сами знаете кто.

– О, я не знал.

– Она поручила мне приглядывать за ним. И я это выполнила.

– Как обычно.

– Он был совершенно растерян. Но я убедила его, что он нанят за прекрасное исполнение. Это была хитрость. Я хотела приютить его, и только его.

– Какой хитроумный ход.

– Мальчик очень хороший. Подружка его – тоже. У нее характер потяжелее, но она тоже незаурядная личность.

– А вы сможете ее удержать? Подумайте. Нельзя, чтобы птичка упорхнула.

– Это точно. Нужно посадить ее в клетку. Заключить с ней договор в надлежащей форме. Она точь-в-точь соответствует требованиям времени. Стремится объединить современные технологии с дедовскими секретами мастерства. Она дышит модой. Она может произвести революцию в духе Александра Вонга. Его фирменный стиль, поражающий своей простотой, был создан всего восемь лет назад, он имел международный успех, и оборот его компании в прошлом году достиг двадцати миллионов долларов, я тоже тут выписала кое-какие цифры. Первая инвестиция составляла пятьсот тысяч долларов. Кто больше?

– Это даже не левый уголок Сутрилло!

– Потому-то и нужно наступать. Мода вот-вот переменится. Сейчас не делают моду ради моды. Нужен смысл. Нужна идея. В дело вмешалась Азия. Китайцы ждут со стороны Запада и его дизайнеров чуть меньше высокомерия. Времена Тьерри Мюглера и Клода Монтанá миновали, высокая мода отходит на второй план. Но все хотят сохранить этикетку «Париж, столица моды». Эта девчонка принесет нам все на блюдечке. Уверяю вас. И сама она такая стильная! Она будет неотразима.

– Я восхищаюсь вами, Елена. Вы вкладываетесь в будущее. Мне страшно подумать о том, что я буду делать через год!

– Мне хочется развлечься. Жить осталось всего несколько лет, терять время нельзя, счетчик крутится.

– И вы не знаете усталости! Я вот стал все больше и больше утомляться. А мне едва исполнилось шестьдесят семь!

– Перестаньте, Робер! Вы на меня скуку нагоняете! Дайте мне скорее бокал шампанского и хватит болтать глупости. Без вас я бы умерла. От стыда. Я бы спилась или наделала глупостей.

И потом, раскрыв глаза во всю ширь, словно растянув две резинки, она наклонилась и прошептала ему в ухо:

– Скажите, дорогой, а вы знаете, отчего умирают старики?

– Нет…

– Они умирают, потому что перестают обращать на себя внимание, они становятся прозрачными. Я не хочу стать прозрачной. Благодаря Гортензии кровь моя будет течь гуще, быстрее в моих венах почти столетней старухи.

– Думаете, она позволит собой манипулировать?

– У нее не будет выбора.

– И вы наконец возьмете реванш.

– Реванш?

Елена расхохоталась. Допила бокал до дна. Залезла коготками в коробку с лукумом.

– Свершу свою месть, вы хотите сказать.

Джозеф Пинкертон все гладил и гладил пальцами мочку своего огромного уха. В волнении проводил по торчащим волоскам, они ласково кололи руку. Зажимал их между указательным пальцем и большим, потягивал, подергивал. Кривился от боли. Уже пять часов вечера, через два часа начнется концерт, уже два дня он не ел ни крошки. Три недели гигантский узел сдавливает его каждое утро, внутренности сжимаются и он бежит, поддерживая двумя руками пижамные штаны, в туалет и там стремительно облегчается. Его тощая шея болтается в воротнике рубашки, на носу выступают капли пота. «Ну и видок у меня!» – пробормотал он, заметив свое отражение в стекле, и слегка пригибается, чтобы его не видеть. Куда делся тот молодой человек, который, гордо расправив плечи, стоял во главе многих международных оркестров? Белокурый эфеб с густой шевелюрой, с прямым носом, с полными губами, который бил кулаком по столу, заставляя дрожать музыкантов и партитуры?

Этот концерт должен был стать событием. От этого зависит его репутация. Орды преподавателей метят на его место, только и ждут, чтобы потеснить его, они проносятся мимо по коридору, как стадо бизонов.

Концерт этот будут снимать для телевидения. Он убедил руководство передачи «60 минут», выходящей на канале Си-би-эс, подготовить о нем сюжет. Журналист обещал сделать десятиминутный репортаж, который покажут в следующее воскресенье. «Если у нас не будет экстренной информации», – уточнил он с важным и ответственным видом человека, на котором держится мир. Профессор Пинкертон еще не знал, у кого будут брать интервью, какие вопросы задавать, да и какая разница, главное, чтобы ему посвятили некоторое количество секунд, чтобы был повод сказать несколько продуманных и взвешенных слов. А внизу на экране будет надпись: «Профессор Джозеф Пинкертон, Джульярдская школа, Нью-Йорк».

Он достал носовой платок. Рука бессильно упала на бумагу, которую ему прислал его коллега Филип Мартинс. Приглашение преподавать в одном из китайских университетов. Он слишком стар, чтобы делать карьеру в Китае. Филип Мартинс прекрасно это знает, он просто пытается его унизить, подчеркнуть его возраст. Китайцы строят университеты, концертные залы и вызывают из Америки самых именитых профессоров. Они им щедро платят, учитывают любые их пожелания. Мало-помалу национальные таланты уезжают за границу. Филип Мартинс с ними в контакте. Но он не решался сказать да. Хотел узнать его мнение. Или хотел, чтобы профессор узнал, что ему сделали это предложение. «Да, мне такое не грозит, – сказал себе Пинкертон, поглаживая тонкую шерсть в ушах. – Судьба ласкает молодых и рьяных… но зато у меня есть два глаза и два уха, и я как никто умею распознавать молодые дарования».

Он присутствовал на репетициях студентов, которые должны были играть в этот вечер. Проскальзывал в залы, где они работали, садился, клал ногу на ногу, закрывал глаза, слушал, отбивал пальцами ритм. «И должен сказать, – пробормотал он, засовывая длинные руки в карманы, – я отыскал несколько самородков, видимо, нас ждут приятные сюрпризы.

Точно, это будет впечатляющее представление. – Нос его вновь вспотел, он вытер его рукавом, полюбовался блестящим следом на пиджаке, вытер об штаны. – Эти юноши и девушки так талантливо, так вдохновенно создают такие прекрасные звуки! Они в каком-то смысле мои дети. Интересно, смогу ли я сказать это по телевизору?»

Он взволнованно затряс головой. «Ах, ну да! Они не могут не сказать о Джозефе Пинкертоне. Так же, как и об Адели Маркус, которая выпустила из стен школы в мир множество знаменитых пианистов. Я хочу оставить свое имя в истории, подобно тому, как улитка оставляет блестящий след на своем пути. Те нетерпеливые бизоны, которые топчутся под моей дверью с отвертками, чтобы снять мою табличку и вместо нее повесить свою, тоже поразбегутся. Джозеф Пинкертон еще долго просидит в кресле, обитом бледно-салатовым бархатом. А нечего дразнить старого волосатого льва, он способен защищаться!»

Он злобно расхохотался и еще раз пригладил волосы в ушах.

И вот уже шесть сорок пять, люди занимают места в большом амфитеатре школы. В благопристойном жужжании толпы можно различить родителей, которые обмениваются милыми улыбками, пытаясь скрыть уверенность, что именно их чадо добьется успеха. Друзья тоже тут, готовы поддержать «своих» аплодисментами. Преподаватели снуют в первых рядах, пожимают друг другу руки, они счастливы оказаться бок о бок с признанными профессионалами, которые решат судьбу лауреатов, тех, кто будет приглашен на фестивали в Тэнглвуде, в Аспене, в Цинциннати, тех, кого представят на самые престижные конкурсы с самыми большими премиями.

Ширли и Гортензия – группа поддержки. Они читают программу, где присутствуют имена Гэри и Калипсо. Гортензия горделиво несет свой пучок-гнездо. Ширли держится очень прямо, смотрит на сцену. Ее левая нога трясется от волнения, она случайно толкает ногу Гортензии.

– Не волнуйся, – успокаивает ее Гортензия. – Все будет хорошо.

– Они выступают в самом начале, думаешь, это хорошо?

– Они их всех уделают, вот поглядим!

Гортензия видит имя Марка в программе и пытается расшифровать имя его партнерши.

– Твой пучок получился очень удачным, – говорит ей Ширли, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь еще. – Я думаю, что просто очень боюсь за него.

– Само собой. Он работал как вол, репетировал по двенадцать часов в день, так что ему остается только победить. И потом он лучше всех, отныне и вовек.

Она представила себе хвалебные статьи критиков. «Пианист Гэри Уорд вошел, никак не поприветствовав публику, сразу сел за рояль и сыграл сонату Бетховена. Музыку, точно пришедшую из космоса. Он был полностью погружен в тончайшие хитросплетения нот, рожденных магией пальцев, игрой сочленений. Он, впрочем, ничего не сочленял, а устанавливал невесомое, давал ему плоть и кровь, наделял сиянием, глубоким и струящимся, в общем, под его руками рождался новый мир, удивительно личный для такого молодого музыканта. Veni, vidi, vici, он пришел, он сыграл, он победил, и ушел он так же, как и пришел: неземным существом. Сегодня вечером родился гений, и имя ему – Гэри Уорд!»

Вот что я написала бы, если бы была критиком. Она слегка прихлопнула свой пучок, смочила алые губы и сконцентрировала взгляд на сцене.

Свет слегка приглушили, шепот умолк. В тишине слышались еще покашливания, скрип кресел, голоса опоздавших, потом шум вовсе смолк и установилась тишина.

Первой вошла Калипсо, на ней было длинное платье, расшитое жемчужинами, оно сияло в лучах прожекторов. За ней шел Гэри, мрачный и торжественный, в черном пиджаке. Воротник белой рубашки был расстегнут, галстук он так и не надел. Они сели рядом, открыли партитуры, опустили головы, чтобы сосредоточиться, затем выпрямились, обменялись взглядом и начали первую музыкальную фразу.

«Как он прекрасен!» – прошептала Гортензия, толкнув Ширли локтем в бок.

Прежде чем занять свое место, Калипсо произнесла эти слова: «Аbuelo, я буду играть для тебя, я помогу тебе произнести другие, новые о”, а”, научиться говорить cielito mío”, amorcito”. Ты будешь гордиться мной». Она, храня перед глазами образ деда, посмотрела на Гэри, наложила смычок на скрипку и сыграла три первых такта вступления.

