Левинас Эмманюэль

Три статьи о еврейском образовании

Эммануэль Левинас

Три статьи о еврейском образовании

Размышления о еврейском образовании

Reflexion sur l'education juive (1951)

1.

Существование евреев, желающих оставаться евреями даже вне всякой связи с государством Израиль, полностью зависит от еврейского образования. Лишь оно может оправдывать и поддерживать это существование. Но одного только религиозного наставления как формулы еврейского образования — подобно тому, как это принято у католиков и протестантов — недостаточно.

Чтобы в этом убедиться, нет нужды возвращаться к спору о сути иудаизма. Религия, или нация — реальность не желает вписываться в эти категории, да и так ли это важно? Мы можем, не вдаваясь в метафизические вопросы, опираться лишь на данные опыта. Еврейское образование, сведенное к религиозному наставлению, не достигает той эффективности, какой обладают уроки катехизиса в христианских школах. Воспитатели могут это засвидетельствовать. Об этом же говорит и малое количество детей, привлекаемых всем известными курсами по четвергам и воскресеньям, и малое число понятий, которые эти немногие дети оттуда выносят, и относительно малое количество религиозных объединений.

Главная причина — будем придерживаться строго педагогического уровня рассуждений, на котором мы и намерены оставаться, — определяющая эту неудачу, такова: самая древняя из современных религий неотделима от знания древнего языка, каковым является иврит, а знание иврита достигается не без труда. Иудаизм неотделим от него не только потому, что богослужение, в котором верующие являются главными действующими лицами, проводится на иврите, — в крайнем случае они могли бы воспользоваться переводами. Иудаизм неотделим от знания иврита, ибо евреи всюду составляют религиозное меньшинство, и когда они отрываются от той глубокой и настоящей жизни, точным ритмом которой одушевляются эти квадратные буквы, — тогда еврейство сводится к скудости теоретического катехизиса.

В этом совсем не еврейском мире лишь ивритские тексты отражают и повторяют на разные лады эхо учения, отвлеченность которого не смогли удержать никакой храм, никакая пластическая форма, никакая общественная организация. Христианское же религиозное наставление имеет возможность ограничиться общими понятиями, поскольку христианская цивилизация существует здесь, и она придает этим понятиям конкретность, и подтверждает их ежедневно.

Представления, которые еврейский ребенок приобретает по воскресеньям и четвергам под крышей синагоги, без иврита ограничиваются схемами, смысл которых размывается и рассеивается христианскими формами Европы, с которыми долго еще будет связан сам западный гуманизм.

Если эмансипированное еврейство смогло просуществовать как еврейство более полутора столетий, несмотря на прогрессирующее оскудение иудаики — а оно было именно прогрессирующим, — это стало возможным лишь потому, что при отдалении от эпохи, в которой действовали пронизанные еврейским знанием социальные и моральные структуры жизни, их смогла надолго заменить атмосфера семейных очагов. Но семейные воспоминания, в конце концов, не заменяют цивилизацию.

2.

В наше время стала очевидной зависимость еврейского образования от исследований в области иудаики.

Создание еврейских школ в то самое время, когда необходимость знания иврита как общего языка культуры стала очевидной, свидетельствует о ясности ума и прозорливости, делающей честь руководителям наших общин.

В учебных заведениях Альянса в Северной Африке, в его педагогической школе такой взгляд теоретически был принят уже давно.

Конечно, во Франции нельзя было надеяться на то, что в еврейские школы придет много молодежи, но, по крайней мере, рассчитывали на формирование заметного ядра образованных в иудаизме евреев.

Между тем, в этих самых школах, где огромное место в программе отведено иудаике, обучение оказалось неэффективным. Мы полагаем, что трудность связана не только с квалификацией преподавателей, некоторые из которых великолепны, и не с разной степенью готовности учеников к изучению еврейских предметов.

Проблемы еврейского образования ставит более общую проблему. Иудаика не вызывает у молодежи ожидаемого интереса — так, словно открываемая ею культура утратила свою человеческую ценность и не выдержала сравнения с духовностью окружающей цивилизации. Кощунственное предположение? Но дело обстоит именно так.

