Донна Гиллеспи

Несущая свет

Том 3

The Light Bearer

Марк нежно, едва заметно прикоснулся своим ртом к ее губам, затем его поцелуй стал сильным, почти грубым. Его губы не просили, они требовали, впивались в нее, искали и не могли найти. Она задрожала всем телом, по которому разлилась горячая волна желания.

СЕВЕРНАЯ ГРАНИЦА ХАТТЫ И СОСЕДНИЕ ПЛЕМЕНА

РИМ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Глава 35

Ауриану доставили в «Лидус Магнус», или Великую школу. Так называлось самое большое из четырех городских заведений, где обучались гладиаторы. Все они принадлежали государству. Место, куда она попала, производило на нее удручающее впечатление. Даже всем демонам подземного царства не удалось бы придумать при всем желании ничего более печального и одновременно отвратительного. Это заведение, по мнению Аурианы, было пародией на все римское общество, на весь его образ жизни, придуманной явным сумасшедшим.

Ни, один из обитателей, населявших это многоэтажное здание из серого камня, не был свободным человеком, даже те, кто утверждал это. Там существовала определенная иерархия, в которой каждый, кто там находился, занимал место в соответствии со своим значением. Вся эта схема напоминала аккуратно уложенный штабель бревен, где нижние бревна испытывали давление всех остальных. В самом низу этой структуры были новички вроде нее — представители многих народов, захваченные в плен легионерами. Эти люди с удивлением и ужасом взирали на смертоносное оружие, которое им всучили: мечи, щиты, сети, трезубцы. Днем они жили под страхом наказания плеткой или раскаленным клеймом. Вечером им приносили варево, которое, по мнению Аурианы, даже голодные свиньи не стали бы есть, а после ужина загоняли в камеры без окон, располагавшиеся по обеим сторонам коридоров, куда тоже никогда не проникал свет Стражники, расхаживавшие там ночью, слышали частые крики тех, кого они охраняли. Многим из них постоянно снились кошмары. Однако это было таким же будничным, как мычание домашнего скота в каком-нибудь сельском хлеву.

Эта часть школы была известна под названием Третий ярус.

На следующей ступени здешней социальной лестницы находились люди, которые вырвались из Третьего яруса благодаря тому, что успешно убивали своих товарищей по несчастью на состязаниях, часто проводившихся в то время. Там было много рабов-убийц и воинов, совершивших преступления. Хотя требования дисциплины распространялись и на них, с этой категорией гладиаторов обращались с особой тщательностью. Лекари школы регулярно осматривали их и указывали, какой пищей их следовало кормить. Их предписания неукоснительно выполнялись. Кроме того, им делали ежедневный массаж тела и регулярно приводили проституток, поскольку, по мнению тех же лекарей, половые акты хорошо помогали в борьбе с меланхолией, неизбежной в этом месте. Эти люди жили в помещениях, которые назывались Вторым ярусом. Выше их находились рабы-гладиаторы, прорвавшиеся к славе по многочисленным трупам, убивая в поединках таких же гладиаторов. Эти знаменитости имели своих преданных почитателей, поклонявшихся им, словно те были по меньшей мере вождями племен. В проститутках они не нуждались, поскольку свободные женщины, считали за честь обслужить их и приходить сюда чуть ли не толпами. На их тренировочные бои, происходившие на главной арене школы, приходили патриции. Им приносили подарки и выцарапывали их имена на стенах. Им разрешалось посещать таверны и свободно передвигаться по городу. К изумлению Аурианы они всегда возвращались в это ужасное место, от которого пахло смертью, как к себе домой, а не в одну из пещер подземного царства, где приносили в жертву людей. Таковы были обитатели Первого яруса.

А над всеми этими ярусами царствовал некто вроде верховного гладиатора, короля всех гладиаторов. Это был один из кумиров публики, каких до него уже много перебывало на этом посту — августейший и устрашающий Аристос. Из разговора с другими гладиаторами она узнала, что Аристосу удалось достичь этого головокружительного положения с небывалой быстротой. В первом же бою он победил самого мощного на тот момент гладиатора в Риме — Краския, который был из соперничающей Клавдианской школы гладиаторов. Через шесть месяцев после того боя в живых не осталось ни одного гладиатора, способного бросить ему вызов. Имя Аристоса упоминали с таким почтением, словно тот был богом. Его аляповато изготовленные бюстики продавались в качестве сувениров на базарах. Среди поклонников смертельного таланта Аристоса был и сам Домициан, который считал его победы своими, словно он был слит с ним душой.

Ауриана стала презирать Аристоса заочно, еще не увидев его. По ее мнению он был капризным и избалованным тираном. Если гладиаторы нижних ярусов начинали вдруг сильно шуметь за едой, раздражая его, тотчас прибегали стражи и усмиряли наиболее ретивых. Однажды, когда повар полил соусом любимое блюдо Аристоса, в то время как все знали его нелюбовь к приправам, несчастного чуть не забили розгами насмерть, а потом продали на невольничьем рынке. Если в день гладиаторских игр ему не нравилась погода, он отказывался выходить на арену. Когда он шел по коридорам, окруженный толпой головорезов-подхалимов, лебезивших перед ним, новички старались не попадаться ему на глаза и бросались врассыпную. Его любимым развлечением было поймать обитателя Третьего яруса и отдать его в руки своих прихлебателей, которые принимались подбрасывать несчастного высоко вверх на плаще, растянутом между четырьмя негодяями. Иногда они как бы нечаянно забывали поймать свою жертву, и новичок сильно ушибался, порой ломая себе кости. Помимо гладиаторов в Великой школе проживали и другие, обслуживающие нужды этого заведения. Среди них тоже существовала иерархия. В самом низу ее находились изгои, которые убирали сырые помещения, где содержались гладиаторы, выносили нечистоты, доставляли воду, а во время боев ворошили на арене пропитанный кровью песок. Не пользовались авторитетом массажисты и вся кухонная челядь. На ступень выше их находились мастера, изготавливавшие и ремонтировавшие доспехи, кожевенники, гробовщики и портные. Значительным авторитетом пользовались лекари, надменные и независимые, а также различные счетоводы, писцы и прочие, кто был окружен непроницаемой для других тайной своих письменных знаков. Эти люди стояли на третьей ступени снизу. На четвертой ступени были тренеры всех трех ярусов, между которыми шла такая же грызня и борьба, как и между гладиаторами. Но все они дрожали как осиновый лист перед вторым некоронованным королем, префектом школы, человеком по имени Торкватий. Ауриана видела его всего лишь один раз. Торкватия проносили мимо нее в роскошных носилках, и она успела заметить злорадную ухмылку на его губах, полных вожделения, словно у Купидона. У него был двойной подбородок и рыскающие по сторонам, словно у волка, глаза.

Был еще в школе отряд стражников, которые стояли друг за друга горой и составляли свой собственный клан.

Вся эта сложная до сумасшествия система существовала для одной цели: научить людей разных национальностей, которые до этого были в здравом рассудке и памяти, убивать своих товарищей по несчастью красиво и изящно. Ибо это зрелище доставляло высший тип наслаждения римлянам. Они получали от этих убийств несравненно большее удовольствие, чем от скачек или театра. Гладиаторские бои занимали в их жизни более важное место, чем религия или даже война. Само существование гладиаторов и их искусства вполне убедительно доказывало, что целый народ может сойти с ума как один человек.

Ауриана стояла на песке тренировочной арены школы вместе с двумя сотнями своих товарищей-невольников, построившихся неровными шеренгами. Стены, окружавшие двор, были выше самой высокой сосны. Они так давили своей высотой, что у Аурианы опускались руки. По небу, от которого виднелся только небольшой клочок, мчались темные, рваные облака, дразня ее своей свободой. Новые хозяева Аурианы поскупились даже на небо, и она незаметно для себя самой поднимала лицо вверх, подставляя его солнцу, по которому она изголодалась.

Перед ними расхаживал на своих коротких ножках помощник наставника гладиаторов Третьего яруса Коракс. Он косолапил и, казалось, пытался переорать самого себя. Его грозные, лающие окрики рикошетировали от стен, подобно камням. Коракс был плотным, мускулистым мужчиной, своими движениями напоминавший крысу, плывущую по воде. Он брил не только лицо, но и череп. К такому странному римскому обычаю Ауриана никак не могла привыкнуть. Как она узнала, это делалось против вшей. Со своей гладкой кожей, красным цветом лица, пухлыми кулаками и розовыми оттопыренными губами он казался Ауриане младенцем.

— Вы все — грязное отродье! — кричал Коракс, брызгая слюной и бешено сверкая глазами. — Вы — нечистоты, которые вывозят ночью в бочках, вы воры и разбойники. От вас куда больше будет пользы, если вас скормить зверям, чем держать здесь на государственных харчах, дармоедов этаких. Сгодитесь ли вы на что-нибудь завтра? Кто-то сгодится, а большая часть из вас так и останется никчемной рухлядью. Вам следует возблагодарить своих варварских богов, что в этом городе люди умеют ценить боевое искусство. На что же еще могут пойти ваши паршивые шкуры?

«Какая же низкая и подлая душонка должна быть у человека, произносящего подобные слова! — подумала Ауриана. — Для него мы действительно грязь и подонки, но уж очень невыразительно и бесстрастно он все это говорит. Для него слова ничего не значат, для него имеет значение только одно — передвинуться на ступеньку повыше. Вот это и есть его настоящая мечта».

Суния стояла справа от Аурианы. Нахмурив брови, она напряженно вслушивалась в поток брани Коракса, состоявшего из вульгарной латыни, пытаясь уловить общий смысл его речи. Ауриане не было ясно, были ли Суния и еще пять женщин предназначены для гладиаторских потех с самого начала или же Император решил наказать их за происшедшее на триумфальной церемонии. Ей было известно лишь, что помощники главного наставника с глухим ропотом встретили появление женщин в школе, считая, что этим Император навлек позор на их заведение. Всего сюда было направлено шестьдесят ее соплеменников, среди которых оказались Коньярик, Торгильд, два дальних родственника Витгерна, сын старого Амгата, дружинники Бальдемара и около дюжины воинов, уцелевших после взятия крепости. Остальные хатты были распределены по другим школам, конкурирующим друг с другом.

Помимо людей из племени Аурианы здесь держали невольников, о которых она слышала только из легенд: светлоглазых обитателей заморских земель севера, арабов, сарматов с суровыми, непроницаемыми лицами и высоких мужчин с черной блестящей кожей, родившихся на крайнем юге этого мира.

Все женщины отличались крепким телосложением. Исключение лишь составляла уроженка острова Альбион, которая стояла перед Аурианой. У нее была тонкая, стройная фигура, шелковистые волосы золотистого цвета и небольшие, белые руки, которые до этого знали лишь вязание на спицах. Судьба этой женщины вызывала у Аурианы большую тревогу. Все остальные, хоть и не умели обращаться с оружием, но производили впечатление способных научиться этому. Женщине с Альбиона больше бы подошло прислуживать какой-нибудь госпоже из рода патрициев и жить с ней в роскошном особняке, а не здесь. Чем больше Ауриана думала о ней, тем больше тревожилась.

Коракс замолчал, посмотрел на строй гладиаторов и снова заговорил, на этот раз спокойно и уверенно.

— Жизнь здесь очень простая, мои друзья. Одни животные могут научиться, другие — нет. Но если вы хорошенько запомните мои слова, у многих из вас появится шанс продлить свою жизнь… А кто-то, может быть, добьется и славы, — его голос внезапно повысился до пронзительного визга. — Поэтому слушайте меня внимательно, вы, сборище болванов и ублюдков! Вторым вашим главным достоинством станет отвага. Чем скорее вы обретете ее, тем меньше останется на ваших телах следов от раскаленного клейма. Вы не должны даже моргать, когда вам в лицо будут бросать кинжал. К жизни и смерти вы должны относиться равнодушно. Вы научитесь наносить удар первыми и рисковать своей жизнью. Зрителям не нравятся гладиаторы, которые трясутся от страха. Даже в момент поражения вы не должны позорить нашу школу, уклоняясь от последнего удара, который отправит вас в потустороннее царство. Вы должны сами подставить горло мечу вашего противника. Но первейшее ваше достоинство — послушание. Вы должны беспрекословно повиноваться всем приказам старших.

Ауриана почувствовала глубокое презрение. Каким же странным и непонятным казался этот народ-завоеватель, в котором все от простолюдина до патриция наперебой расхваливали послушание и покорность. Почему такой гордый народ так охотно превращается в раба?

Коракс опять стал расхаживать по арене вихляющей походкой. Его круглая, большая голова казалась посаженной прямо на плечи, словно какой-то гигант пытался вбить его в землю, ударяя молотом по макушке, но потом отказался от своего намерения, поняв всю тщетность своих усилий. Голова Коракса была несокрушимой, хоть и вдавленной в плечи.

— Вам не разрешается разговаривать с гладиаторами Первого и Второго ярусов, пользоваться их женщинами и подарками. Но особая кара настигнет того, кто поднимет руку на наставника. Завтра на ваших глазах новичок-гладиатор, негодяй, пытавшийся убить помощника наставника, будет брошен на растерзание индийскому тигру.

После этой фразы Коракс опять сменил тон на более благожелательный, и в его голосе зазвучали подбадривающие нотки.

— Те из вас, кто проявит исключительную доблесть, получат все! Вам вручат денежное вознаграждение. В случае победы вы будете иметь четверть стоимости раба. Вы будете пользоваться некоторой свободой. Несколько избранных пополнят ряды бессмертных. Великие мира сего будут с восхищением произносить ваше имя. Кто из преступников и бродяг мог этим похвастать? Пару-другую из вас, возможно, отпустят на волю и сделают гражданами великого Рима! Как видите, не все для вас потеряно. Один раз в девять дней и по важным праздничным датам, посвященным божествам, покровителям Рима: Беллоне, Немезиде и Марсу вам будет предоставляться день отдыха. И еще одно приятное сообщение. Поскольку императорское казначейство выделило специально для нас средства, то вы после смерти не будете выброшены на свалку вместе с падалью, дохлыми кошками и собаками, как это было раньше. Вам будут устроены приличные похороны.

— Слава богам хотя бы за это! — прошептала Суния.

Ауриана слегка повернула к ней голову и глазами приказала замолчать.

— Как вам, наверное, уже известно, мы и так откладываем часть наших доходов на похороны, так что за вашими гробами будет идти небольшая процессия с благовониями и плакальщиками. Кто-то из вас проживет достаточно долго, чтобы познать простую истину — искусные фехтовальщики этой школы во всех отношениях лучше этих ничтожных паразитов, упивающихся видом пролитой крови и прожигающих жизнь, делая на вас ставки. Ваше мужество и храбрость — подлинные, они помогают понять мелочную, суетливую сущность людей, находящихся по ту сторону арены. Пусть они доказывают свою смелость тем, что наблюдают за вашими поединками! Если бы им довелось хоть день побыть в вашей шкуре, они как крысы разбежались бы в разные стороны и больше близко бы не подошли к арене. А у вас будет то, чем вы еще не располагаете — уважение ваших старших товарищей, самых отважных бойцов этого города и всего мира. В том-то и заключается секрет нашего успеха — нам недостаточно просто сравняться с изнеженным, женственным патрицием, чьи состоятельные предки оставили ему наследство, нам нужно превзойти его!

Вокруг головы Сунии закружилась назойливая муха. Женщина рассеянно махнула рукой, отгоняя насекомое.

— Эй ты, там! — взгляд Коракса упал на Сунию, и на его лице появилось злорадное выражение. — Насколько мне помнится, я приказывал вам не двигаться! Выйди вперед!

Ауриана инстинктивно шагнула вперед и, схватив Сунию за плечо, заставила ее остаться на месте.

Взгляды Коракса и Аурианы скрестились. Помощник наставника почувствовал тревогу. Долгий опыт подсказывал ему, что ситуация непредсказуема, и действовать нужно осмотрительно. Эта женщина, похожая на фурию, могла доставить ему большие неприятности судя по яростному, неукротимому огню в ее глазах.

«Вечно мне не везет, — подумал Коракс, проклиная свою судьбу. — Всех беспокойных и неуправляемых посылают ко мне».

— А, верность старой дружбе! — насмешливо проговорил он. — От этих чувств даже мне скоро придется зарыдать. А что станет с твоей любовью к ней, ты, упрямая ослица, когда тебе прикажут убить ее?

При этих словах Коракс едва заметно кивнул четырем дюжим помощникам-рабам, на которых были кожаные фартуки с пятнами засохшей крови. Они вынули из жаровни раскаленные металлические прутья и стали медленно приближаться к Ауриане.

Коньярик оглянулся назад, стараясь поймать взгляд Аурианы и глазами внушить ей, что лучше повиноваться Кораксу. Его правая рука сжалась в кулак, словно приготовившись метнуть копье. Торгильд не смотрел на нее. Он закрыл глаза и дрожал от ярости.

— Ауриана, отпусти меня, — прошептала Суния. — Не стоит из-за пустяков рисковать собой. Ведь они могут искалечить тебя.

Но Ауриана удерживала ее по-прежнему, словно от этого зависела вся ее дальнейшая судьба. Слишком долго она была лишена всех видов оружия, кроме присутствия духа и терпения. В последнее время полная зависимость от воли и прихотей тех, кто пленил ее, просто сводила с ума. Ее дух восстал против такого положения, против терпеливого выжидания. Даже зависимость от Марка Юлиана унижала ее не терпящую никаких ограничений натуру, хотя ей отлично было известно, что без помощи этого человека спасение невозможно. Она боялась взглянуть на свое отражение в воде, чтобы не увидеть там покорности и упадка духа. Днем ей как-то еще удавалось скрывать от своих соплеменников все глубже проникающее в ее душу отчаяние, но, во тьме ночи на охапке соломы мужество иногда покидало Ауриану, и она лила беззвучные слезы слепой ненависти, творя про себя страстные молитвы Марку Юлиану, словно он был богом.

Приспешники Коракса окружили ее со всех сторон и стояли теперь так близко, что она ощущала жар, исходящий от раскаленных железных прутьев в их руках. До ее ушей долетел сухой треск плетки и крик. Она поняла, что Коньярик пытался пробиться к ней на помощь.

Обнаженная рука Аурианы вдруг почувствовала прикосновение клейма. Боль была настолько свирепой, что глаза ее на несколько мгновений потеряли способность видеть. Она взвизгнула, не узнавая своего голоса, затем отпустила плечо Сунии и упала на колени, ухватившись рукой за обожженное место. Два прислужника схватили Сунию и подтащили к Кораксу, а два других остались рядом с Аурианой.

В то время как Суния стояла перед Кораксом, тот приказал слуге принести из арсенала короткий меч. При виде этого оружия каждый из невольников почувствовал непроизвольный ужас от его блестящего острого лезвия.

— Пока твое обучение не закончится, тебе еще рано держать в руках такой меч, — многозначительно растягивая слова, произнес Коракс, подняв меч и держа его параллельно земле. — Но преподать урок храбрости уже можно. Посмотри, какой острый конец меча, не правда ли?

Суния извивалась, как животное, попавшее в капкан, ее глаза лихорадочно блестели и метались по сторонам. Из горла раздалось слабое завывание. Коракс опустил меч и подошел к Сунии поближе. В его глазах была заметна серьезная сосредоточенность, с которой он выверял расстояние для точного выпада.

— А ну, держите ее крепко! — послышалась его команда, отданная вполголоса.

И тут же за словами Коракса последовали ругательство и злобный вой. Ауриана укусила за руку одного из служителей, державших ее.

— Не упустите эту сучку, не то я пошлю вас работать в хранилище трупов!

Коракс изменил положение своего тела. Мускулы его ног напряглись, а глаза, прищурившись, уставились на Сунию. Всю свою волю и умение он собрал в кулак, который держал рукоятку меча. Сейчас ему нужно было продемонстрировать этим новичкам мастерство высшего класса, показав, как нужно делать выпад при атаке. Суния зажмурила глаза и отвернула голову.

— Открой глаза, трусливая сова!

Суния чуть-чуть раздвинула веки.

— Так значит, мухи мешают тебе, верно?

С этими словами Коракс совершенно неожиданно сделал выпад. Движение было столь молниеносным, что присутствовавшие успели заметить лишь блеск металла в воздухе. В следующий миг все увидели, что между острием меча и правым глазом Сунии было не больше расстояния, чем толщина мизинца. Если бы у Коракса не было чувства дистанции, развитого долгой практикой, женщина наверняка отправилась бы на тот свет.

Суния упала в обморок и повисла на руках служителей, которые тут же отпустили ее, и она упала на песок. Один из служителей с отвращением пнул ее ногой.

— Приведите ее в чувство и всыпьте десять ударов плетью, — приказал Коракс, покачивая головой. — Ее трусость плохо отразится на всех вас.

— Это ты трус, а не она, — подобно удару стали о сталь прозвучал в воздухе четкий голос Аурианы.

— Клянусь щупальцами Медузы, эта бабенка мне надоела. Приведите ее сюда.

К удивлению Коракса Ауриана сама пошла к нему. Когда она встала перед ним, то показалось, что тишина, торжественно повисшая над людьми, словно окутала ее каким-то невидимым плащом. Посмотрев на нее повнимательнее, Коракс заметил в ее глазах глубокую ненависть, и это несколько вывело его из себя. Он увидел не просто упрямый, непокорный характер, а гнев мщения, принявший опасные очертания. Если он выплеснется сейчас наружу, то может увлечь за собой многих варваров. Это грозило страшными последствиями, и опытный Коракс мгновенно оценил ситуацию.

Коракс широко ухмыльнулся, чтобы скрыть свое волнение. Со своими выщербленными, полусгнившими зубами он стал похож на огромного, чудовищного младенца.

— Если ты моргнешь глазом, заработаешь десять ударов плеткой не только себе, но и всем, кто здесь стоит.

Два служителя шагнули вперед, явно намереваясь схватить Ауриану, но та жестом остановила их.

— Ты думаешь, что обойдешься без них? Нахальства и самоуверенности у тебя не меньше, чем у осла.

Ауриана наблюдала за ним с тем спокойствием, за которым скрывалась готовность к немедленным действиям. К удивлению и раздражению Коракса выражение этих ясных глаз начало подтачивать его уверенность. Он состроил гримасу, чтобы ослабить воздействие взгляда Аурианы, не дать ей посеять смятение в его душе. Он почувствовал, как весь мир переворачивается с ног на голову, и не ему, а ей предстоит испытывать его.

— Жаль, что я сегодня не в лучшей форме, — сказал Коракс, беззаботно улыбаясь. — Сегодня такой день, когда у меня может дрогнуть рука. С каждым наставником это случается время от времени.

Ауриана, казалось, не слышала ничего. Ее цепкие глаза уже взвешивали, оценивали фигуру Коракса, определяли его возможности. Она поняла, что на этот раз Коракс собирается нанести удар, а не просто сделать выпад, ну а тот в свою очередь заметил, как противница ловкими рассчитанными движениями отодвинулась от него на незначительное расстояние. Она искала оптимальную позицию, словно музыкант, который подбирает на своем инструменте нужную ноту. Найдя эту позицию, она замерла и больше не двигалась.

И тогда Коракс ошарашенно вытаращил глаза — ему не нужно было искать правильную дистанцию. Эта колдунья уже установила ее.

«Простая случайность, — успокаивал он сам себя. — Никто не может обладать таким искусством».

Когда Коракс отвел руку для удара, то заметил, как ее глаза зажглись от возбуждения, но не от страха. На ее лице появилось выражение охотника, преследовавшего дичь.

«О, боги! — подумал Коракс. — Эта женщина одержима!»

Последовал выпад, и лезвие меча скользнуло по диагонали мимо лица Аурианы, едва не задев его. Стояла такая тишина, что был слышен свист воздуха, рассекаемого мечом. Ауриана не шевельнулась и не моргнула глазом.

Коракс подумал, что эта сумасшедшая должно быть вообразила себя стоящей перед алтарем своих богов. Казалось, что она вообще не видит его, и при этой мысли Коракс почувствовал какое-то неприятное беспокойство.

Невозможно. Ведь такой глазомер вырабатывается месяцами напряженнейших тренировок, но и тогда многим оказывается не по плечу. Или она ведьма, или ее наглость просто пересилила страх.

Коракс выполнил еще один удар, затем еще и еще, вкладывая в каждый из них всю свою энергию. Злость вскипала в нем, как вода в котелке. На четвертом ударе Ауриана почувствовала, что гнев берет в нем верх над точностью. Она сделала маленький шажок назад, который спас ей жизнь.

Коракс наконец прекратил свои попытки.

— Итак, у тебя упрямый характер. В этом нет ничего удивительного. Мне часто приходилось наблюдать такие вещи.

Про себя же он подумал, что ее нужно убить. У нее нет страха, и ей трудно будет управлять. И все-таки она — уникальное явление.

— Десять ударов плетью каждому.

Они наверняка заслужили это наказание, смеясь в душе над его неудачей. Пусть получат за ее наглость.

— А ей всыпьте сотню.

Ауриана сделала отчаянную попытку броситься на него, но пять служителей поймали ее и крепко держали. Она была похожа на муху, бьющуюся в паутине.

В этот момент подошел раб Коракса Астерион. Он пришел еще раньше с посланием для хозяина, но решил не прерывать забав Коракса и стоял несколько поодаль. Подбежав к хозяину, он стал что-то негромко говорить ему на ухо, умело скрывая презрение к нему. Астерион убеждал его отменить приказ.

— Сто ударов плетью убьют ее.

— А ты сообразительный малый, Астерион.

— Было бы настоящим расточительством уничтожать такую смелую женщину. Осмелюсь дать тебе совет, если, конечно, ты изволишь к нему прислушаться — оставь ее в живых. Кто знает, может быть, она изменит твою судьбу или поможет набить кошелек. Вспомни о Метоне.

Астерион всегда жалел о том, что его состояние не может расти быстрее, чем состояние его тупого хозяина. Мозг Коракса заскрипел всеми своими жерновами — он был тяжел на подъем, но не настолько глуп, чтобы совсем не оценить предложение Астериона.

Метон был точно такой же наставник новичков, как и Коракс. Но вот в его руки попал Аристос, и за ночь Метон оказался в Первом ярусе, минуя Второй. Теперь ему платили в пять раз больше, чем Кораксу, а каждый раз, когда Аристос одерживал победу, ему вручали особый денежный подарок. Этот прощелыга даже удостоился чести обедать за столом Торкватия. Разумеется, этот новичок — всего лишь женщина, но по-настоящему отважная женщина тоже чего-то стоит. Мыслительный процесс в голове Коракса был похож на падение массивного валуна с крутого склона. Покатившись, он уже не мог остановиться, пока не достигнет подножия горы. Вот и Коракс уже мечтал о том, как он оставит свою душную комнатенку под самой крышей и переберется в просторные прохладные апартаменты на первом этаже, которые ранее занимал торговец. Рядом с ними во дворе плещется красивый фонтан. Кроме того, он сможет освободить свою невольницу Лическу и жениться на ней. Он обязательно поднимется, если не сразу на Первый ярус, то на Второй обязательно, и его коллеги по Третьему ярусу почернеют от зависти.

Потрепав Астериона по щеке и отпустив, Коракс повернулся к служителям и тихо приказал:

— Десять ударов, не больше, но чтобы у нее осталась зарубка на память. А затем бросьте ее в яму на пять дней. Еды не давать, одну воду. Мы выбьем из нее всю дурь.

В глазах Коракса огнем полыхала алчность.

Ауриана оказалась похороненной заживо в сырых подземельях школы, где отовсюду капала вода. Ее приковали цепями к мокрому полу из каменных плит лицом вниз. Рубцы на спине, оставшиеся от плетки, регулярно обрызгивали соленой водой, чтобы они подольше не заживали. От этого спина превратилась в пылающий костер, и Ауриана испытывала жгучую боль. Стражники то и дело хлопали дверью в проходе, и тогда перепуганные крысы начинали бегать по камере.

«О, Фрия, дай мне умереть! Здесь, в этом проклятом месте невозможно выжить. Все делается шиворот-навыворот. За смелость наказывают, за предательство вознаграждают, а жестокость приносит свободу и славу. В этом мире мне больше ничего не нужно. Отпусти меня, дай мне погрузиться в сырую землю и обрести там покой».

Кошмарный сон овладел Аурианой. Дня через два или три ее обостренное голодом обоняние уловило ароматный запах вареных сладких фруктов. Ауриана открыла глаза и увидела в слабом свете факела, укрепленного в дальнем углу коридора, деревянную чашку, от которой все еще шел пар. Кто-то поставил ее за решетку.

Ауриане мучительно захотелось схватить эту чашу и, прижавшись к ней ртом, вылакать ее содержимое, но она справилась с этим искушением. Что-то здесь было не так. С чего бы это Коракс раздобрился и отменил свой приказ не давать ей пищи?

В нескольких шагах от нее привстала на задних лапах крыса. Ее глаза, похожие на две светящиеся бусинки, настороженно изучали Ауриану. Та пододвинула лоханку с фруктами поближе к храброму созданию и притворилась спящей. Крыса засеменила вперед, затем остановилась и стала умываться, потирая мордочку кругообразными движениями мясистых лапок. Ауриана в нетерпении закусила губу. Казалось, прошло полдня, пока крыса снова засеменила вперед и схватила вареный инжир.

Тут же, не успев даже проглотить кусок, она начала корчиться в агонии. Маленькое тельце извивалось и дергалось. Ауриана наблюдала за этими мучениями, с ужасом представляя, как яд выжигает внутренности крысы.

«Это дело рук неизвестного врага. Императору нет надобности устраивать мне тайную смерть. А Кораксу я нужна живой. Должно быть, наставники обсуждали происшедшее в тот день на арене и упоминали мое имя. При этом мог присутствовать кто-то, желавший мне смерти. Но кто?»

Глава 36

Когда Ауриану выпустили из заточения, дни стали проходить для нее незаметно, ничем не отличаясь в этом унылом однообразии один от другого. Двор, посыпанный песком, тесные коридоры и похожее на пещеру помещение рядом с кухней, где она спала ночью. Наверное, точно так же чувствует себя бык под ярмом на пашне. Так грустно думала Ауриана, идя одной и той же дорогой день за днем и наблюдая за одними и теми же жалкими осколками настоящего мира, оставшегося за пределами этой тюрьмы.

При появлении первых лучей солнца двести новичков должны были вставать. Стража будила их громкими ударами железных прутьев о решетку. Долгие часы выматывающих силы тренировок, поедание плохо приготовленной пищи и сон, служивший сомнительным убежищем от всех страданий — все это было похоже на спицы в безостановочно вращающемся колесе, которые отмечали границы между сутками. Однако не бывает худа без добра: благодаря монотонности своего существования у Аурианы развилась поразительная ясность миросозерцания. Она чувствовала, как дух-пламя внутри нее постепенно набирает силу, словно она каждый день совершала ритуал Огня. Это чувство привело к тому, что теперь обычаи и традиции своей родины она оценивала как бы со стороны, хотя и не вырвала полностью их из своей души. Она вспомнила, как Рамис часто отделяла своих учеников друг от друга и давала им каждый день одно и то же задание. Может быть, ее целью было создать это странное чувство принадлежности не только к одному роду, но и к солнцу — источнику животворящей силы, к океану ночного неба, чувство общности со всеми живыми существами в этом мире?

«Неужели и я в этой чужой стране стала исповедовать учение Рамис? Ателинда, несмотря на все твои труды колдунья овладевает мной в это страшное и решающее время. Но ей никогда не удастся взять мою душу целиком. По крайней мере, до тех пор, пока я не перестану искать мести».

Утром обычно проводились упражнения на развитие выносливости, быстрой реакции и постоянной готовности к бою. Большое внимание уделялось мышцам ног, игравшим жизненно важную роль при схватке на мечах. Коракс частенько привешивал им на лодыжки свинцовые гири и заставлял их бегать с ними вокруг арены, в центре которой стояли его помощники с деревянными жердями в руках. Они бросали эти предметы без предупреждения, а бегущие должны были уворачиваться от них. Убить такие палки не могли, но увечья, нанесенные ими, бывали иногда довольно серьезны. Днем эти же жерди давались новичкам уже в качестве оружия, которое они метали в столбы и мишени из рогожи, набитые соломой. Вскоре они стали проводить учебные поединки друг с другом.

С помощью примерно таких же деревянных палок Коракс демонстрировал им элементарные приемы нападения и защиты.

— Внезапность — это все! — громогласно изрекал он, расхаживая между своими подопечными, стоявшими разомкнутым строем. — Меняйте тактику при отступлении. Если хотите долго жить, не позволяйте вашему сопернику понять ее!

Эти слова повторялись столь часто, что стали отдаваться в голове Аурианы даже во сне.

Когда гладиаторы тренировались, за ними с невозмутимыми лицами наблюдали греческие лекари. Они следили за тем, чтобы мускулы развивались правильно и не перенапрягались. В некоторых случаях применялся массаж, в других — менялся рацион питания, например, уменьшали количество ячменной каши или заставляли глотать золу. Лекари говорили, что она добавляет силы организму.