То умоляющий, то нервный, то радостный напев «Весенней сонаты» Бетховена взвился к потолку, ноты заговорили. «Abuelo, abuelo, слушай, семьдесят шесть лет – это еще не старость, ты сам недавно говорил так. Аbuelo, я хочу, чтобы ты говорил, чтобы ты ходил. Раскинь руки, я бегу к тебе». Образ ожил, дедушка улыбнулся, морщины вздернулись к вискам, он поднял руку, подвигал пальцами, отбил ритм, раз-два-три, раз-два-три, нахмурил брови, чтобы проследить за звуками, которые могли разбежаться или, наоборот, сгрудиться в одном месте. Он склонил голову набок, закрыл глаза, и на его лице можно было прочитать неизъяснимое блаженство.

Она стояла на сцене. С Гэри и Улиссом. Она словно испарялась, легкая и живая, словно превращалась в каплю дождя. Тут она скинула свои вышитые жемчугом туфельки, схватила за руку деда, вытащила его из инвалидной коляски, и они полетели, уцепившись за его скрипку, они поднялись до небес, у них больше не было никаких границ. Она повернула голову и встретила взгляд Гэри, настойчивый, молящий, он подсоединялся к ней, рассказывал свою историю. Она услышала его, задержалась по дороге к небу, прислушалась. «Скажи мне, скажи мне все, Гэри, – прошептала она, проводя туда и обратно смычком по струнам, – расскажи мне свою историю».

Гэри услышал звуки смычка Калипсо, увидел, как она танцует вокруг него босая, она подхватывала звуки фортепиано, грузила их на спину, сгибалась, распрямлялась, колыхалась, удалялась, приближалась. «Не уходи, – молил он, – не уходи, я расскажу тебе один секрет».

Скрипка стала еще тише, как будто давала место, чтобы он смог сказать свою речь.

– Жил-был один маленький мальчик, – сказали за Гэри ноты сонаты, – жил-был один маленький мальчик, и я обещал, что сыграю для него этим вечером, я хочу вновь найти его, это ключ ко всей истории.

– Ты хочешь что-то спросить у него? – спросила скрипка.

– Откуда ты знаешь?

Их пальцы говорили между собой, ноты переплетались, музыка омывала их одним и тем же расплавленным потоком. Он видел ее дедушку, который улыбался, который говорил «о», который говорил «а», который говорил: «Иди сюда, удиви меня, muchacha». – «Ох, – воскликнула Калипсо. – Я вижу мальчика, он здесь, вместе с нами, он смотрит на нас. Маленький мальчик в холле большого отеля. Какой у него грустный вид! Серьезный и молчаливый, он вжался в большой диван. Он спрашивает себя, куда ушла его мама, не в опасности ли она, ему за нее страшно». – «Это ты, маленький мальчик в гостиничном холле?» – спрашивала скрипка.

«Да, это я, – признавался он тотчас. – Я никогда никому об этом не говорил. Никогда не рассказывал об этом мальчике. Ему было восемь лет, ему было десять лет, он видел все в белом цвете, не было цветов, и ему было грустно, не за что было зацепиться, я думаю, он потерялся в мире. Он искал слова, но не находил их. Он не знал, как наложить слова на всю эту белизну, которая душила его. Это было слишком для него. Он вставал и шел к парку, к деревьям, к газону, к петуниям, к каннам, к незабудкам, к мхам, он искал цвета».

«Ты увидишь, я приручу его, – сказала Калипсо, нимфа-чаровница, – я поговорю с ним, успокою, он все забудет, я возьму его на ручки, я буду как тысяча сирен».

И скрипка заиграла нежно-нежно, звуки ее обвились вокруг мальчика:

– Ты можешь плакать, ты можешь говорить, ты не обязан что-то изображать.

– Мужчины не плачут, – возразил малыш.

– Плачут-плачут, – вставила Калипсо. – Конечно же, плачут. Давай поплачем вместе.

И скрипка заплакала вместе с ним.

У Гэри сжалось сердце, он схватил мальчика за рукав, сказал ему: «Я так счастлив, что нашел тебя». Калипсо замедлила темп, посмотрела, как они идут мимо, подтолкнула малыша к Гэри: «Давай, поговори с ним, поговори с ним!» И ребенок оказался совсем рядом с Гэри.

Гэри вскрикнул, он почувствовал руку мальчика в своей, он выпрямился, оглушенный счастьем, объятый радостью, всем телом навалился на руки, он сильный, он свободный, все барьеры летят, разбитые вдребезги, воды поднимаются, ему хочется кричать, петь, хочется заставить плакать самого Бетховена: «Спасибо, старик, спасибо, что ты пишешь такие прекрасные вещи, вещи, которые уносят далеко-далеко, которые возвращаются назад, как воздушный змей, роняя на лету драгоценности». Он хотел обнять Калипсо, не смог, тогда он положил ее на фортепиано, поцеловал ей веки, его пальцы соорудили лестницу на небо, он протянул ей руку, чтобы увести ее с собой. Она посмотрела на него, улыбнулась, сказала да. И поднялась по лестнице вместе с ним.

Ширли услышала крик ребенка. Он отозвался в холлах всех больших отелей, где она бросала его, потому что ей не с кем было его оставить, потому что тот человек был в номере и она не могла заставлять его ждать. Человек считал каждую минуту опоздания и заставлял ее платить за все. Она это знала. Это было сильнее ее, она должна была подняться в номер, она бежала по лестнице за этажом этаж, задыхаясь, бросалась в закрытую дверь, колотила, просила позволения войти.

Позволения немного себя помучить.

Она просила прощения.

Она говорила: «Делай со мной что хочешь, но прости меня».

Он усмехался, смотрел на нее, предвкушая все зло, которое сделает ей сейчас. И разражался хохотом.

И когда все бывало кончено, потому что так это надо назвать, когда все бывало кончено, она уходила, стыдясь, словно испачканная этой встречей. Она забирала из холла маленького мальчика. Вставала перед ним на колени, просила прощения. Сколько раз она так просила у него прощения?

И вот теперь она услышала крик мальчика и сказала себе: «Я была чудовищем». Ее сын, ее чудный маленький сын. Он на сцене, он играет, отдает всего себя. Он только что рассказал ей свою тайну. Жалоба маленького мальчика вошла в ее сердце. Он показал ей небеса, он показал ей красоту, она хотела идти за ним, не хотела больше покидать его ни на минуту. Хотела остаться на той высоте, которую он задал. Не падать ниже.

Вечно она совершает одни и те же ошибки.

Она подумала о мужчине, которого обнимала возле такси: «Я не люблю его, я не люблю его, я люблю только тех, кто исчезает, кто не смотрит на меня, кто плохо обращается со мной, наказывает меня за что-то. Я ничего не понимаю в любви, я должна все начать с начала, все униженно и старательно начать с нуля.

Я не люблю его, я не люблю его, я не люблю его».

Начиная с первых нот, сыгранных Гэри, Гортензия уверилась: он не здесь. Но потом она услышала жалобу. Она почувствовала боль, слезы навернулись ей на глаза, она пыталась совладать с собой. «Все же хорошо, ты что? Ты же не заплачешь? Не испортишь свой макияж?

Как же он прекрасно играет!

И как прекрасно отвечает ему девушка на скрипке.

Она словно вгрызается ему во внутренности, вживляется в него. Она увещевает его, он соглашается, раскрывается, как апельсин, на две половинки. Они одни в этом зале, словно все остальные эвакуированы по внезапной тревоге. Они счастливы – и страдают, в их игре и радость, и боль. Но эту боль, вот что странно, они преображают в магический любовный напиток, и несется над залом песнь великолепного триумфатора.

Они рассказывают друг другу истории. Истории только для них двоих. Они в нас не нуждаются. Совсем как я, когда крою мой пиджак из вельвета. Хороший должен получиться пиджачок, желтенький такой. Правильно я выбрала этот цвет. И ткань тоже, мягкую, но плотную. Хорошо сидит, мягко облегает. Очень важно выбрать материю. И вообще, все материалы для шитья. Как, к примеру, платье этой девушки, Калипсо. Просто чудо. Интересно, она даст мне его на некоторое время, чтобы я могла посмотреть, как оно сшито? Странная девушка, некрасивая, но это ничего не значит. Она – сама грация, когда играет на скрипке. Хочется греться в лучах ее кожи, цепляться за ее скрипку, улететь вместе с ней. Она волшебница. Не стоит ли мне встревожиться? Нет, не думаю. Вся опасность, скорей всего, исчезнет, когда она отложит свой смычок».

«Я не люблю его, я не люблю его», – повторяла Ширли. Соната закончилась, раздались аплодисменты, зрители выражали свой восторг по поводу выступления Гэри и Калипсо. Весь зал стоял и изо всех сил хлопал в ладоши.

– Это успех, не станем скрывать это от себя, – объявила Гортензия. – А я знала, я знала!

Гэри и Калипсо поприветствовали зал. Поклонились. Переглянулись.

– Я бы хотел, чтобы это длилось вечно, – прошептал Гэри.

– Я могла бы играть так до утра, – шепнула Калипсо.

Внезапно резкий свист хлестнул их по ушам, они подняли головы, точно их призвали к порядку. Это Гортензия, встав ногами на кресло и засунув два пальца с крупными кольцами в рот, свистела, как неукротимый вождь племени воинственных апачей. Она выпрямилась и завопила: «Браво-о-о-о». Гэри послал ей воздушный поцелуй.

– Эй, Ширли, слышала, как я умею свистеть? – воскликнула Гортензия. – Астрид целый месяц меня учила. Это ужасно трудно, знаешь?

Две камеры подъехали к сцене и осветили сияющие лица двух солистов.

– Это же для передачи «60 минут»! – воскликнула Гортензия, вновь пихая Ширли локтем. – Он нам не сказал, что концерт будут по телевизору показывать! Это великолепно! Если бы я знала, я одела бы Калипсо в одно из моих платьев и прославилась бы за тридцать секунд. Ну что же, партия не проиграна, а всего лишь отложена, нужно найти другую, более известную, и пусть носит мои платья!

В большой, обтянутой красной тканью гостиной Елены был расставлен длинный стол. Восемьдесят четыре прибора. Друзья Гэри, Гортензии, банкиры, журналисты, пресс-атташе, телепродюсеры, все те, кто является необходимыми составляющими успеха. Елена бросила взгляд на накрытый стол и внутренне поздравила себя. Хрусталь бокалов для вина, бокалов для воды, бокалов для шампанского сиял. Маленькие букетики цветов зажигались розовыми и лиловыми искорками, графины с водой вытягивали горделивые шеи. Как все красиво! Это успех! Грансир и Генри зорко следили за слугами, которые незаметно сновали между пирующими. Они словно выходили из-за занавеса, чтобы подать нужное блюдо, а потом за ним вновь исчезали. Мужчины были в смокингах, женщины – в вечерних платьях, огоньки свечей отражались в глазах, тепло ложились на кожу.