История иудаизма последних веков привела к некоторому ослаблению того, что можно было бы назвать потенциалом еврейской культуры. Культура не является, как известно, набором древностей, которым чувство благочестия жалует — от своих собственных достоинств — значимость и притягательность. Она является набором истин и форм, которые отвечают потребностям и духовной жизни, и — просто жизни. Но они отвечают этим потребностям, только если воплощают в себе историю и только если присутствуют в сознании. Однако современная ивритская культура в ее нарочито светских формах живет в мире вчерашнем. Она не достигла еще уровня западных цивилизаций, — того минимального уровня, который позволяет распространить более чем скромное среднее образование среди способной к размышлению молодежи.

Религиозная же форма ивритской культуры — по вине нескольких поколений без интеллектуальных запросов — перестала являть собой тот источник мысли и жизни, ту интегральную цивилизацию, быть которой присуще ей в высшей степени. Теперь ее признают только ради традиции — но не традиция является основанием ее бытия; ее признают ради благочестия — но оно не является разумным основанием.

Чтобы неизменные ценности иудаизма, сокрытые в текстах Библии, Талмуда и комментаторов, могли насыщать наши души, необходимо, чтобы они снова стали пищей для умов. Пока присутствие подлинной еврейской цивилизации — светской или религиозной — не ощущается за пределами курсов иврита в наших средних и даже начальных школах, иврит, несмотря на предоставленное ему время, останется лишь возможностью, которая просто не имеет возможности реализоваться.

3.

Итак, выясняется, что религиозное наставление нуждается в иудаике, и что успех ее преподавания в средней, высшей или начальной школе зависит от состояния фундаментальной науки, и разработка ее, таким образом, оказывается самой неотложной задачей современного еврейства, в том числе и израильского. Безусловно, полезна также и простая ревизия традиционных форм еврейской культуры. Но, вопреки чаяниям либерализма, речь идет вовсе не о сокращении расходов по управлению громоздким наследством, благодаря которому надеются предупредить банкротство почтенного дома.

Нужно, напротив, расширить науку о еврействе, что, в сущности, означает лишь возведение ее в ранг науки.

Но пусть нас поймут правильно: возвысить иудаику до ранга науки — не то же самое, что представить ее источники на суд филологии, как это происходило в течении последних ста пятидесяти лет.

ХIХ век завершился филологией иудаизма. Пятьдесят веков были уложены в картотеку — необъятная еврейская эпиграфика, собрание надгробных надписей, — так важно было выслушивать их исторические свидетельства, и еще предстояло разбираться в пересечениях различных влияний. Какое кладбище! Могилы ста пятидесяти поколений! Филолог, подвергающий тексты критическому осмыслению, может даже проникнуться нежностью к этому трогательному фольклору, но только он, критический ум, оказывается на минутку умнее своего объекта. Опасность в том, что эта минутка может стать вечной, и лишь к ощупыванию карточек подведет его размеренное продвижение мысли.

Возвести иудаизм к науке, помыслить иудаизм — это значит снова сделать его тексты Учением.

На Западе талмудические тексты никогда не воспринимались всерьез. В них допускалось наличие истин, когда они, эти истины, соответствовали самому общему здравому смыслу; но никто не замечает того незаконченного диалога, который они ведут со всем миром, поставленным под вопрос.

Чистая филология, недостаточная для понимания Гете, недостаточна и для понимания интеллекта рабби Акивы, или рабби Тарфона. Но, если мы пытаемся быть евреями, т. е. провозглашаем себя таковыми, пора предоставить слово рабби Акиве и рабби Тарфону.

Чистого благочестия также недостаточно. Можно еще попробовать педагогику экзальтации, ценой всеобщих усилий, на одном энтузиазме принять положения, которые требуют согласия разума. Но чистые чувства (даже когда они являются таковыми), или же чувства оранжерейные остаются идеями, не имеющими завтрашнего дня. Ничто не докажет свою подлинность — надо ли говорить об этом? — без удостоверяющей печати интеллекта. Не бывает дешевого признания! Разговоры о кризисе разума, популярные среди молодежи, слишком легкомысленны. Уникальным преимуществом нашего времени является понимание оснований, на которых еврейство сможет познать себя. Только фундаментальная наука даст возможность среднему или начальному образованию не быть отвергнутым, либо забытым при первом же контакте с миром, в котором мы все же рассчитываем жить, работать и творить.