Сперва мускулы Аурианы страшно ныли и не давали ей покоя, но постепенно они увеличились в объеме и приобрели своеобразную память. И тогда она испытала ни с чем не сравнимое удовольствие, когда ее тело, набравшее необычайную силу и гибкость, стало послушно выполнять ее команды.

На тренировках Коракс всегда держал Коньярика и Торгильда отдельно от Аурианы и Сунии. Он почувствовал, что эти четверо, соединившись вместе, черпают друг от друга какую-то неведомую силу, которой он опасался. Но за обедом или ужином им удавалось побыть рядом. Иногда они просто молча ели и смотрели друг на друга, иногда с любовью и тоской заговаривали о родине. Эти воспоминания спасали их от уныния и отчаяния, придавали им бодрость. Они часто рассказывали сказки и истории о Гримельде и ее топорике, но никогда не произносили вслух имя Одберта. Среди тех их бесед была и победа Аурианы над Гундобадом. Об Ателинде не упоминали, щадя незаживающую рану Аурианы. Почти каждый вечер Коньярик предлагал их вниманию новый план побега, и это еще больше заставляло Ауриану грустить, потому что все они были нереальны. Коньярик не учитывал того, как они были далеки от Германии, и что не только школа, но и вся чужая страна была их тюрьмой. Однако она вежливо слушала, полагая, что разработка этих планов спасает мозг Коньярика от отупения. О Марке Аррии Юлиане она не рассказывала никому, хотя у нее было такое чувство, будто он повсюду сопровождает ее, наблюдая за ней с любовью и тревогой. Память о той ночи иногда приобретала необычайно четкие очертания, а иногда была расплывчатой, словно тень в сумерках.

Почему он до сих пор не посылал ей никакого знака? Она не верила в его забывчивость — он слишком многим уже рисковал для нее. Она чувствовала, что не могла ошибиться в истинности его любви. Его имя временами долетало до нее, когда удавалось подслушать отрывки из разговоров наставников или лекарей, обсуждавших последние дворцовые сплетни, и тогда она узнавала, что он еще жив. От внимания Аурианы не ускользнуло то почтение, с которым упоминалось его имя. Она быстро сообразила, что из всей правящей элиты один только Марк Юлиан снискал настоящее уважение и любовь народа.

Однажды, когда она находилась в арсенале, юноша-подмастерье, зашнуровывавший ей наколенники, посмотрел в ее глаза и украдкой оглянулся.

— Ты Ауриана? — спросил он, стараясь не привлекать внимания.

— Да, — ответила она, почувствовав, как все ее тело внезапно напряглось.

Осторожность требовала во всем подозревать подвох, который легко мог привести к непоправимой беде.

— Мне поручил передать тебе послание на словах тот, который дал тебе этот амулет с землей.

Ауриане показалось, что у нее земля поплыла под ногами. Все ее чувства невероятно обострились.

— Необходимо соблюдать осторожность, — продолжал юноша, — и поэтому неизбежны отсрочки и промедления. Для твоей безопасности не совершай никаких поступков, которые могли бы привлечь к тебе внимание тех, кто находится на вершине власти. Потерпи, скоро он придет за тобой.

Юноша поднял голову, беззаботно улыбаясь, словно он просто перекинулся парой игривых слов с симпатичной женщиной, которой помогал одевать доспехи. Ослепительно блестевшие зубы резко контрастировали с темно-коричневой кожей юноши. Он был родом из Сирии.

— Слава солнцу и луне! Скажи мне… — начала было она, но остановилась, заметив, что за ней наблюдает Коракс.

Юноша, проворный и гибкий, как обезьяна, перешел к следующему гладиатору. К облегчению Аурианы взгляд Коракса тоже переместился в сторону. Она была вне себя от радости, к которой примешивалась боль.

«Он жив и помнит обо мне, — в смятении думала Ауриана. — Но что-то случилось. Я чувствую это и боюсь, что его больше никогда не увижу».

Ночью в камере, которую она делила с шестью женщинами, Ауриана впервые попыталась связно изложить всю историю Сунии. Остальные обитательницы их клетки спали крепким сном, разметавшись на соломе.

— Ах! — вырвалось у Сунии, когда Ауриана закончила рассказ. — Я так и знала — что-то необыкновенное произошло в ту ночь. Это здорово смахивает на то, как если бы предстал в обличье простого смертного сам Водан.

— Нет, Суния. Здесь скрывается большая тайна, но этот человек властвует над силами дня, а не ночи.

— В этом нет ничего удивительного. Ведь если даже на меня начинают бросать любовные взгляды, то уж такая женщина как ты и подавно должна была привлечь чье-нибудь внимание.

— Так значит, и у тебя есть о чем мне поведать?

— Да, во Втором ярусе есть один гладиатор с сетью, высокий, красивый, глаз не оторвешь. Он подарил мне венок из роз.

— О, нет, Суния. Это означает, что он хочет немедленно переспать с тобой. И я сомневаюсь, что он доживет до июля. Ты и сама знаешь, что бойцы, набрасывающие сети, погибают быстрее других.

В темноте Ауриане был слышен лишь шорох соломы да прерывистое дыхание Сунии, старавшейся не зарыдать.

— Их всех убивают! И нас тоже убьют! В чем тут разница?

— Мы выживем, Суния. Вот что я пытаюсь втолковать тебе.

Однако Ауриане было ясно, что в пессимизме Суния находила своеобразное утешение, подобно старухе, которая не решается покинуть безопасные пределы своего дома.

— Послушай меня! Человек, о котором я рассказываю, самый влиятельный из римской знати. С его мнением считается сам Император. Здесь многие говорят, что именно Марк Юлиан удержал Императора от многих дурных поступков. Ему известна вся подоплека того, что с нами случилось. Это страшно, но Марк добрый и благородный человек. Суния, он обещал помочь нам спастись отсюда, и я уверена, что ему удастся это сделать.

— Ты говоришь о нас обеих? — скептически переспросила Суния. — Но меня-то он не знает.

— Я не уйду отсюда без тебя, ему придется понять это. Клянусь тебе нашими праматерями, что он знал и любил меня еще с давних пор. Так мне показалось. Его любовь похожа на песню, разливающуюся на широком просторе.

— Любовь? Ты полагаешь, что эти люди способны любить так, как любим мы? Вряд ли. Ведь они — полусумасшедшие, Ауриана. Их слишком много. Все кишит ими. Они почти не разговаривают друг с другом. У них нет семей, домашних очагов. Они…

— Ладно, хватит об этом. Спи. Неужели ты забыла, как толпа подняла меня с мостовой?

На тренировках Ауриана располагалась поблизости от Сунии, стараясь исправить ее иногда грубые ошибки до того, как наставники сделают это при помощи плеток. Торгильд и Коньярик покажут себя с наилучшей стороны, она была в этом уверена, а вот Суния вызывала у нее постоянную тревогу. Ауриана всерьез опасалась, что она не будет допущена к следующей стадии подготовки. Тогда Сунию заберут для участия в кровавых «утренних представлениях», которые предшествовали выходу гладиаторов. В ходе этих утренних сеансов людей кидали на растерзание хищным зверям. Была еще одна забава, в которой участвовало несколько десятков новичков-гладиаторов, единственной задачей, которых было умереть позабавнее на угоду публике.

Дни боев приходили и уходили с ужасающей быстротой. Школа-тюрьма находилась рядом с Колизеем, который в солнечные дни отбрасывал на нее тень. Гул многотысячной толпы зрителей, доносившийся оттуда, воспринимался Аурианой как боевой клич, при звуках которого в ее сознании оживали страшные образы. Этот клич не мог состоять из человеческих голосов, это был рев какого-то первобытного чудовища, выползшего из подземного царства. Оно перемалывало в своей пасти человеческие тела, чавкая и выплевывая осколки костей. И начинало реветь, когда пища кончалась.

В последний день Игр, устроенных в честь дня рождения Веспасиана, дверь в будущее чуть приоткрылась, и оттуда повеяло леденящим ужасом. Случилось так, что два помощника лекаря спешили доставить гладиатора, получившего смертельное ранение, в лазарет. Их преследовало около двух десятков громко оравших зрителей. Эти двое свернули не в тот коридор и столкнулись с отрядом новичков, идущих на тренировку. Ауриана видела, как помощники лекаря быстро накинули на умиравшего холщовое покрывало, на котором сразу же появились большие темные пятна крови, струившейся из обширных невидимых ран. Шлема на гладиаторе уже не было, и Ауриана заметила лицо, полностью залитое кровью. В глазах несчастного стояло выражение предсмертного ужаса.

Ауриана, пораженная этой сценой до глубины души, увидела, как толпа набросилась на застрявшие в проходе носилки. Покрывало сорвали в мгновение ока, и люди с кинжалами в руках набросились на раненого гладиатора, не обращая внимания на пытавшихся помешать им санитаров. Прибежали стражники, но было уже поздно.

Значение этой безобразной сцены объяснил Ауриане гладиатор из Третьего яруса, галл по имени Целадон. Он был единственным человеком не из ее племени, с которым у нее наладились дружеские отношения. Целадон прожил здесь уже достаточно долго, чтобы знать все обычаи. Убийцам гладиатора была нужна его печень. Существовало поверье, что кусочек печени павшего в поединке гладиатора излечивает эпилепсию, водянку и подагру.

Несмотря на то, что Ауриане пришлось провести на полях сражений всю свою жизнь, она не видела ничего подобного. От дикого ужаса и стыда за свою принадлежность к человеческому роду, допускающему существование таких маньяков, у нее все внутри перевернулось. Она думала, что это зло, не знающее границ. У войн есть свои причины, они существуют со времен появления человека в этом мире, но боги не создавали людей для того, чтобы их убивали как скотину на бойне для использования в пищу.

Осень так и не стала зимой, хотя прошло уже много дней. Ауриану удивляли жалобы наставников на сильные холода. Они надевали теперь тяжелые шерстяные плащи, хотя в воздухе не чувствовалось мороза и не шел снег. Она страшно скучала по снегу, отсутствие которого обескураживало ее. Примета гласила: если Фрия не оденет свою белую мантию, то не будет веселого июльского тепла. Без глубокой зимней спячки природы не будет и ее радостного пробуждения весной.

Учеба гладиаторов перешла в следующую фазу. Им выдали деревянные мечи, весившие примерно в два раза больше обычных, и тяжелые круглые дубовые щиты. Это было хоть и неуклюжее, но все же оружие — первое, которое попало ей в руки после ее пленения римлянами. Когда ее руки сомкнулись на рукоятке меча, в голову хлынули образы свободы, хранимые памятью. Высокие стены уже не казались столь неприступными, как раньше, а в воздухе, казалось, повеяло слабым сосновым запахом. Ауриана вообразила, что у нее под ногами твердая земля, а не зыбкий песок. Когда они уже в который раз повторяли основные фехтовальные приемы, ей с трудом удалось побороть чувство ликования, после чего пришло чувство вины за то, что она одна испытала эти переживания.

Бедная Суния страдала еще больше, чем прежде. Да и для Коньярика, Торгильда и остальных ее соплеменников фехтование на мечах было лишь суровой необходимостью. Это был еще один страшный шаг, приближавший их к последней пляске смерти. Ауриана старалась ничем не выдать своей радости.

«Фрия, тебя трудно понять. Почему ты вдруг посылаешь мне такое испытание именно сейчас? Нам нужна ясность, а ты лишь усложняешь все, заставляя нас переживать чувства, неуместные здесь».

Коракс двигался вдоль шеренги гладиаторов со своей обычной плеткой, проверяя угол поворота запястья, положение ног, выражение глаз.

— Поединок можно проиграть только лишь из-за неуверенного взгляда! — неустанно повторял он. — Ваши глаза должны быть непроницаемы! Эй, ты там! Сначала посмотрел, а потом нанес удар. Я легко парировал бы твой удар, а затем изрубил бы тебя на отбивные! Запомните, это поединок умов, а не только тел. Вы должны быть актерами. Если вы чувствуете уверенность, изобразите замешательство. Если вы ослабели, притворитесь сильными. Никогда не позволяйте вашему противнику узнать, что у вас на уме. Даже для вас самих ваше следующее движение должно быть почти неожиданным, вы должны выдумывать что-то новое в атаке, обороне, нанесении удара и уходе от него.

Частенько Коракс тайком наблюдал за действиями Аурианы издали, тщательно скрывая свою заинтересованность в ее успехе. Никогда он не хвалил ее, как бы ловко и скоро она не овладевала новыми приемами.

А с Коньяриком дело обстояло иначе. Коракс постоянно выделял его среди остальных.

— Так, правильно! Отличный удар… молодец! Хорошо отбил! — слышала Ауриана на тренировках. — Ты должен угадать момент, когда противник перейдет в атаку. Ты должен чувствовать его так, как зверь чувствует страх. У тебя превосходно получился этот выпад, Кониарикус!

Первое время Ауриану очень забавляла привычка добавлять окончание «ус» ко всем мужским именам. Теперь она этого просто не замечала.

Затем Коракс перешел туда, где стояла Суния, и начал как обычно распекать ее, однако сегодня его голос звучал как-то странно. Ауриана обернулась и посмотрела в их сторону. Коракс говорил мягко, вкрадчиво.

— Плохо, безнадежно плохо, — говорил он. — Выпрями эту руку. Так. Каждый раз ты оказываешь противнику услугу — ему очень просто угадать твое следующее движение. Ты все время опаздываешь. Ладно, будем надеяться, что пантерам понравится твое мясо.

Одной рукой Коракс взял Сунию за запястье, показывая ей ложный выпад, а другая его рука как бы невзначай легла на грудь Сунии.

— Вот так. Бей поглубже, чтобы заставить противника уйти в глухую защиту. Согни ноги в коленях. Вот как нужно, смотри.

Голос Коракса стал противно слащавым. Суния извивалась всем телом, испытывая отвращение от прикосновения грязных, похотливых рук безобразного мерзавца, который продолжал тискать ее грудь и давать указания как ни в чем ни бывало.

— Помни, ты уязвима в тот момент, когда совершаешь движение вперед. Не забывай держать голову прямо во время выпада.

Ауриана бросила свой меч и как тигрица прыгнула на шею Коракса. Все трое повалились на песок.

На этот раз Ауриане повезло куда меньше. Коракс уже хотел казнить ее, но в последний момент передумал, хотя желание увидеть ее предсмертные корчи было сильнее любой страсти или похоти, которые он когда-либо испытывал. Но тут ему опять вспомнился Метон. Коракс удовольствовался тем, что приказал дать Ауриане двадцать ударов плеткой-треххвосткой. Кроме того, ей пришлось отсидеть девять дней в карцере.

Когда Ауриану освободили, и Коракс опять встретился с ней на тренировках, то его неуверенность, которую она раньше пробуждала в нем, превратилась в страх. Ни в чьих глазах он еще не видел столько глубокой ненависти. Она была ведьмой, у которой свихнулись мозги. Коракс был почти уверен, что однажды он примет от нее смерть, проснется умирающим от ее колдовства, а по его телу будут ползать черви. С этого времени его на тренировках постоянно сопровождали два стражника. Без них он был не в состоянии наблюдать за своими подопечными. Стражники оказались чрезмерно словоохотливыми, и вскоре все знали о том, что Коракс — ничтожнейший трус, панически боящийся своих учениц-гладиаторов.

Ауриана уже потеряла счет дням и не могла определить, сколько времени она находится в этом месте, где не меняются времена года. Наверное, уже и день возрождения огня проскользнул незаметно, никто не устраивал пышных хороводов, не пекли пирогов на праздник первой борозды, как это было в Германии. Никто не мог сказать ничего определенного, ведь ночью они могли видеть лишь потолки своих камер. Время здесь не двигалось вперед, оно стояло на месте подобно воде в тихой заводи с незаметными омутами, которые норовили засосать в себя.

Наконец, настал день, когда Коракс объявил, напыжившись изо всех сил.

— Через четыре дня вам будет устроен экзамен. Те, кто сдаст его, останутся со мной По школе уже ходят слухи, но я сообщаю вам официально — наша школа обязана выставить двадцать женщин и сто мужчин на игры в честь богини Цереры[1], которые состоятся на третий день после апрельских нонов. Каждому наставнику придется отдать часть своих гладиаторов. Кроме того, нам нужно сформировать команду, чтобы защитить нашу честь в боях с Клавдианской школой. На экзаменах не будет победителей. Я всего лишь намерен определить степень подготовленности каждого из вас и отобрать тех, кто покажет несгибаемую волю к победе и способность к совершенствованию своего мастерства. Неудачники, которые могут только запятнать репутацию школы, будут отсеяны. Четыре дня! Готовьтесь!

«Что же станется с Сунией? — в отчаянии подумал Ауриана. — Дела ее получше, но не настолько хороши, чтобы надеяться на благополучный исход. Что же делать?»

Все эти четыре дня Ауриану мучила бессонница. Она лежала с открытыми глазами и слушала искаженные многократным эхом голоса стражи при смене караула, рыдания, доносившиеся из соседних камер. Суния притворялась спящей, но Ауриану невозможно было провести. Она понимала, что Суния была напугана сверх меры, и у нее не оставалось сил плакать.

Глава 37

— В том, что я намечаю сделать, — сказал Марк Юлиан Диоклу, — заключается риск и для тебя. Если все провалится, то ты сможешь тайно покинуть город. Я уже принял меры на этот счет.

— Я стар, и от меня все равно никакого проку. Так что не стоит беспокоиться обо мне.

— Разве же я смогу не беспокоиться о тебе? — глаза Марка были полны печальной заботы. — Прежде чем ты начнешь докучать мне своими возражениями, помни, что время, отпущенное нам, стремительно улетучивается — ее обучение в школе гладиаторов скоро закончится.

Они стояли одни на площадке, выложенной плитами из белого мрамора и располагавшейся в западной оконечности сада, окружавшего со всех сторон особняк Марка Юлиана. Сам Марк остановился между двумя скульптурами, установленными у невысокой ограды: головой амазонки на герме[2] работы Фидия[3] и бюстом Зенона[4] основателя стоической школы философии. Диокл обратил на это внимание, и ему в голову пришла мысль, что если бы он был художником, то изобразил бы своего хозяина именно в таком виде: между мифической варварской женщиной-воительницей, создающей хаос, и Зеноном, большим почитателем порядка. Ему казалось, что Марк Юлиан должен выбрать что-то одно, иначе он сойдет с ума.

Перед ними был крутой спуск с Эсквилинского холма[5]. Город, который Марк Юлиан любил и ненавидел, был окутан красивой, красно-золотой дымкой, исходившей от солнца, опускавшегося в невидимое море. Холмы, облепленные различными строениями, виднелись сквозь какой-то волшебный свет. Эта химерическая сцена вполне могла принадлежать времени основания города, когда все возносили молитвы перед рогатым храмом Дианы, а возможно, это был один из снов Морфея или царство мысли какого-нибудь зачинателя нового направления философии.

«Ты болен, — обратился Марк Юлиан мысленно к городу, словно к живому существу. — Болен и медленно, так медленно, что никто не замечает, умираешь. Ты отошел слишком далеко от целей, определенных при твоем основании, и заблудился. А ведь твоим источником должна была стать чистая, неиспорченная, щедрая природа. Так об этом сказал Изодорий. Центр империи постепенно погружается в цепкие объятия сна, из которого нет возврата».

— Не знаю, дошли ли до нее мои известия? — продолжал Марк Юлиан вслух. — Наверняка она думает, что я бросил ее на произвол судьбы, и это удручает меня больше всего. А теперь у меня исчезла последняя надежда на избавление города от его бича до того, как Ауриану пошлют на смерть.

Диокл, соглашаясь, неуверенно кивнул. Все эти месяцы судьба ставила перед заговорщиками все новые и новые препятствия. Домициан старался не прибегать к излишней жестокости, будучи напуганным тем зловещим предупреждением, которое получил во время триумфальной процессии. Он увеличил число праздников, по которым проводились Игры, и повысил жалование легионера на одну треть. На время были оставлены попытки подорвать власть и авторитет Сената, которому позволили даже проводить дебаты по сравнительно важным вопросам внутренней политики. Это послабление привело оппозицию в неумеренный восторг. Марк Юлиан проклинал недальновидность и короткую память своих коллег, потому что знал истинную цену этому притворству Домициана, игравшего с ними как кошка с мышкой. Это хрупкое перемирие не могло продлиться долго, но его вполне могло хватить для гибели Аурианы.

Случились и другие события, спутавшие карты заговорщикам. На Дунае вот-вот начнется война. Несколько племен заключили между собой союз, который по всем признакам обещал стать куда более серьезной угрозой, чем хатты. Марк Юлиан счел опасным совершать государственный переворот в такое критическое для империи время, так как враг легко мог воспользоваться хаосом и нестабильностью, которые неминуемо воцарились бы в столице на какой-то период.

— Прошли месяцы, — проговорил Диокл. — Но я убежден, что Император не мог просто так взять и забыть о ней.

— Он никогда не забудет о ней. И то, что он из кожи вон лезет, чтобы убедить меня в этом, доказывает обратное. Ауриана стала его страстью, к ней направлены все его помыслы, хотя он скрывает это даже от самого себя. Домициану стыдно признаться в этом кому бы то ни было, поэтому префект школы не получил от него никаких особых указаний на ее счет. Однако со стражниками, которые ее охраняют, дело обстоит по-другому. Те, к кому я подсылал людей, оказались подозрительно неподкупными. Они согласны за взятку передать вести кому угодно, только не ей. С одной стороны Домициан вроде бы не обращает на нее никакого внимания, а с другой — следит за ней, да еще как!

— Опасайся тирана, который краснеет при мысли о своей похоти.

Марк Юлиан кивнул.

— И вот еще что — на своей вилле Альбан он держит новую наложницу, которая, по его мнению, внешне похожа на Ауриану. Значит, настоящая Ауриана не дает ему покоя, хотя пока что он удовлетворился ее копией. Все, что ему нужно от Аурианы — посмотреть, как она будет сражаться в форме гладиатора и дождаться ее смерти. Нужны другие доказательства — пожалуйста. Я видел его планы по подготовке цериальных Игр. На них будут воссозданы боевые сцены из Хаттской войны. Женщины, которых он собрал, разыграют эпизод с разгромом продовольственного обоза хаттов.

— Он собирается прославиться победой над женщинами?

— Нет, это предлог для того, чтобы использовать женщин в ходе цериальных Игр. Ничем иным он не смог бы объяснить их присутствие. Домициан не желает испытывать лишнее смущение, он и так чувствует себя неуверенно, — объяснил Марк Юлиан. — Но Ауриана не будет принимать участия в этом трагическом представлении. Император уготовил ей более зловещую участь. Он лично выбрал ей противника, некоего Персея, с которым она сразится в отдельном поединке. Он избрал отважного и сильного гладиатора, но не настолько, чтобы убить ее слишком быстро и тем самым лишить его удовольствия, которое он уже предвкушает.

— Персей? — воскликнул Диокл. — Я знаю этого человека. Он — свободный гладиатор и часто выходит в город. Ему можно устроить засаду где-нибудь в темном переулке и избить так, что он не выйдет на арену.

— Ну и что это даст? Домициан просто найдет другого, который выполнит то, что от него потребуют. Кроме того, я не хочу калечить или убивать невинного человека.

На тропинке, посыпанной гравием, появились два садовника. Они приближались к Марку и Диоклу, толкая перед собой тачку, в которой лежали ножницы для обрезания декоративного кустарника. Диокл рассерженно махнул им, прогоняя прочь, однако Марк Юлиан спокойным жестом, от которого отдавало патрицианской ленью и надменностью, разрешил садовникам идти дальше. Затем он отошел чуть подальше, оставив садовников вне пределов слышимости. Диокл, слегка раздосадованный, последовал за ним. Он подумал, что только Марк Юлиан способен так осторожничать при обсуждении важных дел.

— Однако больше всего меня беспокоит то, что он пронюхал о наших взаимоотношениях с Аурианой, — тихим голосом продолжал Марк Юлиан. — Прошлым вечером, не сводя с меня своих блеклых прокураторских глаз, он сказал примерно следующее: «Ты мне кого-то напоминаешь… женщину… эту варварскую Медузу». Затем он помолчал немного и добавил: «Что я сделал с ней? Я поместил ее не туда… У тебя точно такой же высокомерно-невинный вид».

— Это похоже на замаскированную угрозу, клянусь очами Харона, — заметил Диокл. — Ты всегда был осторожен. Я не пойму, как он мог заподозрить тебя в связи с ней? Это невероятно, сверхъестественно! Ну, конечно же, Юнилла! Ей все известно, ведь это она купила на аукционе коня Аурианы! Вне всякого сомнения, она выложила свои подозрения Домициану. Ей это доставило огромное удовольствие! Теперь ты — конченый человек.

— Не смотри на меня такими глазами! К счастью, чем больше она наслаждается, тем больше делает ошибок. А следующий ход за мной.

Диокл вздрогнул и посмотрел по сторонам.

— Я уже знаю, что ты собираешься предпринять и хочу сразу сказать — тоска по Ауриане лишает тебя разума.

— Но почему я должен отказываться от помощи единственной женщины, которая может выручить нас и которая, в чем я совершенно уверен, хочет того же, что и мы. Если только мне удастся преодолеть страх и признаться в этом.

— Я так и знал! — Диокл драматически взялся обеими руками за голову. — Только не императрица!

Он стоял, слегка расставив ноги и так энергично качая головой, что Марк Юлиан невольно сравнил своего слугу с упрямым ослом.

— Она ведь совершенно непредсказуема! Вместо мозгов у нее перья. Вдобавок к ней невозможно проникнуть, ее покои охраняются словно гарем где-нибудь на востоке.

Но Марк Юлиан едва ли слышал его. Его взгляд, пристальный и свирепый, как у ястреба, готового камнем упасть на добычу, был устремлен вперед, где среди множества жилых зданий, крытых красной черепицей, возвышался Колизей, словно своеобразный страж всех этих темных улиц и переулков, позолоченных куполов храмов и всего прочего. С такого расстояния амфитеатр выглядел как огромный обрубок колонны, которая когда-то поднималась выше небес. Лучи заходящего солнца окрасили все это гигантское сооружение в розовый цвет, что напомнило Марку о крови многих тысяч людей и животных, пролитой здесь. Это чудовище, казалось, оскалило пасть и злобно смеялось над ним. Это пожиравшее людей дитя Веспасиана находилось за пределами любой здравой мысли, а каждое погибшее здесь человеческое существо делало его все более сильным и свирепым. Знакомые с детства ряды колонн походили на оскаленные зубы, готовые сожрать Ауриану.

— Допустим, что императрица… непрактичная женщина, — сказал наконец Марк Юлиан. — Но я полагаю, что ее действия вполне предсказуемы. Готов биться об заклад на свою жизнь, что смогу предугадать их.

Марк ласково потрепал ладонью костлявое плечо Диокла.

— Прости меня, Диокл, но передо мной открыт только один путь. С этой женщиной связана моя последняя надежда на спасение Аурианы и первая надежда на успех моего следующего замысла.

* * *

Императрица Домиция Лонгина сидела обнаженной перед своим зеркалом из полированной бронзы и критическим взглядом оценивала свое тело. Ей самой нравилась его пышность, округлые, плавные линии бедер, молочно-белая шелковистая кожа с нежным розовым оттенком, перламутровый отлив ее массивных грудей. Но вот отблеск страха, который она заметила в своих глазах, и складки около рта — первые признаки возраста — явно не вызывали у нее восторга. Еще меньше обрадовалась она потолстевшей талии. Этому чудовищу опять удалось зачать в ней ребенка. «Но на этот раз, клянусь черными псами Артемиды, я избавлюсь от его плода!» — подумала она.

Особое отвращение у нее вызывал вид лобка, откуда были аккуратно выщипаны волосы. Она считала это варварством и безобразием, но Император обожал созерцать женские гениталии, лишенные естественного волосяного покрова. Это возбуждало его. Домициан сам выщипывал волосы у нее и у всех своих наложниц. Это было признаком порабощения, причем не менее позорным, чем выжигание клейма.

Сейчас императрицу готовили к торжественному обеду, который должен был состояться в ее дворцовых покоях. Домициан находился на вилле Альбан, но умудрялся зорко следить за своей женой глазами каждого камергера, каждого преторианца из охраны этой половины дворца.

Горничная положила на лицо своей госпожи маску из овечьего пота, три парикмахера делали ей прическу. Один горячими щипцами завивал волосы, которые ниспадали по обеим сторонам лица красивыми прядями, завитыми в мелкие колечки. Второй заплетал сзади косы и создавал из них пирамидальное сооружение, а третий занимался тем, что приумножал все это великолепие, искусно вплетая парик, поскольку своих волос у Домиции Лонгины не хватало, чтобы сделать из них высокую куафюру, как того требовала тогдашняя мода.

В комнату неслышно проскользнул Кариний. Часовые-преторианцы называли его болонкой императрицы и привыкли не обращать на него внимания. Юноша улегся у ее ног и принялся с интересом наблюдать за тем, как преображалась его повелительница. Уже длительное время Домиция Лонгина заменяла ему мать. Его украли у настоящей матери чуть ли не младенцем, поэтому он почти верил небылицам о том, что был зачат Ганимедом и лебедицей.

В руке Кариния был небольшой свиток, который он вложил в свешивающуюся с кресла руку Домиции Лонгины. Та ласково погладила его по голове.

— Что это, мой ягненочек? — спросила она, разворачивая свиток, в начале которого указывалось название работы и ее автор.

Императрица испытала небольшое потрясение. В ее руках оказался философский труд, вышедший из-под пера печально известного философа-циника Изодория и давно уже находившийся под запретом. Она пробежала глазами начало труда. Очевидно, это было одно из его полных сарказма эссе об обязанности мудреца уничтожить правителя, который скатывается к тирании.

Кариний почувствовал на себе полный острого любопытства взгляд своей покровительницы, но не посмел ответить на него. Его тонкие как лепесток цветка веки опустились, и он потерся мягкими шелковистыми волосами о бедро Домиции, словно щенок, пытающийся поплотнее прижаться к матери.

Она развернула свиток дальше, стараясь сохранять на своем лице бесстрастное выражение, чтобы не насторожить горничных. В конце текста была сделана приписка иным почерком: «То, что ты желаешь, моя повелительница, может быть исполнено. Я должен повидаться с тобой наедине».

Некоторое время Домиция Лонгина провела в страшном смятении. Кто послал это? Имя Изодория ассоциировалось у нее с именем Марка Аррия Юлиана. Кто не знал о его тщетных попытках спасти старика, которого, в конце концов, бросили на съедение диким псам?

Секундой позже ей стало ясно, что эта копия труда Изодория была переписана совсем недавно. Марк Юлиан часто занимался переписыванием и распространением запрещенных книг еще в царствование Нерона. Все это знали. В книжных лавках шептались о том, что он продолжает это делать и при теперешнем Императоре.

«Клянусь богиней небес, в своей руке я держу доказательство измены. Приписка написана рукой Марка Юлиана. Итак, он жаждет свидания наедине. Это настолько сумасбродная и безрассудная мысль, что я даже не знаю, как это назвать. Что за трудности могли возникнуть у Марка Юлиана, которые одна я могу разрешить? Его влияние до сих пор превосходит мое. Наверняка ему известно, что я не могу ответить. Он должен ожидать мой отказ. Возможно, это ни что иное, как подготовка к следующему шагу или же предупреждение. Я знаю, что он не считает меня своим врагом, поскольку у нас один общий враг — Вейенто. По законам выживания во дворце это делает нас союзниками, несмотря на то, что мы знаем друг друга понаслышке».

— Кариний, дитя мое, — произнесла она с деланой беззаботностью, слегка отталкивая его от себя, — принеси светильник.

Кто видел его с этим посланием? Она почувствовала, как по ее спине побежали мурашки.

Кариний встал и взял с терракотового столика императрицы светильник. Он поднес его к Домиции. Слезы выступили на ее глазах, когда дрожащей рукой она поднесла свиток к пламени. Она не могла заставить себя спалить его.

«Такая ценная и опасная книга. Я хочу иметь ее в своей библиотеке. Мне хочется ответить «да». Но как это сделать и остаться в живых? Когда мне в последний раз удавалось ускользнуть от наблюдения? Я едва ли припомню».

Прошло уже свыше десяти лет с тех пор, как Домициан силой отобрал ее у законного мужа и сделал сначала любовницей, а потом женой. Сначала он был учтив и внимателен, играя на романтических струнах ее характера, воспитанного на древних эросах. Она воображала себя Еленой, украденной не в меру пылким любовником. К тому времени, когда раскрылась подлинная сущность Домициана, она уже попалась в его силки, став такой же собственностью, как и дворцовые рабы. Домициан был преисполнен решимости не выпускать добычу из рук при своей жизни. Она быстро распознала в его многозначительных паузах желание уйти в себя, в мир своих мрачных мыслей и подозрений, которые росли как грибы в сыром погребе. Он представил в ее распоряжение дом с замурованными комнатами, в которые, как подсказывал инстинкт, лучше не пытаться проникнуть. В первые годы их брака она убеждала себя в необходимости вести такую жизнь. Она думала, что вместо земной, смертной любви ей подарили бессмертие.