Специально нанятый работник разливает вина, бордо «Шеваль Блан» и шампанское «Рюинар», под внимательным присмотром Грансира. Генри запрещает какому-то невеже курить в помещении. Воздух кипит от голосов, взрывов смеха, звона хрусталя и фарфора.

Елена посадила Гортензию рядом с Робером, а Гэри и Калипсо – рядом с собой. Последняя, казалось, засыпает на ходу от усталости. Елена любовалась, с какой грацией, с каким достоинством она умудряется спать с прямой спиной и легкой улыбкой на губах, как будто она вовсе не спит, а продолжает тайный диалог между скрипкой и фортепиано.

Калипсо постаралась сосредоточиться. Она хотела в полной мере прочувствовать свое счастье, не разменивая его на праздную болтовню и любезные банальности. Она запоминала мелкие подробности, детали, пробовала их на вкус, посасывала, как ментоловую пастилку, ничего потом не забыть, ничего потом не забыть. Время от времени она открывала глаза и улыбалась первому же встреченному взгляду. Потом вновь прикрывала их. Она так устала. Она все отдала. «Abuelo, abuelo, ты обрел вновь свои а”, свои о”?» Она даже не стыдилась, что спит во время приема. У нее больше не было сил. Она вспоминала первые аккорды «Весенней сонаты». И счастье вновь переполняло ее.

Директор школы объявил ей, что в последний год учебы она будет получать стипендию. Больше никаких проблем с деньгами, никаких проблем с деньгами! Эти слова словно укачивали ее, и без того сидящую в полусне.

– Это всего лишь восторжествовавшая справедливость, – процедил сквозь зубы Пинкертон. – Вы давно заслуживали эту стипендию!

Затем она услышала предложение от музыкального агента: сыграть Мендельсона. Вместе с Гэри. Они будут вместе репетировать. «Мендельсон, Малер, нам будет чем заняться!»

Она дремала, совершенно счастливая, а вокруг сменялись блюда: тефтели в томате по-русски, пирожки, мороженое с пралине и десерт «Плавающие острова».

На другом конце стола Марк пытался охмурить Астрид, но она слушала его рассеянно, как он ни старался. «Слишком молодой, слишком чистенький, слишком гладенький, слишком нежный для меня», – говорил ее взгляд.

– Мама запретила мне гулять с музыкантами, она говорит, что это не профессия. Так, развлечение для бездельников.

– Тогда я приду к твоей матери и очарую ее. Ты сводишь меня с ума. Я теперь жить без тебя не смогу.

– Выпей стакан водички, пройдет.

– Какое убогое лекарство для такой великой любви!

– Оставь свои попытки, ты не в моем вкусе. Мне нравятся крутые мужики с большими ручищами, жестокие и порочные, которые вколачивают мне кол в сердце. А ты не из таких.

– Это сильнее меня, как только я вижу красивую девушку, я загораюсь. Но, правда, потом мгновенно ее забываю, в этом мое преимущество.

– И давай. А то ты становишься докучлив.

– Ну тогда одна вещь на прощание: ты можешь потрогать мой нос?

Астрид выпучила глаза.

– Коснуться твоего носа?

– Да, и чуть-чуть потереть по часовой стрелке. Именно так я достигаю оргазма.

– Ты что, сбрендил?

– Я не шучу. Это моя единственная эрогенная зона.

– У парня крыша поехала!

– Вот и нет. В моей стране, в Китае, таких, как я, полно. Но мы не имеем права об этом рассказывать. Это считается антинародной пропагандой. Как и истории про бинтование ног.

– Почему?

– Может негативно отразиться на внешней торговле.

Он с грустным видом опустил голову, и Астрид не понимала, что ей делать: верить ему или уже начинать смеяться.

– Ты и вправду китаец?

– А что, не видно?

– Видно, конечно. Но ты мог родиться здесь от родителей-китайцев.

– Нет. Я родился там. И приехал в Нью-Йорк в два года, но в семь лет меня отправили обратно в Китай. Таков обычай в семье моего отца: внуки принадлежат дедушке по отцовской линии. Ну, я и уехал. Поехал я на корабле, у моих родителей не было денег на самолет. Я спал на палубе, дрожал от страха и холода, хотелось бежать. Не было никакого желания туда ехать.

– Понимаю. Мне бы тоже не захотелось жить в Китае. Там, кажется, все плюют прямо на мостовую, сносят старинные дома, чтобы построить небоскребы, и покупают человеческие органы на рынке.

– Ужас, ужас. Привезли меня к дедушке, который был главой мафии, известной своей жестокостью. Кровожадные звери, татуированные с головы до ног! Кстати, все мое тело покрыто иероглифами, от шеи до кончиков пальцев на ногах.

Астрид вздрогнула и стала вглядываться в соседа, пытаясь что-нибудь разглядеть под белой рубашкой.

– Дедушка научил меня владеть оружием, отрезать носы и уши, не выказывать никаких эмоций: ни волнения, ни радости, ни боли. Иногда он бросал нож в двух миллиметрах от моего лица, а я не должен был сморгнуть.

– Но ты же был ребенком! – воскликнула Астрид.

– Он хотел, чтобы детство мое кончилось, и побыстрей! Я спал на земле, питался муравьями, ходил босой, мылся в лохани во дворе в лютый мороз, колол лед перед домом. А если я отказывался что-то делать или начинал жаловаться, меня отправляли в карцер. И тогда я пил из лужи или лизал мокрую штукатурку.

– Какой негодяй!

– Все-таки это был мой дедушка, – вздохнул Марк. – Он просто хотел поддержать традицию. Мне никогда в голову не приходило его осуждать или критиковать.

– Совершеннейший фанатик!

– В какой-то степени да. Все его боялись. Он мог убить человека одним ударом сабли.

– Ух ты! – воскликнула Астрид, которой начинал нравиться этот дедушка.

– В тринадцать лет я убил в первый раз. Человек отказался платить свою дань. Легкая добыча. Меня привели в какой-то бывший склад, туда же притащили бедного старика, и я уложил его, всадив ему пулю между глаз. Это было просто, человек был жутко напуган, он не двигался. Кажется, он даже обделался. Я подошел, посмотрел ему в глаза и выстрелил. Я не испытывал никаких чувств. И был доволен собой.

– Ух ты! – сказала Астрид, у которой уже не осталось слов, кроме этих.

– Ну к тому же в тринадцать лет ведь не слишком осознаешь, что делаешь?

Астрид не знала, что ответить. Она потрясенно вздохнула.

– Я был вознагражден – получил право на свою первую шлюху. Девушка пятнадцати лет, прекрасная, как заря, и умелая при этом! Я тебе уж не буду рассказывать, какие она проделывала вещи. Словно опытная куртизанка…

– Ух ты! – изумленно повторила Астрид, уже не отводя глаз от Марка.

– Я шел от испытания к испытанию. Я проходил сквозь огненные барьеры, я прыгал с мостов в реки, пил из горлышка по две бутылки водки кряду, я шлепнул одного типа, другого типа. Я спал с одной шлюхой, с другой. У меня был один-единственный друг – мой двоюродный брат, которого дедушка воспитывал вместе со мной. Мы были одного возраста, я его очень любил. Мы вместе спали, вместе тренировались, иногда вместе трахали девок, мы подбадривали друг друга, когда надо было кого-то убить или прыгнуть в пропасть. Когда мне было восемнадцать лет, настал час последнего испытания.

Астрид не сводила глаз с губ Марка. Она схватилась рукой за горло, ей было трудно дышать.

– Мой дедушка сказал, что мне придется убить еще раз. Я пожал плечами и сказал: «Легко». – «Да, но, – добавил он, – ты должен будешь убить его тремя ударами ножа, не больше. И перед тремя судьями. Они будут считать каждый удар. У тебя не будет права ни на один дополнительный удар. И если ты проиграешь, они убьют тебя». – «Легко», – повторил я.

– Ух ты, – сказала опять Астрид, извиваясь на стуле.

Ей захотелось коснуться золотистой кожи этого парня с такой на первый взгляд банальной внешностью. Захотелось попробовать, каковы его губы, его грудь, его член. Она сжала ноги, стараясь унять мурашки в низу живота.

– И тогда я холодно спросил: «И кого же я должен убить?» И дедушка ответил: «Твоего брата». Я хотел заорать: «Нет, нет!», но сдержался. Я сжал зубы и спросил: «А он знает?» Он сказал: «Нет». – «Я должен буду убить его неожиданно?» Он сказал: «Да. Если ты выдержишь это испытание, то станешь полноправным членом нашей семьи. С тобой будут обращаться как с равным, несмотря на твой юный возраст». Ну, я подумал, что у меня нет выбора, что на его месте мог бы быть я, и согласился.

– Но это было не для того, чтобы тебя проверить?

– Нет. Я пришел в большую комнату. Там с потолка свисали цепи, блоки, от стен отставала штукатурка, вокруг были облака пыли. Когда я шел, балки дрожали, я испугался, не упадет ли какая-нибудь мне на голову.

– О-ля-ля! – воскликнула Астрид, обмахиваясь салфеткой и думая при этом: «Надеюсь, он догадается оставить мне свой номер телефона?»

– В глубине комнаты под толстой балкой стоял стол с тремя стульями. На столе – бутылка вина и три стакана. Мой двоюродный брат играл с мячом, пытался забросить его в корзину. Он встретил меня широкой улыбкой. Я дружески хлопнул его по плечу и увидел, как входят три судьи. Три жирных, лысых человека, одетые в черные одежды с тремя красными полосками и золотым драконом, который был эмблемой клана. Каждый нес на боку саблю. Они прошли и сели, не произнеся ни слова. «Кто эти типы?» – спросил брат. «Понятия не имею», – ответил я. Три человека расселись за столом. Один из них стукнул металлической линейкой по стакану воды и сказал: «Вперед, парни!» Мой кузен посмотрел на меня и расхохотался. Я достал из рукава длинный острый нож. Он посмотрел на меня и закричал: «Нет, нет!» А я вздохнул: «Прости, старина: или ты, или я». Он умолял, плакал. Я отвернулся, тогда он бросился к моим ногам с такой стремительностью, что… Нет, ты мне не поверишь!

– Поверю, поверю, ну давай же, рассказывай! – взмолилась Астрид, впиваясь пальцами в руку Марка. – Я все смогу выдержать.

– Металлическая балка над столом закачалась, отделилась и упала прямо на головы трем судьям и убила их на месте!