Reflexions sur l'education juive: Les Cahiers de l'Alliance israelite universelle n. 58 (1951)

Десять лет преподавания

Dix ans d'enseignement (1954)

Уничтожение европейского еврейства и железный занавес, опустившийся за оставшимися в живых, предоставили западный иудаизм самому себе. Волны иммиграции, которые регулярно возвращали ему экзотический облик и забытые знания, оживляли, в силу своих потребностей, их общинные учреждения и заполняли пустующие синагоги, прекратились. Вскоре улица Розье потеряет свою островную сущность. Будущее европейского иудаизма целиком просматривается в этой парижской урбанистической перспективе.

Единственным средством сохранения еврейских общин Запада становится, таким образом, изучение иудаики. В современном обществе религия перестала играть доминирующую роль. Только христианство использует еще, как и прежде, те социальные формы современных светских государств, которые сложились под его влиянием. Да и сами государства живы этой субстанцией, находящейся между верой и разумом… Если мы, рассеянные среди других народов, желаем остаться евреями даже без религиозной веры, нам нужен эквивалент тех интеллектуальных и социальных структур, которые христианство завещало нациям Европы. Но невидимые еврейские города создавались в книгах, и чтобы мы обрели свой дом, нам нужно заново проложить путь в эти утаенные текстами города.

Еврейская школа представляет для французского иудаизма после 1945 года предмет главной и неотложной заботы. Наряду со школой Маймонида, открытой еще во времена подъема гитлеризма, после Освобождения появляются средние школы — „Явне“ в Париже и „Акива“ в Страсбурге; возобновляет свою деятельность начальная школа Люсьен де Гирш, а раввинская школа восстанавливает секцию среднего образования. В Орсее движение Еврейских Просветителей Франции основывает в 1946 году школу Жильбера Блоша, чтобы готовить молодых людей и девушек к различным профессиям в сочетании с иудаизмом. Какой амбициозный девиз: „Делать так, чтобы ученики не могли обходиться без иудаизма; делать так, чтобы иудаизм не мог обойтись без них“!

Религиозный совет, со своей стороны, преобразует и улучшает религиозное образование. Еврейский совет по образованию, созданный в Париже, пересматривает программы, учреждает экзамены, рассматривает столь острую проблему учителей, занимается поставкой и распределением книг и школьных учебников. Наконец, Высшая Школа Восточного Еврейства, принадлежащая Альянсу и действующая около столетия, совершенствует свои методы еврейского образования и возводит иврит в ранг основного предмета. Повсюду утверждается одна и та же идея: наша жизнеспособность зависит от изучения иудаики, одного повторения древних обычаев и семейных воспоминаний уже недостаточно.

Но верно также и то, что лишь малая часть французского еврейства затронута этим движением, — оно не похоже на внезапное половодье. Директора школ, о которых я говорил, и в которых возрождение иудаики должно бы произвести куда более впечатляющий эффект, не станут отрицать, что результаты не оправдывают затраченных усилий, что молодежь устает от иврита и, когда проходит первоначальный энтузиазм, воспринимает его либо как чрезмерный религиозный долг, либо как дополнительную нагрузку в тяжелой и без того подготовке к официальным экзаменам.

Мы полагаем, что неудачи не связаны с нехваткой программ или преподавателей.

Эффективность обучения зависит от его интеллектуальной и моральной ценности. В такой стране, как Франция, подросток заинтересуется языком, лишь если почувствует значение той цивилизации, которую открывает ему язык. Тем более — мертвый язык. Он может добиться признания только в том случае, если в современном мире сохраняется традиция его изучения и — что существенно — если он актуален в обществе великих умов. Иначе с ним будет связано лишь провинциальное любопытство, либо догмы, либо пошлости. Разум не приемлет этого.

Но именно в этом смысле со времени двух последних столетий нет более еврейской цивилизации, достойной этого имени. В самом деле, нет ничего общего между тем, что представлено в Книгах, и тем, чем наполнено современное сознание. Положение еврейской цивилизации сегодня похоже на то, какое занимала в Европе накануне Возрождения греко — римская древность. Блеск современного мира нас ослепляет настолько, что мы готовы согласиться со своей еврейской убогостью. Вот почему мы являемся евреями без иудаизма, блюстителями иудаизма без евреев.