Но с каждым годом слава, проникавшая в дальние уголки земли, все меньше и меньше удовлетворяла ее, и вскоре она нашла утешение в ласках Париса, самого популярного актера пантомимы тех дней. Она имела обыкновение тайком пробираться в его раздевалку в перерывах между представлениями, надевая при этом простую тунику, набедренную повязку и маску сатира. Но пришел тот черный день, когда люди Вейенто поймали ее. У них были свои причины желать удаления Домиции Лонгины от двора: племянница их хозяина, по его мнению, должна была стать женой Домициана.

Когда Вейенто со злобной радостью сообщил о ее первой неверности Домициану, она не восприняла серьезно те чувства унижения, которые испытал ее муж. Мифы и мир грез были ей гораздо ближе, чем жестокая повседневная реальность. Но случилось так, что Домициан с невероятной быстротой развелся с ней, а затем организовал якобы случайное убийство Париса в уличной потасовке. Когда плакальщицы с цветами и благовониями пришли на то место, где был убит актер, на них напали поджидавшие в засаде преторианцы. Целый месяц провела Домиция Лонгина в мучительном ожидании, надеясь на то, что гнев ее мужа выкипит. Однако Домициан сообщил ей через посланца, что уже назначена дата ее казни. Приближался день, когда ее должны были обезглавить, а Домициан так и не ответил ни на одну из многочисленных отчаянных просьб о помиловании. И вот остались всего сутки до рокового часа. Домициан в тот день находился на Играх, и толпа якобы спонтанно начала выкрикивать ее имя, умоляя Императора простить свою осужденную супругу. Домициан помедлил некоторое время, чтобы создать впечатление, что он был вынужден уступить желанию римлян, и помиловал Домицию Лонгину. Затем он опять женился на ней. Таким образом Император нашел способ сохранить свое достоинство. Домиция подозревала, что все эти действия были продуманы еще до того, как суд приговорил ее по указанию Императора к казни. Его целью было устроить ей как можно более сильное нервное потрясение.

Между тем она и на самом деле так и не оправилась от ужаса, пережитого за месяцы напряженного ожидания казни. Она жила теперь под грузом страха вновь оказаться в подобном положении. Чтобы легче переносить эту пытку, она стала требовать от своего лекаря, чтобы тот давал ей сок мака. Часто она ходила в храм Юны Лючины, Матери света, расположенный на Эсквилинском холме, и совершала там жертвоприношения. Она молилась перед образом, в руку которого был вставлен горящий факел, о том, чтобы ей было позволено пережить своего мужа на много лет. Она упрашивала богиню, чтобы та наслала на Домициана любое несчастье: войну, болезнь, нож убийцы, что угодно, лишь бы его жизни наступил конец. Домиция Лонгина презирала женщин, подобных Юнилле, которые жили, следуя примеру Клеопатры, растрачивая себя на оргию с друзьями, имевшими души пресмыкающихся. Если она бы располагала такой же свободой, то стала бы писать стихи, жить среди актеров и драматургов, закончила бы, наконец, строительство библиотеки в своем саду, начатое давным-давно.

«Но ведь не мог же Марк Аррий Юлиан подслушать мои молитвы в храме Юны?» — подумала Домиций Лонгина.

Страх восторжествовал, и она все-таки поднесла свиток к пламени светильника.

Глава 38

Ауриана и Суния сидели на песке в числе двухсот учеников Коракса, ожидая, как и все остальные, экзамена. Прямо перед ними располагалась арена для упражнений, имевшая форму эллипса. Сквозь застекленную крышу, находившуюся в пятидесяти футах вверху, над которой неспешно плыли легкие белоснежные облака, на арену падал янтарный свет. Он придавал песку какой-то мрачный, кровавый оттенок, словно некий чародей проклял это место, и сквозь него просвечивали какие-то жуткие огни подземного царства.

«Нас еще ближе подтащили к краю ямы, куда бросают жертвы. Я чувствую жар, исходящий от огненного столба, слышу заунывные голоса, раздающиеся снизу, из владений Хелля. Если бы не ты, Марк, и не Авенахар, я бы давно уже покинула этот мир и сдалась бы на милость этих ужасных черных монстров, которые тут же уволокли бы меня к себе в непроницаемую бездну небытия».

Не будь Ауриана в таком мрачном расположении духа, ее наверняка позабавил бы вид Коракса, семенящего по двору среди других наставников школы и с комической свирепостью раздающего распоряжения своим пяти помощникам. При этом он еще отпускал грубые неуклюжие шутки, которые никого не могли развеселить.

Он был похож на маленького петушка, не понимающего, что он затерялся среди больших животных, которым безразлично его кукареканье и которые могут ненароком наступить на него и раздавить.

Три помощника вынесли в охапках кожаные налокотники, наколенники, тяжелые круглые щиты, разноформенные деревянные мечи. Один из помощников готовил в спешке список пар, которые должны были сражаться между собой. Два юных мавританских невольника разравнивали песок на арене, волоча по ней тяжелое приспособление, похожее на плуг.

В дополнение к обычному числу стражей, стоявших вдоль зарешеченных коридоров, ведущих к двум большим входам на арену, сегодня поставили еще один ряд преторианцев. Это было сделано потому, что в ходе таких экзаменов, от которых зависело будущее учеников — кому умереть почти сразу, а кому — через неопределенное время, часто вспыхивали бунты. По подготовке к началу испытаний легко можно было судить о решимости префекта твердой рукой подавить любую вспышку недовольства прямо в зародыше.

«Вы, странные и глупые люди, здесь нет врага. Вам противостоит ваша собственная глупость».

К школе стали подходить любопытные граждане. На местах для гостей начали рассаживаться праздные молодые люди из знатных семейств, желавшие заранее определить будущих звезд среди гладиаторов. Они рассчитывали в последствии сделать безошибочные ставки и вернуть с лихвой деньги, проигранные на скачках. На них были надеты туники ярких расцветок, как требовал последний крик моды. Иногда в разговоре они начинали жестикулировать, потрясая руками с нанизанными на каждый палец золотыми кольцами, в которые были вставлены аметисты, топазы, сапфиры, сардониксы и другие драгоценные камни. Среди этих людей были и шпионы из казначейства, которые были обязаны удостовериться, все ли Коракс сделал правильно и не прикарманил ли он какую-то часть государственных средств.

День, в который проводились экзамены, оказался одним из дней, когда римляне скорбно поминали павших в проигранных сражениях. Все лавки были закрыты. Вести дела в такие дни считалось дурным предзнаменованием, поэтому хозяева лавок и трактиров тоже пришли посмотреть будущих героев арены. Вместе с ними через шеренги стражников просочились и многие проститутки из заведения Матидии, одетые в туники из желтого шелка. Все эти посторонние люди выделялись яркими пятнами на фоне серых стен, окружавших арену и делавших это место похожим на склеп. Контраст так бросался в глаза, что Ауриане невольно пришло на ум сравнение с букетом роз, брошенным в вонючую клоаку.

Шестьдесят пленных хаттов держались вместе, инстинктивно пытаясь сохранить свою национальную однородность и не раствориться в огромной массе чужестранцев. Суния побледнела, словно на нее нашел приступ лихорадки. Коракс начал выкрикивать имена. Пары бойцов стали выходить на арену и фехтовать. Ауриана указывала на их ошибки Сунии, стараясь не выдать своего отчаяния. Суния же делала вид, что внимательно слушает эти поучения, однако ее голова была занята совсем другими мыслями. Она молилась Фрии, чтобы та даровала ей силы не отрыгнуть на песок всю утреннюю порцию отвратительной каши.

Внезапно Ауриана умолкла. Наступил черед хрупкой девушки с Альбиона. Ее противницей была высокая сарматка с непроницаемым выражением лица, отличавшаяся гибкостью и выносливостью не хуже чем у хорошей скаковой лошади. Вдобавок она имела горячий темперамент. Альбионка оборонялась как могла. Она походила на испуганную птичку, бросающуюся вперед с взъерошенными перьями. Сарматка двумя мощными ударами выбила у нее деревянный меч, затем нанесла удар, повергший несчастную на колени. Со скамеек раздался легкий смешок. Презрительно взмахнув рукой, Коракс приказал побежденной девушке покинуть арену.

Ауриана почувствовала, как в ее сердце начинает проникать холодный, смутный страх. Что они теперь сделают с ней? Продадут ее в бордель? Или спустят связанной в яму с хищными зверями? Ауриана невольно сжала руку Сунии ставшую влажной от пота.

— Торгильд — Суния! — выкрикнул Коракс.

Ауриана едва сдержала улыбку. Такой выбор мог показаться абсурдным, но она знала намерения Коракса. Он не старался подбирать равных по силе соперников. Главным для него была демонстрация мастерства, а не победа. Торгильд — опытный боец, он сумеет провести схватку так, чтобы Суния не выглядела беспомощной.

Ауриана услышала, как у нее за спиной приглушенными голосами вели беседу два гладиатора.

— Сегодня вечером мы отомстим этим негодяям из Второго яруса! — говорил нумидиец по имени Масса. — Мы должны сделать все так, чтобы было похоже на самоубийство. Клянусь всеми блохами Цербера, как только с ними будет покончено, ты больше не увидишь крысиного помета в нашей каше. Готов поставить на кон свою месячную порцию вина.

Крысиный помет? Ауриана едва подавила в себе внезапный приступ дурноты. Так сколько же месяцев они ели испорченную пищу?

Суния не смогла перенести услышанное. Эта капля низости и подлости переполнила чашу ее терпения. Изо рта хлынул поток рвоты. Ауриана встала позади, придерживая ее и успокаивая. Про себя она проклинала так некстати затеявших этот разговор гладиаторов.

— О, Немезида! — вскричал Коракс. — Дайте этой корове воды и приведите ее в порядок. Да побыстрее!

Тотчас подбежали два служителя и выплеснули на Сунию по ведру воды, словно та была каким-нибудь грязным пятном на стене. Ауриана и Масса промокли за одно с Сунией, которая вся дрожала. Ее длинная коса прилипла к тунике из грубой шерстяной ткани, вода капала с одежды на землю. В таком состоянии она подняла лежащий рядом с ней деревянный меч и вышла на тренировочную арену. Вслед за ней вышел и Торгильд. В полном расстройстве Суния желала лишь одного — бросить оружие на землю и разрыдаться.

Поколебавшись немного, Суния сделала выпад в сторону Торгильда, что вызвало у многих зрителей веселое удивление. Ауриана, часто заморгав, все же заставила себя наблюдать за этим боем. Суния слишком широко размахивала мечом, оставляя незащищенными большие участки своего тела, и Торгильд при желании мог бы нанести ей не меньше дюжины ударов. Ауриана закрыла глаза. «Фрия, снизойди и наполни ее конечности мудростью и уверенностью!» — про себя молилась она. Когда она снова открыла глаза, то увидела, что Торгильд неплохо играет свою роль, не слишком усердно атакуя и открываясь незаметно для ударов Сунии. Затем Ауриане стало ясно, что мудрость, о которой она молилась, была дарована Торгильду, который стал серьезнее нападать на Сунию, нанеся ей несколько болезненных ударов плашмя по локтям и голеням, словно хотел разозлить ее. Торгильду был прекрасно известен вспыльчивый характер Сунии, из-за которого она часто впадала в безрассудную, слепую ярость. Расчет Торгильда оправдался.

Гнев оказался лучшим наставником, чем Коракс. Движения Сунии стали быстрыми и уверенными. Она ухватилась за рукоятку меча обеими руками и обрушила на Торгильда целую серию вертикальных ударов. Ауриане эта атака показалась не попыткой ученика продемонстрировать то, чему ее научили в школе, а схваткой обезумевшей женщины со змеей, которую та пытается уничтожить мотыгой.

Суния заставила своего соперника отступить на несколько шагов, затем, опустив голову, опять бросилась в атаку, ударив Торгильда в грудь мечом. Зрители разразились смехом, в котором чувствовалось восхищение упорством женщины. Сценка весьма позабавила их, а до остального им не было дела.

Коракс приказал остановить бой и принялся размышлять, потягивая себя за нижнюю губу. Ауриана наблюдала за выражением его лица. Момент был настолько напряженный, что сердце Аурианы, казалось, перестало биться, а кровь застыла в жилах. «Оставь ее, ты, злодей с лицом младенца!» — мысленно произносила она.

— Торгильд, Суния, оба приняты.

С полдюжины ветеранов, собравшихся возле арены, возмущенно зароптали — неужели в эти времена подлинное искусство гладиаторов ничего не стоит? Шпионы из казначейства недоуменно закрутили головами, перешептываясь.

Радость переполняла Ауриану. Ей хотелось выбежать на арену и обнять Сунию. Затем она успокоилась и, трезво поразмыслив, решила, что, скорее всего, Кораксу приказали оставить пока несколько женщин. Когда Суния проходила мимо Коракса, он жадным взглядом окинул ее тонкую, стройную фигурку, которую плотно облегала намокшая от пота туника. Коракс плотоядно облизнул свои губы и рукой обрисовал в воздухе очертания бедер Сунии.

Ауриана почувствовала прилив ярости. Так вот почему он оставил ее в Третьем ярусе. Ауриане было известно, что Коракс уже, по меньшей мере, дважды вынуждал Сунию уступать его сексуальным домогательствам, выбирая самые извращенные формы. Он заставлял ее под разными предлогами приходить в помещение, где хранились различные припасы, когда там никого не было. Суния стыдилась говорить об этом. «Значит, он еще не насытился», — подумала Ауриана.

На арену выходили все новые и новые пары. Коньярик, когда настала его очередь, выступил блестяще и легко прошел испытания. Он был в превосходной форме и значительно усовершенствовал свои навыки владения мечом. Когда схватка была остановлена, зрители единодушно разразились аплодисментами. Ветераны же просто обменялись одобрительными кивками. Коракс ухмыльнулся и тоже кивнул с таким видом, словно все эти аплодисменты были знаком признания его заслуг.

Ближе к середине дня Коракс, наконец, выкрикнул и ее имя.

— Целадон — Ауриана!

Количество зрителей к тому времени значительно увеличилось. Около дюжины наставников и гладиаторов верхних ярусов собрались возле арены. Таверны были закрыты, и других развлечений у них просто не было. Коракса охватила тревога, когда он узнал в этой группе Эрато, влиятельного тренера Первого яруса, который прохаживался взад-вперед, ощупывая новичков опытным хищным взглядом. Во всем мире не было человека, к которому Коракс испытывал бы большее презрение. На деньги, накопленные в былые дни, когда он честно выступал на арене, Эрато купил большой жилой дом, в котором Коракс снимал комнату, и почти сразу же повысил плату за жилье вдвое. Уже одно это было оскорблением. Но Эрато не успокоился, он дважды отнимал у него с попустительства префекта многообещающих учеников, нахально обвинив Коракса в том, что тот не способен обучить их всем правилам гладиаторского мастерства. Чтоб он провалился! И надо же было этому пирату появиться именно перед выходом Аурианы! Вечное невезение!

Ауриана быстро встала, почувствовав невероятное, почти животное возбуждение. В этот момент ее мысли были заняты Сунией. Это большая удача, что жизнь ее подруги пока вне опасности. Это придало Ауриане новые силы, наполнило ее вдохновением. Целадон взял себе первый попавшийся деревянный меч. Ауриана не спешила, проверяя мечи один за другим, пока не нашла то, что ей нужно.

Коракс подтолкнул ее рукояткой плети.

— Ты что букет цветов выбираешь на празднике весны? А ну двигайся быстрее, наглое отродье Мегеры, не то отведаешь плети.

Два служителя поспешно надели на обоих наколенники и налокотники. Целадон бросил взгляд на Коракса, в угодливой позе стоявшего перед наставниками Первого и Второго ярусов, затем перевел глаза на Ауриану, словно говоря ей: «Доводилось ли тебе видеть когда-нибудь такого идиота?» Этим он еще больше понравился ей. Целадон не был взят в плен на войне, не был он и преступником, которого отдали сюда в наказание. Он однажды рассказал Ауриане, что его прежний хозяин продал его школе, чтобы уплатить кредиторам, которые могли окончательно погубить этого работорговца, описав его имущество. К несчастью для себя Целадон обладал внушительной фигурой и мощными мускулами. Эти данные считались идеальными для ремесла гладиаторов, и за него дали неплохую цену. По лицу его можно было принять за палача, таким свирепым и жестоким оно казалось всем, кто видел Целадона в первый раз, но на самом деле он был совершенно другим. Ауриана всегда заставала его в добром расположении духа, ей он казался огромным, дружелюбным, неуклюжим медведем.

Бой начался спокойно. Поначалу Ауриана придерживалась осторожной выжидательной тактики, стараясь поймать своего противника на контратаках. Иногда нарочно открывалась, провоцируя противника броситься в атаку и забыть о защите. Взгляды толпы нервировали ее, мешали сосредоточиться. Ей очень не хотелось, чтобы эти невежественные чужаки пялили на нее глаза, когда она во время боя мысленно совершала ритуал Огня.

Вежливый обмен ударами продолжался с минуту. Прощупав возможности друг друга, противники перешли к более решительным действиям. Целадон предпринял глубокую атаку, чуть было не задев бок Аурианы. Та провела ответный выпад, после чего оба, разгорячившись, забыли об осторожности. Выпады, атаки, контратаки, обманные движения — все это следовало друг за другом с головокружительной быстротой.

Ауриане показалось, что за плечами у нее выросли крылья. На какое-то время она оказалась в совершенно другом мире. Зрители, арена, наставники, мрачные стены — все отодвинулось, исчезло в какой-то дымке. Она снова была в своей родной деревне и ступала по земле, плотно утоптанной ногами ее соотечественников, круживших в хороводе вокруг костра ночью в середине лета. Меч Целадона воспринимался ею как ритуальный предмет, вокруг которого она танцует. В следующий момент в своих мечтах она уже уносилась на коне, резво перебиравшем копытами. Встречные потоки ударяли ей в крылья, которыми все труднее становилось махать, а из-под копыт поднимались тучи пыли и песка. Ауриана принялась кружить вокруг Целадона, словно тот был столбом, вкопанным в землю ради хоровода, и сплетать тенета атак. В один краткий миг она растворилась во всех вещах, близких и далеких, а давние слова Рамис опять всплыли и ясно зазвучали у нее в голове, но она их скорее почувствовала, чем услышала: «Знай, слепая, что когда ты наносишь удар по своему противнику, ты бьешь и по себе».

Ауриана изо всех сил старалась сбросить с себя наваждение этих слов, потому что не хотела понимать их. Но вот все прошло, грезы рассеялись, и она вернулась в реальность. Но путешествие, которое Ауриана совершила в мечтах, не пропало даром. Она стала творить, перешла целиком к импровизации на всех стадиях схватки. Ветераны даже затруднялись правильно квалифицировать приемы, которые она применяла, а сама Ауриана почувствовала себя мощным, сильным животным, которое выслеживают охотники. Тихий, но настойчивый голос, зазвучавший в ее сознании, предупреждал, чтобы она не открывала всего, чем владела. Нельзя, чтобы эти люди видели радость на ее лице.

Она проходила сквозь защиту Целадона как ветер сквозь деревья. Он просто не знал, что ему делать, в то время как она мгновенно угадывала его намерения. Он попадался на каждый ее ложный выпад и кружил за ней по арене, словно она водила его на веревочке. Наконец, опьянев от сознания своего всесилия, Ауриана перешла в решающую атаку. Так выигрывающая в скачках лошадь, почувствовав близкий финиш, в победном экстазе еще больше вырывается вперед. Она прижала Целадона к низкому барьеру, о котором он совершенно забыл. Целадон споткнулся об него и упал на каменный пол за пределами арены.

— Стоп!

При этом окрике Коракса Ауриана вздрогнула и остановилась, словно натолкнулась на стену. Оглядевшись вокруг, она опять увидела печальный мир — мир горя и смерти, который ей удалось оставить на краткое время схватки. Она чувствовала себя птицей, прервавшей свой полет. Целадон увидел над собой ее руку, застывшую в нерешительности — она хотела помочь ему встать. В ее глазах читалось явное разочарование концом схватки. Она не чувствовала усталости, Целадон же дышал тяжело и прерывисто.

И тогда Ауриана вдруг ощутила вокруг себя странную тишину. Служители стояли, выпучив глаза и разинув рты. Зрители, сидевшие на каменных скамейках амфитеатра, неестественно выпрямились словно увидели привидение, которое тотчас исчезло, оставив всех в недоумении — не сон ли это. До Аурианы дошло, что все глазели на нее. Ветераны и наставники смотрели на нее очень серьезно, нахмурившись. Некоторые обменивались впечатлениями, и вид у них был весьма озабоченный.

«Что же такого странного и удивительного они обнаружили во мне? Я же не пугало! Перестаньте пялить глаза, вы, ничтожества!»

По ее телу уже сновали проворные пальцы служителей, снимавших доспехи. Они двинулись прочь, унося это вместе с мечом и щитом.

Целадон не получил особых повреждений, если не считать нескольких синяков. Постепенно в помещении зазвучали голоса, и жизнь вошла в привычное русло.

Через толпу в направлении Аурианы проталкивался дюжий, краснощекий мужчина. Она знала его. Это был помощник префекта Торкватия. Он подошел вплотную, отодвинув своим телом Коракса. Его голос звучал слащаво, однако за этим были сила и влияние, которым нельзя перечить.

— Целадон и Ауриана, вы оба успешно прошли испытания. Целадон, возвращайся на свое место, а ты. Ауриана, иди в комнату наставников.

Глава 39

«Какое же наказание они придумают мне на этот раз?» — размышляла Ауриана, проходя по коридору вдоль которого располагались массивные дубовые двери окованные железом. Их обрамляли стройные пилястры В этих помещениях творили свои скрытые от всех дела наставники Первого и Второго ярусов, а также прокуратуры. У себя за спиной она слышала жаркий спор, разгоревшийся между Кораксом и наставником по имени Эрато. Тон Коракса говорил о том, что тот проиграл.

— Тебе это даром не пройдет, ты, подлый жулик и шакал! Я нашел ее! Я обучил ее!

— Ты обучил ее? Неужели? Когда мне нужно посмеяться, я хожу в театр и смотрю комедию.

— Только попробуй наложить на нее свою лапу, ты, бессовестный ворюга, тогда узнаешь, чем пахнут твои деньги. Твой дом — настоящая ловушка. Если он загорится, оттуда никто не выберется. Я добьюсь, чтобы тобой занялся эдил[6]! Да и помимо этого мне есть о чем рассказать Торкватию. Ты берешь взятки! Ты крадешь то, что положено твоим гладиаторам. Я разоблачу тебя!

— Тогда поспеши, малыш, — ответил Эрато, не считавший нужным даже повысить голос. — Ибо ты долго здесь не задержишься, когда префект узнает, что здесь произошло и чему мы стали свидетелями. Половина твоих новичков не имеет никакого понятия о простейших приемах гладиаторского боя, а женщины непригодны даже для участия в обычных массовых зрелищах. Ты не обучаешь, ты только наказываешь. Ты вконец испортишь ее. И не путайся у меня под ногами иначе я прикажу стражникам вышвырнуть тебя вон.

Продолжения спора Ауриана не услышала, потому что один из стражников отворил дубовую дверь и приказал ей войти. Там он поставил ее по стойке «смирно».

Она очутилась в небольшой комнатке. Прямо перед ней была стена, похожая на пчелиные соты, где лежали различные свитки. Среди маленьких ячеек была ниша побольше, в ней стояла статуэтка Немезиды, перед которой горела лампада, окуривавшая ее благовониями. Еще там находился длинный, грубо сколоченный стол, заваленный всяким хламом. Из знакомых ей предметов здесь были чернильница и перо для письма. Деций имел точно такие же принадлежности в своем мешке. Домициан в виде аляповато слепленного бюста взирал на этот беспорядок с явной неприязнью.

Через несколько секунд в комнату вошел Эрато и хлопнул дверью так громко, что Ауриана подпрыгнула от неожиданности. Несмотря на хромоту, он совершил ловкий пируэт вокруг стола и уселся на длинную скамейку лицом к Ауриане.

Она знала историю этого человека, как впрочем, и все остальные в школе гладиаторов. В юности Эрато был рабом и трудился на фабрике по производству кирпичей. Там он убил надсмотрщика, который пытался совратить его, и тогда хозяин отдал его в гладиаторы. На арене Эрато совершил одну из редчайших карьер отмеченную славой, какая выпадала на долю немногих Неминуемая, казалось, смерть так и не нашла его, но свой путь на высочайшую из вершин гладиаторского искусства он прошел по многим трупам. В свое время он был знаменит не менее, чем Аристос. После трех лет на арене, в течение которых он провел около сотни блестящих поединков, Император Веспасиан даровал ему прощение и деревянный меч, означавший свободу. Однако любовь к этой профессии была настолько сильна, что Эрато заключил контракт уже в качестве свободного человека и продолжил свою блестящую карьеру. Впрочем, больше он ничего не умел делать. Теперь он стал зарабатывать большие деньги и смог купить недвижимость в городе — шестиэтажный жилой дом напротив храма Конкордии[7], в котором располагалась и грязная комнатенка Коракса, доходную лавчонку, торговавшую изображениями богов, торговую компанию, ввозившую рыбный соус из Испании, и, о ирония судьбы, — старый кирпичный заводик, на котором сам работал в молодости.

Цепь побед Эрато внезапно прервалась после поединка с одним гладиатором-самнитом. Самнит был повержен и взывал к милости зрителей, которые пожалели его и поднятыми вверх большими пальцами подали Эрато знак не приканчивать побежденного соперника. После этого тот внезапно вскочил на ноги и нанес Эрато предательский удар в спину, когда он меньше всего этого ожидал. Лучший хирург школы делал все возможное, чтобы срастить сухожилия правильно, но вышло наоборот. Эрато занял пост наставника Первого яруса и считался теперь лучшим специалистом своего дела.

Ауриане было трудно поверить, что этот человек с неторопливыми, исполненными достоинства манерами, родившийся в греческих провинциях, с дружелюбным лицом, озорными глазами, завсегдатай таверн и любитель рассказывать веселые истории, в действительности был одним из лучших убийц. Все эти годы балансирования на грани жизни и смерти почти не оставили следов на его внешности за исключением постоянной настороженности в глазах. После того случая он всегда был готов к нападению сзади. В его повадках присутствовала экспансивность по-настоящему щедрого человека. Эрато был ниже Аурианы, но очень широк в плечах. Было впечатление, что он одной рукой способен поднять мула. Одна бровь была рассечена зигзагообразным шрамом. Красивые курчавые волосы, черные, как смоль, он носил зачесанными вперед. Мощные мускулистые руки были покрыты белой паутиной шрамов. Ауриану неприятно удивило отсутствие уха. Она с детства привыкла бояться искалеченного человеческого тела, в особенности такого, у которого не хватало каких-то органов. Но вскоре к своему удивлению она обнаружила, что этот дефект Эрато вызывал у нее лишь сочувствие. Эрато занимался главным образом подготовкой выходцев из Фракии, чей стиль боя пользовался особой популярностью. Домициан не жаловал этих легко вооруженных бойцов, предпочитая им самнитов[8], лучше защищенных броней и сражавшихся тяжелыми мечами.

Эрато не спеша разглядывал Ауриану, а она в свою очередь смотрела на него с некоторым удивлением и настороженно, но без малейшей тени испуга. Шерстяная туника, намокшая от пота, прилипла к ее груди, щеки покрылись густым румянцем, лоб был влажным. Эрато почувствовал себя несколько сбитым с толку — ему показалось, что Ауриана занимала собой чуть ли не весь объем комнаты.

Он подумал, что это настоящее животное, прирожденная хищница и что если бы ему довелось схватиться с ней, победа вовсе не была гарантирована.

— Давай играть в открытую, — начал Эрато спокойным и твердым голосом. — Аурин — так правильно произносится твое имя?

Ауриана медленно поправила его.

— Ауриана, — он наклонился вперед, и глаза его впились в женщину. — Где ты научилась тому, что мы увидели сегодня на арене?

— Я… Мой народ живет в окружении враждебных племен. Я стала воевать и одновременно обучаться искусству владения оружием с тех пор, как мне миновало шестнадцатое лето. У меня не было выбора — твой народ украл у нас мир и покой. А почему ты спрашиваешь меня об этом? Что здесь необычного или странного?

В ее голосе было нечто внушающее симпатию — он был тихим, но внушительным. В нем звучала молодость и еще не растраченные силы.

— Коракс никогда не смог бы научить тебя так фехтовать, — упрямо гнул свою линию Эрато. — У своих соотечественников ты тоже вряд ли научилась бы такому, уж я в этих делах разбираюсь. Если твоим землякам не показать, как держать меч, они всю жизнь будут махать им как топором, будто рубят дрова. А я увидел, как ты выполнила прием, называемый «ловушкой», а вслед за ним последовали двойной ложный удар сверху и сложная атака с выпадом в нижнюю часть тела противника. Все было сделано так четко и быстро, что даже опытному глазу было трудно уследить за тобой. Новичка этому не научишь.

— Я… я не знаю, как это у меня получилось.

— Хватит пороть чушь! — раздраженно сказал Эрато, и в его глазах появился зловещий блеск. — Ты показала в этой схватке отличное знание приемов фехтования мечом, а научиться этому можно только у учителей, и весьма неплохих учителей. Знаешь, со мной легко поладить, но если кто-то, неважно, мужчина или женщина, начинает вилять хвостом и держать меня за дурака, то для него это плохо кончается. Не вздумай испытывать мое терпение!

Глаза Аурианы вспыхнули пламенем обиды. Она отвернулась от него, скрестив руки на груди.

— Ты глупец, если решил воздействовать на меня грубостью. Я не буду с тобой больше разговаривать. Уходи!

Эрато улыбнулся.

— Ты выгоняешь меня из собственной комнаты? Мне это нравится! Ладно, не хорохорься. Просто сегодня я заметил то, чего не должно было быть. Поэтому я и выпытываю об этом у тебя, — сказал он примирительным голосом. — От этого можно рехнуться, но за пятнадцать лет моей работы наставником я не видел ничего подобного, а повидать мне довелось многих — от удачливых головорезов вроде Аристоса, до великих мастеров боя на мечах. То, что было сегодня — это не просто искусство, это то, что… словом, это божественно, с этим рождаются, как с талантом великого музыканта или танцора. Ты двигалась легко, пластично, даже не задумываясь об этом, ты была похожа на тигрицу, которая вполне могла бы биться как ты, если бы имела человеческие мозги. Такое можно увидеть только раз в жизни, и то если повезет. А ты говоришь, что тебя никто этому не учил.

— У нашего племени был пленник, легионер. Он жил с нами, — неохотно буркнула Ауриана, инстинктивно пытаясь сохранить Деция от напастей, но какой прок был в этом теперь? К тому же в Эрато было нечто, побуждающее ее говорить правду. — Этот человек и показал мне некоторые приемы боя, которым обучают легионеров.

— Ну вот правда начинает потихоньку вылезать наружу. Однажды до меня дошел слух о таком человеке, солдате, взятом в плен варварами. Позже он стал пользоваться у них некоторым авторитетом. Его случайно не Децием звали? Деций-изменник или что-то в этом роде?

Внутри Аурианы все сжалось в комок и она опустила глаза.

— Да, — прошептала она и почувствовала, что боль, обычно возникавшая в ее сердце при упоминании его имени, поблекла, стала не такой острой.

— Очень интересно, но это далеко не все. Я прекрасно знаю, чему учат легионеров, все это довольно примитивно, а показанное тобой превосходит возможности даже самого ловкого из них. Фортуна сыграла злую шутку, одарив таким изумительным даром женщину. — Эрато улыбнулся чуть устало и дружески. — Похоже, что мои расспросы немного смутили тебя.

Так оно и было. Давние насмешки Деция над ее неловкими, угловатыми движениями, похожими на полет недавно оперившегося птенца, сделали свое дело. Его постоянное напоминание «Не выдавай никому, что я учил тебя» все еще звучало в ее ушах. Ауриана даже и думать не могла, что ее владение мечом будет столь совершенным, что даже испытанные бойцы Торгильд и Коньярик уступят ей первенство. Когда-то и Деций сказал ей, что она превзошла его как учителя. Но это случилось, когда она взяла в руки меч Бальдемара. Сегодня, однако, она дралась неуклюжим деревянным мечом и должна была признать, что в ее выступлении было и что-то новое, исходящее уже от нее самой. Внезапно она поняла то, что всегда смутно чувствовала: насмешки Деция всегда встречали ее внутреннее сопротивление, потому что инстинктивно она чувствовала, чего стоит. И теперь, когда ей открылась истинная причина ее побед, сильная дрожь пробежала по всему телу. «У меня сверхъестественные способности, о которых я раньше не подозревала, и они были у меня всегда. Их заметили даже здесь, где из искусства владения оружием сделали культ. Они увидели то, что ускользало от моих соплеменников». Один внутренний голос начал подзадоривать ее: «А ну, покажи, чего ты стоишь на самом деле, прояви свой талант в полную силу!» Но другой, более осторожный, предупреждал: «Смотри, самой лучшей лошади не дают участвовать в скачках!» И тут она вспомнила о Марке Юлиане. Она подумала, что подобные мысли ему тоже не чужды, и он бы прекрасно понял ее состояние.