– И что дальше? – едва слышно выдохнула она.

– Ну, мы остались там, он и я. Мы смотрели на разбитые черепа судей, на кровь, стекающую на пол, мы слышали их последние стоны.

– Oh my gosh![38] – испугалась Астрид, прикрывая рот рукой, чтобы не взвизгнуть.

– Я подошел к столу. В графине оставалась вода, я налил каждому из нас по стакану, и мы выпили. Он сказал мне: «Я не сержусь на тебя, тебя заставили». Я ответил: «Ты отличный парень, я тебя еще отблагодарю». И мы обнялись. И с тех пор стали друзьями на всю жизнь. Мой дедушка хотел, чтобы я остался в Китае, но я начал заниматься фортепиано и открыл для себя новый мир. И тогда я вернулся. Он все понял. Он сказал мне, что всегда будет рад меня видеть и, если я приеду, мое место в клане останется за мной.

Астрид посмотрела на Марка с бесконечным уважением.

– Прости, что послала тебя, я не знала.

– Ничего, куколка. Крутые парни всегда держатся в тени. На вид они ангелы, а на самом деле оказываются демонами, уж поверь мне, я в этих делах знаток!

– Ты, должно быть, столько страдал…

– Да. Я оставил там свое сердце. Я больше ничего не чувствую. Можешь потрогать, там впадина.

Она протянула руку, словно хотела коснуться святыни, а он расхохотался до слез, скорчившись и схватившись за живот. Гэри заметил это, рассеянно улыбнулся и бросил:

– Ты опять рассказал один из твоих подвигов?

– Ну конечно! И подействовало. Девочке нравятся только плохие парни.

Астрид в ярости пнула его ногой по голени и повернулась спиной. Марк прыснул от хохота.

В этот момент Елена попросила минутку тишины: она хотела произнести тост. Она знаком попросила Робера взять камеру и заснять всю сцену.

«Зачем ей надо это снимать?» – удивилась Гортензия.

– Не бойтесь, я не стану долго говорить. Я знаю, сколь утомительными могут быть долгие речи, если только они не написаны признанными ораторами и остроумцами. Было бы здорово, конечно, если бы Оскар Уайльд или Ноэл Кауард были здесь, среди нас, я охотно уступила бы им слово. Я хочу сегодня поблагодарить Калипсо и Гэри за великолепное выступление на сцене Джульярдской школы, а я получила право на маленький частный концерт вчера вечером прямо здесь. Я хотела бы похвалить Гэри за настойчивость, талант и благородство души, которые сделали из него замечательного музыканта, и рассказать Калипсо, что на жизненном пути ее ожидают слава и успех…

Елена подняла стакан и повернулась к Калипсо, которая склонила голову и поблагодарила ее улыбкой. Она услышала аплодисменты, поймала взгляд Гэри, который тоже улыбнулся ей, словно говоря спасибо. Она удивленно приподняла бровь: за что спасибо? И он опять улыбнулся. Елена склонилась к ней, обвила ее рукой за плечи и громко звякнула бокалом об ее бокал. Калипсо покраснела. Она низко опустила голову, почувствовала запах голубого платья, расшитого жемчугом, и он словно опьянил ее. Это было послание к ней от Улисса. Он использовал духи в качестве послания. Ноты мандарина, апельсина, листа фиалки, намек на иланг-иланг – ноздри Калипсо задрожали – пачули и нотка кедра завершали дело. У нее закружилась голова. «Abuelo, abuelo, спасибо». Все эти запахи проникли в нее, охватили ее всю. Сказали ей, что дед здесь, он с ней, и Калипсо потерлась щекой о лямку платья, словно посылая ему свою ласку, свою тоску по нему. Как у Улисса оказалось такое красивое платье? Кто ему его оставил? Потому что платье не было новым. И это не платье Роситы, она шире в бедрах, и грудь у нее больше. Это другая женщина, женщина, которую он страстно любил, иначе не оставил бы себе ее платье. Но кто она? И почему он послал ей платье накануне концерта?

– И я хотела бы, воспользовавшись вашим присутствием здесь, сообщить вам великую и прекрасную новость…

Елена выдержала паузу. Главное было завладеть умами, чтобы всем запомнилась эта речь. Потом, позже, все посмотрят фильм и скажут, что в этот вечер все и началось. Все разговоры смолкли, не было слышно ни шепота, ни сдерживаемого смешка. Генри и Грансир стояли прямо, величественные, преисполненные важности момента, готовые осадить любого, кто осмелится в этот момент заговорить.

– Гортензия и я, мы хотим объединиться и создать…

Елена еще на миг остановилась, подняла бокал в направлении Гортензии, которая невольно растрогалась. И успокоилась: «Теперь все официально, она не пытается скрывать наш альянс. Скоро подпишем контракт, нужно мне найти юриста, ведь не хочу, чтобы меня обвели вокруг пальца!»

– …новый дом моды! Я видела модели первой коллекции и могу заверить вас, что прославленным кутюрье есть о чем беспокоиться, у них родилась опасная соперница. Долгую жизнь модному дому Гортензии Кортес.

Все начали аплодировать. Гэри встал, счастливый и гордый, он протянул свой бокал к Гортензии, но она сама прибежала к нему и обняла его.

– Я так горжусь нами обоими, – прошептала она ему на ухо. – Мы с тобой лучшие, и все пока только начинается!

Марк встал, Робер, Ширли, Астрид, Рози, Джессика и все остальные гости поднялись вслед за ним.

Только Калипсо осталась сидеть.

Она клюнула носом, услышала шум, сложила руки, чтобы хлопать, и вновь почувствовала аромат платья. «Между прочим, – подумала она, – я не видела незнакомца из парка. Приходил ли он? Был ли на концерте?»

Подбородок упал на грудь. Она уснула.

В первое воскресенье мая Эмили Кулидж надела леопардовые стринги, а сверху красивое обтягивающее платье, капнула две капельки духов «Ивуар» Пьера Бальмена и приготовилась принимать своего любовника Джузеппе Матеонетти.

Он всегда приходил по воскресеньям. Иногда еще во вторник или в четверг. Последнее время он стал приходить гораздо чаще. Это был хороший знак.

В воскресенье вечером он смотрит «60 минут», это его любимая телепередача. «Номер один среди новостных программ, – говорит он, грызя арахис, – у нее более тринадцати миллионов зрителей, вот это аудитория!»

В этот воскресный вечер Эмили красила ногти, ожидая его прихода. Джузеппе нравилось, когда у женщин длинные и красные ногти. «Я хочу, чтобы ты была моей пантерой, а я буду твоим леопардом», – сказал он, показав зубы и зарычав. У него при улыбке немного задиралась передняя губа, ее это пугало. Казалось, он хочет ее сожрать.

Она включила телевизор, чтобы все было готово к тому моменту, когда он позвонит. Он всегда просил что-нибудь неожиданное, она любила разом все предусмотреть и удивить его. Через некоторое время он станет считать ее совершенством. И не сможет больше обходиться без нее. И… И женится на ней.

«60 минут». Ей не особо нравится эта передача. Слишком серьезная. И потом ведущие там какие-то старые, у них вторые подбородки, нависшие веки и морщины на шеях, да и везде, на задницах, на яйцах, висящих как сушеные груши. «Я-то знаю, я видела их в белье. В зале для макияжа и в раздевалке». Она сглотнула, накладывая последний слой лака. «Мужчины в телевизоре изображают важных государственных деятелей, но когда они у меня в руках или во рту, они превращаются в маленьких мальчиков. Они кричат, шепчут нежные слова, рассыпаются в благодарностях. Они выкрикивают мое имя или имя бога. Особенно старые! Жалкий у них вид. Я не хочу стареть», – сказала она, втягивая живот, раскрывая во всю ширь глаза и поднимая подбородок.

На низком столике лежало воскресное издание «Нью-Йорк Таймс», а на нем – кусок чизкейка с шоколадом. Она купила его для Джузеппе. Он любил смотреть свою любимую передачу, пожевывая чизкейк. Она делает все, что ему приятно.

Она поставила на него все.

Это верно, иногда ее достает все это, затекает затылок, склоненный к его паху. Но он так мило просит ее доставить ему «piacevole consuetudine»[39], так ласково подводит ее к холмику под штанами. Он раскрывает молнию, хватает ее за волосы: «Давай, детка, давай».

Ну… и дальше она, конечно, не чизкейк жует. Но зато она всегда старается увидеть вещи с хорошей стороны.

Конечно, она не особенно-то любит насасывать у него между ногами. Утомительное и нудное занятие. Но, кажется, она истинная мастерица своего дела. Так говорил ее последний любовник, Билл Крамби. «Эмили, – заявлял он, сидя с друзьями за столом, – виртуоз духовых…» – и изображал жестом игру на флейте. Они хохотали до слез, попивая белое вино в Ист-Хэмптоне субботним вечером. Она хотела веселиться вместе со всеми. И в конце концов тоже начинала смеяться.

У Джузеппе не было дома в Ист-Хэмптоне, но зато был палаццо возле Сиенны. Там жила его мать. Отец его умер. Он звонил матери каждое воскресенье и подолгу с ней разговаривал. Это был очень внимательный, очень почтительный сын, ничто на свете не смогло бы помешать его воскресному звонку.

Она не стала бы ставить на плохую лошадку.

Он приглашал ее в хорошие рестораны, оставлял там большие чаевые, дарил ей шали из шерсти антилопы чиру, которые стоили тысячи евро. Эта тибетская антилопа обитает на высоте более пяти тысяч метров. Для того чтобы связать одну шаль, нужно убить пять антилоп. А он ей две такие шали подарил. Тут она сообразила, что из-за нее в горах Тибета погибло десять антилоп. Это ее несколько расхолодило, и когда он предложил подарить ей третью, она отказалась под предлогом, что не хочет его разорять. Он возразил, что это ерунда, но она представила еще пять новых антилоп на окровавленном снегу – и все из-за нее, и сказала, что нет, без вопросов нет.

Он счел ее поведение весьма благородным, рассказал об этом матери, которая, судя по всему, тоже удивилась. «Хоть одна здравомыслящая попалась», – усмехнулась она.

– Почему она так сказала? – спросила Эмили.

– Для нее все женщины, с которыми я общаюсь, это женщины дурного поведения, которых интересуют только мои деньги. Но только не ты, моя дорогая!

– Шлюхи, что с них взять, – заключила она.

Иногда, когда она трудилась у него между ног, она думала об антилопах и о том, что ей повезло немногим больше, чем им. Она тоже в руках мужчины, который обходится с ней не лучшим образом.