Эту бессодержательность сразу почувствовал один парижский лицеист, склонный к сопоставлениям и размышлению. В каждой фразе учителей французского или греческого, какими бы они ни были посредственными, до него доходил отголосок полноценной мысли. Что касается иврита, то здесь вопиющее молчание пытаются заполнить педагогикой. Имеется в виду преподавание иврита при помощи образов, песен, танцев, сценических постановок. Иврит без слез! Иврит на чувственном уровне! Иврит для отсталых!

Религиозная форма иудаизма из-за ошибки нескольких поколений, относившихся к разуму с недоверием, перестала быть мыслящей, каковой она являлась в высшей степени — религией, поместившей свое главное духовное действо в критическое размышление над книгой, в дискуссию. Жаль.

…Правда, вот уже 150 лет у нас имеется наука об иудаизме: Wissenschaft des Judentums. Она всегда была частью филологии. Кто оспорит ее пропедевтическое значение? Но свобода филолога, который подходит к тексту как к источнику, таит в себе страшную опасность. Филолог, подвергая текст исторической критике, должен рассматривать его как нечто вышедшее из употребления. Критический ум, он становится на минутку умнее своего объекта. Опасность в том, что эта минутка может затянуться. Он рискует оказаться в положении археолога, нашедшего неолитический инструмент и не допускающего возможности его применения.

В европейских университетах подходят к текстам Платона, Монтеня, Гете как к способным ориентировать нашу мысль, формировать наше восприятие. Они говорят нам о самом возвышенном — об основаниях, на которых зиждутся наши суждения и критерии. Но Талмуд!.. Он подается здесь, как некий выброс истории, потому что люди, зачастую неспособные проследить за самым простым его рассуждением, рассматривают Талмуд с высоты птичьего полета — и судят о нем на уровне птичьего разумения! В лучшем случае его идеям находят подтверждения у Платона, Монтеня и Гете, или же признают его истины, когда они согласуются с самым общим здравым смыслом. Выходит, наши школьники правы: если во всем находится здравый смысл, зачем утруждать себя изучением иудаики, когда можно читать непосредственно Платона, Монтеня и Гете?

Высокая еврейская наука, с которой связаны наши чаяния и без которой тотчас угаснет интерес даже к ивриту, требует, несомненно, очень обширной и глубокой эрудиции.

Зато результатом ее должны быть знания, истинные понятия о человеке, об обществе, о жизни. Дискуссии, заполняющие наши столь оригинальные по форме книги, говорят о человеке сегодняшнем… Что они говорят? — именно это важно. Если они говорят истину, надо заново понять их, осмыслить, присвоить их, пользоваться их словами в нашем повседневном языке. Не стоит беспокоиться: думать — вовсе не означает высказывать нечто догматическое, это значит — выводить суждения на уровень дискуссии. Духовная жизнь существует не в ответах — она в вопросах. Надо, чтобы на самом высоком интеллектуальном уровне пробудилась жажда живых истин, а не один только археологический интерес.

Но для такого преображения иудаизма требуется существование еврейской жизни, еврейского общества и, в конечном счете, еврейского государства. Оно нуждается в институциях. Именно этого в первую очередь ожидают евреи диаспоры от государства Израиль.

В настоящий момент Израиль не соответствует этим ожиданиям. Слишком много повседневных проблем и опасностей рассеивают его внимание. Но пусть, по крайней мере, будет известно, что иудаизм диаспоры не может согласиться с той трактовкой еврейской культуры, которая до сих пор экспортировалась из Израиля. В своих совершенно светских формах она существует всего несколько десятилетий. Она рассматривает иудаизм так, слово у него не было прошлого. Она гордится вычеркиванием тысячелетий экзегетической традиции, потому что отныне может понимать Библию непосредственно, глядя на свою землю. Ее не смущает тривиальность интерпретаций, не имеющих за собой истории. Тем самым лишь подчеркивается ее отличие от цивилизации Запада, историчной по своей сути, — отличие, ощутимое уже со школьной скамьи. Там, на Западе земля слишком родная и знакомая, чтобы можно было усомниться в свидетельствующем о ней языке. Там ценность языка книжной культуры произрастает и основывается на очевидной полезности и привычности языка разговорного. Израиль же, в своих попытках создания единства из различных по своему происхождению и интеллектуальному уровню элементов, кажется огромным всенародным университетом. Европе незнакомо это таинство возрождающейся к жизни земли. Той земли, которая должна быть ценностью нашей истории, но не ее отрицанием, — не в этом ли, в конечном счете, весь сионизм? Но сегодня многие молодые люди в Израиле любят высмеивать сионизм. Вы этого именно добивались, господа скороспелые материалисты?