«Остановись, ты начинаешь сходить с ума. Тебя скоро здесь не будет. Но все же не стоит раздражать этого Эрато. Он добрее многих, и ему вовсе не нужно знать, что ты никогда не будешь драться на арене».

— Если ты говоришь это, значит, так и есть.

— Ты что-то загрустила. Так вот, с сегодняшнего дня я сам собираюсь быть твоим наставником. Правда, нужно выполнить кое-какие формальности, и ты останешься жить с новичками, но заниматься с Кораксом больше не будешь. В третьем часу придешь ко мне на западный двор, поняла?

Она кивнула, удивляясь происходящим с ним переменам.

— Да, этому не сразу поверишь, — пробормотал себе под нос Эрато, потом улыбнулся и встал, давая понять, что их разговор подходит к концу. — Может быть, ты желаешь попросить меня о чем-нибудь? Не стесняйся!

— Попросить? О чем? — почти неслышно переспросила она.

Суровый внутренний голос потребовал, чтобы она просила вернуть ее прежнюю жизнь, страну, ребенка.

— Отдельные помещения для меня и Сунии, моей подруги, и чтобы там не было крыс, и чтобы с окном. И… защиту от тех, кто пытается отравить меня.

— Отравить? Отравить, говоришь? О, Немезида! В этом месте творятся такие беззакония, что по сравнению с ним логово пиратов выглядит овчарней. Да, да. Это будет сделано. Я лично позабочусь об этом.

— И еще… Пусть мне позволят вечером немного посидеть перед очагом на кухне после того, как приготовят пищу.

— Зачем? Ты хочешь заняться колдовством?

— Этого требует обычай моего народа.

— А я почему-то думал, что ваше племя почитает деревья, но не огонь.

— Деревья и в самом деле священны.

— Ну уж я никогда не буду падать ниц перед каким-то деревом!

— В деревьях обитает душа Фрии, которая одна значит больше, чем все боги вместе взятые, включая и ваших богов. А у вашего идола, — и она кивнула на бюст Домициана, — душа скользкая, изворотливая, как хорек.

На мгновение Эрато показался обиженным, а потом разразился громким смехом.

— Меткий удар! Я повержен! — объявил он с удовольствием. — Ладно, можешь смотреть на огонь, сколько хочешь. Ты стоишь того, чтобы ради тебя пойти на некоторые нарушения распорядка. Что-нибудь еще?

Ауриана вспомнила жалобы Сунии на однообразие пищи.

— И… для моих соплеменников пусть хоть иногда дают какую-нибудь другую еду. Мы ведь привыкли к лосятине и мясу диких птиц, без этого наши мышцы слабеют, мы становимся не такими выносливыми, как раньше.

— Мне жаль, но это не в моих силах. Вас так кормят потому, что все лекари в этом заведении считают, что мускулы становятся сильнее от поедания бобов и ячменя. Другие считают, что от мяса больше пользы, но наши лекари стоят на своем. Подожди, вот прославишься, и тогда им будет все равно, чем ты питаешься. Стража!

Стражник открыл дверь и стал ждать Ауриану.

— Постой. Напоследок я хочу дать тебе один совет, — он встал, подошел к ней и положил руку на ее плечо. На его лице появилась отеческая улыбка. — Никогда, слышишь, никогда не показывай, что получаешь от поединка удовольствие. Все считают, что гладиаторская арена — наказание. Есть люди, которым такое удовольствие может не понравиться.

Ауриана вздрогнула, встревоженная тем, что Эрато смог так глубоко проникнуть в ее мысли, но затем весело улыбнулась.

— И это говоришь ты, который сам заключил контракт после своего освобождения!

— Да, но тут совсем другое дело. От меня и не ожидали иного. А вот с тобой все по-другому. В жизни так бывает. Не обижайся, но на тебя смотрят как на каприз природы. Ведь ты — женщина.

Затем стражник отвел ее в помещение с противоположной стороны тренировочной арены, где каждому новичку, прошедшему испытания, давали имена. Ауриана убедилась, что ни одному гладиатору не разрешили драться под своим настоящим именем.

— Я хочу сохранить имя, которое мне дали при рождении, — спокойно сказала Ауриана, когда Коракс и его помощник вызвали ее вперед.

— У тебя ничего не выйдет, ты, отродье сучек Гадеса! — сказал Коракс, который все еще не мог остыть после того, как Эрато отобрал у него перспективную ученицу. — Мы назовем ее Ахиллия. Так и будет. Запиши ее имя — Ахиллия-амазонка.

Коракс был доволен смущением Аурианы, которой не удалось его скрыть.

— У меня одно имя. А имя — это дом, где живет дух. Я и так уже слишком много потеряла. Изменить имя — значит, изменить мою душу, и тогда после смерти я не смогу воссоединиться со своей семьей. Пусть будет Ауриния.

Она отважилась произнести это имя. Оно должно было удовлетворить их. Разве им самим не нравилось называть ее так?

Помощник наклонился к Кораксу.

— А ведь и правда, — шепнул он, — у нас уже есть одна Ахиллия. Ауриния — тоже звучит неплохо. Еще во времена моего дедушки жила одна знаменитая вещунья из варварского племени, которую звали точно так же. Ауриния-колдунья. Ей подходит это имя. Зрители легко запомнят его.

— Мне оно не нравится, — произнес Коракс, раздраженно взмахнув рукой. — Но пусть ее зовут Ауриния, если уж на то пошло. Нет никакой разницы. Мы и так потеряли с ней уйму времени. Убери с глаз эту ведьму.

В душе Аурианы шевельнулось чувство небольшого облегчения. По крайней мере, ей удалось отстоять часть своего имени, обозначающего «священная земля», и оно по-прежнему будет защищать ее своей волшебной силой.

Глава 40

Помещение столовой, где ели гладиаторы Третьего яруса, было большое, похожее на пещеру с закопченным потолком. Оно сообщалось прямо с кухней. Во всю ее длину располагался стол. Свет исходил от двух свисавших с низких сводов светильников в форме головы Горгоны. Часть дыма из круглых, похожих на ульи печей выходила наружу по трубам, а другая часть попадала в столовую.

Стражники ненавидели дежурство здесь и разыгрывали его в кости. Проигравшим дым разъедал глаза и проникал в легкие, заставляя их задыхаться от кашля. Стражники регулярно бросали свой пост и выбегали на свежий воздух. Они возвращались только под угрозой появления караульного начальника. Вот и сейчас после раздачи вареного ячменя стражник ушел, и столовая осталась без охраны.

Из находившейся в отдалении столовой Первого яруса доносился приглушенный шум праздничного веселья. Слышны были визги, несколько раз женские голоса затягивали песню, и весь этот гвалт время от времени прерывался нестройными аплодисментами и криками: «Аристос — король!»

Полуголодные новички учуяли аромат зажаренного на вертеле поросенка, который буквально сводил их с ума.

Банкет был устроен Аристосом, который в этот день убил в поединке Ксеркса, гладиатора из соперничающей Клавдианской школы, сохранив за собой титул короля гладиаторов и обеспечив своей школе первенство на играх этого года.

— Чтоб они все протухли в подземном царстве Хелля! — сказал Коньярик, обращаясь к тем, кто сидел рядом с ним.

Его лицо загорело и стало красно-коричневым. В глазах снова появилась решительность и отстраненность. Вот уже много месяцев эти глаза не видели ничего знакомого.

— Если из нас не сделают отбивные, то мы получим четверть нашей стоимости. Этот надутый бык только что сорвал куш в четыре миллиона.

— Но ведь в кошельке было лишь пятьсот тысяч! — возразила Суния, низко нагнувшись над чашей с водой, разбавленной уксусом.

Ее сонные глаза уже начали слипаться. Новая камера, куда они перешли с Аурианой, была чище, но располагалась над въездными воротами, через которые доставлялись продукты и другие грузы. Делалось это чаще всего в ночное время. Скрип колес, крики погонщиков мулов часто прерывали и без того короткий сон женщин. Ауриана уже попросила Эрато, чтобы им подыскали что-нибудь получше.

— Откуда же у него…

Торгильд толкнул Сунию в бок.

— Прочисти уши, незнайка. Одна благородная дама подарила ему виллу у моря стоимостью свыше двух миллионов. Да еще сам Император прислал ему миллион, который принесла хорошенькая невольница, вся в золотых кудряшках. Она тоже досталась Аристосу, — Торгильд перевел взгляд на Ауриану, сидевшую напротив. — Как ты думаешь, не странно ли то, что мы до сих пор так ни разу и не видели его. Целадон говорит, что иногда попадается ему по дороге. Ауриана, что случилось?

Юноша-невольник, работавший на кухне, двинулся вдоль стола с чугунным котлом в руках, раздавая добавку, которая звучно шлепалась в деревянные миски. Ауриана поднесла свою миску к чадящему светильнику и стала внимательно разглядывать содержимое, наклоняя поочередно края миски.

— Подождите, пока принесут бобы, — наконец тихо произнесла она.

— Крысиный помет? — спросил Торгильд, нагнувшись в сторону миски. — Неужели они не в состоянии изобрести какое-нибудь новое развлечение для себя?

Гладиаторы обменивались взглядами, в которых сквозило отчаяние и покорность судьбе. В столовой воцарилось напряженное молчание, прерванное громким, плачущим голосом Сунии.

— Это невыносимо! Я больше не могу. Я хочу умереть!

Вскочив на ноги, Суния схватила свою миску и бросила ее об стену с такой силой, что та раскололась. Ячменное варево стало медленно сползать по стене вниз. Десятки удивленных лиц уставились на Сунию, а та, зарыдав, барабанила кулаками по столу.

— Я хочу курятины! Курятины! Самой обычной курятины!

Ауриана медленно встала. Ее лицо застыло в суровом напряжении. Гнев, не утихавший в ней из-за постоянных, каждодневных унижений, оскорблений и придирок, готов был выплеснуться наружу. Демон, дремавший в ее истерзанной душе и выжидавший своего времени, окреп и разорвал сдерживавшие его цепи. Увидев ярость на лице Аурианы, Коньярик почувствовал страх. «Клянусь Хеллем, — подумал он, — с таким выражением лица она ходила в самые решительные схватки, забывая обо всем на свете. Мне это выражение слишком хорошо знакомо».

— Ауриана, если тебе жизнь дорога, сядь на свое место, — спокойно, но настойчиво обратился к ней Коньярик.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Когда мы воевали с ними, я отдавала часть нашей пищи римским пленным, а ведь мы голодали. В ответ на это эти самые богатые из всех людей мира швыряют нам грязь в лицо и называют это едой. Кто-то должен сказать им, что мы не потерпим этого.

— Ауриана! Ведь мы не дома. Они убьют тебя!

Ауриана оставила его слова без ответа.

— Я попробую принести что-нибудь съедобное, — сказала она Сунии.

Все новички уставились на нее, одни с недоумением, другие с надеждой. Некоторые по-прежнему верили в ее фантастические способности.

По привычке, ставшей частью ее натуры, Ауриана сразу же огляделась в поисках какого-нибудь предмета, который мог бы заменить оружие. Ничего не обнаружив, она устремилась к узкой арке, где находился выход в коридор, соединявший их столовую с другими столовыми. Она понимала, что действует опрометчиво и безрассудно. Она помнила предупреждение Марка Юлиана, но в этот момент чувствовала себя диким животным, задыхающимся в спертом воздухе тюремной клетки и рвущимся изо всех сил на волю за глотком воздуха. Она совершенно не думала о последствиях своего поступка.

Коньярик вскочил из-за стола и схватил ее за тунику.

— Это безумие! Ты понимаешь, где мы находимся?

Ауриана вырвалась. Слезы застилали ее глаза и мешали смотреть, но походка была решительной и уверенной. Коньярик понуро сгорбился за столом, обхватив голову руками.

— И когда же до нее дойдет, что здесь она не дочь Бальдемара?

Суния смерила его холодным взглядом.

— Ты глупец, Коньярик! Она все еще дочь Бальдемара.

Пройдя под аркой, Ауриана почти сразу очутилась в смежном помещении, окрашенном коричневой и серой красками. Сюда гладиаторам Третьего яруса вход был строго настрого запрещен. В этом более просторном зале обедали и ужинали ветераны Второго яруса. Все три зала были расположены последовательно, от низшего ранга к высшему, и шум банкета в честь Аристоса звучал здесь гораздо сильнее.

Ауриана решительной походкой направилась по проходу между двумя рядами столов, поверхность которых блестела от пролитого масла и вина. Ее одежда мало чем отличалась от той, в которую одевались проститутки, сновавшие по залу, поэтому присутствие Аурианы поначалу не вызвало тревоги. Вокруг нее слышались угрозы, ругань, уверения в вечной дружбе, песни. За несколькими столами играли в кости, и там лежали стопки тускло поблескивающих золотых монет. Игроки то и дело ссорились и стучали кулаками по столу, хватали друг друга за грудки. Проголодавшиеся накладывали себе в миски еду из больших котлов, откуда шел парок. То, что они ели, было похоже на тушеное мясо, только очень странного, темного цвета. Девочка лет семи, почти обнаженная, если не считать пояса, украшенного драгоценностями, и венка из виноградных листьев на голове, танцевала на одном из столов, пошатываясь, словно ей дали хлебнуть вина. Мужчины, сидевшие за этим столом, медленно хлопали в ладоши в такт ее танцу. «Подземное царство мертвых душ!» — возникла в голове Аурианы тревожная мысль.

Ауриану заметили. Ее продвижение по залу сопровождалось теперь грубым гоготанием, к ней потянулись руки, в нее пытались вцепиться. «Если я замешкаюсь, они затянут меня в свою страну мрака, и я останусь здесь навсегда», — мелькнула мысль.

— Ну иди же сюда, голубка! — позвал ее один гладиатор. — Посмотри-ка, что у меня есть для тебя! Клянусь короной Приапа[9], ты не видела ничего подобного!

Ауриана ловко увильнула от расставленных рук.

В этот миг ее увидел Коракс, ужинавший за последним столом в компании наставников низшего разряда. Он моментально вскочил на ноги и стал бешено жестикулировать, подзывая стражников, стоявших через равные интервалы у стен. Но те не обратили на его призывы никакого внимания.

Когда Ауриана поравнялась с ним, он схватил ее за руку.

— Ты, ошалевшее отродье ослицы! Убирайся на свое место! Стража!

— Дай нам немного хорошей еды, и я уйду, — спокойно ответила Ауриана.

— А что ты за это нам предложишь? — раздался каркающий голос из темного пространства.

С полдюжины рук задвигались, изображая половой акт.

Коракс, у которого фигура Аурианы вызвала внезапное и очень сильное половое возбуждение, почувствовал, что у него вот-вот извергнется семя.

— Теперь ты не отделаешься от нас, Ауриния! — сказал он, тяжело дыша.

Поймав ее за запястье, он заломил ей руку за спину и стал больно выкручивать ее.

— Я позабочусь о том, чтобы на тебя надели кандалы и голую выпороли перед всеми мужчинами Третьего яруса. И не думай, что этот прощелыга Эрато спасет тебя.

Свободной рукой Ауриана ухватилась за выступ бронзовой супницы, в которой плескалась черная, пахнущая рыбой жижа, и, изловчившись, выплеснула ее изо всех сил на Коракса, окатив его с головы до ног. Он взвизгнул от боли и отпустил руку. Раздался дружный издевательский гогот. Коллег Коракса изрядно развеселила эта сценка. Ауриана отпрыгнула в сторону, а затем юркнула в следующую дверь.

— Стража! Остановите убийцу! — орал Коракс, корчась от боли, причиненной горячим супом и срывая с себя тунику. Затем он метнулся к небольшому фонтану в центре зала и окунул в воду ошпаренные руки. Несколько стражников добродушно улыбались, делая вид, что не понимают сути происходящего, остальные же отмахивались от его призывов, словно от назойливого собутыльника, предлагавшего выпить вина, когда этого никому не хотелось. Все они презирали Коракса за то, что тот постоянно пытался втереться в доверие к Торкватию и доносил о всех их прегрешениях, в том числе и о взятках, которые они брали с гладиаторов за разного рода услуги и послабления. Случай с непокорной амазонкой, сумевшей унизить Коракса, был для них забавным зрелищем, которое помогло им скоротать время на посту.

Но один из стражников все-таки узнал Ауриану и понял, что дело может принять нежелательный оборот. Он быстро устремился за беглянкой.

Ауриана, однако, успела убежать далеко вперед. У нее не было четкого плана действий. Она намеревалась найти какого-нибудь начальника постарше рангом и высказать ему все, что наболело. Она не отдавала себе отчета в том, что ее поступок может являться серьезным нарушением здешних порядков. Конечно, вся эта строгая и жесткая иерархия, отводившая каждому человеку строго определенную нишу, из которой невозможно вырваться без риска для себя, была хорошо известна Ауриане. Но, будучи чужестранкой, она не чувствовала, насколько глубоко проникла эта система в сознание людей, превратив их в слепых исполнителей чужой воли. Сейчас Ауриана походила на иностранку, которая, попав в трудную ситуацию в чужой стране, от волнения начинает выражаться на родном языке. Она поступала так потому, что у нее на родине самый презренный смерд мог обратиться с жалобой к прославленному и могущественному вождю племени.

Ауриана миновала короткий, уставленный бочками коридор. Она старалась держаться в тени, поднимаясь по лестнице с мраморными ступеньками, по обе стороны которой стояли крылатые Виктории, увенчанные лавровыми коронами. Отсюда открывался вид на огромный, неровно освещенный зал. Она видела его сквозь довольно густую пелену сизовато-синего дыма от чадящих масляных светильников и кадил с благовониями. Острые, едкие запахи затрудняли дыхание. Повсюду на разной высоте колебались язычки пламени. Казалось, они висели в воздухе сами по себе. Ауриана сообразила, что находится в лесу, где изящные деревья, отлитые из бронзы, имели вместо листьев крошечные светильники. Все ее чувства словно онемели при виде этого огромного помещения, сильно смахивающего на котел преисподней, кишевший диковинными живыми организмами. «Значит, они едят лежа», — первое, что пришло ей на ум, когда она заметила ряд постелей. Деций, должно быть, именно их называл кушетками. На них возлежали люди, похожие на патрициев. Их лба покраснели от возбуждения и напитков. Они смеялись и громко разговаривали в окружении куртизанок с подчерненными бровями, подсиненными веками и ярко накрашенными губами. Их внешность была грубой, вызывающей, бьющей по глазам. Волосы этих женщин поднимались пирамидой вверх и оттуда с высоты падали вниз, рассыпаясь на большое количество завитушек.

Значит, это банкет в честь Аристоса. Ауриана, завороженная как ребенок, наблюдавший за первым в своей жизни жертвоприношением, двинулась вперед, надеясь затеряться в этом суматошном веселье. Она понимала, что ее уже начали преследовать. Девушки в костюмах фавнов порхали по залу, разбрызгивая ароматную воду. Высокие, гибкие невольники скользили между столами и кушетками, разнося на огромных овальных подносах самые разнообразные яства, которые Ауриане даже и видеть не приходилось. Вид этого изобилия вновь зажег в ней гнев. Пищи только с одного подноса хватило бы Сунии на неделю. Откуда-то доносился нежный, переливчатый звук кифары. Эта музыка казалась воздушной, невесомой, она была несовместима с людьми в этом зале, для которых обычным делом было насилие и истязание невольников.

Стены были расписаны сценами знаменитых сражений и изображениями богов. Все эти гиперболизированные образы коней и героев произвели огромное впечатление на Ауриану. Она приняла их чуть ли не за живых. Во всяком случае, она полагала, что они движутся, если на них не смотреть. В центре зала красовался монументальный фонтан. Здесь стояла скульптура Дианы с луком в руках. Она сверкала как свежий снег под лунным светом. Вокруг нее играли обнаженные нимфы. Ауриана в изумлении уставилась на двойные струйки воды, бившие из их сосков. «Эти люди понавезли сюда диковин со всего света», — подумала она.

Затем ее глаза скользнули немного в сторону, и под огромным алтарем, устроенным перед статуей Марса, увидели стол, который стоял на небольшом возвышении. Это место наверняка было предназначено для почетных гостей. Ауриана направилась туда. Пирующие не обращали на нее никакого внимания, принимая ее за невольницу, принесшую какие-нибудь вести своему хозяину.

Да, она не ошиблась. За этим столом сидел сам Торкватий. Ауриана узнала его по плавным линиям профиля и чувственному рту, искривленному в брезгливой гримасе. Взгляд его потерял хищную остроту по причине обильных возлияний. Осталась ли у этого человека хоть капля совести? Знает ли он, что такое стыд?

Слева от Торкватия лежала женщина с надменным и величественным лицом, похожим на лицо вечной женщины, нарисованным на стене. А справа от него находился мужчина мощного телосложения, чьи длинные локоны были явно завиты горячими щипцами. На его голове красовалась гирлянда из роз.

Ауриана остановилась на почтительном расстоянии от Торкватия, который в этот момент восторженно захлопал в ладоши оттого, что из пирога, поданного невольницей и разрезанного, вывалились виноград и другие фрукты, неизвестные Ауриане. Сам пирог был выпечен в форме гуся.

Подняв глаза, Торкватий увидел Ауриану и так скривился, словно перед ним была дохлая крыса. Непрошеная гостья ограничилась легким движением головы, обозначавшим вежливый поклон.

— Прошу прощения за то, что помешала тебе, мой повелитель, — серьезно сказала она, — но я вынуждена была это сделать, ибо пришла со справедливой жалобой. Я пришла по своей воле. Мои товарищи пытались удержать меня. Мы умоляем тебя дать нам съедобную пищу и… наказать людей, которые нарочно портят ее.

Гости Торкватия остолбенело выпучили глаза. Их поразило то бесхитростное чувство собственного достоинства, с которым держалась эта скромно одетая женщина. Сам Торкватий, как и надлежало префекту, сразу же определил, кто она такая — гладиатор из Третьего яруса, которая не имела права находиться здесь.

Холодное, непроницаемое выражение его лица вдруг изменилось. Он начал быстро перебирать в голове варианты своих действий.

— Конечно, — произнес он наконец успокаивающим голосом, — ты получишь все, что необходимо. Оставайся там и не двигайся. Итак, скажи еще раз, в чем ты нуждаешься.

Одна рука Торкватия тем временем легла на рукоять кинжала, которая была украшена драгоценными камнями, а другая неприметно подала знак стражникам, стоявшим у больших дверей, ведущих на учебную арену. Шесть человек тут же стали подкрадываться к Ауриане сзади. Они боялись спугнуть эту безумную, которая могла кинуться на префекта и задушить его. Чтобы еще больше усыпить бдительность Аурианы, Торкватий через силу улыбнулся и сказал:

— А почему бы тебе не взять вон ту курицу?

Ауриана тут же почувствовала смертельную опасность. Она была обречена.

Юная невольница поставила на стол поднос с жирными аппетитными курами, зажаренными в лимонно-медовом соусе. Ауриана присмотрелась получше. Да, настоящие куры, а не пироги, похожие на них. Как им обрадуется Суния!

«В любом случае мне конец, так почему бы и не взять одну из этих птиц, от которых слюнки текут? Почему не сделать Сунии этот последний подарок?»

Быстро, но с опаской Ауриана схватила курицу и засунула ее за веревку, которой была опоясана ее туника. Все это время она не переставала следить за тем очень большим человеком с гирляндой роз. Его спина была неестественно прямая, а лицо было повернуто в сторону. Почему он так упорно старается не показывать ей лица?

Красотка с лицом белее мела поддела этого скромника.

— Уж не испугала ли она тебя, Аристос?

Аристос. Ну конечно же, это он.

В этот момент Ауриана почувствовала приближение стражников. Она мгновенно повернулась кругом и увидела их в двадцати шагах от себя с обнаженными мечами. Она не могла позволить им убить себя, словно животное, попавшее в западню. Умереть надо сражаясь, с оружием в руках, иначе святые могилы предков будут покрыты позором. За кушеткой Аристоса стоял невольник и большим ножом нарезал на тонкие куски вареную баранью лопатку. Ауриана прыгнула на него, намереваясь завладеть этим оружием. Но как назло именно этот момент выбрал Аристос, чтобы привстать и протянуть свой опустевший кубок девушке, которая держала кувшин с вином. Ауриана задела Аристоса за плечо и растянулась рядом с ним на кушетке. И тут наконец она увидела его лицо.

О, нет, нет! Не может быть! Только не это! Ты же мертв, мертв! Зигвульф был уверен в этом. Все считают тебя мертвецом. Чудовище, убирайся назад, в царство Хелля! Откуда ты взялся здесь? Презренное отродье, убийца Бальдемара, всеобщее проклятье.

Аристос оказался Одбертом.

Ауриана поспешно соскочила с кушетки. Забыв про нож, пустилась прочь от этого места, натыкаясь на столы. Сердце бешено стучало в ее груди.

Этого не должно было произойти, но это случилось. Мы обречены. Бальдемар и моя страна остаются неотомщенными. Она вспомнила о шраме на толстом затылке Аристоса. Это был след от раны, нанесенной ею разбитым стеклянным рогом для вина той ночью, когда он изнасиловал ее на болоте.

Если этот стервятник жив и здоров, значит, мой народ бедствует. Как роскошно ему живется здесь! Неудивительно, что мы испытываем такие страдания.

За спиной Аурианы раздавались женские визги, перекликались стражники. Пирующие повскакивали со своих мест и засуетились между столами. Вид стражников с мечами наготове не способствовал дальнейшему веселью.

Ауриана бежала, ничего не замечая перед собой, спасаясь от призрака Аристоса-Одберта, словно от своей смерти, явившейся к ней в этом обличье. Когда около десятка стражником уже охватили ее полукольцом, одна из сирийских танцовщиц со змеями от страха выпустила пресмыкающееся, и оно поползло за Аурианой. Люди в ужасе шарахались от скользившей по полу змеи и даже стражники вынуждены были отстать, уступая место для этой опасной гадины. Ауриана вырвалась вперед, намереваясь укрыться за фонтаном Дианы, однако мраморный пол, мокрый и скользкий, затруднял ее движения. Она поскользнулась и натолкнулась на стол, ломившийся от всяких кушаний. Серебряные подносы и кувшины для омовения рук покатились с грохотом и звоном на пол. Подвесные светильники на бронзовом дереве закачались, масло кое-где закапало, а кое-где полилось ручейками. На полу образовались лужи, тотчас взявшиеся огнем, который перекинулся на столы и кушетки, и вскоре позади Аурианы уже полыхало несколько костров.

Раздался вопль «Пожар!», и все заметались в панике, полностью перекрыв стражникам дорогу к Ауриане. Несколько человек сделали вид, что ловят ее, но остальные, наоборот, поощряли ее своим смехом и улыбками, находя все происшествие не более чем забавным спектаклем. Один кутила даже ударил в экстазе стражника, который ответным ударом в челюсть сшиб обидчика с ног. Повсеместно вспыхнули драки. Весь этот гвалт перекрывал резкий, мужеподобный голос сирийской танцовщицы, звавшей свою любимую змею.

Одним прыжком Ауриана преодолела лестницу, по которой она еще совсем недавно поднялась в этот зал. Она быстро пробежала по коридору и затерялась среди ветеранов и проституток в столовой Второго яруса. Ей казалось, что вот-вот обрушатся стены. Как быстро и непоправимо рухнули все ее дальнейшие надежды в этой жизни!

«Ну что ж, по крайней мере, я умру в борьбе с этим безумием. Здесь я раскрылась полностью. Судьба обещает нам порядок и благополучие, а затем словно в насмешку создает вокруг нас хаос. Однажды они не дали мне погибнуть за мой народ, а сегодня они хотят убить меня из-за жареной курицы. Как нелепо погибать из-за своего безрассудства! А я-то думала, что хорошо усвоила этот урок еще в юности — не отдаваться никогда во власть гнева».

Когда Коракс увидел бегущую Ауриану, которую преследовали стражники, желание отомстить затмило у него последние остатки разума. Отдуваясь, он засеменил к входу в главный зал, где находилась учебная арена, протолкнулся мимо стражников и несколько раз сильно дернул за веревку колокола, который был предназначен для подачи тревоги в случае массовых волнений.

Он с удовлетворением подумал, что уж теперь-то эта спятившая ведьма не уйдет от наказания и с лихвой получит все, что ей причитается.

Неистовый набат вызвал переполох во дворце, и там были приведены в полную боевую готовность две центурии преторианцев. Двум отрядам городских когорт было приказано выступать к школе.

Известие об этом еще более усилило общую панику. Гладиаторы и проститутки, опрокидывая столы, в страхе бросились к выходам. Стражники решили забаррикадировать проходы между обеденными залами, опасаясь, что гладиаторы Второго яруса могут выломать двери. Теперь, решили они, этой несчастной ни за что не выбраться. Но оказалось, что поймать ее не легче, чем мышь в стоге соломы. Ауриана ужом скользнула под столом, вынырнула из-под него с другой стороны и слилась с общей массой орущих, суетящихся людей.

Наконец, Ауриане удалось преодолеть последнюю дверь и вбежать в столовую, где находились новички. Суния и Коньярик закрыли ее своими телами. Буквально через несколько секунд в помещение ворвались стражники, которые, работая плетками, вырвали Ауриану из плотного кольца ее соплеменников. Тем временем на помощь стражникам подоспело подкрепление, и вскоре там было не протолкнуться. Все это выглядело довольно комично, если учесть, что им противостояла всего одна невооруженная женщина.

Довольно быстро они осознали нелепость ситуации, и в зале наступила неловкая тишина, прерываемая лишь отдаленными хлопками — это невольники тушили пожары, сбивая пламя тряпками.

Послышался сильный скрежет — по полу волокли на место тяжелый дубовый стол. В баррикадах отпала необходимость.

Через некоторое время в столовую вошел пылавший гневом Торкватий и, раздувая ноздри, окинул взглядом все помещение. В его глазах был заметен сумасшедший блеск, от которого стражники заметно оробели и стали похожи на провинившихся псов, поджавших хвосты в ожидании выволочки от своего хозяина. Позади Торкватия, словно его тянули за веревочку, семенил Коракс, а вслед за Кораксом с тревогой хмуривший брови Эрато.

— Отдайте ее мне! — умолял Коракс Торкватия столь отчаянно, словно речь шла о его собственной жизни. Широким жестом он указал на стражников. — Эти подлецы полностью бездействовали и не приняли никаких мер, когда я сказал им, что эта девка сбежала. Они только смеялись, словно пьяные мальчишки-педерасты! Я уж примерно накажу ее, так же, как будут наказаны эти стражники.

— На этот раз высекут тебя, и ты будешь так орать, что захлебнешься собственной пеной, Коракс! — огрызнулся стражник, связывавший за спиной руки Аурианы при помощи пеньковой веревки. Он кивком указал Торкватию на Коракса. — Этот осел в человеческом облике объявил общую тревогу. Пусть теперь объяснит префекту городских когорт причину. Думаю, тот не будет в восторге от того, что весь переполох из-за одной женщины, которая украла жареную курицу.

— Волки! Убийцы! Я не крала! — голос Аурианы звучал громко и чисто, привлекая к себе внимание.

— Заткните ей рот! — приказал Торкватий.

Стражник ударил Ауриану по лицу, но не очень сильно. Ее простота и одухотворенность вызывали у стражников некоторую симпатию.

Торкватий повернулся к Кораксу.

— Если только завтра я увижу здесь твою изъеденную вшами шкуру, то прикажу выгнать тебя плетками. Сгинь!

Разделавшись с Кораксом, он снова обратился к стражникам, которые держали Ауриану.

— Ну, а теперь к делу. Нужно решить судьбу этой преступницы. На какой день у нас назначены казни?

— Через два дня после нонов, — ответил один из стражников.

В разговор вмешался Эрато.

— Мой повелитель, пожалуйста, остановись, одумайся! — тихо и настойчиво произнес он. — В том, что случилось, не только ее вина.

— Эрато, когда человек становится таким милостивым и мягкосердечным, как ты, ему пора сменить это место на овчарню и заняться выращиванием овец.

Эрато наклонился поближе к префекту.

— Послушай, я прошу тебя! Это кажется невероятным, но ты должен поверить мне — ей нет цены. Я знаю твои мысли, ты думаешь, что она всего лишь женщина. Но мне еще никогда не доводилось видеть такого гладиатора. По своему уму и сообразительности она превосходит их всех вместе взятых. С ней можно сравнить лишь твоего любимца Нарцисса, который сражался во времена Нерона.

— Тот, кто рассказал тебе о моей любви к шуткам, когда затрагивается серьезное дело, просто посмеялся над тобой.

— О, Немезида! Это не шутка. Ты должен поверить мне. Поединок с ее участием соберет толпы зрителей, не меньше, чем кто-либо из знаменитостей Первого яруса, если даже не больше, если принять во внимание, что она — женщина.