Глупости, не на что ей жаловаться: она поставила отнюдь не на худшую лошадку.

Он водил ее в ювелирный магазин «Тиффани», в оперу, повторял: «Tesoro mio»[40], поглаживая ее по щеке, в полумраке кинозала брал ее руку и клал себе между ног. Она хихикала, извивалась, но руку оставляла и даже немного двигала ей, если было совсем темно. Он унаследовал семейное предприятие «Ла Каза ди Лена», она не очень точно знала, в чем там суть, но, кажется, это был какой-то виноградник в Умбрии. В данный момент его мать и сестра управляют предприятием, а он налаживает деловые связи в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Москве, в Дубае, в общем, по всему миру. Она познакомилась с ним во время репортажа о семейных предприятиях в отраслях, касающихся производства предметов роскоши: «Маленькие компании с большим доходом». Он жил в пентхаусе на Пятой авеню, рядом с отелем «Пьер». Он носил рубашки, на которых были вышиты его инициалы, открывал перед ней дверцу такси и проверял, не перекосился ли на сторону галстук, прежде чем позвонить в дверь к друзьям.

Так что с манерами у него было все в порядке.

Она поставила отнюдь не на худшую лошадку.

С Джузеппе, если он попросит ее руки, она больше не будет обязана работать, он все для нее сделает. Он не хочет детей, говорит, что от них много шума, что ими постоянно нужно заниматься, что они едят много сладкого и у них от этого бывает кариес. А он хочет, чтобы она посвящала всю себя ему. И холмику в штанах. Но он говорил это смеясь.

У него есть чувство юмора.

«Надо пропустить стаканчик, пока ждешь. Чего он на этот раз от меня захочет? Можно подумать, он испытывает меня. А может так быть, что он и правда испытывает меня? Это как-то мелочно и пошло».

Она налила рюмку водки и тут же обругала себя идиоткой, он ведь почует запах, когда будет ее целовать. Вылила содержимое рюмки обратно в бутылку. Нельзя испортить дело. Она вынуждена экономить. Не факт, что ее контракт продлят в сентябре. Ей дали понять, что пора «слегка освежить лицо», если ей хочется остаться на телевидении и представлять передачу «Богатые и знаменитые и я». Хочется ли ей остаться на телевидении?

Грейс, домработница, приготовила в большой салатнице фруктовый салат. Эмили схватила кусочек ананаса, разорвала его крепкими белыми зубами, сок потек по ее пальцам с красными ногтями. Она подумала о том, что нужно втягивать живот. Грейс вот не нужно освежать лицо, чтобы готовить еду. Ей повезло. И минеты ей тоже не нужно делать… но зато она делает домашние задания со своими двоечниками-сыновьями!

«Я предпочитаю минеты. Тем более у меня есть навык. Просто думаешь о чем-то другом. Я приклеиваю между ног Карибское море, теплый песок, голубую воду, оранжевых и зеленых рыбок, и хоп – я уже мурлыкаю песенку себе под нос. Как выходят из положения те, у кого нет воображения? Жалею их, дело-то долгое, однообразное».

Он опаздывает. Передача начнется без него. Она подула на свои ногти. Прыснула ментоловым освежителем дыхания в рот. Понюхала свои подмышки. Провела пальцем под леопардовыми стрингами. Понюхала. Побрызгала духами шею. Одними и теми же, всегда одними и теми же. «Я женщина верная, вот так-то». Поправила грудь в лифчике. «Сорок пять лет, а выгляжу неплохо». Она не сказала ему, сколько ей лет. Он расспрашивал ее, но она уклонялась от ответа, довольствуясь жеманными банальностями типа: «У любимой женщины нет возраста». Однажды он предположил: «Сорок?» И она приняла обиженный вид. Тогда он сказал: «Ну ладно, тридцать восемь?» Она оттолкнула его, и он не получил свой обычный гостинчик. Голову на отсечение, что потом она солжет что-нибудь!

В дверь позвонили. Она бросила последний взгляд на гостиную. Все на месте. Бутылка виски, вода «Перье», лед. Телевизор включен. Спички, машинка для обрезания сигар. Пепельница.

Она бросилась к двери, радостная. «Бегу, amore mio[41], бегу!» Мелко переступая на каблуках, помчалась, споткнулась о край ковра, едва не растянулась, но удержалась, схватившись за комод. Звонок заверещал еще раз, властно, раздраженно.

– Иду, amore!

Она перевела дух, взбила волосы перед зеркалом в прихожей, облизала губы, втянула живот и наконец открыла.

– Добрый вечер, bellissima! Я вовремя пришел к передаче? Не началось еще?

Она его успокоила. Он быстро поцеловал ее, поправил узел галстука, заглянул через ее плечо на экран и спросил:

– А у тебя есть рожок для обуви?

Пинкертон позвонил Калипсо и предупредил ее, что сейчас начнется передача. Калипсо и мистер Г. уселись в гостиной и молча ждали. Мистер Г. взял свой фотоаппарат, чтобы сфотографировать экран.

– Ты предупредила Улисса? – спросил он, одергивая свой вышитый жилет.

– Забыла!

– Сделай это сейчас же! Он тебе этого не простит.

Она тотчас схватила телефон и набрала Улиссу.

У того произошел изрядный прогресс, он стал произносить звуки, которые можно было различать. Таким образом получались даже целые фразы. Иногда он нервничал и решал больше не разговаривать.

После концерта она позвонила ему. Их диалог выглядел примерно так:

– Ты дела пла, amor?

– Да, abuelo. И платье, и туфельки.

– Ты краси…!

– Они много аплодировали, и мы победили. Мы победили!

– Хо-ро-шо, я рад!

Он не мог долго говорить, сразу уставал.

– И у меня взяли интервью для телепередачи! Журналист говорил со мной о деньгах, о гонорарах, о конкурсах, о соперниках, в общем, очень мало о музыке. Пинкертон сказал, что это нормально, именно такие вещи интересуют людей.

На этот раз трубку взяла Росита. Калипсо закричала:

– Я забыла вам сказать! Сейчас начнется! Сейчас начнется! Передача по телевизору, в которой меня покажут! «60 минут»! Потом созвонимся еще, ладно?

Она положила трубку, перевела взгляд на экран и увидела, как на сцену выходит высокая тоненькая девушка в голубом платье, расшитом жемчугом, проходит к стулу, садится, грациозно поднимает скрипку.

Калипсо во все глаза смотрела на девушку: это она? Неужели это она?

Она повернулась к мистеру Г. и спросила его:

– Это я? Это правда я?

Он кивнул и улыбнулся.

Казалось, он улыбается не ей, а какой-то женщине у нее за спиной.

Она обернулась, но там никого не было.

* * *

В разгар своих тяжких трудов Эмили услышала, как играют скрипка и фортепиано. Она повернула голову к экрану. Она могла бы делать свое дело и телевизор смотреть. Хоть не так скучно было бы. Но он быстро вернул ее голову в прежнее положение. «Que bontà[42], – вздохнул он, – вот прелесть-то! Давай, милая, не отвлекайся, песнь этой скрипки так прекрасна! И какое счастье ты мне даришь!» Он положил ей руку на затылок, чтобы ускорять или замедлять ее движения, он сам держал в руках бразды своего удовольствия. Она поперхнулась, чуть не задохнулась, но дело не бросила, продолжала, хорошая девочка.

Он застонал от удовольствия. Слова уже стали неразборчивы. «А пианино, что за пианино! А скрипка, ах, какая скрипка! Dio mio![43] Эта девушка – потрясающий музыкант! Она просто необыкновенная, она играет, как ты сосешь, любовь моя. Это настоящий виртуоз. Какая ты все-таки добрая, что даешь мне это наслаждение! А девушка какая, вот бы она поиграла смычком на моем пареньке! Ты делаешь моего паренька таким счастливым! Он кричал бы от счастья, если бы мог. Ma questi due[44], они просто необыкновенны! Плакать хочется! Сколько красоты, сколько души!»

Эмили заинтересовалась и осторожно повернула голову к экрану. И вновь чуть не задохнулась. Она узнала свое платье, свое голубое платье с вышивкой жемчугом в виде птиц, положивших длинные шеи на плечи. Ей захотелось закричать: «Это мое платье! Мое!» И в ее платье была высокая тоненькая девушка, поднимающаяся в небо по скрипке, как по шелковой веревочной лестнице. Она словно летела над сценой. У нее были глаза стрекозы и подбородок, как горлышко бутылки. Внизу на экране появилось имя девушки: Калипсо Муньес.

Джузеппе, скрученный спазмом, излился в рот Эмили и сжал ее голову коленями так сильно, словно хотел раздавить ее. Он вопил, как орангутанг, и голова его билась о спинку дивана.

Эмили опять поперхнулась, высвободилась, судорожно хватая воздух.

У нее было впечатление, что ее только что стукнули кулаком в лицо. Безвольной марионеткой она упала на ковер. Изо рта сочилась сперма, Эмили не любила глотать. Она обычно аккуратно сплевывала в платочки, которые прятала под диваном. А он ничего не видел, потому что в этот момент, запрокинув голову на спинку дивана, приходил в себя.

Калипсо Муньес, ее дочь, играет на скрипке по телевизору.

Эмили вытерла рот, спрятала платок. Калипсо Муньес. И тут ее дочь на экране заговорила. Голос у нее был приятный, негромкий, хорошо поставленный. Подбородок у нее был нехорош, и зубы тоже нехороши, но ее глаза с чудесным мечтательным выражением были глазами небожительницы. Рядом с ней стоял красивый парень, высокий брюнет, и нежно смотрел на нее. Они явно еще не спустились на землю, они были там, в облаках.

Джузеппе затребовал стаканчик, но она знаком попросила его помолчать. Он не возражал, покорно и обессиленно валялся на диване, постепенно сдуваясь, как проколотый воздушный шар.

– Ты что, ее знаешь?

– Да.

– Хорошо ее знаешь?

– Это… это дочь моей подруги, Долорес.

– Olé, Долорес!

Он был в чудесном настроении, ему хотелось говорить по-испански, прищелкивать каблуками, есть такос, танцевать фламенко. Он величественно произнес:

– Передай своей подруге, что ее дочь безумно талантлива! А я все же хочу немного выпить.

Она оттолкнула его локтем, он заглушал голос Калипсо.

– Алкоголю мне, muchacha! – гаркнул он ей в ухо, хохоча.

Muchacha!