В Израиле смеются над евреем, который ищет основания своего бытия, над „сомневающимся евреем“. Порождение долгих веков изгнания, приученный доказывать право на собственное существование в мире, опасном поначалу своей жестокостью и враждебностью, затем — своей преувеличенной радушностью и готовностью принять, „сомневающийся еврей“ оказался не у дел в Израиле. Великолепное достижение! Жить, задаваясь вопросом о смысле собственного бытия, оправдывать его миссией, выходящей за пределы биологической безопасности плоти и крови… Разве это присуще лишь еврею в изгнании, и не присуще — просто еврею, или же — просто человеку? Если изгнание способствовало расцвету такой жизни, значит, оно представляет собой великий период еврейской и общечеловеческой истории!

Было бы, конечно, несколько дерзко давать уроки иудаизма из Парижа в Иерусалим. Это не является нашей целью. Но если нас спрашивают о причинах нашей неудачи в деле еврейского образования, надо честно поставить вопрос и искренне ответить на него. Для возрождения интереса к ивриту в диаспоре недостаточно ни щедрых деклараций подслащенного гуманизма, ни криков боли и радостей победителей. Девять десятых еврейского народа ожидают от Израиля — зачастую в наивной форме тоски по Родине — ответа на вопрос „сомневающегося еврея“. Недостаточно просто стереть, растворить этот вопрос поколений в бессознательной активности крестьян и солдат. Нет, никто не хочет умалять их достоинства. Но Израиль не обладает привилегией на мужество и героизм. Их величие, с нашей точки зрения, связано с целями, выводящими человека за рамки биологического порыва. Они делают основания бытия оправданием человеческого существования. Само мужество строителей Израиля стало возможным благодаря этим целям, которые Библия и Талмуд удерживали в их сознании. Соображения, до смешного изысканные и академичные! Но, по крайней мере, они отражают не покойное благополучие буржуазного мира, но Европу, разоренную Гитлером. Израиль не может остаться к нам глухим. Он не может заставить мир признать себя, находясь во враждебном окружении. Он не может обеспечить собственный политический суверенитет, который отвечал бы чаяниям девяти десятых еврейского народа, что остается вне Израиля. Он должен взять на себя ответственность за общую для всех историю. Мы являемся ядром, привязанным к его ногам, но без этого ядра ему не сохранить равновесие.

Если же он не ответит никогда, мы будем свидетелями конца истории. Тогда будут говорить, что в ХХ веке еврейство закончило свой путь двумя способами: одна часть его затерялась среди народов Запада, другая — среди государств Ближнего Востока.

Этого не может быть…

Dix ans d'enseignement: Revue du Fonds Social Juif Unifie — F.S.J.U. — n. 7 (1954) 23–24

Современные задачи еврейского образования на Западе

Le probleme actuel de l'education juive en Occident (1960)

Конечно, история Всемирного Еврейского Альянса, существующего уже сто лет, не показательна ни для всего мирового еврейства, ни даже для его сотрудников. Открытый для всего еврейского и гуманного, он обратился в 1860 году к еврейскому сообществу со своим призывом, тем самым заложив основания всех последующих организаций, и даже государства Израиль. Верный традициям 1848 года, он сохранил вкус к универсальному, определенному доводами рассудка гуманизму, с позиций которого он подходит к людям и обстоятельствам еврейской жизни. И в этом смысле он действительно — всемирный. Но определения судьбы не всегда подчиняются доводам рассудка. Судьба Альянса, как самой старой и, конечно, самой устоявшейся из всех еврейских организаций, предвосхищает участь многих движений, которые хотели бы считать себя всемирными, и которые из всеобщих превратились в частные.