— Мне все равно, что она соберет — толпы или же полчища мух на свой труп, — прервал его Торкватий, медленно и отчетливо выговаривая слова, как будто Эрато был школьником, которому нужно было вдолбить в голову простые азбучные истины. — Под этой крышей находится свыше тысячи превосходно подготовленных убийц, и если только они вздумают восстать одновременно, то смогут перерезать нам глотки в мгновение ока, а затем устроят такую же резню во всем городе. Это отребье можно держать в подчинении только страхом. Многие из них стали свидетелями того, как эта злобная мегера напала на наставника, пусть даже на Коракса. Кроме того, она пыталась убежать отсюда. Может быть, ты хочешь из своего кошелька оплатить весь ущерб, который она нанесла, чтобы нам не пришлось сообщать об этом казначейству?

Торкватий улыбнулся с притворным сожалением и заботой.

— Дисциплина всегда должна брать верх над чувствами, добрейший Эрато, — продолжил он. — А теперь возвращайся к своим обязанностям и сохраняй молчание. Мой приговор таков: на второй день после нонов, когда в полдень будет проводиться представление со зверями, привяжите ее к столбу и напустите на нее медведей. Пусть публика потешится.

Суния завыла. У Коньярика по лицу текли слезы, но он этого не замечал. Торгильд весь подобрался, словно леопард перед прыжком, глаза его были полны дикой ярости. Он начал выкрикивать проклятия, и понадобилось пять стражников для его успокоения.

Эрато наблюдал за происходящим, стиснув зубы и сжав кулаки. Его охватила волна отчаяния, в голове проносились обрывки мыслей, смутных планов. К своему изумлению он обнаружил, что готов расплакаться. Такое с ним случалось впервые со времени смерти его жены. Она умерла от чумы, эпидемия которой приключилась при Императоре Тите. «Она опутала меня своими сетями и стала дорога мне, словно собственное дитя. Такое чувство, очевидно, дано испытать лишь пожилому учителю, когда вдруг ему попадается самый блестящий и многообещающий ученик в его жизни». Он понял, что с появлением этой женщины в нем вновь воспылала угасшая надежда. Она была как бы полотном, на котором он мог изобразить свою жизнь в улучшенном варианте. Он едва лишь начал обучать Ауриану, но уже ему хотелось видеть ее побеждающей в схватке. Эрато желал этого даже больше, чем богатства, чинов или благосклонности Императора.

Эрато покинул школу и, не теряя времени, отправился во дворец, где надеялся расположить в свою пользу какого-нибудь влиятельного чиновника, который бы мог заставить Торкватия изменить свое решение. В канцелярию, куда обращались с петициями, ему удалось поспеть незадолго до ее закрытия. Чиновники выслушали его весьма холодно и сообщили, что аудиенцию у Домициана он сможет получить не раньше чем через два месяца. С плохо скрываемым пренебрежением они осведомились, осмелится ли он беспокоить Императора по такому пустяковому делу в то время, когда Домициан по горло занят подготовкой к войне с Дакией[10].

Ничего не добившись, Эрато отправился в контору городского префекта, но и там какой-то писец презрительно сообщил ему, что префект в свое время обязательно заслушает показания свидетелей этого бунта, а пока следует идти домой и ждать повестки. В страшном смятении Эрато стал лихорадочно перебирать в голове людей, к которым он мог бы обратиться. Советники Императора? Но это были настоящие волки, которые готовы сожрать своих детей ради увеличения своего влияния. Впрочем, нет, среди них есть один, который, как говорят, охотно выслушивал любого независимо от его общественного положения.

И тогда Эрато поплелся в ту часть дворца, где размещался кабинет и приемные покои Первого советника Императорского Совета Марка Аррия Юлиана. Он уже слышал о том, что Марк Юлиан часто задерживался у себя в кабинете и работал до шестого часа после захода солнца, а затем возвращался в свой особняк, где еще долго продолжал трудиться над своими философскими сочинениями. Слух этот действительно был правдой. Марк Юлиан все еще усердно работал, хотя все остальные высшие государственные чиновники уже давно разошлись. Эрато был приятно поражен тем, что его тут же, без всяких проволочек вежливо пригласили к самому Первому советнику. Он еще более был поражен, когда увидел, что Марк Юлиан располагал достоверными подробнейшими сведениями о произошедшем в школе. Он даже знал о приговоре, вынесенном Ауриане. Эрато подумал, что шпионам этого человека есть смысл принять участие в соревнованиях по бегу на следующих императорских Играх.

Марк Юлиан был очень осторожен, хотя и не мог полностью скрыть своего возбуждения. Он задавал Эрато короткие, четкие вопросы совершенно неожиданного характера. В основном они касались деталей тех сделок, которые заключал Торкватий. Эрато старался давать как можно более исчерпывающие ответы Безошибочный инстинкт подсказывал ему, что сейчас не время проявлять лояльность к своему начальству Юлиан уже было отпустил его, но вдруг снова вернул с порога и задал такой необычный вопрос, что Эрато сначала не поверил своим ушам.

— Эрато, если бы тебе поручили, ты бы смог управлять этой школой?

— Я всегда считал бессмысленным и вредным рассуждать о невозможных вещах.

— Давай не будем слишком поспешно судить о том, что возможно, а что невозможно.

— Ну что ж. Да, конечно смог бы. Я не из знатного рода, но я знаю каждую мышиную нору в этом здании также знаю и то, чего стоит каждый из тех, кто в нем живет И уж определять способности гладиаторов я умею не так, как делали это все те эпикурейцы из сословия всадников которые не работали, а просто отдыхали там в последние годы, делая вид, что командуют школой.

Улыбка Марка Юлиана понравилась Эрато. Это была улыбка человека энергичного, талантливого, знающего чего он хочет и как этого добиться.

— Хорошо. Этого достаточно. Можешь идти. Не удивляйся если утром ты получишь неожиданные вести.

Глава 41

После того, как Эрато ушел, Марк Юлиан со всех ног поспешил на улицу, чтобы нанять экипаж. Император находился на вилле Альбан, это примерно в часе езды.

Зимний вечер, как нарочно, выдался ветреный и промозглый. То и дело принимался моросить мелкий дождик. Пробегая по задрапированным роскошной материей коридорам дворца, Марк Юлиан вдруг сообразил, что его одежда не соответствовала случаю — на нем была добротная, но простая туника и плащ. Домициан счел бы личным оскорблением, если бы Марк Юлиан появился перед ним без тоги. Ехать переодеваться не было времени. Домициан наверняка ляжет почивать. И откладывать на завтра было опасно — план мог сорваться. Случайно ему навстречу попался вольноотпущенник Галла, которого он слегка знал. Марк Юлиан наспех обменялся с ним словами приветствия.

— Полибий, дорогой мой! — сказал Марк. — Какая на тебе красивая, безупречно чистая тога!

— Да, это так, — ответил немало озадаченный вольноотпущенник.

— Я куплю ее у тебя!

— Это что, шутка? — воскликнул он, но прямой взгляд Марка Юлиана говорил, что тот не шутит. — Но ведь сейчас холодно!

— Хватит ли пяти тысяч сестерций на твое согревание?

— Ты с ума сошел! — сказал Полибий, однако тотчас начал разматывать тогу — он был небогат. — Она прошла десятикратную обработку у сукновала.

— Она просто восхитительна. Вот тебе записка на деньги. Завтра получишь их у Диокла.

Вскоре Марк Юлиан ехал в экипаже, нанятом у Капенских ворот. Вокруг уже почти совсем сгустились вечерние сумерки. Всю дорогу он обдумывал и логически выстраивал цепь обвинений против Торкватия. Они должны были привести к его отставке и ссылке, но не к смерти. Он презирал этого человека, но такие чувства не должны были стать причиной для судебной расправы. Для достижения желаемого нужно было учитывать три фактора: ранг Торкватия, характер и масштабы нарушения им закона и настроение Домициана, которое пока было неизвестно ему. Марк Юлиан еще не определил, что же он скажет Домициану, а экипаж уже остановился у ворот. Начальник караула преторианцев провел его, не задавая вопросов, в зал, где восседал Домициан, погруженный в глубокие раздумья Император читал и анализировал сообщения своих доносчиков, в которых те пересказывали наиболее важные детали застольных разговоров влиятельных сенаторов.

Марк застал его в добром расположении духа. Домициану только что сообщили, что его жена забеременела. Кроме того, прибыл гонец с долгожданными вестями из Северной Африки, который сообщил, что его легиону удалось уничтожить одно местное племя, отказавшееся платить дань. Император еще больше обрадовался, увидев перед собой Марка Юлиана, который проделал немалый путь для встречи с ним. Это льстило ему, так как доказывало, что Первый советник все еще уважает его. Юлиан притворился, что пришел к нему по другому поводу — у Домициана наверняка возникли бы подозрения, если бы Марк Юлиан выступил в роли заурядного доносчика. Поэтому Марк Юлиан сначала попросил у Домициана совета по делу, в котором были замешаны многие писцы и чиновники судов, занимающихся делами о наследственном имуществе. Речь шла об огромных взятках, которые они вымогали. Попутно он упомянул о новом варианте игры в александрийские шахматы, которые очень увлекали Императора, а Марк был его постоянным партнером. Как он и надеялся, Домициан тут же предложил сыграть партию. Пока они играли, Марк упомянул о часто слышимых им уличных разговорах, в которых люди сетовали на то, что Игры потеряли свое былое великолепие и потускнели. Слова Марка больно ударили по самолюбию Императора, хотя он сумел сохранить довольно безразличный вид. Домициан рассматривал Игры как один из способов прославить свое правление.

Он начал задавать Марку вопрос за вопросом, и теперь намеки на неправильное расходование Торкватием государственных средств, которые были сделаны в начале игры, казались совершенно естественными. Марк Юлиан выдал несколько интересных обрывков информации, заинтриговавших Домициана, и перевел разговор на другую тему. Император, однако, уже проглотил наживку и заставил Марка Юлиана вернуться к этому вопросу, что тот и сделал с мастерски разыгранной неохотой. Он рассказал все, что знал.

Торкватий поместил львиную долю доходов школы за первое полугодие в рискованную торговую сделку, которая, как и следовало ожидать, провалилась. Иногда он, чтобы скрыть потерю денег, в ежемесячных отчетах стал завышать расходы по содержанию школы и экономить на питании гладиаторов. Он покупал дешевых, но второсортных бойцов и кормил их чем попало, из-за чего в школе вспыхнул бунт, причинивший значительный ущерб. Император скоро наверняка получит подробный доклад об этом происшествии, имевшем место всего лишь несколько часов назад.

Домициан слушал не перебивая с помрачневшим лицом. Внезапно его настроение изменилось.

— Послушай, Марк! — воскликнул он. — Давай напустим холодного северного ветра и заморозим эту пылкую страсть к финансовым авантюрам. И раз уж ты разоблачил этого проходимца, наградой тебе станет мое разрешение выбрать место, куда мы сошлем его на исправление.

Заостренным концом стиля он показал на большую карту мира, размещавшуюся на двух стенах. — Вот здесь, на южном берегу Черного моря у нас есть прелестная колония, Битиния. Это паршивейшее место создано богами, чтобы у меня было куда ссылать предателей, циников, бездарных поэтов и дураков. Выбери ему деревню, маленькую примитивную деревню, где этот мошенник сойдет с ума от скуки.

Марк Юлиан с трудом скрыл горечь разочарования от мысли, что как это сейчас просто — сказал несколько слов в нужное время, и человек уничтожен.

Гораздо больше труда ему пришлось приложить, чтобы добиться назначения Эрато на пост префекта школы. Сначала Император удивленно посмотрел на своего советника и буркнул что-то неразборчивое. Затем, будучи припертым к стенке, он пожаловался:

— Но ведь некоторые могут сказать, что ты выставляешь меня в дурацком свете, заставив назначить на эту должность человека столь низкого происхождения.

— Но этот довод говорит в его пользу. Он не будет относиться к своему назначению как к временному пристанищу в ожидании повышения.

— Ты же знаешь, что префектом школы может стать лишь человек, принадлежащий к сословию всадников[11]. Если я отдам школу простому вольноотпущеннику, всадники могут зароптать. Такого нарушения иерархии еще не было.

— Для всадников, управляющих гладиаторскими школами, такой поворот послужит хорошей встряской, в которой они давно нуждаются, потому что в последнее время вместо выполнения своих прямых обязанностей они погрязли в пиршествах, разврате и казнокрадстве. Все они — солдаты с большим военным опытом, поэтому неудивительно, что в школах царят такие же порядки, как и в легионах. Ты пробовал хоть раз подсчитать потери, нанесенные постоянными бунтами, которые вызваны бессмысленно жестокой дисциплиной? Эрато будет управлять этим заведением как школой, а не как центурией или когортой. Он будет служить тебе как никто другой. Все остальные были случайными людьми, а для Эрато это составляет смысл всей его жизни. Он будет знать свое место именно потому, что не является всадником, его нетрудно будет держать в руках. Если назначить кого-то другого, все беды начнутся сначала.

Домициан скорчил кислую гримасу и некоторое время сидел молча. По его глазам было видно, что он пытается доискаться до истинных мотивов, двигавших Марком Юлианом.

— Женщина — как звали ту буйнопомешанную? — внезапно изрек он. В его глазах зажглись огоньки недоверия, и он наклонился к Марку Юлиану, словно кот, ожидающий у мышиной норки свою добычу. — Я слышал, что этот твой Эрато взял ее под свое крыло.

Марк Юлиан весь внутренне содрогнулся в ожидании катастрофы, но старался держаться спокойно и естественно.

— Откуда мне знать? — сказал он, изображая раздражение. — Я не слежу за такими вещами, ты же знаешь мое отношение к Играм.

— Да уж ладно, довольно. Что я тебе сделал худого? Не утомляй меня всем этим вздором. Я еще успею вытянуть из тебя всю правду. Неужели ты хочешь сказать, что она нисколько не заинтриговала тебя? Хоть чуть-чуть? Может ли вся твоя философия объяснить, почему твое присутствие постоянно напоминает мне о ней? Ты похож на нее не только точно такой же высокомерной невинностью, но и склонностью к глупому, бесполезному самопожертвованию… Что касается меня, то я вообще не думаю о ней. Она всплыла в моей памяти только потому, что ты заговорил об Эрато.

Марк Юлиан лихорадочно пытался найти веский аргумент, который бы убедил Домициана в какой-то особой связи Эрато с Аурианой.

— Эрато сэкономит нам не только деньги, — наконец заговорил он, — но и жизни, драгоценные жизни. Хорошо известно, что толпа жаждет значительно меньше крови, когда гладиаторы в своих схватках показывают превосходную подготовку и мастерское владение оружием.

— Ах! — с восторгом произнес Домициан, словно он сделал удачный ход и выиграл партию. — Вот оно! А я-то уже начал тревожиться. Теперь я спокоен. Наконец-то я знаю подлинные мотивы твоих поступков. Идиотское пифагорейское понятие о сострадании. Как я только раньше не догадался? — Домициан погрозил Марку Юлиану пальцем. — Ты пристаешь, как рипей. Ну ладно, я отдаю Эрато пост префекта. Но если он проявит нелояльность ко мне или окажется некомпетентным, я не забуду, кто его предложил.

На следующий день, ближе к вечеру Эрато, который так и не успел толком прийти в себя после получения приказа о своем новом назначении, занял кабинет префекта.

Первым его шагом после вступления в должность была отмена приказа о казни Аурианы. Затем он велел произвести строгую проверку пищи, выдаваемой гладиаторам Третьего яруса.

У Аурианы возникло ощущение, что десница бога подняла ее из кромешной тьмы. Она чудом избежала позорной смерти. Марк Юлиан был жив и здоров, он ради ее спасения расправился руками Императора с этим зверем Торкватием. Она так и не узнала бы ничего о своем спасителе, если бы сам Эрато не упомянул его имя с таким почтением, что это изумило ее. Обычно Эрато не скрывал своего презрения и недоверия к сильным мира сего. Крылья любви, испытываемой ею к Марку Юлиану, подняли Ауриану на такую высоту, что она и радовалась, и пугалась. Этой страсти было невозможно противостоять, она уносила ее все дальше и дальше от того, что было привычно и знакомо. После тяжелых испытаний последних лет у нее появилось ощущение покоя и умиротворенности Где-то впереди, рядом ее ждала тихая гавань. Слишком долго она чувствовала себя одинокой рябиной, растущей посредине огромного поля и дающей приют другим под своими ветвями. Она уже совсем забыла, когда последний раз о ней кто-то заботился. На нее нахлынули воспоминания о тех днях, когда их храм еще стоял, а в мире все казалось прочным и незыблемым, как скала. Но теперь она чувствовала иллюзорность всего этого. Инстинкт предупреждал ее, что храм легко может сгореть, а все остальное — рухнуть. Защита Марка Юлиана была для нее родником, из которого можно утолить жажду, но не морем, в которое можно погрузиться целиком. Ауриана старалась не забывать, что только Фрия может сохранить человека от всех бед. Но тем не менее она находила все большее утешение в любви Марка Юлиана.

По возвращении в свою камеру Ауриана быстро остудила ликование Сунии, рассказав ей о своем открытии, сделанном ею на банкете в честь Аристоса. Сначала Суния отказалась этому поверить. Она говорила, что Ауриана видела оборотня, привидение или какое-либо создание злого волшебника.

— Суния, это был Одберт. И он был живой, живой! Как червяк, что ползает по трупам. В этом нет никакого колдовства, и никакие призраки тут ни при чем. Просто его отослали в Рим вместе о другими пленными хаттами. Он пробыл здесь уже полтора года. Конечно, он надеялся, что меня убьют прежде чем я найду его, — ее глаза вдруг вспыхнули огнем от осенившей ее догадки.

— Суния, это он пытался отравить меня, когда я сидела в карцере. Я уверена в этом.

Постепенно до Сунии дошло, что Ауриана говорит правду, и в ее глазах появился ужас.

— Мы дышим воздухом, отравленным его дыханием! Что нам делать? Мы — пленники. Что нам остается? Мы можем лишь с бессильной ненавистью наблюдать за тем, как он утопает здесь в роскоши и развлечениях.

— Успокойся. Мы все восстанем против него. Я пока еще не знаю, что предпринять, но в этом деле решение не должно зависеть от меня одной. Сегодня за ужином мы устроим совет.

Волнуясь, Ауриана поднялась и подошла к маленькому окошечку на двери камеры. Через коридор напротив в толстой стене было высокое узкое окно, в которое можно было увидеть призрачный диск почти полной луны. Мысленно Ауриана обратилась к ней и стала творить молитву, беззвучно шевеля губами. Но силы духа у нее от этого не прибавилось — луна казалась слишком слабой, далекой, тусклой. Ауриана почувствовала, как определенность и ясность оставляют ее, улетучиваются. Так было всегда в момент дурного предзнаменования, и из потаенных уголков души опять рвался наружу прежний стыд, который отравлял ее сердце, заполнял легкие, не давал дышать.

«Я думала, что хотя бы наполовину преодолела этот стыд, но он опять возвращается ко мне в миг моей слабости, словно поджарый серый волк, который выползает из сугробов, когда чувствует свою смерть или предстоящую поживу».

— Проклятье, висящее на мне, вечно, — едва различимо произнесла она. — Оно преследует меня в снах и наяву, везде, где бы я ни была.

Ауриана говорила, и ей казалось, что голос не принадлежал ей. Он становился осязаемым и, как жестокая, не знающая жалости рука, срывал повязку с почти зажившей раны.

— Мы потерпели поражение, и вина за это лежит на мне. А Одберт живет припеваючи. Я виновата в том, что никто не отомщен, в том, что наше племя рассеялось по миру, а над нами издеваются в этом месте — где людей учат драться между собой подобно собакам.

В голосе Аурианы звучала такая боль, что у Сунии перехватило дыхание. Она медленно встала с пола.

— Ауриана, из тех, кто остался в живых, никто не верит в то, что ты опозорена. Так думаешь только ты, — Суния заколебалась, не будучи уверенной в своем праве говорить об этом, но затем отважилась продолжать. — Я не понимаю… но значит судьба оставила жизнь Одберту, хотя еще неясно, с какой целью. Раз боги не перерезали нити наших жизней, значит, у них есть намерение соткать эти нити вместе. Этот человек в саду Императора, который, по твоим словам, любит тебя и который все видит глазами Водана, разве он, увидев твой позор, не стал бы презирать тебя? Но он ничего не увидел.

Ауриана повернулась, посмотрела на подругу, и ее губы раздвинулись в усталой улыбке.

— У тебя интересные мысли, Суния. Но что он может знать о чувстве стыда и позора? — она снова отвернулась к окошечку. — Он надежно укрыт броней своей царственной праведности.

Суния робко приблизилась к своей подруге. На ее устах тлело подобие улыбки.

— А может быть, судьба столкнула нас с Одбертом в это время не из-за проклятия, лежащего на тебе? Наверное, еще одно испытание ниспослано твоему великому сердцу. Одберт для тебя является воротами, через которые ты войдешь в иной мир.

— В иной мир? — Ауриана тепло улыбнулась. — Ты наделена даром поднимать дух, ободрять людей. Я даже не знала об этом!

Суния немного смутилась.

— Я тоже.

Ауриана взяла ее за руку, не сказав больше ни слова.

«Я сражалась изо всех сил, но этого никогда не бывало достаточно, — подумала Ауриана, вспоминая, как она бросила копье в строй легионеров, когда ей сказали, что убьют Авенахар, если она не откроет ворота крепости. — Но может быть, на этот раз ветер поможет и понесет копье. Может быть, оно долетит до звезд, и этого наконец хватит?»

Глава 42

Всю зиму Домиция Лонгина мучилась, испытывая желание положительно ответить на просьбу Марка Юлиана и одновременно избавиться от страха за свою жизнь. Эти два чувства попеременно овладевали ею, и она была похожа на мотылька, кружащего вокруг пламени свечи. Притяжение к огню уравновешивалось боязнью неизвестности.

Однажды вечером Домиция Лонгина оказалась в таком положении, когда встречи с Марком Юлианом невозможно было избежать. Она обедала в своих покоях Западного Дворца в обществе друзей, известных своими литературными претензиями. Все они пользовались благосклонностью Императора. Там были около дюжины заурядных лирических поэтов в компании трех знатных дам и несколько авторов тяжеловесных эпических произведений. Домиция Лонгина не смогла заставить себя прочитать их труды, потому что они все пестрели слащавыми похвалами в адрес Императора. Окна ее обеденного зала выходили в сад, где уже развернулось строительство небольшого здания библиотеки, в котором Домиция Лонгина намеревалась хранить редкие произведения ранней греко-латинской поэзии. Строительство приостановилось на неопределенное время, когда Атрид, архитектор, назначенный ведомством общественных работ, внезапно заявил, что проект, который она одобрила, никуда не годится, хотя никаких веских аргументов в поддержку своих слов так и не смог найти. Сначала он жаловался на песчаный грунт, затем ссылался на невозможность отыскать редкий мрамор, который, по мысли Домиции, должен был пойти на отделку здания. Императрица подозревала, что истинные причины проволочек крылись в желании Атрида угодить скорее Домициану, чем ей. Ее муж узрел в этом плане анархические тенденции со стороны Домиции Лонгины, опасаясь, что библиотека может стать для нее прибежищем, где она будет совокупляться с талантливыми поэтами. Иногда ей казалось, что Домициан просто завидует ее способности различать настоящие таланты в поэзии.

Императрица вошла в столовую только после того как все гости расселись по своим местам. Два скучающих преторианца стояли у входа в помещение, а еще шесть размещались вдоль стен. Они напоминали о том, что недремлющий глаз Домициана продолжает следить за ней повсюду.

Неожиданно для себя она увидела Марка Аррия Юлиана, который с весьма спокойным и уверенным видом развалился на кушетке, стоявшей напротив той, которая предназначалась для нее. Рядом с ним находились юный Кастор и пожилой Лукулл. По мнению императрицы Марк Юлиан вел себя слишком дерзко и вызывающе, непринужденно обмениваясь шутками с ее друзьями. Он был похож на зверя, еще не вышедшего на охоту, однако уже начавшего чутко реагировать на любой подозрительный звук или движение.

Домиция Лонгина почувствовала, как в душу ей постепенно вползает страх, слепой и холодный.

Кто впустил его? Хотя с другой стороны, кто мог не впустить такого человека? Преторианцы наверняка полагали, что Первый советник находится здесь с благословения ее мужа — понаблюдать за ней в окружении ее друзей, хотя все, конечно, обстояло иначе. Скорее всего, он пришел, преследуя свои, непонятные ей цели. Что ж, поиграем немного в его игру. Так подумала Домиция Лонгина, приветствуя Марка Юлиана так, словно она непременно ожидала его увидеть в числе своих друзей. «Будь он проклят! — еще подумала она. — Неужели он не понимает, что здесь полно любопытных глаз и ушей!»

Панический страх и непонятное возбуждение переплелись внутри ее в один тугой узел, когда она встретила взгляд его понимающих, улыбающихся глаз.

Что он намеревался делать? Увести ее в какой-нибудь отдельный кабинет прямо на глазах этих преторианцев? Поэты поначалу сторонились Марка Юлиана, но отменное сетинийское вино постепенно усыпило их бдительность и развязало языки. А сам Марк Юлиан тем временем засыпал хозяйку вопросами о ее незаконченной библиотеке. Та тщетно пыталась сохранить безразличный вид. Теперь ей стало ясно, почему даже те друзья, которых она считала мелкими сплетниками, называли Марка Юлиана обаятельным собеседником. Она получала огромное удовольствие от созерцания его лица и без боязни смотрела ему прямо в глаза или на его руки, которые завораживали ее изяществом своих линий и грациозностью движений, когда их хозяин подавал блюдо с яствами или чертил различные фигуры, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, когда доказывал ошибочность позиции Атрида.

— То, чего ты хочешь, может быть исполнено.

Неужели он пришел только с этой целью — доказать, что ее библиотеку можно построить? На миг в ее мозгу промелькнула шальная мысль — что было бы, если бы окружающие догадались, насколько возбуждающе действуют на нее понимающие улыбки Марка Юлиана.

Один раз она заметила тревогу в его глазах. Это случилось, когда он уловил отрывок беседы между Кастором и Лукуллом, в котором речь зашла о порочности Юниллы.

— Как только она смогла? — с восхищением воскликнул Кастор. — С таким же успехом она могла совокупляться и с быком.

— Это случилось в прошлом году, ты отстал от жизни.

— А ты уверен в том, что это был Аристос?

— В этом нет никакого сомнения. Я знаю человека, который частенько выпивает вместе с часовым, впустившим ее за взятку к нему в камеру, — продолжал Лукулл, обрадовавшийся тому вниманию, с которым участники обеда стали прислушиваться к его рассказу. Он решил блеснуть своими знаниями последних римских сплетен. — По словам того человека в прошлый раз она выползала из его камеры совершенно обессиленной, словно выжатая тряпка. Вы только представьте себе, чтобы ублажить ее, Аристос смягчает свои волосы на ногах с помощью скорлупы грецких орехов.

Лукулл сделал паузу, выжидая, пока смолкнет смех.

— Как вам это нравится? — продолжал он. — Вообразите жемчужные руки Юниллы, белые, как морская пена, как молоко из груди Афродиты, обвивающие этого сопящего, хрюкающего волосатого бегемота, по которому бегают вши. На эту тему можно было бы написать превосходную оду, не правда ли?

Домиция Лонгина укоризненно посмотрела на Кастора и Лукулла, ошибочно истолковав напряженное молчание Марка Юлиана как свидетельство того, что в нем еще живы остатки привязанности к этому развратному созданию, которое было когда-то его женой.

— Пусть говорят, меня это уже не трогает, — сказал он, проследив за взглядом императрицы.

Однако о подлинных причинах его тревоги догадаться было трудно. Он же думал, что Юнилла выслеживает не одного, а сразу двух мужчин. Она что-то заподозрила. Это очевидно, потому что она обставила Марка Юлиана на аукционе, купив лошадь Аурианы. Аристос в ее вкусе, это вне всякого сомнения, но еще больше она жаждала взять с поличным своего мужа, высветив перед всеми его связь с Аурианой. Теперь Аристос полностью в ее распоряжении вместе с головорезами и шпионами, которыми кишит вся школа. Она затаится и будет следить. Может случиться так, что стражник, которому нужно будет дать взятку, чтобы проникнуть в камеру к Сунии, уже будет подкуплен ею.

— И все же этот скучный Атрид опять скажет, что построить библиотеку по моему плану невозможно, — продолжала Домиция Лонгина, бросив в сторону Марка кокетливый взгляд, решив пока не оставлять начатой темы.

— Пустяки, просто нужно выкопать поглубже яму под фундамент и забить туда сваи, которые следует сделать из обожженной ольхи или оливкового дерева. Эти сваи должны располагаться близко друг к другу, как это делается при сооружении мостов. Промежутки между ними должны быть обязательно заполнены древесным углем. Я сам мог бы начертить план портика, какой тебе нужен. Атрид сдался слишком быстро, еще не все потеряно, — он помолчал, затем с видом знатока окинул взглядом колоннаду, с которой открывался вид на строительную площадку и продолжил как бы невзначай. — Я мог бы показать тебе то, что ускользнуло от внимания Атрида, если ты пройдешь со мной на эту колоннаду.

В глубине его спокойных и внимательных глаз угадывалась какая-то интрига, и ей вдруг стало ясно, что именно такой ход был задуман Марком Юлианом с самого начала.

Домиция Лонгина с трудом удержалась от ответной заговорщической улыбки. Умный человек, ничего не скажешь. Нашел способ побеседовать со мной наедине и в то же время на глазах у всех, в том числе и преторианцев. На виду, но вне пределов слышимости. И выглядит это вполне естественно. Кто, наблюдая за ними, сможет обвинить их в сговоре?

Вместе они поднялись из-за стола. Их сотрапезники, увлеченные своими беседами, едва ли обратили на это внимание. А те, кто все же обратил на это внимание, сочли заинтересованность императрицы вполне естественной, потому что все знали о ее разочаровании из-за задержки строительства библиотеки.

Идя впереди Марка Юлиана, Домиция Лонгина ощущала себя путником, рискнувшим ступить на узкий мостик, перекинутый через глубокое ущелье, на дне которого мчится быстрый поток, разбивая свои воды об острые камни. Разум говорил, что мостик вполне надежен, но от взгляда вниз захватывало дух.

Они еще находились в пределах слышимости преторианцев.

— Встань вот сюда, — сказал Марк, — что ты видишь к западу? Там прошла бы аллея, если вход расположить там, где, я думаю, он должен быть. Отопление можно провести отсюда, несмотря на все возражения Атрида. А теперь посмотри на всю перспективу с востока.

Он взял императрицу за руку, что было весьма кстати, потому что ее роскошные сандалии были очень неудобными при ходьбе. Домиция Лонгина сделала четыре осторожных шага вперед. Ее рука дрожала, как голубь, попавший в силки.

Марк Юлиан критически посмотрел на нее. Эта хрупкость и деликатность вызвала у него сомнение в том, что Домиция Лонгина способна правильно воспринять все то, что он собирался ей предложить. По положению она была матроной, но при этом имела черты еще не вполне созревшей женщины. Своим наивным выражением лица, по-детски припухлыми губами она напоминала девушку-подростка. Ее глаза были голубыми, как бездонное небо, нежными, словно излучающими спокойную прохладу. Они чем-то напоминали Марку гребешков, которых вытаскивают из ракушек. Светлые волосы, легкие, как дым, и неопределенные, как ее мысли, были стянуты в узел на затылке. Они немного растрепались и съехали вперед, придав ее лицу нежное, неуловимое выражение. Ее кожа была полупрозрачной, даже легчайшие прикосновения ее столы из ажурного шелка казались грубыми. Глядя на это тело, мягкое как взбитая пуховая подушка, трудно было поверить, что внутри его скрываются тривиальные мускулы и кости. Домиция Лонгина казалась неземным созданием, слишком уязвимым в этом мире. И все же от уверенно поднятого подбородка веяло решительностью, а глаза поблескивали озорным, бедовым огоньком. Марк Юлиан решил, что она какая-то неуловимая, наверное, поэтому Домициан так пристально следит за ней. Ведь он совершенно теряется и не знает, как себя вести с женщинами, которые его отвергают как телом, так и душой. Убедившись, что их никто не слышит, Марк Юлиан выпустил ее.

— Я просил аудиенции, — тихо произнес он, — и, конечно, понимаю, что ты не могла ответить.

Домиция Лонгина внезапно почувствовала, как воздух давит ей на грудь, у нее перехватило дыхание.

— Не всегда можно располагать собой так, как этого хочется, — прошептала она чуть дрожащим голосом. — Я очень рада, что ты знаешь истинную причину моего молчания.

Императрица продолжала смотреть на котлован, притворяясь, что слушает объяснения Марка Юлиана.

— Ты очень милостива и добра ко мне, — поблагодарил Марк Юлиан. — Я хотел бы с твоего разрешения перейти к делу, о котором намеревался беседовать с тобой еще тогда. Теперь мы можем разговаривать в полной безопасности.

— Да, я слушаю тебя, — выдохнула она еле слышно, словно невеста, произносящая слова брачного обета. Однако лицо ее сохраняло непроницаемое выражение. Двигая рукой в воздухе так, словно он рисовал воображаемую арку, Марк Юлиан говорил о том, что он хотел ей сказать.

— Я хочу сообщить тебе, что моей целью является убийство твоего мужа.