Внезапно перед ее глазами пронеслась вся история: мужчина, гараж, грузовик на дороге, пальмы, бугенвиллеи, комнатки в мотелях, где никогда не было кондиционера или же он был сломан. Это был тот год, когда родители отправили ее заканчивать лицей к дяде и тете в Майами. Папа страдал от «затяжной болезни», мама должна была о нем заботиться «день и ночь», у них был «тяжелый момент в жизни», им надо было «побыть друг с другом», и вообще, так лучше для нее. Она поняла, что стесняет их.

Проблема заключалась в том, что она стесняла и дядю с тетей тоже. Их вечно не было дома. Они были на диете и ели только куриную грудку. Детей у них не было. Они на знали, как разговаривать с племянницей. Сначала им даже понравилось, что у них образовалась взрослая дочь, красивая блондинка. Тетя причесывала ей волосы, покупала мини-юбки, купальники, тушь для ресниц, накладные ногти, накладные ресницы, тампоны. Дядюшка водил ее играть в гольф и поил коктейлем «Манхэттэн». Но длилось это недолго, потом им надоело, и они бежали с поля боя. Тетя занималась продажей косметики, ходила по квартирам, она уезжала к клиентам все дальше и дальше со своим чемоданчиком, полным образцов и пробников, вареной грудкой в пластмассовом контейнере, домой возвращалась все позже и позже. Или вообще не возвращалась. Ну дядя особенно и не заморачивался, его тоже не было дома. А он чем занимался? Она уже не помнит. Какая-то мужская профессия. Профессия отсутствующего дома мужчины. Они встречались редко. Он сказал: «На, держи ключи, ты со всем справишься!»

Она справлялась.

Она даже с радостью со всем справлялась, потому что была свободна. Свободна! Она могла по утрам валяться в постели до полудня, смотреть телик, есть печенье, пирожные, кексы и мороженое, поглаживая себя пальцем, она постанывала, это было интересно. Доставляла себе удовольствие. В каждой комнате был телевизор. Зачем это нужно, если их никогда нет дома?

Она следила за соседским домом, спрятавшись за занавеской. Рабочие достраивали террасу. Она наблюдала, как они плюют, ругаются, пьют пиво. Кубинцы с всклокоченными волосами, волосатыми телами, здоровенными мускулистыми ручищами и пудовыми кулаками. Она дрожала от желания и бежала на кровать, чтобы снова ласкать себя. Она придумывала совершенно бессмысленные истории. Там был один мужчина, который ей очень нравился, высокий, сильный, волосатый, он ходил неторопливо, все разговаривали с ним почтительно, как с начальником. Ее это возбуждало.

Однажды он позвонил ей в дверь. Хотел спросить, нет ли у соседа набора гаечных ключей. Ему было нужно попасть в гараж.

Она снова увидела, будто это было вчера: она стоит босиком на плитке в длинной рубашке, которую она стащила у дяди, она только что съела целое ведерко мороженого, ее слегка подташнивает. Она попыталась сунуть два пальца в рот и вырвать, но ничего не получилось. Мужчина оперся о притолоку, он смотрит на нее тяжелым взглядом, к его шее прилипли травинки, они хорошо пахнут, она подходит к нему вплотную, касается его, он не отстраняется, от него исходит что-то невероятно сексуальное. Он кажется одновременно мощным и нежным, она раньше думала, что все мужчины похожи на ее отца, скучного и заурядного, как электроприбор. «А сколько ему лет?» – подумала она, изучая его, вдыхая его дыхание. Он был сухим и поджарым, мускулистым, темные волосы подрезаны в скобку, шея у него была загорелая, медного цвета. Сквозняк задрал полу ее рубашки. Она уронила связку ключей, наклонилась, чтобы ее поднять, он тоже наклонился, она сознавала, что ноги у нее расставлены, что он может видеть ее белые трусики, это возбуждало ее, этот человек возбуждал ее, и он, должно быть, это чувствовал, потому что схватил ее за руку, и она ничего не сказала, ведь она следила за ним из окна уже столько дней. «Он прораб», – сказал ее дядя. Надо же, какая профессия!

И вот в это утро она отдалась ему. Он заглянул в комнату, взгляд его спрашивал: «А они тут?» Она мотнула головой: «Нет, нет». Он потянул ее в спальню, прижал к стене, упал на колени, осторожно приподнял рубашку, стал целовать ей ноги, какие они красивые, какие они нежные, он мог бы так целый день их ласкать, он провел пальцем по внутренней стороне ее бедра, подождал немного, потом пошел выше, он ждал, он касался ее, потом опять ждал, потом аккуратно ввел палец внутрь. Она протянула к нему руки, ну сделай же что-то, она не может больше ждать, она еще не знает, чего она не может ждать, но вся выгибается, а он по-прежнему стоит перед ней на коленях, приподнимая ее рубашку, она схватила его голову, прижала ее к своему паху, она не знала, почему она это делает, она не знала, но делала так, словно все знала, словно у нее был «опыт в этих вопросах». Это тоже была одна из фраз ее отца. Она взяла голову мужчины, приложила себе между ног, и он стал целовать ее там, в том самом месте, которое она любила ласкать, глядя телевизор и поедая сладости на кровати.

Он целовал ее там.

Нежно. Словно маленького ребенка. Он лизал ее, ласкал, зарывался лицом в ее промежность, смачивал ее слюной. Она не двигалась. Она не знала. Она не знала. Она была словно рессора, готовая лопнуть. «Я сейчас лопну, – сказала она, – это точно». Она закрыла глаза, и небо стало черным.

Ее словно поразило громом. Словно гром разразился посреди ее тела. Словно ее кромсали на куски. Она закричала, словно он резал ее ножом, он закрыл ей рот рукой, тогда она закричала сильнее, она кричала, что сейчас умрет, отбивалась, она и вправду поверила, что может сейчас умереть. Он говорил, нет, нет, ты не умрешь. Она коснулась его волос, они были черные, жесткие, как сухая солома, она пощупала их, боясь, что они сейчас загорятся. Она погладила его по голове, как гладят какую-то драгоценность, сокровище. Вот это и называется оргазмом? Это слово, которое казалось ей таким глупым, вялым, бледным, липким, как пастила, и вот его она вымаливала у мужчины. «А могу я остаток жизни прожить с вами? Никогда больше с вами не расставаться?»

И она потеряла сознание. Стала падать. Он подхватил ее. Она обняла его за шею, всхлипывая, а она точно не умрет? «Нет, конечно нет, – уверял ее он, – ты красавица. Я видел тебя, я хотел пойти к тебе, попробовать тебя на вкус, я хотел взять все наслаждение мира и подарить его тебе, вытатуировать его на твоих бедрах, на твоих ногах, на груди, чтобы ты ходила и демонстрировала его, как орден, моя чудесная красавица, моя невозможная красавица, моя американская красавица. Muchacha, – выпевал он, – mu-cha-cha.

Mi muchacha».

А что потом?

Потом они не могли отлипнуть друг от друга.

Они были как две собаки.

Находили друг друга повсюду.

Он снимал шестидолларовые комнаты в убогих отелях. Простыни пахли хлоркой, ванна воняла хлоркой, их босые ноги скользили по желтому или зеленому линолеуму, занавески были оранжевые с коричневыми грейпфрутами, под кроватью валялись порножурналы. На тумбочке лежала Библия, и это вызывало у них смех.

Они лежали, обнявшись, задыхающиеся, в шестидолларовых комнатках с закрытыми ставнями. Ее кожа прилипала к его коже, запахи их пота перемешивались. Он говорил: «Я буду лизать тебя, лизать, пока не потеряю сознание». Она запрокидывалась назад, он ложился между ее ног, голова ее улетала, как пушечное ядро, она испускала крик, расставляла ноги, и он входил в нее величественно и бесстрашно, он пожирал кожу ее груди, кожу ее живота, пил воду ее рта, он балансировал на ней, как канатоходец на канате, балансировал, делал вид, что медлит, сомневается, хочет остановится, она умоляла его: «Иди сюда, иди сюда», она говорила по-английски, он отвечал ей по-испански, ругал: «Говори на моем языке, ты моя», но она снова повторяла английские слова, и он повторял: «Nunca más, nunca más, nunca más»[45]. И она билась головой о подушку, держась руками за виски, чтобы не взорваться.

Внутри нее был человек-огонь.

Ей никогда не хватало, она хотела вылезти из кожи вон, и он смеялся, называл ее нежная моя, страстная моя, моя ненасытная, и она раздвигала ноги, раскрывала рот, чтобы вновь принять его.

Они проводили целые часы в этих грязных комнатках. Нужно было время от времени менять отель, он не хотел, чтобы Росита что-то узнала. «Она тогда умрет, – говорил он, – она умрет от стыда. Она сгорит от горя». – «А я что? – спрашивала она. – Что же я?» – «Ты – королева моих ночей». И он дарил ей французские духи. И еще подарил платье королеве своих ночей. Длинное голубое платье, расшитое жемчугом. Она надевала его, танцевала на желтом линолеуме, падала без сил на кровать, молитвенно складывала руки, закрывала глаза. Тогда он вставал перед ней на колени, целовал ей ноги и надевал на нее туфельки феи. «Королева и фея. Mi reina, mi hada[46]. Безумие мое, мой сумасшедший огонек, желанная моя, мое наваждение, я орошу тебя духами, покрою поцелуями». И он капля за каплей орошал ее платье духами «Ивуар» Пьера Бальмена. «Это будут наши духи, ты будешь пользоваться ими до самой смерти, это твоя крестильная живая вода. Обещаешь это, моя волшебница? Обещаешь?» Она слушала его слова, она слушала его пальцы, пробегающие по ее коже, она выслеживала, как щурятся его глаза, как дрожит губа, как напрягается затылок, когда он на пике наслаждения. Это был их общий язык, но когда их тела взрывались в общем порыве, они кричали по-английски и по-испански и рычали, как живые мертвецы.

Она была готова на все ради этого человека.

Это было очень давно.

Ей было восемнадцать, она была совсем юная.

Она не хотела возвращаться в Нью-Йорк.

Родители, судя по всему, забыли о ней. Время от времени они звонили тете и дяде. Потом они рассеянно бросали ей несколько слов и вешали трубку.

«Я хочу жить здесь всю жизнь», – пела она.

Время шло и шло.

Она жила вокруг да около Улисса.

В лицей она больше не ходила. И в институт не подала документы. Никто об этом не позаботился.

Она считала, что жизнь может быть простой, долгой и прекрасной, достаточно очень сильно этого хотеть и лететь за зовом мужских губ.

Она смотрела на Калипсо Муньес в телевизоре. «Hola, muchacha!» Muchacha лежала в своей прозрачной колыбели в больнице Джексон Мемориал, в Майами.