Его история не была чем — то исключительным, но в одном из уголков мира он сыграл роль, которая редко выпадает на долю неправительственного учреждения. Лишенный — или почти лишенный — бюрократического аппарата в Центре, который снижал бы его эффективность и поглощал энергию, Альянс оставил себе свободу действия на периферии и приобрел таким образом верных сторонников. Благодаря своим начальным школам и вечерним курсам, он был реальным фактором в истории средиземноморского иудаизма (если под таковой понимать не событийную канву битв и революций, а незаметные изменения в людях, их образе жизни, мысли и труда). Школа Альянса на Ближнем Востоке и в Северной Африке быстро стала — и оставалась почти столетие — просто еврейской школой, надеждой общин. В слаборазвитых странах, где разворачивалась его деятельность, начальное образование давало возможность самопознания и, в течении долгого времени, было достаточным для получения профессии. Еще сегодня в некоторых частях света Альянс является единственной гарантией всеобщего образования для еврейских детей.

Изменения, которые эта школа привнесла в бассейн Средиземноморья, вышли за рамки еврейских общин и сыграли свою роль в пробуждении Востока. Более того, судьбе было угодно, чтобы эти сообщества, рассматриваемые Альянсом как периферийные по отношению к европейскому и американскому еврейству, стали сегодня основным источником всей иммиграции. Поэтому общины Западной Европы, Америки и государства Израиль зависят в своем развитии от того вклада сефардов в современную жизнь, который Всемирный Еврейский Альянс начал формировать еще в 1862 году, когда открыл свою первую школу в Тетуане.

* * *

Проблема еврейского образования, возникающая в западных общинах, не может рассматриваться без учета этого вклада. Новая иммиграция приходит на смену прежней, которая, выйдя из еврейских центров Восточной Европы, еще недавно оживляла учение в эмансипированных и ассимилированных общинах.

„Новая волна“ отличается рядом особенностей. Безусловно, она происходит из того мира, где еще пылают очаги еврейской жизни. Привязанность к иудаизму там почти инстинктивная. Она владеет безграничными ресурсами еврейского мироощущения и познаний в ивритских текстах, которыми может обогатить наши разочарованные одноязычные общины. Но ее иудаизм менее интеллектуален, менее продуман, чем иудаизм русских, польских, или литовских евреев. С другой стороны, обитатели Средиземноморья более чувствительны (скажем даже — более восприимчивы) к блеску западной цивилизации, хотя не всегда при этом отличают свет утренней зари от света заходящего солнца. Дело в том, что за несколько десятилетий Альянс вывел их из средневекового мира в мир современный. Смена ориентиров была необходимой и благотворной, но путешествия сквозь века истории, как и межпланетные путешествия, подвергают испытанию нервы человека, если только не сводят его с ума.

Если бы нехватка компетентных учителей (которая, судя по некоторым из них, имеется) была единственной проблемой еврейского образования, то североафриканская эмиграция принесла бы ее решение (по крайней мере, для Франции) вместе с молодежью, обладающей хорошими знаниями иврита и французского одновременно. Это был бы шанс, который нельзя упускать. Однако эта иммиграция создает и новые проблемы, поскольку нуждается в обучении множества детей, а эти франкоязычные детей уже франкоязычных родителей ассимилируются куда быстрее, чем евреи из Восточной Европы. Поэтому их сохранение в еврействе требует срочных мер и очень тонкой образовательной доктрины.

Было бы ошибкой решать проблему учителей так, как решают проблему ручного труда — использованием иностранной рабочей силы, предусматривая для этих учителей — иммигрантов низкие зарплаты, стесненные условия и, во всяком случае, никаких гарантий будущего. Такая тактика привела бы, в конце концов, к появлению в еврейском образовании неустойчивых или посредственных кадров. И здесь опыт Альянса подсказывает решение. Его успех связан не только с тем, что он уловил потребности населения и нашел благотворительные фонды, но и с созданием преподавательского корпуса, сформированного Педагогической Школой Альянса. Ему удалось создать для учителей гарантии продвижения по службе и пенсии, социального престижа и независимости, — и все это в том самом обществе, в котором они трудятся. Именно этот ясно определенный (в мире, который более нашего стремится к ясным определениям) статус еврейского учителя стал одним из секретов исключительной преданности преподавательского состава Альянса своему делу.