Тело Домиции Лонгины сжала сильнейшая спазма, словно ей на шею накинули петлю и начали затягивать. В глазах появился слепой, животный страх. Ее правая рука стала медленно подниматься вверх.

Марк Юлиан закрыл глаза. «Пусть будет проклята вся моя жизнь, любовь, все устремления, все боги. Я ошибся в ней. Она зовет охрану. Я пропал», — думал он.

Но Домиция Лонгина не произнесла ни звука. Поднятая рука остановилась у горла. Это был инстинктивный жест защиты, но, опомнившись, императрица принялась поправлять этой рукой выбившийся из прически локон. Когда Марк Юлиан посмотрел на нее снова, то к своему удивлению не обнаружил никаких следов волнения, хотя она и избегала встречаться с ним глазами. Он почувствовал, что этим она стремится установить своего рода защитный барьер, словно опасаясь, что он сможет заглянуть слишком глубоко ей в душу.

Значит, ошибки не было. Все рассчитано правильно. За этой изнеженностью и субтильностью скрывается железный характер. Когда Домиция Лонгина заговорила, ее голос оказался напрочь лишенным женственных интонаций. Это был невыразительный, прагматичный голос базарной торговки.

— Ты с ума сошел, если решил вверить жизнь в мои руки. Почему ты так уверен в себе и во мне?

— Я не сошел с ума, а наоборот все тщательно взвесил и рассчитал. Любовь к свободе пересилит твой страх. И я вовсе не так самоуверен, как тебе кажется.

— Ты честен, об этом ходят уже легенды, — она, наконец, взглянула на собеседника, по достоинству оценив его гомерическую решимость, к которой примешивался оттенок грусти.

«По моему лицу не так легко прочитать мысли, — подумала Домиция Лонгина. — Но этот некроман читает по глазам так, как халдейцы читают по звездам».

— Ты пугаешь меня…

Это был голос беглянки, а не императрицы. Внезапно ей показалось, что земля и воздух слились вместе в одну жидкую среду, а она парит где-то высоко над землей, окутанная этой легкой жидкостью, ощущая ее нежные прикосновения. Это было немыслимо, но это было.

— Меньше всего мне бы хотелось пугать. К великому моему сожалению твои тюремщики полностью изолировали тебя от внешнего мира.

— Многие люди завидуют мне.

— Они ослеплены внешней мишурой твоего положения и не видят страданий женщины, отягощенной короной императрицы.

— Но завтра я могу и передумать. Придет рассвет, и я не буду находиться под воздействием вина. Тогда я приму тебя за сумасшедшего, и в дело вмешается префект гвардии. Мой кинжал у твоего горла.

— В этом нет ничего плохого, иначе ты не стала бы доверять мне.

— Сколько заговоров приводили к успеху, а сколько кончались казнями их участников? — голос Домиции Лонгины вдруг стал непривычно резким. — Не играй со мной!

Марк Юлиан с трудом подавлял желание улыбнуться, услышав в этих словах неприкрытое недоверие и страх за свою жизнь. Плод созрел и уже давно готов был упасть — надо лишь тряхнуть дерево. Он понимал, что все сказанное ею — не более, чем попытка прощупать его истинные намерения. Точно так же коллекционер бронзовых изделий может подержать в руках изящную вазу и вернуть ее продавцу уже после того, как он решил ее купить.

— Этот заговор обязательно увенчается успехом, потому что я учел все ошибки, которые ранее привели к неудачам. Сейчас мы должны не спеша, основательно подготовить для него почву. Прежде всего необходимо позаботиться о безопасности самих заговорщиков. Их скоро будет не так уж мало. Мы не предпримем ничего, пока не найдем преемника, пользующегося любовью и уважением народа. На это уйдет не меньше года. Кстати, я должен сообщить тебе, что мне удалось достать письма Каэнис. Если ты пожелаешь, я покажу их.

— Именем Венеры, как они к тебе попали?

— Об этом мы поговорим в следующий раз, — Марк Юлиан понимал, что нужно спешить, иначе их затянувшийся разговор наедине вызовет ненужные домыслы. — Если ты примешь участие, то мы будем двигаться в осуществлении наших планов так быстро, как ты только пожелаешь. И еще я хочу, чтобы ты знала — к тебе скоро придет помощь.

Марк Юлиан улыбнулся в сторону преторианца, который стоял, опершись на копье и изнывая от скуки.

— Я хочу признаться тебе, что ненавижу и боюсь его больше самой смерти! — прошептала Домиция Лонгина, и в ее глазах вспыхнули огни, которые говорили, что в ее прелестной головке может скрываться гнев Медеи. — Рабы в серебряных рудниках, даже ослики, которые ходят по кругу на мельницах — и те живут свободнее меня! Лучшим подарком для меня будет возможность самой увидеть, как он умирает! Пусть перед своей смертью это чудовище узнает, что и я приложила к этому руку, но я буду жить и дальше! Знай это, Марк Юлиан. Пока в городе будет траур по моему выкидышу, в тайне я буду возносить молитвы благодарности Юпитеру. А в действительности я сама избавлюсь от этого плода с помощью сосновой вытяжки. Я рискую своей жизнью, потому что не хочу производить на свет отродье этого негодяя. Теперь ты не сомневаешься в моей преданности вашему делу?

— Моя повелительница, пожалуйста осторожнее! За нами наблюдает преторианец!

Марк Юлиан быстро шагнул вперед и закрыл своей спиной Домицию Лонгину от любопытных взглядов гвардейцев, которые по взволнованному виду императрицы могли заподозрить что-то неладное.

— Я могу о многом поведать. Через Кариния я сообщу, какие меры предосторожности ему рекомендуют принимать астрологи во время поездок в экипаже. Мы можем…

— На сегодня хватит. Все отлично. Главное — не забегай вперед. А теперь слушай меня внимательно. Мы будем поддерживать связь между собой посредством книг. Это будет выглядеть вполне естественно — ты строишь библиотеку, а все знают о том, что у меня в Александрии есть источники, снабжающие меня редкими книгами и древними рукописями. Но я должен попросить об одном одолжении. Это не терпит отлагательств.

— Я ни в чем не могу отказать тебе, ведь ты вернул меня к жизни.

Домиция Лонгина горела желанием обязать его этой услугой, она чувствовала, что Марк Юлиан не такой человек, чтобы забыть об этом. Позднее, в нужный момент он отплатит ей сторицей.

— Если все сделать четко, то никакой опасности не возникнет.

Он быстро изложил свой план освобождения Аурианы, вернее, ту его часть, в которой должна была принять участие Домиция Лонгина.

— И кто же это несчастное, покинутое всеми создание, которое, однако, вовсе не такое уж несчастное, если пользуется твоей защитой?

— Тебе лучше поменьше знать об этом.

Императрица нахмурилась. Отважная и решительная женщина в ней исчезла, уступив место капризной девушке, смотревшей теперь на Марка Юлиана ласковыми, невинными глазами.

— Я соглашусь на это только в том случае, если ты разделишь со мной свое ложе.

Проклятье Немезиде! Она уже ревнует Ауриану и совсем забыла об опасности. Что с ней произошло? Диокл был прав — у нее в голове пух вместо мозгов.

— Моя повелительница, при всем моем желании и глубочайшем уважении… но ты ставишь меня в чрезвычайно щекотливое положение и подвергаешь себя огромному риску.

Домиция Лонгина, не выдержав, весело расхохоталась, а в ее глазах он прочитал мягкий упрек. «Какой же ты глупец, — говорили они, — если принял всерьез эту шутку!» Однако ей не удалось смутить Марка Юлиана, на лице которого появилась участливая, почти жалостливая улыбка.

«Эта страсть к мести даже в мелочах очень может пригодиться нам в будущем», — подумал Марк Юлиан.

— Я спросила об этом, чтобы проверить тебя — не является ли эта женщина твоей возлюбленной, — сказала Домиция Лонгина, и ее голос прозвучал очень легко и мелодично, словно маленькие серебряные колокольчики. — Я подумала: не хочешь ли ты просить об этом как о личном одолжении.

— Ты уже сказала, что я вернул тебя к жизни. Сделай это для меня, и мы будем квиты.

У Домиции Лонгины перехватило дыхание. Ее глаза стали вдруг очень серьезными. Марк увидел — его ответ пришелся по душе своей откровенностью.

— Я должен добавить, — сказал он с улыбкой, — что ее исчезновение приведет Домициана в настоящее бешенство.

— В самом деле? — в ее глазах вновь появилось озорное выражение. Они повернулись и пошли назад к столу. — Я буду твоей союзницей во всем. И я обязательно помогу тебе спасти свою любимую.

Ее голос почти затерялся в шуршании ее шелковой столы.

Глава 43

После праздника Сатурналий Ауриана начала отмечать дни на стене своей камеры при помощи угля. Она делала это для того, чтобы знать время своих праздников, и ее соплеменники тогда могли бы отмечать их, совершая символические жертвоприношения предкам.

Это случилось в последний день Луны Волка. Глубокой ночью ее вдруг разбудил свет факела, направленный прямо в лицо. Прикрывая рукой глаза, Ауриана всмотрелась в злорадно ухмылявшуюся рожу и узнала Гарпокраса, стражника, который исполнял должность ключника.

— А ну, вставай, спящая принцесса! — сказал он голосом, полным издевательской шутливости.

Схватив ее за тунику, рывком поднял на ноги. В этот момент Ауриана еще не совсем проснулась, и ей показалось, что это пришла на ней Хельгруна, чтобы отвести и полночь к Рамис.

«Куда я иду? Кто меня ждет? Почему меня подняли среди ночи? Авенахар, ты еще не родилась, и Рамис ждет над черной водой. Я иду к своей жизни, я иду к своей смерти… Рамис, ты собираешься сказать мне, что я стану королевой. Именем призраков Хелля, что ты подразумеваешь под этим?»

Но вдруг к ней вернулось чувство страха, которое теперь неотступно сопровождало ее, и она вспомнила, где находится.

— Иди впереди меня, неуклюжая корова! Иди! — скомандовал Гарпокрас, брызгая слюной из выщербленного рта. — Один человек требует, чтобы тебя привели к нему.

Ауриана двигалась по неровному, с низкими сводами коридору, похожему на склеп, а Гарпокрас изредка тыкал в нее концом копья, показывая, куда сворачивать. Скоро она догадалась, что ее ведут на кухню. Сзади слышалось натужное кряхтение Гарпокраса, с трудом ковыляющего за ней — у него одна нога была короче другой — последствие старой раны. Из-за этого ключи на его поясе звенели по-особому, возвещая всем о его приближении.

— Это против всех правил, — пожаловался он в перерывах между сильными приступами кашля, сотрясавшего все его тело и наполнявшего воздух запахом прокисшего изюмного вина. — Только пикни об этом кому-нибудь, и мы, стражники, прикончим тебя, распустив слух, что ты напала на одного из нас. Разделаем так, что зверям нечем будет полакомиться, когда тебя выбросят к ним яму.

Гарпокрас чувствовал себя как лиса, попавшая в капкан, поставленный против нее в курятнике. Он согласился устроить эту встречу лишь потому, что взятка, которую ему посулили, была поистине царской. Ни у кого Гарпокрасу не удавалось выманить столько сестерций. Но это было еще не все. Человек, потребовавший встречи с пленницей, предъявил ему письменный приказ с императорской печатью. Гарпокрас был почти уверен, что печать поддельная, но кое-какие сомнения в этом у него все же были. Если это было игрой, затеянной кем-то из высших чиновников, то он решил, что в этой ситуации лучше всего не рисковать головой. Ему лишь оставалось молить Немезиду, чтобы его не застукали.

Они оказались перед низкой дубовой дверью, ведущей в кладовую для зерна. Здесь Гарпокрас приказал Ауриане остановиться. Она молча повиновалась, но ее сердце прыгало, как дикая белка, впервые посаженная в клетку.

Гарпокрас вставил в замок длинный узкий ключ, намереваясь впустить Ауриану внутрь и затем запереть дверь, чтобы никто случайно не вошел туда. Дверные петли издали жалобный скрип, похожий на мяуканье кошки. Свет одной тусклой лампы дал Ауриане возможность рассмотреть кучу мешков с зерном, несколько рядов амфор с оливковым маслом и смутные очертания человеческой фигуры, закутанной в панэулу с капюшоном. Даже в этом убогом и мрачном месте от этой фигуры исходили уверенность и достоинство. Ауриана почувствовала опьянение от радости, словно только что осушила чашу неразбавленного вина. Ей не нужно было видеть его лицо, она и так знала, кто он такой. Так каждое существо чувствует своего сородича на расстоянии.

— Заходи сюда, чучело несчастное, да смотри у меня, отродье проститутки и козла! — проворчал Гарпокрас, кашляя Ауриане в лицо и толкая ее вперед. Он задрал вверх подбородок и помахал указательным пальцем под ее носом. — Один час по водяным часам — вот все, что тебе отпущено. И запомни, что если ты зачнешь здесь дитя, не думай, что это позволит тебе увильнуть от тренировок. Твоего младенца утопят как котенка сразу после родов.

Он захлопнул дверь так сильно, что в кладовке поднялась пыль, а пламя светильника заплясало.

— Марк! — произнесла она низким, полным желания голосом.

Он повернулся, одновременно откидывая капюшон. Ауриана слегка заколебалась. Нетерпеливый взгляд Марка Юлиана смущал ее, но открытое, доброе лицо говорило ей об искренности и чистоте намерений его обладателя. На какое-то время она почувствовала себя вне стен этой тюрьмы и бросилась к нему на шею. Марк Юлиан не ожидал от нее такой прыти и, засмеявшись, покачнулся назад под тяжестью такого драгоценного для него груза.

— Кто эта быстрая, прыгучая рысь? — воскликнул он, бережно приглаживая рукой ее волосы. — Жизнь в этом страшном логове, кажется, пошла тебе на пользу!

Он ласково притянул к себе ее лицо и назвал по имени. Ауриана вдруг обнаружила, что почти забыла его голос, неторопливый и спокойный, с едва уловимой хрипотцой. В нем она чувствовала ласку и нежность. Она посмотрела ему прямо в глаза и почувствовала себя обнаженной и беззащитной. От страстного желания поцеловать Марка у нее даже слегка закружилась голова, и она испугалась. «А что если я ошибаюсь и желаю его больше, чем он меня?» Несмотря на эту обескураживающую мысль, она еще ближе приникла к нему, делая шаг в неизвестность, в пустоту и рассчитывая на его поддержку.

Ауриана не ошиблась. Похоже было, что Фрия зажгла в их умах одну и ту же мысль. Марк нежно, едва заметно прикоснулся своим ртом к ее губам, затем его поцелуй стал сильным, почти грубым. Его губы не просили, они требовали, впивались в нее, искали и не могли найти. Она задрожала всем телом, по которому разлилась горячая волна желания. Этот бурный поток захлестнул ее, подчинил себе все ее чувства и вынес на широкий простор. Ауриана утопала в море блаженства. Она замерла, пытаясь этим остановить время и сделать так, чтобы из всей ее жизни сохранился лишь этот миг. «Вот что значит, — подумала Ауриана, — целовать человека, который тебе дороже, чем сама жизнь. Это нельзя променять ни на какие богатства на свете. Я готова отдать все, лишь бы перед смертью испытать еще раз это чувство». Теперь Ауриану охватила жажда действий, порожденная многими бессонными ночами мечтаний о нем и его теле. Одной рукой она стала гладить его грудь, ощутив упругие мускулы, а другой принялась расстегивать его тунику.

Марк понял, что она не остановится ни перед чем и осторожно выбрался из ее объятий. Он поймал руку, уже нашедшую предмет ее вожделения, поднес к своим губам и поцеловал.

— Боюсь, что мне придется положить этому конец, иначе ты меня изнасилуешь, — сказал он с улыбкой. — А у нас совсем нет времени для этих приятных занятий. Мы должны поговорить.

Эти слова застали Ауриану врасплох. Ее затянутые поволокой глаза уставились на него с изумлением и некоторой обидой. Марк заботливо прижал ее к себе.

— Ты, должно быть, думала, что я совсем забыл о тебе?

— Нет, у меня не было таких мыслей, — она заколебалась. — Впрочем, да, один или два раза мне так показалось. Не обижайся. Я подумала, что и судьба моя изменила мне.

Марк тихо засмеялся и теснее прижал ее к себе, утешая ее этим жестом.

— Мне очень долго пришлось искать брешь, через которую сюда можно было проникнуть. Это место наглухо отрезано от внешнего мира. Мысль о том, что ты похоронена заживо в этом склепе порой доводила меня до умопомешательства, — Марк Юлиан печально улыбнулся. — Но временами казалось, что ты представляешь большую опасность, чем школа для тебя. Слава Немезиде, что ты оставила попытки уничтожить это место.

— Я причинила тебе много тревог.

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Нисколько. Не думай об этом, — из-под плаща он достал полотняный сверток. — Здесь немного меда и сыра из северной Бельгии. Это похоже на то, что делают у тебя на родине. И еще жареный цыпленок. Твой очаровательный приятель Гарпокрас не отнимет у тебя мой подарок. Он прекрасно знает, что мне сразу же станет об этом известно, а со мной очень невыгодно рвать отношения.

— Суния будет чтить тебя как бога за это!

— Суния?

— Моя… моя родственница.

«Суния упала бы в обморок, если бы услышала эту ложь», — подумала Ауриана.

— Ауриана, я пришел к тебе с очень хорошими вестями, — продолжал Марк Юлиан, опять тесно прижимаясь к ней. — Тебя освободят.

Тревога, мелькнувшая в ее глазах, прошла мимо его внимания.

— А теперь послушай меня внимательно. Мне удалось завоевать доверие императрицы и привлечь ее на нашу сторону. Во время праздника Паренталий в середине февраля она собирается отправиться на свою виллу в окрестностях Арретиума. Она ездит туда каждый год именно в этот период. Одна, без мужа. Ее, однако, будет сопровождать небольшой отряд преторианцев и десять экипажей с горничными, парикмахерами и личными пожитками. А среди них будешь находиться и ты, мое прелестное и дикое создание. Ты будешь переодета в служанку, — сделав паузу, он ласково погладил ее по волосам и продолжил. — Накануне ее отбытия вся школа будет участвовать в празднике Героев. В эти дни обычно царит самая настоящая вакханалия. Бдительность стражников притупляется, и они не особенно следят за теми, кто сюда приходит и кто отсюда уходит. Мы переоденем тебя проституткой. Матидия, глава этой гильдии, позаботится, чтобы тебе передали желтую столу и краски для лица. Если Гарпокрас не будет вызывать у нас подозрений, мы поручим ему принести эти вещи тебе в камеру. Ты спрячешься в одной из каморок, предназначенных для любовных утех гладиаторов Первого яруса и пробудешь там до рассвета, а потом тебя выведут оттуда, когда праздник закончится.

Марк Юлиан чувствовал, как тело Аурианы напряглось, словно она ожидала удара. Он предположил, что это было из-за страха поимки и наказания.

— Успокойся и полностью доверься мне. Ты будешь надежно защищена. Тебя укроют в заведении Матидии, которое находится на улице Номентаны недалеко отсюда. На заре по этой дороге двинется императрица со всей свитой. Тебя посадят в один из экипажей. Домициан придет в бешенство, когда узнает о твоей пропаже. За тобой начнется настоящая охота. На дорогах наверняка выставят засады. Но пусть тебя это не беспокоит. Ты будешь находиться в надежном месте. Уж если кого и будут подозревать в содействии побегу, то императрицы это коснется в последнюю очередь. Домициану и в голову не придет искать тебя на вилле своей жены — что у нее может быть общего с тобой? Никакие преторианцы не осмелятся останавливать и обыскивать поезд императрицы. С виллы ты отправишься дальше на север в обществе одного из моих клиентов, который занимается мелкооптовой торговлей шерстяными тканями. Ты будешь все время опережать слухи о твоем побеге, и твое появление где бы то ни было не вызовет подозрений. Что касается меня, то я должен буду уладить здесь кое-какие дела. Но когда ты совсем выберешься из Италии, и тебе ничто не будет угрожать, я обязательно найду тебя Тогда нас никто не сможет разлучить. А пока ты должна твердо знать — колосс-кровопийца не досчитается одной жертвы.

Ауриана медленно отстранилась от него. Ее глаза были похожи на глубокие озера, полные грусти. Она долго смотрела на ровное пламя светильника, завороженная его строгой безмятежностью, неподвластной никаким, даже самым бурным переменам.

— Ауриана, что случилось? Ты не рада своему предстоящему освобождению?

— Мне нельзя уходить отсюда, — хрипло прошептала она и почти физически почувствовала его изумление и недоверие. У нее остановилось дыхание.

— Что ты говоришь? — тихо спросил Марк Юлиан, нахмурившись.

Ауриана с усилием заставила себя взглянуть ему в глаза. Боль и непонимание, которые она там увидела, обожгли ее сердце сильнее раскаленного железа.

— Случилось страшное.

— Ауриана, да в чем же дело? У тебя такой вид, словно перед тобой ходячий мертвец. Что бы ни произошло, позволь мне помочь.

— Даже ты не сможешь ничего сделать.

Он схватил ее за плечи.

— Ауриана, что удерживает тебя здесь?

— На совете воинов мы решили…

— Какой еще совет воинов?

— В него входят мои соплеменники, которых держат в этой школе. И они постановили, что кто-то должен оседлать черного коня.

Марк озабоченно нахмурил брови, вспомнив, что обозначает это выражение у племени хаттов — ритуал кровной мести.

— И перед всеми я поклялась своей косой, что не покину это место, пока не убью Аристоса.

— Что ты сказала? Аристоса? Это что, неудачная шутка?

Но по ее отстраненному и непреклонному взгляду ему стало ясно, что дело слишком серьезно и уговоры бесполезны. Ее глазами сейчас смотрели все ее предки. Перед ним была не одна женщина, а целое племя.

— Но что за глупости? Почему убивать нужно именно Аристоса? И почему именно ты должна это сделать?

— Я попытаюсь объяснить, — осторожно сказала Ауриана, словно каждое произносимое ей слово было ударом, который она старалась смягчить. — Аристос — это Одберт, сын Видо.

— Ауриана, в рапортах всех наших военачальников говорилось о том, что этот человек погиб. Но кто бы он ни был…

— Он жив! Неужели я не смогла бы узнать человека, который изнасиловал меня, когда я была почти ребенком!

На лице Марка Юлиана появилось выражение отвращения и сострадания. Он непроизвольно взял ее руку и прижал к своему сердцу.

— Ауриана, не говори об этом!

Боль, исказившая ее лицо, на миг лишила ее уверенности, но она поборола в себе искушение поддаться его воле. Ей нужно было собраться с силами, чтобы заставить Марка Юлиана понять и согласиться с ее решением.

— Послушай меня. Я очень прошу тебя! — умоляла Ауриана, и в ее голосе звучал ужас. — В начале войны Одберт со своей дружиной откололся и ударил нам в спину. У нас предательство считается самым чудовищным преступлением Одберт хуже римлян, потому что твои сородичи — естественные хищники, вроде волчицы, от которой вы все произошли. Одберт же родом из наших лесов Его душа неотделима от наших. Когда священные узы родства осквернены, все, что мы делаем, отравлено этим ядом. На нас висит проклятие неотомщенной крови. Вот тебе подтверждение — в этом году от соплеменников, взятых недавно в плен, мы узнали, что на наших землях вырос скудный урожай, на скот напал мор, среди людей нашего племени свирепствуют болезни, которые выкашивают целые семьи. Все это происходит потому, что он остался жив.

Тихая, нежная скорбь в ее голосе сопровождалась ярким блеском глаз. В тусклом свете лицо Аурианы казалось совершенно иным. На месте глаз появились темные впадины, и Марку Юлиану показалось, что на нее была надета красивая маска, какие употреблялись на торжественных церемониях. Она была Артемилой, которой предстояло пройти обряд очищения огнем.

— Пока я не сотру это пятно позора, пачкающее всех нас, горе и слезы будут вечными спутниками хаттов.

— Но это же предрассудок!

Марк Юлиан в раздражении отступил на несколько шагов назад от Аурианы, а затем принялся ходить по кладовой. Несмотря на все усилия сохранить бесстрастность и трезвое восприятие, в нем вырастал гнев, подогреваемый чувством беспомощности. Он привык обращаться к помощи рассудка, и в битве аргументов ему не было равных. Но здесь действовали иные категории, и все его таланты ничего не стоили.

— Ауриана, ты должна прислушаться ко мне. В мире очень много людей, не разделяющих твои убеждения о мести. Я среди них. Кто-то даже уже говорил, что все это жестокая чушь — полагать, будто убийство одного человека и погребение его в землю возродит к жизни других. Самые мудрые из моих соотечественников считают, что обычай кровной мести проистекает не из законов природы, а от привычек людей, которыми управляют низменные страсти. Разве можно считать какое-то убеждение справедливым только потому, что ты всегда его придерживалась? Даже среди второго поколения твоих соплеменников, проживающих здесь, в Риме, есть такие, кто, познакомившись с началами греческой философии, считают этот обычай предрассудком. Мир так велик, а ты отгораживаешься от него, забираешься в какой-то глухой тесный склеп.

Ауриана вырвалась из плена его глаз. Маска исчезла, и перед ним опять находилась испуганная и одинокая женщина. Она дотронулась до аурра таким жестом, словно он ей чем-то мешал. У Марка появилось ощущение, что этот амулет был в некоторой степени его союзником. Явные колебания и неуверенность возлюбленной ободрили Марка Юлиана.

— Это вредная чушь, и ты должна от нее избавиться. И уж совсем мне не нравится, что для этой цели избрали тебя, — продолжал настаивать на своем Марк Юлиан. — Ты не подумала о том, что они могут использовать тебя в своих собственных целях?

— Использовать меня? Мы все — одно целое. Как можно использовать руку своего же собственного тела?

— А почему кто-то из ваших воинов не может убить его? Почему этот акт мести не выполнить Коньярику?

— Боги доверили мне, а не Коньярику заботиться о жизни моего племени после того, как Одберт предал нас. Они называют меня святой женщиной, которую боги наделили властью. Я — их живой щит, Дочь, восставшая из Пепла. Они всем сердцем верят, что это дело завершится успешно только в том случае, если за дело возьмусь я.

— Очень удобно для них!

— Пожалуйста, не говори так! Сама судьба занесла меня в это место, Марк. Что бы ты ни думал о мести, в наших краях мы пока еще живем по древним обычаям. Знаешь ли ты, что настоящим убийцей Бальдемара является тоже он, Одберт. Из всех родственников моего отца, которые еще живы, лишь я могу сразиться с убийцей. Пять моих племянников, сыновей Сисинанд, погибли на войне. Не осталось никого, кто мог бы выполнить обет мести, одна только я. Если меня постигнет неудача, этот обет перейдет к моей дочери, Авенахар. Если она сама не захочет брать в руки оружие, значит, ей придется вырастить сына, который выполнит родовой долг. Но я не хочу отягощать ее этим бременем. Я не позволю, чтобы вся ее жизнь ушла на поиски отмщения, как это случилось со мной.

— Этот клубок, я вижу, запутан так, что и не размотаешь. О, Немезида!

Он сделал несколько шагов и, остановившись, некоторое время хранил молчание. Ему не верилось, что в барьере доводов, которые она воздвигла вокруг своего решения остаться в школе, нельзя найти какого-нибудь уязвимого места. Вдруг он резко обернулся.

— А как же твой народ? Разве ты не бросаешь его?

В ее глазах что-то дрогнуло, появилась какая-то неопределенность.

— Они любят тебя и надеются на то, что ты когда-нибудь воссоединишься с ними, — продолжал он. — Самое большое благо, которое ты можешь для них сделать — сохранить свою жизнь.

— Но… спасти свою шкуру таким образом означает потерять ее. Это выбор для ничтожного труса. И вот еще что, Марк, — произнесла она, изо всех сил стараясь найти причину, которая была бы убедительной для Марка Юлиана. — Одберт накопил огромное состояние. Ходят слухи, что он посылает деньги королю херусков. Когда он распрощается с этой школой, то отправится туда. Он собирается обосноваться в их землях и стать их правителем. Деньги же, которые он им посылает, используются для нападений на мое племя. Мой народ в опасности, его преследуют, уничтожают, угнетают. Он страдает от болезней.

— Есть закон, по которому золото и серебро запрещено посылать за границу. За этим строго следят.

— И все-таки это так. Те, кто нам это рассказали, поклялись своими матерями.

Марк Юлиан молчал, понимая, что сказанное Аурианой вполне могло быть правдой. Подарки Аристоса, переправляемые вождям херусков, не могли вызвать неудовольствия римских властей, потому что борьба с хаттами была выгодна империи. Вдобавок к этому продажные чиновники Домициана наверняка получали хорошие взятки. Они считали, что империя экономит деньги, так как в противном случае Домициану самому пришлось бы нанимать херусков для борьбы с хаттами.

— Ауриана, для меня это неприемлемо. Ты понимаешь? Это все равно что стоять, сложа руки, и наблюдать за тем, как твою мать, твоего ребенка ведут под топор палача. Это чудовищно! Как ты собираешься прикончить Аристоса? Ты хочешь напасть на него во время обеда, спрятав кинжал под туникой? Стражники убьют тебя еще до того, как ты подойдешь к нему.

— Нет, наши обычаи предусматривают другой порядок, — ответила она усталым голосом. — Сначала нужно объявить ему о том, что произойдет. Он должен принять вызов Поединок должен проходить при дневном свете, желательно на острове посреди потока. Если это место обнесено оградой в форме круга, то в дело могут вмешаться боги. Противники должны биться оружием, которое применяется на войне и считается почетным. Я пленница, а он находится под усиленной охраной. Поэтому остается только один способ провести бой с Одбертом не нарушая наших обычаев — сразиться на арене.

— Ну что ж, хорошо. Ты больше ничего не желаешь. Но это же абсурд. Ты сама не представляешь, о чем говоришь. Ваши силы неравны. Неужели в этом мире все повернулось с ног на голову? Ни один наставник, если он в здравом уме, ни один устроитель представлений не допустит этого. Эрато запретит ваш поединок, но даже если он разрешит вам сразиться, все те, кто поставил на Аристоса, возмутятся и выступят против. У тебя нет выбора, кроме как подчиниться голосу рассудка.

К его огорчению, Ауриана, казалось, не слышала обращенных к ней слов.

— Твоя власть безгранична. Ты можешь устроить этот поединок.

— Ты с ума сошла! — тихо произнес он. — Неужели ты и впрямь полагаешь, что я буду способствовать твоей гибели?

— Значит, ты уверен в моей смерти. Должно быть, ты не веришь в мою невиновность.

— Невиновность? Что общего у этого подонка и твоей невиновностью? Конечно, я верю в твою невиновность. Но если невиновность — главное условие сохранения жизни, то почему новорожденные умирают? Разве ты не видишь, как здесь, в школе, рядом с тобой погибают люди, чья вина только в том, что они попали в плен к более сильному врагу? Клянусь всеми богами, я не могу больше этого слышать! — воскликнул Марк Юлиан, испытывая невыразимую боль. — Он весит в два раза больше тебя и может разделаться с тобой одним ударом. Он одержал свыше тридцати побед. Даже если ему помогали боги, все равно это внушительный результат. Ради этого патетического сумасбродства ты расстраиваешь все мои планы. Неужели ты действительно думаешь, что Домициан оставил тебя в покое? Если ты останешься здесь, он вскоре убьет тебя каким-нибудь изощренным способом. Я был свидетелем таких случаев. Он делает вид, что твоя судьба ему безразлична, но так не может продолжаться вечно. Я предлагаю тебе свободу. Ты отбрасываешь ее и выбираешь рабство.

Марк резко отвернулся от нее, его глаза пылали гневом. Тяжелый плащ взметнулся и упал.

— Сколько бы мы ни говорили об этом, толку не будет. Лучше помолчим.

Воцарилась продолжительная тишина. Ауриана не двигалась. Отчаяние отняло у нее все силы. «Он презирает меня. Я потеряла его».

Она чувствовала так, словно падала с коня, а земля летела ей навстречу. Предстоящий поединок с Аристосом вызывал у нее куда меньше тревоги, чем гнев этого человека. Однако Ауриане было не впервой преодолевать чувства страха и одиночества.

— Ты не хочешь помочь мне, — сказала она тихим голосом. — Тогда я найду иной способ.

Она придвинулась к Марку и обняла его сзади за плечи. Тело Марка Юлиана казалось бесчувственным как дерево, и тогда Ауриана заговорила нерешительным, робким голосом. Так поступает животное, которое пробует лапой лед на прочность, прежде чем перейти замерзшую реку.

— Не покидай меня, Марк! Пожалуйста! Я не могу ничего изменить.

Он повернулся лицом к Ауриане, и та почувствовала в сердце острую боль. Его глаза, прежде такие прямые и ясные, теперь помутнели от горечи поражения. Он был похож на сильное, гибкое животное, напрягшееся перед прыжком. Но оказалось, что прыгать некуда. У Аурианы возникло ощущение, что она совершила какой-то непростительный поступок. Она потупила свой взгляд, не будучи в состоянии смотреть на мучения Марка Юлиана.