Она сказала адрес водителю такси, одна влезла на заднее сиденье, одна придерживала большой живот, одна пыталась наладить дыхание, собраться с силами, раз-два-три, одна считала промежутки между схватками, как раньше видела это в фильмах, но это не кино, muchacha, это совсем не кино, у тебя будет ребенок, а тебе едва исполнилось двадцать. И твои родители с Парк-авеню, такие накрахмаленные, аккуратно причесанные, наманикюренные, будут просто счастливы получить ребенка от Фиделя Кастро! Ты представляешь, какие у них будут лица, когда ты им это скажешь! Папа и его шикарный клуб, его деловые обеды на Уолл-стрит, его гала-ужины в честь Рональда Рейгана, мама и ее подружки, oh Nancy, my dear, you’re divine! И все эти благотворительные вечеринки, charities по сто пятьдесят долларов столик, гала-концерты «Нью-Йорк Сити балета», балы в Метрополитен-музее, ах, ах! Платья «Шанель» и «Ив Сен Лоран», послы и дипломаты и секретари министерства обороны, которые приходят ужинать в дом, улыбаются во все свои белые зубы. Их единственная дочь поддалась «зову плоти» и стала добычей авантюриста! Ты представляешь, muchacha? И она корчилась. Потому что подошло время новой схватки. Она едва успела расплатиться с таксистом, дотащиться до приемного покоя. «Пожалуйста, пожалуйста, я уже вот-вот рожу…»

Ее внутренности были словно разодраны. «Никогда больше, – говорила она себе, – никогда больше!» Оскар на следующий день после родов пришел к ней с букетом из двенадцати алых роз. Она смеялась: вот пентюх! Рукава рубашки были ему длинны, лицо все в рытвинах от прыщей, жалкий тип. Он взял ребенка на руки, и ребенок заплакал. Отличное начало!

Она пожаловалась, что устала, тогда он ушел, но обещал вернуться.

Оскару она обещала, что выйдет за него замуж. И он помадил волосы, напевая сквозь зубы: «Я женюсь на янки!»

А он был просто подставным лицом. Его обдурили. Он будет играть роль официального отца ребенка.

Но этого она ему, конечно, не сказала!

Она ждала Улисса. Мечтала о горячих руках Улисса, о голосе Улисса, его запахе, его силе, его губах, его руках, гладящих ее по волосам…

Улисс не пришел. На следующее утро она встала. Посмотрела на пальмы за окном, качающиеся от ветра, на их мохнатые стволы, на трепещущие ветви и пучки листьев. Обернулась к девочке в прозрачной колыбельке. Красивая малышка, темненькая, глаза черные, блестящие. И длинные пальчики, которыми она перебирала, как муха лапками. Глаза у нее были широко открыты. У обычных детей обычно глаза закрыты. Какая-то она необычная. Она смотрела на нее, покачивая светлыми волосами над колыбелькой.

– Hola, muchacha! – прошептала она, протягивая девочке палец.

Малышка схватила палец и сжала его, искривив свой крохотный ротик и изображая нечто, что у детей двух дней от роду означает улыбку, хотя и больше похоже на гримасу.

Сердце ее заколотилось, она протянула руки, чтобы взять ее, но опомнилась: «Нет-нет, не нужно этого делать, я тогда точно не смогу никуда уйти. Или надо будет тащить ее с собой».

– А что я буду делать с тобой, muchacha? – прошептала она из-за полога светлых волос, словно бы пряталась, чтобы потом бежать. – Мы с тобой еще не старые обе, так что ничего страшного нет. Когда-нибудь я вернусь за тобой. А пока они за тобой присмотрят.

Она подушила девочку за ушками. «Это французские духи, muchacha, вот ты и стала прекрасной желанной женщиной!»

Она прошептала: «Hasta la vista, muchacha!» Надела красное хлопчатобумажное платье, джинсовую курточку, белые тенниски и ушла.

Но до этого она пришпилила к коляске бумажку с именем ребенка: Калипсо. Это было ее прощальное послание. Он наверняка поймет. Он ведь отнюдь не идиот. Она изучала «Илиаду» и «Одиссею» в колледже. Ей понравилось, читать было совсем не скучно. Там были истории запрещенной любви и история одной непобедимой любви.

Она верила в непобедимую любовь.

До рождения Калипсо.

Она неожиданно разрыдалась.

Как же это было давно!

А она-то думала, что все забыла.

– Ну что с тобой такое, amore? Ты несчастлива со мной? Ты больше не любишь моего маленького дружка? Есть у тебя кампари, скажи-ка наконец? Ох, как хочется стаканчик кампари.

* * *

– Римляне писали на листах папируса. Они склеивали из листьев длинную ленту, которую скручивали потом в свиток. Читать свиток было неудобно, а использовать как источник еще неудобнее: иногда его нужно было развернуть целиком, чтобы найти где-то в конце нужную информацию. Кроме того, сама природа материала делала затруднительным создание иллюстраций, и писать на нем можно было только с одной стороны.

Жозефина стояла перед студентами, говорила и одновременно раздавала бумажки с распечатанным списком подходящей литературы, которую можно использовать для написания курсовой работы.

– Вы можете найти много полезных сведений по теме нынешнего курса и даже больше в замечательной книге Кьяры Фругони «Средние века перед глазами» издательства «Бель-летр». Все получили листочки со списком литературы?

Студенты закивали.

– Ну тогда вернемся к тексту мадам Фругони. В Средние века были открыты еще два материала, которые можно использовать для письма: пергамент, основой которого служила чаще всего козья и телячья кожа, и бумага, производимая на основе тряпок, но она получила распространение только в конце двенадцатого века. Чтобы сделать пергамент, кожу животных подвергали целому ряду разнообразных обработок, в результате чего она становилась мягкой, гладкой и тонкой. Кожу затем нарезали на листы, а листы сшивали в тетради, которые, в свою очередь, собирали между собой, для сохранности заключали в твердую обложку, и получалась рукопись – практически эквивалент современной книги. Пергамент позволял писать на обеих сторонах листа, даже учитывая, что та сторона, на которой изначально росла шерсть, оставалась более шероховатой и темной.

Один из студентов в глубине зала хихикнул: его рассмешила мысль о том, что люди писали на шероховатой и темной коже теленка.

– А скажите, пожалуйста, нужно было убить много животных, чтобы напечатать, например, экземпляр Библии?

– Очень много. Практически целое стадо. Именно поэтому книги стоили так дорого и предназначались для элиты. Кроме того, они были написаны исключительно по-латыни.

– А чем пользовались обычные люди для повседневных нужд?

– Чтобы что-то быстро записать, для черновиков, записей лекций в университете, для любовных стихотворений использовали восковые таблички. Их уже применяли в Античности. Известно также, например, что Карл Великий пользовался ими, чтобы научиться писать. Хотя успеха добился небольшого.

– Карл Великий был двоечником? – с радостным видом спросил Жереми.

Перед лекцией они встретились с Жозефиной в кафетерии. Жозефина попросила помочь ей в одном деле. Оно касалось той беседы, которая у нее была с Гортензией.

И идея, конечно, принадлежала Гортензии.

Гортензия позвонила матери, чтобы рассказать о вчерашнем концерте, голос у нее был такой, как в былые времена, – звонкий, готовый к диалогу, понимающий. Жозефина сказала себе: «Я могу с ней поговорить, она выслушает меня, не оттолкнет».

– Все отлично, мамуль! Вчера во время ужина Елена анонсировала наш совместный проект перед всеми гостями. Я так взбудоражена. Я скоро приеду в Париж. Мне понадобится….

Далее следовал длинный список того, что ей понадобится. Прежде всего нужно предоставить ей место для работы. Много места. Она хотела бы назад свою комнату, а может ли она еще использовать гостиную, чтобы переделать ее в мастерскую? «Ты не против, тебя это устраивает?» Она тарахтела в трубку: «Ой, вот увидишь, мам, вот увидишь, держись крепче, за мной будет не угнаться. На старт, внимание, ма-а-арш! Буду работать все лето, я уже договорилась о встрече с Жан-Жаком Пикаром, я так счастлива, так счастлива…»

– А кто это? – поинтересовалась Жозефина.

– Ну я же тебе уже говорила! Это человек, который способствовал продвижению самых модных марок одежды. Он примет меня, меня, Гортензию Кортес, ты представляешь, мама, и, бим-бам-бум, я понесусь на гребне успеха.

– А тебе не страшно? Нисколечки?

– А вот и ни капельки! Пустое это!

– Ты великолепна, дорогая!

– У тебя, мамуль, как жизнь? Тебя не достает больше этот зомби, который за тобой ходил?

– А ты откуда знаешь?

– Мне Зоэ все рассказала. Так что там?

– Никуда не делся.

– Ты его не прогнала?

– Нет. Не волнуйся, дорогая, он в конце концов отстанет.

– Что-то непохоже.

– Всегда же что-то случается…

– Оно не само собой случается, это ты делаешь, чтобы что-то случилось!

Жозефина ничего не ответила.

А Гортензия невозмутимо продолжала:

– Пусть он с кем-нибудь столкнется случайно. У тебя есть человек, которому ты могла бы довериться? Какой-нибудь студент, который очень хорошо к тебе относится? Он задержит его, а ты подойдешь и…

– Я никогда не осмелюсь.

– Хватит же, наконец, мам! Я от тебя уже устала. Ты предпочитаешь ходить и трястись, как овечий хвост? И так все время?

– Но ведь…

– Ты думаешь, с тобой такой приятно общаться? У нас одно только желание: не быть на тебя похожими!

– Ох! – огорченно воскликнула Жозефина. – Неужели правда?

– Да. И я сейчас положу трубку, потому что, когда ты такая, ты выводишь меня из себя!

И тогда-то она подумала о Жереми. Она поговорит с ним. Пошлет его прощупать почву и, если нужно, удержать на месте.

Ее охватил порыв благодарности к Гортензии.

– Я люблю тебя, детка моя, я счастлива, что ты вернешься в Париж, ты мне тоже можешь понадобиться.

– Особо не рассчитывай! Я буду работать день и ночь. Головы не подниму от выкроек. Направление – успех!

Жозефина повесила трубку и в который раз спросила себя: как удается ее дочери сохранять такую уверенность в себе? Разговор с Гортензией привел ее в чувство.

Она сама заговорит с тем человеком.

Жозефина и Жереми очень сблизились с тех пор, как он подошел к ней на парковке, она уже называла его на «ты».