В послевоенном мире нет ничего более ненадежного, чем положение еврейского учителя. И очень сомнительно, чтобы оно могло стать прочным благодаря усилиям одной общины, даже на уровне национальном — статус мог бы быть подтвержден лишь международным соглашением. Но для этого нужен интерес к еврейскому образованию у тысяч современных лидеров, нужно, чтобы эти тысячи вновь проявили интерес к древнееврейскому языку и к тем с виду устаревшим вещам, которые можно понять благодаря ему. Желательно, чтобы этот интерес пробудился у лидеров прежде, чем они попытаются представить себе статус того, кто будет их обучать всем этим вещам.

Другая проблема еще более важна: еврейское влияние на тысячи быстро ассимилирующихся нынешних иммигрантов будет эффективным, только если станет частью общего образования и сумеет удержаться на его уровне, если еврейские школы ни в чем не будут уступать общим, если такое образование будет желанным для всего еврейского сообщества, как эмансипированного, так и приверженного иудаизму, если оно сумеет пробудить это желание в обществе, если отыщет среди своих учеников будущую элиту, которая станет задавать тон в общине, иными словами — если иудаизм станет для молодежи неотъемлемой частью ее интеллектуального и социального роста, если массовое еврейское образование — безусловно, необходимое — окажется оборотной стороной образования элиты, которая и придаст ему смысл.

* * *

Вопрос о статусе еврейского учителя — так же, как и вопрос об эффективности влияния на современного ученика — выявляет глубокие противоречия в самих западных общинах. Равновесие между общей культурой и культурой еврейской, составлявшее надежду и философию эмансипации, нарушено повсюду в сторону нееврейской культуры. И это не временное нарушение, какое случается всякий раз, когда мир снимается с места и приходит в движение, — подобное тому, что Альянс произвел своими действиями на Востоке. В Европе равновесие разрушено весьма основательно, и оно не может быть восстановлено никакой естественной игрой известных социологам сил. Таким образом, лишь сугубо интеллектуальные, лишенные всякой риторики действия, лишь соблазн чистой истины способны изменить течение событий. Это значит, что сегодня иудаизм может опираться лишь на свою элиту, что лишь его направленное ввысь острие способно внедрить иудаизм в нашу повседневную жизнь.

Еврейство, обеспокоенное своей непрерывностью и не оправдывающее благодушное бездействие верой в собственную вечность, должно позаботиться о высокопрофессиональных учителях иудаики для своих общин. Чтобы готовить таких учителей, нужны люди, обладающие высокими достоинствами. Но таких одаренных людей не привлечет карьера преподавателя иудаики, поскольку вся ситуация, в которой оказалась эта профессия, в социальном отношении несоизмерима с их достоинствами. Интеллектуально продвинутая часть еврейской молодежи обращается к свободным профессиям или к общему образованию — научному либо литературному. Повышение статуса еврейского учителя нуждается в общественном интересе к иудаизму, а он может быть пробужден только теми же самыми учителями, которые, в свою очередь, должны быть призваны своим поколением. Выше мы уже предвидели этот порочный круг.