— Мне кажется, что ты уже мертва, — сказал он с горьким сожалением. — Прощай.

— Прощай, — прошептала она, проглотив комок, вставший у нее в горле. Слова Марка были восприняты ею буквально. — Ты расстаешься со мной навсегда?

Она напряженно всматривалась в его глаза. На ее лице отражались противоречивые чувства — мужество и беззащитность.

Марк Юлиан понял всю бесполезность дальнейшего спора. Для нее это не было поединком убеждений, потому что она не отделяла себя от них. Принять его предложение означало отказ от самой себя. Она бы просто перестала быть прежней Аурианой.

— Ну конечно же я не оставлю тебя! — ответил Марк Юлиан с горячей страстностью, привлекая ее к себе и сжимая в объятиях. — Я запрещаю тебе даже думать об этом.

Он почувствовал, как по ее телу пробежала судорога облегчения, и ему стало стыдно своего гнева.

— Ты заслуживаешь лучшей участи, — сказал Марк Юлиан после небольшой паузы. — Какую бы судьбу ты выбрала бы себе, если бы у тебя была возможность?

— Какой странный вопрос! Будто кто-то может выбирать! Теперь, когда мне уже много лет…

— Перестань, тебе не больше двадцати пяти.

— Я уже старая для себя самой. Я бы хотела иметь возможность наблюдать и размышлять о вещах — изучать, как говорите вы, римляне. Я бы хотела понять, почему вещи такие, какие они есть.

— Полюбуйтесь древней как мир иронии судьбы! — произнес Марк Юлиан с грустной улыбкой. — Она взяла душу философа, которая скорее подходила бы молодому аристократу посреди портиков александрийской школы и поселила ее в тело женщины из варварского племени, заключенной в стенах гладиаторской школы!

Он долго смотрел на Ауриану, словно пытался вобрать в себя ее образ.

— Моя любознательная, прилежная овечка со стальными когтями! Нигде больше не найдешь такой.

Он умолк и погрузился в мрачные размышления.

— Тебя раздирают на части люди, преследующие свои цели. И никто из них не способен оценить тебя в целом. Для своих соплеменников ты — богиня без человеческого сердца, которая должна жить и умереть ради них. Для Эрато ты — гладиатор, очень хороший и искусный, но все же только гладиатор. Для Домициана ты — память о его унизительной неудаче и объект мести. Остальные смотрят на тебя лишь как на забаву. Когда каждый из них добьется от тебя своего, что от тебя останется?

В душе Аурианы сейчас не было ничего, кроме щемящей, острой тоски. «А для Деция я была всего лишь умной, способной девочкой-подростком, которая должна была как следует усваивать его уроки и становиться обычной женщиной», — подумала она. В этот миг Ауриане стало ясно, почему между ней и Марком Юлианом существует такое органическое духовное единство: он один пытался видеть ее целиком, со всеми ее достоинствами и недостатками. Это наполняло ее душу радостью, какой она еще никогда не испытывала.

Долгое время они простояли, обнявшись, не желая разговаривать о том, что их разделяло. Им предстояло скорое расставание, и мысль об этом тяжким грузом давила на них обоих.

— Марк, здесь все умеют писать, не только жрецы и хранители могущественных слов…

Он растерянно улыбнулся, пытаясь угадать ее намерения.

— Напиши мое имя.

— Твое имя? Это можно сделать по звукам, из которых оно состоит. Каждый звук будет обозначен своей буквой, — сказал Марк Юлиан, вынимая из складок плаща книгу законодательных актов. Окинув взглядом помещение, он нашел, наконец, то, что искал — кусочек угля. — Учти, это слово чуждо для нас, поэтому разные люди могут написать его по-разному.

Он медленно выводил буквы.

— Это мое имя? — нетерпеливо спросила она. — Неужели для написания такого простого слова требуется столько рун?

— Букв, — поправил он.

— А теперь напиши твое имя.

Марк выполнил и эту просьбу.

— Здесь много одинаковых букв! Наши имена связаны между собой!

— В этом нет ничего удивительного, по правде говоря. Такое случается нередко. Да и вообще, у нас не так уж много букв.

Однако Ауриана не поверила ему. Она долго смотрела на оба имени, выписанных красивой вязью. Ей казалось, что от них исходила какая-то волшебная сила.

— Можно мне оставить этот папирус себе как амулет?

— Нет, мне очень жаль, но риск слишком велик. Мы должны спалить его, чтобы никто случайно не обнаружил наши имена вместе.

Он оторвал клочок папируса с именами и поднес его к пламени светильника. В ту же секунду послышался тихий металлический лязг — это Гарпокрас вставлял ключ в замок.

На глазах Аурианы выступили слезы.

— Но ведь час еще не истек, будь он проклят!

— Наверное, кто-нибудь скоро придет сюда, — Марк схватил ее за плечи и заговорил нежным, проникновенным голосом, в глубине которого чувствовалась железная непреклонность. — Ауриана, я не могу силой заставить тебя уйти отсюда, но хочу предупредить тебя, что я не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как на моих глазах разыгрываются ненужные трагедии. И вполне может случиться так, что твоей веры в вашего главного бога — в месть — не хватит, чтобы помешать мне остановить это безумие. Я намереваюсь сделать так, чтобы у тебя было то, чего по твоим словам ты больше всего хочешь — место, где ты сможешь постигать жизнь, не опасаясь за свою собственную.

— Марк, ты не должен страдать из-за меня! Наши святые говорят, что вся жизнь — это прекрасная паутина, которую непрерывно ткут.

— Ты и в самом деле веришь в это? — печально произнес Марк Юлиан. — Бедная моя, несчастная сирота! Ты умудрилась бы увидеть прекрасное даже в червяках, которыми кишит гнилое мясо!

Раздался жалобный скрип открываемой двери. Ворвавшийся в кладовку сквозняк принялся яростно терзать пламя светильника. Свет и тени заметались по стенам и потолку в какой-то неистовой, жуткой пляске Увидев тесно обнявшихся влюбленных, Гарпокрас пробурчал себе под нос беззлобное ругательство.

Глава 44

На следующий день Марка Юлиана посетила мысль, которую он старался прогнать от себя Решение этой проблемы было простым и жестоким: почему бы не убрать Аристоса, вставшего на пути Аурианы к свободе, организовав его убийство? Тогда ей ничто не помешает бежать. Человек, который сам был закоренелым убийцей еще до того, как судьба забросила его в Рим, уже одним этим заслуживал такой участи, а кроме того, ценой его жизни было спасение Аурианы.

Однако к концу того же дня он преодолел это кратковременное помутнение разума и привел в порядок свои раздраженные мысли. Не так-то просто было умертвить человека, являвшегося неотъемлемой частью огромного механизма для потакания низменным инстинктам толпы. Это могло бы привести к непредсказуемой ситуации. Невозможно было предугадать, кого бы сторонники Аристоса обвинили в убийстве и что бы они предприняли в ответ. Сверхподозрительный Домициан сразу бы воспринял нападение на Аристоса как удар по себе самому. Репрессии, которые он неминуемо бы развязал, могли коснуться всех, виновных и невиновных. Их размах был бы неописуем. Кроме того, Аристоса охраняли так, что и мышь не могла проскочить, поскольку он приносил власти огромную пользу, помогая отвлекать внимание народа от жестокостей, творимых Домицианом. Благодаря ему экономились огромные суммы денег — зрелища с участием Аристоса приводили римских легионеров в такой экстаз, что они забывали о сократившихся выплатах государственных пособий.

Однако в присутствии Марка Юлиана старый Музоний Гета, главный казначей Домициана, утверждал, что Аристос приносил столько же дохода казне, сколько она получала от годовой продажи зебр, редких тигров и месопотамских львов. Дегустаторы пробовали каждое блюдо, подаваемое Аристосу. Во время походов в бордель его сопровождал большой отряд стражников. Телохранители не отходили от него ни на шаг.

Когда наступил вечер, Марк Юлиан разработал иной план действий. Он подумал, что Ауриане вряд ли когда-нибудь удастся сразиться с Аристосом. Поэтому нужно было все усилия сосредоточить на ее освобождении после того, как заговор увенчается успехом. В этот день он выкупит Ауриану из школы. Эрато не посмеет отказать ему. Тогда он подарит ей свободу, а пока необходимо договориться с Эрато о том, чтобы против нее выставляли слабых соперников.

Марк Юлиан вызвал из гладиаторской школы, находившейся в Капуе, некоего Требония, наставника, который разработал специальную методику обучения бойцов, уступавших своим противникам в росте и весе. За приличную взятку этого Требония удалось пристроить в Великую школу. Марк Юлиан приказал Эрато посетить школу Клавдия и понаблюдать за учебными боями фракийца по кличке Персей, чтобы вызнать излюбленные приемы и слабые места этого гладиатора, выбранного Домицианом в соперники Ауриане.

Эрато удивился такому повышенному интересу к Ауриане со стороны могущественного Первого советника, но чувство долга удержало его от разговоров на эту тему с кем бы то ни было, ведь своей беспрецедентной, головокружительной карьерой он был обязан именно этому человеку. Эрато никогда бы и в голову не пришло предать его. Кроме того, проявлять повышенное любопытство к эксцентричным поступкам сильных мира сего было неразумно и небезопасно. Всю свою жизнь он следовал пословице: «Храни хорошенько их тайны, а они сохранят твою жизнь».

* * *

Работа по подготовке убийства Императора двигалась полным ходом, хотя временами случались и досадные задержки. К числу своих крупнейших удач Марк Юлиан относил вербовку влиятельного центуриона преторианцев, который, в свою очередь, привлек на их сторону пять своих подчиненных. Письма Каэнис служили неплохим аргументом при обработке колеблющихся. Когда Марк Юлиан осторожно прозондировал мнение сенаторов относительно возможного преемника Домициана, вторым в этом воображаемом списке шло имя Лициния Галла. Первым же стояло его собственное. Сенаторы продолжали считать его главным кандидатом в Императоры, несмотря на то, что он твердо от этого отказался. Он надеялся убедить Лициния Галла занять императорский трон, побеседовав с ним наедине, однако этот план потерпел фиаско той самой ночью, когда Галл должен был явиться к Марку Юлиану.

Галл отказался трижды. Вместо него явился его управитель, рассказавший настораживающую историю. К Галлу приставили шпионов, следовавших за ним везде, и оторваться от них было невозможно. Кто-то забрался в его канцелярию и просмотрел все хранившиеся там документы. Когда он совершал жертвоприношения на алтаре храма, рядом постоянно околачивались люди, похожие на переодетых преторианцев, старавшиеся узнать, не совершаются ли эти жертвоприношения в пользу какого-нибудь врага Домициана или за успех враждебных действий против Императора. Слуги Галла исчезали один за другим, и больше их никто не видел. Марк Юлиан подозревал, что они предпочитали убраться из Рима, прежде, чем разоблачат их связи с Вейенто.

Сам Вейенто надменно отказался ответить на приветствие Галла, когда они встретились на одной из утренних аудиенций Императора. Это было верным признаком того, что Лициний Галл должен был скоро стать очередной жертвой кровожадного Домициана. То, что сейчас происходило вокруг Галла, до мельчайших подробностей совпадало с расправой, учиненной над Юнием Тертуллом, который значился третьим в печально известном списке. Марк Юлиан понимал, что столь откровенная слежка была равносильна подписанию смертного приговора.

Началась тяжелая, суровая борьба за жизнь Галла, которая напоминала Марку Юлиану о том времени, когда он вступил в почти безнадежную схватку на стороне своего отца против Нерона. Тогда он, движимый отчаянием, совершил поступки, граничащие по своей дерзости с безумием. Сейчас ему удавалось выходить сухим из воды только благодаря огромному запасу доверия, завоеванному им у тирана тем, что спас ему жизнь той памятной ночью. В Сенате Марк Юлиан произнес речь, которая восхваляла жизнь и деятельность Галла. Коллеги Марки посчитали его безрассудным глупцом, поскольку открытая поддержка человека, впавшего в немилость Императора, была равносильна самоубийству. Затем он размножил и распространил небольшой сборник эссе, включавший работу, авторство которой приписывали Галлу. В ней тот превозносил до небес недавние социальные реформы Домициана. Следующим шагом Марка Юлиана стал его визит к Императору. Он рассказал о возне вокруг Галла, высказав догадку о том, что все это — дело рук врагов Домициана, стремящихся представить его перед гражданами безжалостным, кровожадным тираном. Домициан внимательно выслушал его, сокрушенно покачивая головой и искусно изображая человека, искренне уязвленного происходящим и желающего блага всем своим подданным, которые, впрочем, не ценят его кротости и благожелательности.

— Никогда не забывай, — предупредил его Марк Юлиан, — что Сенат переживет тебя. Ты совершишь трагическую ошибку, сыграв на руку своим критикам и дав последующим поколениям историков повод опорочить твое имя.

Когда он произносил эти слова, Домициан буквально впился в него своими холодными, застывшими глазами, которые старались проникнуть к нему в душу и обшарить ее всю до последнего закоулка в надежде открыть какие-нибудь позорные мотивы. Бодрости духа от этого у Марка Юлиана не прибавилось.

* * *

Одним прохладным, ясным вечером в апреле новички узнали свою судьбу. Всех собрали во дворе. Печальный запах траурных благовоний проник за высокие стены и витал теперь в воздухе, еще более усиливая всеобщую тревогу и напряженность. Очевидно, рядом со стенами школы прошла похоронная процессия. Пахло чем-то сладким и терпким. К этому запаху примешивался аромат подгоревшей мускусной дыни. Да и само время суток, когда скорбные тени, отбрасываемые стенами, начинали отвоевывать все большее пространство, не очень-то располагало к веселью.

В душу Аурианы все больше проникало чувство одиночества и заброшенности, избавиться от которого можно было лишь одним способом — перенестись хоть на миг к очагу Рамис и прижать к груди Авенахар.

«Авенахар, почему я в своих мыслях больше не вижу тебя младенцем? Ты предстаешь передо мной девочкой, а не младенцем. Ты обладаешь своей собственной судьбой. Ты уже большая и вполне можешь понять, что твоя мать оставила тебя. Однако ты еще не настолько выросла, чтобы понять, почему я это сделала. Не презирай меня!»

К ним приближался Акко, наставник, заменивший Коракса. В руках у него был свиток папируса, а вслед за ним шел служитель, который нес факел. Ауриана насторожилась, словно услышала подозрительное шуршание в высокой траве.

Акко походил на Коракса не больше, чем натруженная ломовая лошадь на разозленного вепря. Это было, образно выражаясь, флегматичное, мирное животное, не заботившееся о расширении пределов своего пастбища. Никто никогда не видел его разгневанным или хотя бы взволнованным. Читая вслух документ, он мерно пережевывал слова, проявляя точно такую же прыть, как травоядное животное, лениво пощипывающее травку.

— Да будет известно, что в этот день, третий перед нонами, вы должны будете участвовать в трехдневных играх, проводимых в честь победы Императора Тита Флавия Домициана над мятежными хаттами…

Ауриана вдруг почувствовала, что у нее вот-вот затрещит кость — так крепко сжала ее руку Суния.

— Они будут организованы в рамках Цереальных празднеств… Анний Верий, императорский прокуратор Игр счел подобающим, чтобы в эти знаменательные дни, когда будет отмечаться славная победа нашего бога[12], большая часть хаттских пленников появилась перед зрителями.

Ауриана увидела, что некоторые гладиаторы Первого яруса не проявили решительно никакого интереса к сообщению Акко. Сарматка равнодушно позевывала, нумидиец по кличке Масса наклонился почесать ногу — мозоль, натертая наголенниками, похоже, беспокоила его гораздо больше, чем новость о том, что скоро ему, возможно, предстоит умереть. Однако для большинства слова Акко явились официальным объявлением даты их смерти. Все отчаянные надежды на то, что этот день так и не наступит, исчезли. Что касается Аурианы, то она, скрывая от всех свою радость, уставилась в землю. Она почувствовала, что судьба наконец-то настигла ее и бросила вперед с огромной силой. Ее пути были странны и неисповедимы. Сами боги облекли ее доверием выполнить священную клятву мести на песке римской арены под взглядами десятков тысяч посторонних людей.

Акко перестал читать и, обратив к ним свое печальное, вытянутое, как у лошади, лицо, сказал:

— Вскоре мы отберем из вас десять гладиаторов, которые примут участие в грандиозной процессии колесниц в день открытия Игр, они будут одеты в цвета нашей школы — золотой и алый и… — он умолк, ленивым жестом отмахиваясь от мухи, словно напрочь забыв, о чем только что говорил. — Так вот, эта десятка должна без устали каждый день упражняться, чтобы их выступления перед самим Императором прошли без сучка и задоринки, чтобы они не навлекли позор на нашу школу.

Когда Акко дал команду разойтись, под Сунией подогнулись колени, и она повалилась на пол. Ауриана вовремя успела подхватить подругу, и они вдвоем уселись на песок. Ауриана крепко прижала Сунию к своей груди и молчала. В ее голове с огромной скоростью проносились образы прошлого, перед ней как бы заново предстала вся ее жизнь.

«Храм горит, Мать. Ты лежишь без движения. У меня нет оружия, я не в силах помочь тебе. Целые века я окружала себя железной стеной. Теперь строительство этой стены закончено, и я вновь оказываюсь безоружной».

К ним подошел Торгильд.

— Суния, ты позоришь наше племя.

— Убирайся от нее, если у тебя нет никакого сострадания, — ответила Ауриана, и ее голос звучал угрожающе.

Торгильд, однако, не двинулся с места, не сводя с Сунии укоризненного взгляда.

— Думаю, что ты ненавидишь ее, Торгильд, — сказала тогда Ауриана. — Это лишь потому, что в ней, как в чистой воде, ты видишь отражение и твоего страха.

Что-то неуловимое исчезло из глаз Торгильда. Ауриана увидела, как в них поочередно сменили друг друга гнев, отречение и ужас. Он отступил назад на шаг, затем угрюмо повернулся и встал в хвост огромной очереди гладиаторов, которая медленно, извиваясь словно змея, вползала в двери столовой.

— Торгильд! — крикнула ему вслед Ауриана голосом, хриплым от боли.

У нее возникло ощущение, словно дом, где она обитала до сих пор, начал рушиться.

К ним подошел Коньярик и тихо опустился на песок рядом с Аурианой.

— Он ведет себя как дурак, — проговорил Коньярик, кивая в сторону Торгильда. — Он попросит прощения, не беспокойся. Мы не должны позволить им наложить свои грязные лапы на нашу Сунию.

Безмолвный обмен взглядами подтвердил, что дальнейшая судьба Сунии была слишком очевидна для них обоих. Вместе с двадцатью двумя другими женщинами она примет участие в воссоздании сцены разгрома обоза с продовольствием. Хаттские женщины будут защищать повозки от новичков школы Клавдия, переодетых в легионеров.

— Если бы нам удалось спрятать ее на тележке, которая вывозит отсюда трупы… — едва слышным голосом предложил Коньярик, осматриваясь вокруг.

— Я лучше погибну на этой проклятой арене, чем буду жить одна среди этого дьявольского племени! — резко возразила Суния.

— Она доберется лишь до ворот, Коньярик, — придав своему голосу уверенность, Ауриана обернулась к Сунии. — Я переговорю с Эрато еще раз.

Она не верила себе, когда произносила эти слова. Ранее у нее уже состоялся один такой разговор, который не дал никаких результатов. Теперь ей казалось, что у Эрато почти не осталось возможности хоть как-то повлиять на их судьбы. С этого времени всеми пленниками распоряжался императорский прокуратор Игр, придворный вельможа, стремившийся во всем угодить Домициану. В случае отсутствия Сунии Эрато будет обязан внести в казначейство сумму, равную ее стоимости или же немедленно представить равноценную замену. Однако времени для подготовки другой женщины не оставалось. Кроме того, Эрато мучили тревоги, обычные для человека, внезапно для самого себя занявшего высокую должность, и он был полон решимости блеснуть своими организаторскими способностями и доказать, что его назначение не было случайностью.

Стражник щелкнул своим бичом.

— Эй, вы там! А ну, шевелитесь побыстрее! Эта плетка соскучилась по вашей крови!

Коньярик с трудом поднял Сунию на ноги. Ауриана взяла ее руку и дотронулась ею до священного амулета. Пальцы Сунии крепко вцепились в него, вбирая в себя неистощимую энергию.

— Суния! Доверься удаче нашего племени. Ты будешь жить. Клянусь солнцем и луной, ты будешь жить. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Позже, этим же вечером Ауриану привели на западный двор, где ее ожидал Эрато. Небольшое пространство, посыпанное песком, освещалось факелами, вставленными в специальные гнезда-держатели на столбах. Эти столбы были вкопаны по периметру площадки, имевшей форму эллипса. Единственный стражник, стоявший у двери, был давним приятелем Эрато. Лишь он один знал об этих дополнительных упражнениях — новый префект школы опасался, что его враги могут донести в казначейство о слишком больших затратах на одного гладиатора.

На Ауриане были самнитские доспехи. Лишь ее щит был несколько облегчен по сравнению с теми, какие применялись самнитами. Эрато считал это снаряжение наилучшим для Аурианы. Короткий меч с обоюдоострым лезвием, излюбленное оружие самнитов, мало чем отличался от мечей, к которым привыкла Ауриана. Фракийцы же, как правило, пользовались длинным кривым мечом. Ауриана никак не могла взять в толк, почему римляне именовали такие доспехи броней, ведь от вражеского меча защищали лишь наголенник из кожи на левой ноге и подобный ему нарукавник на правой руке. В доспехи входили еще красивый шлем, украшенный плюмажем, и продолговатый щит, изготовленный из деревянных планок, обшитых бычьей шкурой. Грудь же оставалась незащищенной, поскольку короткая туника из телячьей кожи никак не могла служить защитой. Во время тренировок на мечи обычно надевались кожаные чехлы.

Эрато воздержался от приветствия. Резкими движением он раздраженно стал натягивать наголенник. Было заметно, что ему хотелось на чем-то сорвать злость, которая точила его изнутри. Когда он скинул наземь плащ, из него выпало несколько свитков.

Ауриана чрезвычайно изумилась.

— Ты носишь с собой целую библиотеку! Что там написано?

Эрато посмотрел на нее так презрительно, словно она спрашивала у него, какого цвета небо.

— Это документ, в котором указано расписание поставок зерна в школу и его цена. Что еще тебя интересует?

— Вы, римляне, ничего не оставляете в памяти! У вас в головах, должно быть, много пустоты.

— Много пустоты? И почему только я слушаю все это? Послушай меня, Ауриана! Нам нужно обсудить дела посерьезнее. Похоже, кто-то во дворце имеет против тебя зуб. Тебе в соперники назначен Персей. Я знаю его. Это более чем опасный противник. Свой первый поединок он выиграл шутя.

Эрато внимательно наблюдал за ее лицом, предполагая увидеть признаки волнения, тревоги, но Ауриана смотрела на него спокойными глазами отважной, грациозной лани и ждала дальнейших пояснений. Эрато возмутился.

— От глупой самоуверенности гладиаторы гибнут чаще, чем от недостатка опыта! — сказал он, все больше раздражаясь оттого, что никак не мог застегнуть нарукавник. — Пора бы тебе понять, какие опасности тебя подстерегают. Слушай меня внимательно или ты погибнешь.

— Разве я не билась всю жизнь с воинами-мужчинами? — удивилась Ауриана.

— Это не одно и то же. Мне нет никакого дела до того, в скольких сражениях ты участвовала и сколько воинов-варваров ты убила там, в своих лесах. В предстоящей схватке все будет по-другому. Твой прошлый опыт почти бесполезен. Одно дело — биться с кем-то в лесной глуши и другое — противостоять человеку, который загнан в угол, откуда уже не отступишь. Сравни огонь и воду — поймешь, в чем разница. Тебе никто не поможет и не прикроет, если ты случайно поскользнешься и упадешь. Ты не воспользуешься складками местности, на арене некуда прятаться. Там будешь только ты и человек сильнее и выше тебя, которого весьма основательно готовили. Женщина против мужчины и пятьдесят тысяч зрителей, готовых раздавить тебя как таракана, если ты их разочаруешь. Поэтому оставь свою упрямую самоуверенность и пробудись, иначе из тебя выпустят кишки прямо на песок.

«Она наверняка помешалась, — подумал Эрато. — Можно подумать, что я говорю об игре в бабки».

— Я вовсе не хочу разозлить тебя. То, что ты называешь самоуверенностью, я называю даром Фрии…

— Единственное божество, которое я чту, называется победой. Тебе тоже следует почитать только его. А теперь дай-ка мне посмотреть на твое запястье.

Ауриана протянула ему свою правую руку. Эрато взял ее и осторожно пощупал.

— Опухоль не спала полностью, но уже лучше. Будь осторожна еще несколько дней. Не подставляй ее под удар и не поднимай ничего тяжелого. Я сейчас дам тебе меч со слегка утяжеленной головкой эфеса. Его центр тяжести слегка сдвинут по сравнению с обычным мечом, и тебе будет легче с ним управляться.

Эрато протянул ей меч в кожаных ножнах.

— Сегодня ты применишь иную стратегию. Когда ты будешь обмениваться с Персеем первыми ударами, то обнаружишь, что в защите он предпочитает первую и вторую позицию. Я много наблюдал за ним и сомневаюсь, что его тактика изменится. Встань вон там.

Эрато заметил, с каким напряжением и вниманием наблюдают за ним эти мягкие серые глаза. У него появилось ощущение, что несмотря на свое кажущееся послушание, Ауриана терпит его лишь потому, что вся эта подготовка совпадает с вынашиваемыми ею тайными замыслами.

— Хорошо. Я буду Персеем. Начнем с имитации слабости. Сдается мне, что так можно почти наверняка заставить его открыться. Сначала он прощупает тебя несколькими пробными ударами. Ему нужно выяснить, почему ты только парируешь удары, а сама не идешь в атаку. Он будет выяснять, на что ты способна, а ты должна искусно притворяться.

Он занял позицию напротив Аурианы.

— Парируй его первый удар и после своей неудачной атаки уйди в защиту и жди. Пусть он укрепится в своей уверенности. Вскоре он перестанет осторожничать и следить за всеми твоими движениями. Запомни еще — ты будешь испытывать его на выносливость. Он вооружен фракийским мечом и привык к размашистым, широким движениям. Ты же старайся не махать мечом зря, береги свои силы и не делай выпадов. Пусть он думает, что ты не полностью знаешь возможности своего оружия. Позднее ему придется дорого заплатить за это. Сейчас мы пофехтуем немного, а потом ты бросишься на меня в атаку, в настоящую атаку. Не делай никаких скидок, словно тебе в самом деле вдруг понадобилось убить меня. Покажи все, на что ты способна. Поняла?

Ауриана молча кивнула.

«Эта девчонка кого хочешь разозлит, — подумал Эрато. — Похоже, что ей просто скучно».

Разумеется, он не стал предупреждать, что собирается проучить ее. Эрато намеревался провести встречную атаку и застать ее врасплох рассекающим косым ударом сверху. Этот прием он отработал до совершенства. Ауриана наверняка будет сбита с ног, и это, как он надеялся, заставит ее трезво оценить всю серьезность предстоящей схватки.

Они начали поединок. Ауриана в точности следовала указаниям своего наставника. Шли долгие минуты. Эрато прочно выдерживал монотонный ритм обмена ударами, чтобы усыпить ее бдительность. К нему закралось сомнение в целесообразности задуманного, ведь она могла получить от этого травму. И все же нет. Этот урок более чем необходим.

— Вперед! — наконец, скомандовал он.

И начиная с этого момента весь план Эрато стал рушиться. На какую-то долю секунды он опоздал с началом своей атаки, изумившись выражению ее лица, с которым она бросилась на него. Ее глаза загорелись ярким огнем, перед ним теперь была не женщина, а пожирающий людей ночной хищник, который вышел на свой жуткий промысел в болотах Германии, покрытых густой пеленой тумана. Его тело испытало мощнейшее сотрясение — это их щиты ударились друг о друга так, что затрещало дерево. События стали разворачиваться в таком темпе и последовательности, что позже ему так и не удалось восстановить их в памяти. Эрато догадался, что этому маневру ее научил Требоний. Серия мощных, почти неотразимых ударов повергла Эрато в полное недоумение. Неужели она научилась этому искусству всего лишь за два дня? Ведь такие вещи требуют долгой и упорной тренировки, а у нее совершенно не было времени. Задолго до того, как он начал производить выпад, Ауриана была готова к отражению его и безупречно рассчитанным ударом выбила оружие из руки Эрато, которому показалось, что по его мечу стукнули огромным молотом Его рука онемела от боли.

Откуда все это ей известно? Ей негде было научиться так искусно владеть мечом. Он почувствовал, что его меч ткнулся в песок, а затем ее ноги оказались там, где он меньше всего ожидал их увидеть. Получив подножку, он растянулся на песке, раскинув руки. Но об этом он смог вспомнить значительно позже. В ту секунду ему показалось, что он прыгнул на Ауриану и, попавшись в ловушку, запутался в тенетах ее ударов. Они были такими молниеносными, что Эрато практически не видел ее меча. Когда к нему вернулась способность размышлять, он уже лежал на спине и судорожно глотал воздух. Ауриана стояла над ним нагнувшись. В следующий миг он увидел кончик меча, направленный ему в сердце. Животный страх чуть было не лишил его рассудка. «Каким образом она ухитрилась снять кожаный чехол? Она сумасшедшая. Со мной все кончено. Лишь одному стражнику известно, что я здесь. Он все видит, но я приказал ему не вмешиваться».

Вид у Аурианы был грозный, глаза метали искры, грудь бурно вздымалась.

— Ты должен освободить Сунию!

Но ведь это невозможно! Эрато пытался вернуть себе уверенность. Положение, в котором он оказался, было одновременно ужасным и смехотворным.

— Ауриана, ты погубишь себя. Дай мне встать.

— Ты можешь выкупить ее. Сделай это.

— Ауриана, — сказал он примирительным тоном, каким обычно успокаивают разбушевавшееся домашнее животное, — ты же разумная женщина. Положи этот меч и отойди от меня.

Она посмотрела на меч, и Эрато увидел в ее глазах удивление. Его радость была безмерной. Ауриана не нарочно сняла чехол. Он был сбит в поединке случайным ударом. Меч выпал их ее руки. К Эрато постепенно вернулось самообладание, и застывшая было кровь вновь побежала по жилам. Он все понял. В глазах Аурианы была не ненависть, а грусть, доведенная до отчаяния. «Конечно, — подумал Эрато, — эта женщина не способна на подлость, но упрямства ей не занимать».

Ауриана выпрямилась и отступила назад, дав Эрато возможность подняться на ноги. Он с отвращением стряхнул песок со своих волос и стер подступившие к глазам слезы.

— Я же предупреждал тебя, не испытывай больше мое терпение в этом деле! Ты ведь знаешь, как нам не хватает женщин. Один из похотливых подонков Аристоса проткнул копьем женщину, отказавшуюся на виду у всех удовлетворять его извращенную похоть. Стражников, как нарочно, не оказалось на месте. Добавь сюда четыре женщины, чью жизнь унесла лихорадка. Это пять гладиаторов, понимаешь? Кем я заменю их? Я не распоряжаюсь судьбой, Ауриана, не я привез сюда Сунию.

— Но и она не по своей воле очутилась здесь. Это чудовищно. Рабство позорно само по себе, но хотя бы поручите ей работу, которую она может выполнять не рискуя своей жизнью! Помоги ей!

— Хватит об этом! — обозлившись на Ауриану, которая повернулась к нему спиной и закрыла глаза, Эрато топнул по песку ногой, отчего поднялась туча пыли. — Не забывай, где ты находишься! Покорись судьбе ты, дурочка! Большего не может сделать никто, ни мужчина, ни женщина. И никогда не говори со мной об этом!

Ауриане стало ясно, что он не пойдет ни на какие уступки. Хотя он и казался королем в своем королевстве, в действительности был орудием в руках куда более могущественных людей. Это означало, что ей придется искать иные пути.

Когда Эрато увидел в глазах Аурианы осмысленное выражение, пришедшее на смену безумной ярости, его гнев улетучился.

— Ауриана! — произнес он с паузой, и в его голосе невольно прозвучало восхищение. — Когда ты швырнула меня на песок… Как могла ты угадать мои движения? Ведь не знала же ты их заранее?

— Я наблюдала за тобой.

— Ты наблюдала за мной? И за чем же ты наблюдала?

— За твоими жестами, глазами, руками. Я не знаю, как это выразить словами. Даже твой гнев рассказал мне о многом. И… на меня нашло какое-то прозрение.

— Что это? Колдовство? Волшебство? Второе видение?

Она нахмурилась.

— Нет. Знание. Знание, которое дает мне все.

— Говорю тебе, мне это не нравится.

— Но оно не всегда приходит ко мне. Я не могу призвать его сама.

— С меня и одного раза хватит. В такие вещи я не верю! — сказал Эрато, тайно изобразив пальцами знак, защищающий от сглаза. — То, что ты сделала, просто невероятно. Все это требует объяснения. Сейчас мы с тобой воспроизведем наш поединок заново, шаг за шагом, и ты покажешь мне в точности то, что ты делала.