Он как-то пригласил ее в небольшой лионский ресторанчик. Они говорили о занятиях, о его курсовой работе, о его будущем, ему интересно было, сколько зарабатывает профессор, сколько у преподавателей отпуск, часто ли Жозефина ездит путешествовать. Она улыбалась. Он рассказал ей о своей матери, которая умерла родами, о дедушке, который воспитал его: «Он разговаривал на латыни, вы представляете себе!» На его лице внезапно появилось совершенно детское, наивно-изумленное выражение. Она обрадовалась, что сумела заметить это его выражение, и подумала, что именно ради этого она и занимается преподаванием.

Предполагалось, что этим вечером, незадолго до конца занятий, Жереми выйдет из аудитории вслед за незнакомцем и проводит его до машины.

– Ты заговоришь с ним о теме лекции, обо мне как преподавателе, говори что угодно, но главное, задержи его, чтобы я могла его рассмотреть и задать несколько вопросов. Я не знаю, как он выглядит…

– Вы что, никогда его не видели?

– Только издали.

– И что мне ему говорить? Ну, например?

– Ты спросишь его, написал ли он уже курсовую работу, а на какую она тему, спросишь, студент он или вольный слушатель. Просто займешь его на время, пока я не подойду. Можешь ты такое сделать?

– Ну конечно. Теперь, когда вы мне все так хорошо объяснили…

Он сказал это таким тоном, что было ясно: ничего он не понял.

– Восковые таблички представляли собой дощечки из дерева или из слоновой кости – последние самые дорогие и шикарные. Таблички были выскоблены с одной стороны таким образом, чтобы там образовалась полость почти во всю площадь дощечки. В эту полость заливали горячий воск, на который, когда поверхность остынет, наносили надписи костяным или металлическим стилусом. А закругленный кончик стилуса был предназначен для того, чтобы стирать написанное, чтобы вновь использовать табличку для записи. Изобретательно, не так ли?

– Значит, уже тогда все было, как сейчас?

– Совершенно верно, Флориан. Мы можем прочитать в романе «Флуар и Бланшефлор»:

Когда же в школу путь их вел,

Там, из слоновой кости стол

Заняв, стихи на воске пишут

Иль письма, что любовью дышат.

Серебряным иль золотым

Велят писать стилетом им»[47].

Человек в глубине аудитории отделился от стены, тихо открыл дверь и вышел. Жереми закрыл тетрадку, собрал учебники и вышел вслед за ним. Сердце Жозефины заколотилось. Она встревожилась: а не опасно ли это может оказаться для Жереми?

Она начала сворачивать свой рассказ, пытаясь при этом высмотреть что-нибудь в окно, не появится ли там незнакомец, а за ним Жереми, но трудно было что-то разглядеть.

Она подняла глаза на стенные часы, взмолилась к стрелкам, чтобы ползли быстрее. До конца лекции еще десять минут. Она столько не выдержит. Жозефина потерла руки, словно они были испачканы в мазуте, и объявила:

– Вот что я могу рассказать вам об эволюции письма в Средние века. Через две недели ожидайте продолжение. Я рассчитываю, что к этому времени вы прочитаете книгу Кьяры Фругони. Благодарю вас за внимание и желаю приятно провести выходные.

Она добавила, что сегодня, к сожалению, не сможет после лекции ответить на вопросы, но в следующий раз обязательно придет пораньше, чтобы все, кто нуждается в ее помощи, могли с ней проконсультироваться. Она прочла на многих лицах разочарование, виновато улыбнулась и выскочила за дверь.

Она прибежала на парковку. Заметила Жереми. Он был один. Незнакомца с ним не было. Она перевела дух. Замедлила шаг.

Жереми крутился на месте между двумя машинами. Вид у него был растерянный.

Она подошла к нему. Спросила утвердительным тоном:

– Он ушел…

Жереми не ответил. Он старался не встретиться с ней глазами. Он почесал за ухом.

– Я не осмелился, мадам. Он высокий такой, широкоплечий. Я не знал, как подойти к нему. И потому держался на расстоянии. Мне очень жаль. А, ну да! Я заметил все-таки одну вещь: он сел в красный минивэн «Кангу».

– Спасибо, Жереми. Ты старался, а это главное.

– Вы на меня не сердитесь?

– Ничего страшного, – сказала Жозефина. – Это не твоя забота. В конце концов, это было и не обязательно, ведь незнакомец ничего мне не сделал. Хватит уже подозревать весь мир.

Жереми вздохнул с облегчением.

– Точно на меня не сердитесь, да?

– Точно, точно. Увидимся через две недели?

– Договорились.

Она пошла к машине, издали увидела Дю Геклена, который лежал на переднем сиденье. Он тяжело дышал, высунув язык, – должно быть, хотел пить. Буквально прилип языком к стеклу. Жозефина, подходя, улыбнулась ему: «Вот ты бы его не упустил, да, мой старый верный пес!»

Она как раз искала ключи от машины в сумке, когда услышала голос Жереми. Он кричал ей:

– Мадам! Мадам! Подождите! Я забыл!

– Что забыл, Жереми? – крикнула она ему в ответ.

– Он оставил что-то на вашем лобовом стекле.

– Ты уверен, что это он?

– Да. Я видел, как он это делал.

Жозефина поблагодарила его, подошла к машине и заметила маленькую белую бумажку, подсунутую под дворник.

Она развернула ее и прочла:

«Мы могли бы увидеться? Я хочу поговорить с вами о Люсьене Плиссонье».

И снизу – номер телефона.

От автора

Я всегда говорю: писать книги – это широко раскрыть руки и хватать жизнь, как она есть. А потом разбирать, сортировать, пробовать, впитывать, выслушивать, развивать.

Жизнь – самый прекрасный роман. В ней можно найти все. «Весь мир уже здесь. Для чего его изобретать?» – говорил Росселлини.

Детали, подхваченные на улицах, в метро, на вокзалах, в аэропортах, подслушанные разговоры, силуэт на тротуаре, картина в музее… кусочки жизни, которые я подбираю и потом перекрашиваю, переодеваю, видоизменяю, растягиваю и укорачиваю.

Пожилой мужчина, сидящий на скамейке возле магазина в городе Джефферсон, штат Техас, может стать персонажем новой истории.

Подойти к нему. Поговорить.

С риском, что он пошлет далеко и надолго.

Наблюдать, слушать, искать отклик.

Ждать искры.

Соорудить персонажей.

И пусть они пишут историю.

Спасибо Алену Касториано, который отвез меня на Кубу, в Майами, напичкал меня деталями и историями, спасибо Саре Маг за ее точные слова, Софи Легран за то, что говорила со мной через Ла-Манш, Кристофу Анрио, который «умыкнул» меня в Токио, Майклу и его приюту для бездомных в Нью-Йорке, Кароль Крессман, открывшей для меня великую книгу музыки, Мартине де Рабоди, Жан-Жаку Пикару, который, помимо того, что всерьез занялся судьбой Гортензии, еще и согласился участвовать в этом романе в качестве персонажа, Мари-Луизе де Клермон-Тоннер, Лило из Нью-Йорка, Кристи Феррер, Марианне и Мэгги из Нью-Йорка, Патриции Конелли, которая сопровождала меня на протяжении всей книги, Франку делла Валле и Лизе Берто, внимательным и благородным скрипачам, которые примерили на себя образ Калипсо, и, конечно, Беатрисе Ожье.

Спасибо газетам, журналам, телепередачам канала «Франс Кюльтюр», настоящим кладезям познания. Спасибо Адели ван Рит за передачу «Новые пути познания». Спасибо Жильберу Симондону.

Спасибо также:

Тьерри Пере, как всегда;

Коко Шери;

Доминику Иве;

Октавии Дирхаймер и Шарлотте де Шанфлери.

Радиостанциям «Сюисс-классик» и «Сюисс-джаз», которые я слушала по интернету. Только по делу, никакой досужей болтовни.

Спасибо Уилли Гардетту, человеку-оркестру из интернета, и Жожо-Королю.

Спасибо также Шарлотте и Клеману, моим любимым детям. Ромену, Жану-Мари. Hello there!

Примечания

1

С понедельником! (англ.) (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. пер.)

2

Сэндвич с куриным салатом, так изысканно! (англ.)

3

Я их раздавлю (англ.).

4

Ненавижу тебя! (англ.)

5

Песня группы The Replacements с альбома Tim 1985 г.

6

В этот самый момент (англ.).

7

С ума сойти! (англ.).

8

Полюбить себя самого – это начало любовной истории, которая будет длиться всю жизнь (англ.).

9

Сукина дочь (исп.).

10

Заткнись! (исп.)

11

Любовь моя, принцесса моя, сердечко мое, мое жаркое южное небо! (исп.)

12

Несчастливый день (исп.).

13

Счастливый день (исп.).

14

Договорились? (исп.)

15

Боже мой! (англ.)

16

Чушь собачья! (англ.)

17

На помощь! (англ.)

18

Дорожное путешествие (англ.).

19

Да, я сделала это! (англ.)

20

Дедушка (исп.).

21

Выпечка (исп.).

22

Доброе утро, любовь моя… (исп.)

23

Мольер, «Скупой». Пер. Н. Немчиновой.

24

Только для твоих глаз (англ.).

25

Дословно: «я откажусь от рая, чтобы быть с тобой» (англ.), что обычно означает: «я не могу без тебя жить».

26

Что нового, мамуль? (англ.)

27

Все отлично. Скучаю по тебе (англ.).

28

Ты приедешь посмотреть на меня? (англ.)

29

Конечно, свет моих очей! (англ.)

30

Вы понимаете, что я имею в виду? (англ.)

31

Я скучаю по тебе, ты мне так нужен, дедушка! Завтра вечером я буду играть так, словно ты рядом со мной! Чтобы ты вновь обрел свою силу быка, дух быка, сердце могучего яростного быка! Дедушка, я так хочу, чтобы ты вновь стал молодым человеком, исполненным неистовой мощи, каким был прежде! (исп.)

32

Перевод Е. Корша.

33

Оноре де Бальзак, «Патология общественной жизни». Перевод В. Мильчиной, О. Гринберг.

34

Всего наилучшего, мальчик мой (англ.).

35

Привет, Младшенький! Рада тебя слышать! (англ.)

36

Привет, девочка! Я тебя люблю! (исп.)

37

Сестринский стиль (англ.).

38

Боже мой! (англ., разг.)

39

Привычное удовольствие (ит.).

40

Мое сокровище (ит.).

41

Любовь моя (ит.).

42

Как хорошо (ит.).

43

Боже мой! (ит.)

44

Но эта парочка (ит.).

45

Никогда больше (исп.).

46

Моя королева, моя волшебница (исп.).

47

Перевод со старофр. А. Наймана.

Content

Катрин Панколь
Мучачас. Гортензия в маленьком черном платье

От автора

Примечания