Разрыв этого круга является, возможно, главной задачей западного иудаизма. Не следует ли первым делом преподать основы еврейской культуры будущим членам общества? Но если это — современное общество, и мы говорим о людях, живущих в реальном мире и делающих в нем свое дело, это значит, что речь идет не о преподавателях, а об инженерах, ученых и юристах. Не отсюда ли должно начинаться еврейское образование? И поэтому школа, которую следовало бы изобретать сегодня, — это еврейская школа, способная отобрать и на несколько лет удержать в своих стенах людей исключительно одаренных, и направлять их к другой карьере — не к еврейскому образованию — к технике, к науке и литературе, к медицине и праву. Ее ученики воспримут в общении с несколькими выдающимися учителями (которых можно еще отыскать в нынешнем еврейском мире) понимание еврейской культуры и ее важнейших текстов, систематически отобранных и преподаваемых в строгой последовательности. Не становясь профессиональными педагогами, эти бывшие ученики одним лишь своим присутствием в обществе, своим примером повысят когда-нибудь престиж иудаики, что позволит профессиональным учителям с достоинством заниматься своим делом. Существование еврейской интеллектуальной элиты облегчит вербовку учителей, пригодных к этой престижной отныне профессии, и даже идея о статусе еврейского учителя, столь необходимом, но, судя по всему, нереальном сейчас, окажется тогда осуществимой. Ядро этой элитарной школы (или нескольких школ) составят иммигранты из средиземноморского бассейна — именно эта часть еврейства, уже приблизившаяся к европейским понятиям благодаря французскому образованию, все еще близкая к еврейским источникам и зачастую блестяще одаренная для занятий науками и литературой. К этому ядру рано или поздно примкнут выходцы из западных старых общин. Но все это — при условии, что еврейская школа перестанет быть школой для „социальных случаев“, готовящей низкооплачиваемых преподавателей! И разве не естественно было бы Всемирному Еврейскому Альянсу, тесно связанному с сефардским миром, взяться за осуществление подобной инициативы?

* * *

Технические проблемы педагогики — программы, учебные книги, методики преподавания, подготовка учителей — поглощают все внимание образовательных учреждений и их служащих. Они обсуждаются так, словно еврейское образование в странах диаспоры не является социологически противоестественным — из-за своей очевидной бесполезности в борьбе за жизнь, из-за непреодолимого соблазна ассимиляции, объективные возможности которой никогда прежде, наверное, не были столь открытыми. Другие, куда менее требовательные, нееврейские дисциплины гарантируют родителям, еще заботящимся, к счастью, о нравственности, воспитание в их детях моральных качеств. Таким образом, еврейский учитель должен делать то, о чем не приходится думать ни одному другому учителю, — он должен создать саму необходимость еврейского образования. А их руководителям — как истинным демократам — все кажется, что эта проблема может быть решена в рамках массового образования!

В действительности из этого ничего не выйдет, если в самих еврейских общинах нет стремления оставаться евреями „вопреки природе“, — стремления, проистекающего не из семейных воспоминаний, а из других источников, воодушевленного не верностью иудаизму (которая наивно мнит себя прошедшей все испытания, но поддается усталости от нескольких часов занятий), но другими энергиями. „Вопреки природе“ — лишь разум способен так зацепить за душу. Конечно, это не всем дано — соблазниться его чистой, без всякой примеси истиной, но если его исповедует и связывает с ним себя элита, то и широкие массы станут с уважением относиться к еврейским предметам. И тогда массовое образование станет возможным.

В этом — своеобразие демократизации Торы. Она заранее обречена на неудачу, если обращается к множеству, к толпе, которая другими силами влекома. Самое важное — это ре — иудаизация элиты. По самой сути своей иудаизм — это „остаток Израиля“, „малое число“. По самой сути своей он непопулярен.

Эти последние размышления о демократизации знания, как мы полагаем, имеют отношение к пассажу из Талмуда, который находится на странице 92а трактата Санхедрин. „Эйн сарид эла талмид — хахам“ — дерзко заявляет один из героев, и с нашей стороны не будет излишней дерзостью перевести это так: „С нами останутся лишь интеллектуалы“. Возрождение иудаизма произойдет в среде тех самых вольнодумцев, которых „социология религии“ считает главными разрушителями благочестия.

Или оно не произойдет вовсе.

Le probleme actuel de l'education juive en Occident: Communaute n. 12 (1960) 1–6.

Перевод с французского Е. Кушнера и А. Львова по изданию Difficile Liberte, Paris 1963

Опубликовано с сокращениями в альманахе „Новая еврейская школа“ № 4, 1999

Content

Левинас Эмманюэль Три статьи о еврейском образовании

Эммануэль Левинас Три статьи о еврейском образовании

Размышления о еврейском образовании Reflexion sur l'education juive (1951)

Десять лет преподавания Dix ans d'enseignement (1954)

Современные задачи еврейского образования на Западе Le probleme actuel de l'education juive en Occident (1960)