«Клянусь глазами Харона, после этого вечера я ни за что не возьмусь определить границы возможностей этого странного существа».

Следующим вечером, когда Ауриана находилась в столовой, ее внимание привлек один невольник, работавший на кухне. Через полуоткрытую дверь было видно, как он крошил лук. Этот человек и раньше попадался ей на глаза, но теперь он вызвал у Аурианы особый интерес. Его прекрасно сложенное тело с развитой мускулатурой страдало одним серьезным недостатком — у него было повреждено колено. Он выглядел на кухне чужеродным телом. Большую часть кухонных служителей составляли стройные, гибкие сирийские юноши или девушки.

Ауриана пересела со своего места к Целадону.

— Что случилось с этим человеком? — спросила она его. — Ты знаешь о нем хоть что-нибудь?

Целадон проследил за ее взглядом и добродушно усмехнулся.

— Бьюсь об заклад, что в твоих жилах течет греческая кровь! Мне еще ни разу не доводилось видеть столь любопытных варваров. Этого невольника зовут Пилат. Ему здорово повезло. Еще новичком он получил это ранение в первой же схватке и теперь никогда не сможет ходить. Не говоря уже об участии в схватках. И слезы он проливает только от лука.

Рассказ удивил Ауриану сверх всякой меры. Стражники все время твердили им о том, что таких бедолаг бросают на съедение зверям. Однако Ауриане не очень-то верилось в эти россказни, ведь римляне очень практичны. Зачем им терять лишнюю пару рабочих рук?

— Ауриана! — сказал Целадон, придвинувшись к ней поближе. — У тебя на уме что-то есть. Пусть божественная Диана поможет тебе в этом, но ты должна действовать очень осторожно.

Слабой улыбкой Ауриана подтвердила справедливость догадки Целадона. Затем она перевела взгляд на Сунию, неподвижно сидящую перед столом и не притрагивающуюся к еде. Ее впалые щеки и глаза, полные предсмертной тоски, производили особенно удручающее впечатление.

«Суния, — мысленно спросила ее Ауриана, — тебе понравилось бы работать на кухне?»

Наконец-то Фрия подсказала ей выход из тупика.

* * *

Город готовился принять долгожданные Игры в свои объятия, подобные тем, которыми обмениваются соскучившиеся любовники. Первое, что приходило людям в голову, неважно, где они провели ночь — между жаровней и ночным горшком или в роскошных мраморных залах, где веяло благодатной прохладой от рассыпающих свои брызги фонтанов, было: «Сколько дней еще осталось до открытия Игр?»

На протяжении жизни многих поколений простые граждане Рима не были допущены до решения вопросов государственной важности, а их религия постепенно мумифицировалась в сухие, невыразительные ритуалы, которые больше не зажигали страстью людские сердца. Ученые-философы предрекли, что Колизей неизбежно станет главным храмом изверившихся во всем римлян, а за судьбами гладиаторов на арене будут наблюдать с куда большим интересом, чем за возвышением и гибелью народов. На улицах и в тавернах о войне с Дакией разговаривали довольно редко и почти безучастно. Римляне считали, что пусть Домициан тешится себе новой войной, лишь бы варвары не хлынули через границы и не разграбили римские города. Даже промахи Императора в экономике, какими бы грубыми они ни были, не шли ни в какое сравнение с предстоящим зрелищем, когда их кумиры Аристос, Гиперион из Капуи и Южный Зверь будут изо всех сил пытаться перерезать друг другу глотки.

Игры были объектом вожделений сотен тысяч, они немилосердно дразнили толпу. Каждый день писцы обходили город и везде, где только можно, писали исправленные списки гладиаторов, которые должны были принять участие в Играх. И каждый день взволнованный плебс никак не мог обнаружить там имя, которое было у всех на устах: Аристос. Не успевали писцы приставить свои лестницы к стене, как их тотчас окружали толпы любопытных, выражавших бурное ликование, увидев известное им имя и разражались гневными выкриками, если писцы спускались вниз, так и не написав имя главного фаворита.

Назначенный день вот-вот должен был наступить, а об Аристосе не было упоминаний. За девять дней до начала Игр разъяренная толпа в клочья разорвала писца, который обходил квартал Субуры. Все уже знали, что Аристос вполне оправился от ранений, полученных в последнем поединке со своим суперврагом Гиперионом. Впрочем, иначе и быть не могло. Злые языки утверждали, что за его выздоровление истово молились многие знатные женщины.

Так почему же его скрывали?

Тайна породила много противоречивых слухов, которые катились по городу подобно снежному кому, обрастая выдуманными подробностями. Говорили, что Аристос умер и что Домициан не хотел сообщать об этом до своего отъезда на войну с Дакией, так как всеобщий траур был бы дурным предзнаменованием и мог накликать беду на уходящие из Рима легионы. Другие говорили, что причина не в этом. На самом деле он сбежал с Юниллой, в одном из имений которой счастливая парочка наслаждается жизнью, потешаясь над всей суматохой.

И лишь за семь дней до открытия Игр имя Аристоса наконец-то появилось. Оно было написано красными буквами над всеми остальными именами и обведено черной краской. Горожан охватила радостная горячка. Писцов афиш угощали повсюду вином и дарили им подарки. Хозяева лавчонок, трактиров, мастерских украшали свои заведения гирляндами роз, словно был объявлен великий общественный праздник. Ко всеобщему ликованию соперником Аристоса должен был опять стать Гиперион Капуйский. В Рим уже начали стекаться болельщики Гипериона из его родного города. При встречах на улицах со сторонниками Аристоса дело доходило до рукопашной схватки. Множество голов было проломлено булыжниками или кирпичами. Ночью приверженцы Аристоса намалевали его имя на стенах базилики, где размещались городские суды. Это имя красовалось даже на храмах, что повергло в ужас чиновников, отвечающих за эти здания. Под покровом темноты болельщики гладиаторских боев установили в старом Форуме слепленные кое-как глиняные изваяния, имевшие отдаленное сходство с Аристосом и украшенные венками, которыми украшали победоносных полководцев. Жрецы, хранившие традиции предков, возмутились, посчитав все это святотатством. Сторонники Гипериона поспешили исправить положение и закидали статуи поросячьими кишками. Хозяева кабачков, вольноотпущенники и просто бездельники роились вокруг Великой школы денно и нощно, стараясь хоть на секунду увидеть своего кумира. Улицы, которые вели к Великой школе, стали непроходимыми в любое время суток. Здесь толпились люди из разных слоев общества: от проституток со своими переносными кабинками для моментальных сношений до известных адвокатов и патрициев, которые кропали стихи даже тогда, когда их несли в занавешенных носилках. Были среди них и граждане из дальних городов. И все разговаривали только о предстоящем поединке.

Все в точности соответствовало замыслу Домициана, который нарочно приказал до последнего не упоминать в публичных списках гладиаторов имя Аристоса. Все дело было в том, что он готовил убийство человека, занимавшего важный пост и пользовавшегося большим авторитетом у жителей Рима. Это злодеяние должно было пройти незамеченным на фоне всеобщего, искусно подогретого ажиотажа.

С исчезновением этого человека, как полагал Домициан, полоса неудач и бедствий, преследовавших его в последнее время, обязательно должна была кончиться.

Все, что ни делал Император, оборачивалось против него. Все чаще и сильнее его свирепые меры били по престижу, и он стал похожим на зверя, безуспешно гоняющегося за своим собственным хвостом. Сначала ему не повезло со своей племянницей, прекрасной Юлией, дочерью Тита. Затащить ее в постель и жить с ней было безнравственно и богохульственно, но в конце концов Домициан был не первым Императором, спавшим со своей племянницей. Дело осложнилось тем, что Юлия взяла да и понесла от него, заставив его принудить ее к аборту, чтобы не запятнать честь семьи. Однако аборт оказался неудачным, и эта женщина, доставлявшая вечные хлопоты, в довершение ко всему скончалась именно тогда, когда он восстановил суровые наказания за супружескую измену для повышения общественной морали, пришедшей в последнее время в упадок. Как это случалось и раньше, плебс узнал обо всем. Юлия своей смертью выставила его на посмешище этой толпы идиотов. Теперь на любом приеме или выступлении в Сенате ему повсюду чудился презрительный смех. Он ощущал смертельную ненависть тех, кто любил Юлию как напоминание об обожаемом ими Тите. А тут еще нехватка зерна из-за жестокой засухи прошлого лета, которая погубила почти весь урожай не только в Италии, но и за ее пределами. Кому не могло показаться разумным издать декрет о занятии всех виноградников посевами пшеницы? Вино и так имелось в изобилии. Но опять вышло не по его. Домициан был даже убежден, что случись его отцу принять этот закон раньше, все бы пошло хорошо. Однако результат оказался катастрофическим. По всей стране прокатилась волна недовольства виноградарей. Дело доходило до открытых стычек с властями. В некоторых городах эти мерзавцы даже снесли ночью статуи самого Домициана. Во многих местах люди просто-напросто игнорировали этот эдикт, ссылаясь на то, что их почвы пригодны только лишь для выращивания винограда. Многие бросали фермы, придя к полному разорению. О Домициане сочиняли сатирические стишки и песенки, которые распевались на улицах. Одна из них, вызвавшая его особую ярость, кончалась словами: «На войне он берет бесплодные земли, а во время мира из хорошей земли делает бесплодную». В этих словах был намек на войну с хаттами. Да как они посмели насмехаться над этой великой победой в преддверии посвященных ей Игр?

Исходя из собственных соображений, логика которых казалась ему неотразимой, он сделал все, чтобы привлечь на свою сторону Лициния Галла, осыпав его неслыханными милостями. Однако почитание этим человеком покойного Тита было не просто фанатичным, но превосходило всякие разумные пределы. Разве Галл не распорядился установить в таблинии[13] своего дома вызывающе огромную статую Тита, к которой, как сообщали шпионы, он каждодневно приносил жертвы? Спокойный и безобидный характер Галла служил отличным прикрытием его истинной сути предателя, замышлявшего коварную измену. Император был убежден, что именно Галлу принадлежала главная заслуга в распространении слухов о его связи с Юлией. Кроме того, он был, по мнению Домициана, автором последних, получивших скандальную известность стишков. Целый год Домициан выжидал удобного момента, чтобы вырвать с корнем эту заразу.

Накануне того дня, когда в афишах появилось имя Аристоса, по городу пролетел тревожный слух, который, впрочем, был почти заглушен всеобщим ликованием. Галл мертв. Его кончина тяжко отозвалась в сердцах многих римлян, для которых он был патроном[14]. Многие были встревожены смертью человека, который, как и Марк Аррий Юлиан, вместе с очень немногими сенаторами оказывал положительное влияние на Домициана.

Об обстоятельствах его смерти было известно лишь то, что Галл вдруг ни с того ни с сего упал на землю в рыбных рядах городского рынка после того, как лично выбрал огромную кефаль для обеда с близкими друзьями. Случай с Галлом не мог не вызвать пересудов, поскольку он не страдал никакими болезнями, напротив, славился отменным здоровьем. Шеф-повар, который был рядом с ним в момент, когда приключилось несчастье, ничего подозрительного не заметил.

Стратегия Домициана полностью оправдала себя. Все неудобные вопросы, возникшие из-за смерти Галла, полностью утонули в бурном потоке эмоций, вызванных известием об участии Аристоса в Играх.

— Ослепленные идиоты! — сказал Марк Юлиан в ту ночь Диоклу. — Те, кто хоть немного задумался над смертью Галла, говорят, что Домициан если и умертвил его, то не иначе, чем колдовством. Поистине опасные времена настали. Изощренность Домициана, по-моему, перестает уступать его злобе.

Марку Юлиану не пришлось долго ждать подтверждения справедливости своих предположений. В тот самый вечер у порога его особняка появился весь забрызганный грязью уличный торговец приворотным зельем. У него был вид человека, с минуты на минуту ожидающего ареста, пыток, смерти. В обмен на возможность безопасно выехать из города он пообещал рассказать Марку Юлиану нечто интересное. Когда Марк Юлиан согласился на его условия, торговец признался в том, что собственноручно убил Галла. В базарной толкучке ему удалось, не вызывая подозрений, подобраться к сенатору и уколоть его иглой, смоченной в аконите, быстродействующем яде. Когда торговец описал приметы человека, нанявшего его, Марк Юлиан узнал в нем одного из главных шпионов Вейенто. Приказ об убийстве вне всяких сомнений был отдан самим Домицианом.

Теперь Марку Юлиану стала ясна причина смерти по меньшей мере одного из трех сенаторов, значившихся первыми в секретном списке лиц, подлежащих уничтожению. Серений скончался точно таким же образом, упав наземь в уличной сутолоке. Считалось, что он умер от сердечного приступа.

Если бы этот презренный негодяй не испугался за свою жизнь, поскольку Вейенто наверняка подозревал его в болтливости, Марк Юлиан так никогда бы и не узнал всей правды. А этот зверь продолжал бы хвастаться тем, что никогда не отнимал у человека жизнь иначе, чем по приговору суда. Он потирает руки, рассчитывая и других убрать точно таким же способом. Его нужно разоблачить, и как можно скорее.

После того, как сознавшийся убийца был вывезен из Рима и помещен в безопасное место, Марк Юлиан назначил встречу Домиции Лонгине, сделав это с помощью зашифрованного послания, вложенного в книгу од, которую она у него попросила. Успех задуманного им дела во многом зависел от ее помощи.

Следующий день был последним из четырнадцати дней, в течение которых проводились скачки в Цирке Максима. Марк Юлиан и Лонгина выбрали из числа своей челяди несколько десятков слуг, к которым они питали особое доверие, и приказали им равномерно распределиться среди огромного моря людей, заполнивших трибуны. Перед десятым, самым важным заездом они начали тихо рассказывать своим соседям об убийствах, совершенных при помощи отравленных игл. Эти истории были тут же подхвачены и распространились, словно пожар в сухом лесу. Через несколько минут уже никто не мог в точности определить место возникновения слухов. Судя по настроению граждан, которое становилось все более враждебным к Домициану, у Марка Юлиана не было сомнений, что этому слуху поверят.

Вскоре послышался свист, улюлюканье, злобные выкрики. Многие зрители встали со своих мест и, потрясая кулаками в направлении императорской ложи, вопили:

— Подать сюда убийцу Галла!

Домициан чувствовал себя так, словно за ним гналось стадо слонов, издавая трубные звуки и желая растоптать его. Толпа была научена горьким опытом и вела себя относительно благоразумно, не требуя крови самого Домициана. Страх перед местью капризных тиранов передавался из поколения в поколение и стал неотъемлемой частью образа жизни римлян. Они проклинали Вейенто, требуя его казни или ссылки. Хотя толпа предлагала Домициану возможность пожертвовать своим придворным и спасти свое достоинство, его гипертрофированное самолюбие было слишком уязвлено. Он сидел, застыв от гнева и пытаясь догадаться, откуда это стало известно плебсу. Каким образом эта тайна, известная узкому кругу лиц, просочилась наружу? Как смеют эти оборванцы обвинять его или любое лицо, им назначенное?

Домициан попытался утихомирить их при помощи герольдов. Однако императорским герольдам не удалось перекричать толпу, которая успокоилась лишь после того, как когорте преторианской гвардии был отдан приказ навести порядок.

После этого Император решил наказать неблагодарную чернь. Он отменил поединок между Аристосом и Гиперионом.

Город превратился в кипящий котел. Жители открыто ворчали, что ими правит еще один Нерон. Многие боялись даже выходить на улицы, опасаясь шпионов Вейенто, вооруженных отравленными иглами. Они почти чувствовали этот предательский укол Отмена поединка еще более укрепила уверенность людей в справедливости слухов.

Аристос был вне себя от злости. Он погрузился в мрачные размышления и отказался от пищи. До сих пор он не задумывался ни о чем и жил почти как восточный властелин. Теперь же к нему пришло ощущение своей беспомощности. Он понял, что является лишь пешкой в руках могущественного и безжалостного игрока.

Объявления, написанные на стенах в этот день, были облиты содержимым ночных горшков. Некоторые граждане, прежде чем выплеснуть нечистоты на стену, умудрились прочитать написанное и удивились. Там стояло имя Ауринии. А ее противником была не соплеменница из числа пленных, как можно было ожидать, и не карлик, за поединками которых Домициан обожал наблюдать, а сам Персей, искусный гладиатор, который уже выступал на арене и побеждал играючи. Кто придумал этот идиотизм и зачем?

— Это доставит удовольствие ему, а не нам, — пробормотал один пекарь другому, когда они возвращались рано утром домой после ночной работы. — Так он думает о нас! Аристоса заменили каким-то сбродом, притом женщиной! Нерон был бесчестным человеком и убийцей родной матери, но он никогда не наносил людям такого оскорбления. Как может разумный человек делать ставку на такую пару?

— Карио видел ее в учебных боях и говорил, что она отменно сражается.

— Карио, когда напьется, может и ослиный помет принять за слезы Венеры. Он и тогда был пьян, я уверен в этом. Кто видел те тренировки, кроме ленивых рабов и тунеядцев, прожигающих жизнь и позорящих своих достопочтенных родителей? Говорю тебе — над нами издеваются.

Глава 45

«Суния, я знаю, что ты не простишь мне этого никогда. Но судьба не оставляет иного пути. Я не могу сидеть сложа руки и безучастно наблюдать за тем, как Хелль востребует тебя в свое царство. И мне невыносимо видеть, как тобой овладевает тоска, смешанная со страхом. Не презирай меня! Я даю тебе жизнь»

Был второй час ночи. Оставалось всего лишь пять дней до начала Игр в честь богини Цереры. Акко еще не пришел. Новички тупо глазели перед собой или болтали о всякой всячине. Их разум был ограничен их сиюминутной жизнью, они боялись думать о прошлом или будущем. Питающие хоть какие-то надежды, тренировались в парах, как это делали сейчас Ауриана с Сунией.

Ауриана легко и непринужденно двигалась по арене, выполняя различные приемы защиты и нападения, парируя удары Сунии и делая встречные выпады. Ее глаза вдруг подернулись предательской пеленой, и она часто заморгала, стараясь избавиться от слез. В горле встал комок от усилий сдержать крик душевной боли, грозившей вырваться наружу. Чтобы успокоиться, она начала думать о новой луне, которая появилась прошлой ночью. Ее ясный, прозрачный свет, от которого отдавало холодом, проникал во все существа, передавая им разум Фрии. Время народившегося месяца считалось благоприятным для рискованных дел.

Постепенно она обошла Сунию и оказалась почти за спиной у нее. Взглянув на стражников, Ауриана не заметила на их сонных, равнодушных лицах никакой тревоги. Их остекленевшие глаза были устремлены куда-то вдаль. Она сделала еще пару шагов, и теперь стражники совсем не могли ее видеть за фигурой Сунии.

«Сейчас. Пора. Теперь все будет зависеть от воли богов».

Ауриана прыгнула на Сунию и изо всех сил ударила подругу по лодыжке правой ноги коротким мечом в кожаном чехле. Когда меч коснулся тела Сунии, Ауриана закрыла глаза и почувствовала взрыв боли, сверкнувшей у нее в голове, будто она ударила саму себя. Ей показалось, что она слышала жуткий хруст ломающейся кости, который прозвучал в ее ушах в тысячу раз сильнее, чем это было на самом деле. Затем она увидела, как копье вонзается Бальдемару в грудь, и у того появляется выражение страшной, мучительной боли и удивления. Кто может быть готовым к такой боли, даже если он сам себе ее причиняет?

«Суния! Как только я смогла это сделать? Я ужасаюсь сама себе, я слышу твой ледяной смех, Херта, отдающийся эхом через годы».

Суния на миг онемела и застыла неподвижно. Ее глаза вдруг вобрали в себя все небо, словно душа вылетела из тела. Она жутко содрогнулась в конвульсии, затем упала на бок, схватившись руками за ногу, будто желая оторвать ее напрочь. Она с изумлением смотрела на Ауриану, не веря в то, что с ней случилось. Это был взгляд доверчивого ребенка, которого прежде заботливая мать вдруг взяла и швырнула оземь.

Стражники встрепенулись, и на их лицах появилось явное раздражение.

— Ауриана, почему? — с трудом, задыхаясь, словно чьи-то руки стискивали ее горло, произнесла Суния.

К ним уже приближались стражники. Ауриана упала на колени рядом с Сунией и схватила ее за плечи.

— Суния, умоляю тебя, молчи!

— Да ты сошла с ума! — тяжело выдавила из себя Суния, разгребая руками песок, попеременно то сжимая, то разжимая кулаки. — Ты чудовище! Теперь они убьют меня!

— Суния, послушай меня! Теперь тебе нет места на арене, от тебя там не будет проку. Вот почему я сделала это. Я не могла сказать тебе заранее, потому что тогда ничего бы не вышло. Суния, они услышат нас! Не выдавай меня.

— Убирайся прочь!

— Суния, пойми, я прошу тебя!

— Я проклинаю тебя! Я никогда не пойму.

И она со злостью сбросила со своего плеча руку Аурианы.

В этот момент рядом с ними оказались стражники. Один ударил Ауриану ногой, а другой, грубо дернув Сунию за руку, попытался поставить ее на ноги Та издала пронзительный крик, наступив на поврежденную лодыжку.

— Эй вы, тупые бездельники, идиоты, не смейте этого делать! — вскричала Ауриана на своем родном языке.

Вскочив на ноги, она вцепилась в стражника, державшего Сунию. Однако его товарищ накинул на Ауриану сеть, одну из тех, которыми пользовались гладиаторы, дравшиеся трезубцами. Запутавшись в ней, женщина рухнула на землю и затрепыхалась, как заяц, попавший в силки. Затем этот стражник занес над ней железный прут, намереваясь избить ее до бесчувствия, но тот, который держал Сунию, не дал ему этого сделать.

— Стой! Что ты делаешь? Она еще пригодится!

— Да, ты прав, — неохотно признал стражник, который с трудом расстался с желанием проучить эту вредную бабенку. — Однако вот эта годится лишь на корм собакам. Посмотри на ее ногу.

«На корм собакам? Они лгут! Суния отправится работать на кухню. Они не видели, что это сделала я — вот что главное».

Пришли помощники наставников и уволокли Сунию. Ауриане показалось, что у Сунии были те же глаза, что и у Бальдемара — полные агонии и укоризны.

Эрато вскочил на ноги, когда Ауриану привели в его кабинет. Он уставился на нее, грозно нахмурив брови и сверкая глазами. Огромные кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев.

— Ты, безрассудная и глупая женщина! Ты обманула их, но меня ты не проведешь!

Спохватившись, он кивнул сопровождавшим Ауриану стражникам, приказывая им уйти.

— Это была не моя вина, — тихо ответила она, чувствуя себя совершенно разбитой и обессиленной.

— Ты нарочно сделала ее непригодной к боям!

— Я нарочно спасла ее.

— У тебя нет права спасать кого бы то ни было!

— А у тебя нет права отнимать жизнь.

Префект ударил что было силы кулаком по столу. Бюст Домициана подпрыгнул и, покачнувшись, чуть было не упал на пол.

— Прибереги эти басенки для питающейся павлиньим мясом знати, которая не знает, чем бы еще себя занять. Нам же приходится тяжким трудом отрабатывать деньги, которые мы получаем. Я не люблю, когда меня водят за нос.

Ауриана сочла за лучшее промолчать. Ведь что бы она сейчас ни сказала, это только еще больше разозлило бы Эрато. Он отвернулся от Аурианы, находясь во власти гнева. Он был похож на быка, который никак не может решить, что же ему желать — поднять своего обидчика на рога или сначала помучить его, гоняясь за ним.

— То, что ты натворила — преступление. Ты понимаешь это? — он попытался пронзить ее взглядом, быстрым и неотразимым, как бросок копья, но, к его досаде, она была готова принять его и в свою очередь посмотрела на него презрительно и надменно, всем своим видом показывая полнейшее безразличие.

— Я вижу, с тобой бесполезно о чем-либо спорить, — сказал наконец Эрато. — Ты считаешь это верностью дружбе. Я не против верности, но я враг непослушания. Что сделано, то сделано. Ты добилась своего. Но если ты еще раз совершишь что-либо подобное, я обязательно узнаю об этом. И тогда можешь быть уверена, что наказание будет неотвратимым и суровым. А сейчас я хочу, чтобы о случившемся не знала ни одна живая душа — могу я хоть в этом положиться на тебя?

Свирепость в его глазах все еще сохранялась, но Ауриана подсознательно ощущала, что под ней таится тщательно скрываемая симпатия.

Она кивнула, а затем не удержалась от вопроса, чувствуя, что ступает на очень скользкую почву.

— А… что ты сделаешь с ней?

— Ты сломала ей кость. Ее придется отослать на кухню. Твой расчет оказался верным.

— Я благодарю тебя.

С души Аурианы свалился огромный камень.

— Не благодари меня за то, что ты вынудила меня сделать. И, конечно, ей теперь придется жить не в твоей камере, а в помещении для кухонной прислуги Теперь уходи.

Такого поворота событий Ауриана не ожидала. Она ожидала хоть какого-то наказания, которое она бы безусловно стерпела. Жизнь опять изменилась. Ауриана осталась одна. Но по крайней мере Суния будет жить, и это главное, хотя ее дружба теперь утеряна навсегда.

Позднее, в тот же день, когда Ауриану вели на западную арену, ей удалось вырваться из-под опеки стражников. На секунду она заглянула в лазарет, мимо которого они проходили, и повидала Сунию.

Ауриану огорчил страх, появившийся в глазах искалеченной подруги, когда та увидела Ауриану. Безразличное выражение, сменившее страх, также не обрадовало ее. Было ясно, что Суния пока еще не может простить ее. Незаслуженный укор, прочитанный ею на лице Сунии, заставил Ауриану содрогнуться от содеянного. Она испытывала отвращение к себе, которое пульсировало, стучало в каждой клеточке ее тела.

«Она больше не будет моей подругой и всегда будет меня бояться, как лошадь, выпячивающая от испуга глаза при виде своего жестокого хозяина. Я оттолкнула ее от себя, чтобы спасти. Мой позор — это тысячеголовая змея. Как только приходит надежда на то, что судьба изменится к лучшему, сразу появляется злобная голова гадюки, и моя кровь опять отравляется ядом неверия».

В отчаянии она вспомнила о Марке Юлиане и его любви, как о последнем источнике духовных сил. Но что он ищет в ней? Он ведь не может полюбить темную зияющую пустоту.

«Зачем я ему нужна — несчастное, униженное, подавленное горем существо? Как жестоко поступают со мной боги, лишая меня силы и поддержки именно теперь, когда я больше всего в них нуждаюсь».

В тот вечер она сидела, как обычно, перед тонкой сводчатой кирпичной стенкой кухонной печи, готовясь к совершению ритуала Огня. Невольники, работавшие на кухне, начали расходиться. Они привыкли к этой печальной женщине-новичку, к которой благоволил сам Эрато, и редко бросали в ее сторону любопытные взгляды. Она каждый вечер сидела здесь перед главной печью с отрешенным видом. Сегодня у нее было ощущение, что на карту поставлена ее жизнь. В горло лез дым, и ей то и дело приходилось откашливаться. В целях экономии Эрато приказал топить печи не углем, а дровами. Густой дым разъедал глаза, которые начали слезиться. Мелочность и скаредность этого самого богатого на земле народа ставили ее в тупик. Четыре светильника, свисавших из-под сводов потолка, были покрыты толстым слоем сажи, и свет, в основном, исходил из топки, от раскаленных красно-оранжевых углей. Неясные очертания предметов, царившая здесь полутьма и умирающий огонь гармонировали с грустным настроением Аурианы. Сейчас она особенно остро ощущала свою оторванность от родных мест. Все здесь было для нее чужим.

Она мысленно слилась с огнем и начала медленно погружаться в сладостный покой. Жар из топки и свет соединились вместе и образовали пустоту, куда проникали ее мысли, которые текли теперь плавно и величаво. Погружение закончилось, и тотчас же Ауриана стала чувствовать себя парящей в пространстве, сотканном из тончайшего эфира. Ее тело растворилось в нем без остатка. У нее не было теперь мыслей. Она могла ощущать себя золотым медом, пролитым по столу, или звездным светом, падающим на листву. Как птица, попавшая в восходящий поток, Ауриана медленно двигалась в нем, испытывая блаженство. Ветер осторожно то поднимал ее, то опускал. Скоро в этом мире стали происходить изменения, и Ауриана почувствовала это. Даже пламя забеспокоилось — в ее воображении оно превратилось в огненного пса, который беззвучно залаял, почуяв у калитки далекого путника. И вдруг за ее спиной появился источник тьмы, неприятностей и зла. Ауриана насторожилась и вздрогнула.

Кто-то стоял сзади. Это было бесплотное существо. Она чуть вздрогнула, опасаясь, что даже это может подействовать на него. На лбу у нее выступил пот. Она почувствовала земную сырость вокруг себя, словно попала в болото.

«Фрия, божья мать, что это за существо явилось за мной?»

До нее дошел сильный запах осенних трав. Где-то за спиной находился источник тепла, словно там была еще одна печка. Страх вскоре исчез. Не может быть!

— Рамис! — прошептала она дрожащим голосом.

У своего виска она ощутила прикосновение чего-то холодного, словно прикоснулась чья-то ладонь, а затем колдунью окутал ее разум, охватив его нежными материнскими объятиями. Ауриана замерла, погрузившись в экстаз. Потом она стала различать слова, которые выражались беззвучно, одними мыслями.

— Ауриана, успокойся. Я — та, кто присутствовал при твоем рождении…

— Рамис? — прошептала Ауриана. — Что означает все это волшебство?

И она яростно затрясла головой, стараясь прогнать этот голос из своего разума.

«С ума можно сойти. Она или путешествует по небу, или у меня опасная лихорадка».

— Колдовство, говоришь? — повторил воздушный, шелестящий голос. — Да это не больше, чем полет самого обыкновенного воробья. Для меня не существует расстояний, так же как и для тебя. Дай своим страхам утихнуть. Огненный ритуал сейчас будет с нами, от звезды к звезде.

Ауриана поняла, откуда взялось это чувство тепла и уюта. Оно всегда приходило к ней в присутствии Рамис. В ее голове возник вопрос: «Что ты от меня хочешь?»

— Я пришла, чтобы помочь тебе освятить храм.

Последующие слова утонули в звуке, похожем на завывание ветра, проносящегося по лабиринту пещер. В воображении Аурианы возник огромный дух Веледы, превращающийся в ураганы, воюющие с горами. И тут Рамис опять разыскала ее. И она услышала…

«Ты стала другой, не такой, какой я видела тебя в последний раз на этом дымном острове… Твой дух выстоял и закалился, он приобрел гибкость и ловкость — ты расцвела, сама того не зная. Настала пора решающих перемен, и поэтому ты должна следовать за мной».

Ауриана, к своему удивлению, смешанному с тревогой, обнаружила, что не способна сопротивляться. Даже наоборот, жизнь в этом эфемерном царстве неодолимо манила ее, словно мощное, впадающее в море течение.

«Бальдемар, — подумала Ауриана, — ты мудро предупреждал тогда, что она снова будет тянуть меня за собой. В то время твое предупреждение показалось мне ненужным. Кто бы мог подумать, что она будет терпеливо выжидать все это время и нанесет удар издалека, застав меня врасплох именно тогда, когда я чувствую себя беспомощной. Моя душа распадается на части, и одна из них ликует. Она хочет следовать за Рамис».

Пытаясь превозмочь свою слабость, Ауриана послала мысленный ответ.

— Я не принадлежу к числу святых… Я прошу тебя, уходи и оставь меня в покое!

— Странно. Когда ты говоришь «уходи», это звучит как «останься».

— Я уже твердо избрала свой путь… — начала Ауриана.

Путь мести. Мысли-слова Рамис захлестывали и путались с ее собственными.

— Перестань. Ты знаешь, и я знаю. Ты думаешь, что этот мир можно отмыть дочиста. Он не грязный. Ты хочешь уничтожить зло. А ты можешь показать его мне? Покажи. Мне очень любопытно. Я не смогла обнаружить его, хоть и искала все эти годы. Ты полагаешь, что снимешь со своего отца пятно позорной смерти. Но позор и бесчестье — понятия очень скользкие и расплывчатые. Люди произвольно решают, что считать позором, а что нет. Ты намереваешься спасти свой народ, но месть, моя бедная, мудрая глупышка, не существует!

— Убирайся прочь! Изыди! — произнесла вслух Ауриана, услышав вдруг свое собственное дыхание. — Я не готова к тому, чтобы идти за тобой, потому что я люблю своих отца и мать и не могу отказаться от них!

— Твои ответы сегодня полны неопределенности. «Не готова» еще не означает решительного «нет». Большего я не скажу за исключением того, что зеркальный лабиринт желает избавиться от тебя. Перед тобой открыты два пути. Один — спуститься в страну теней, где ты будешь ожидать воскресения. Другой же — широкая дорога к луне…

Бурная, неудержимая радость перемешалась в Ауриане с ужасом. Пойти по дороге к луне означает получить высшую награду от Фрии — это право жить в месте, где нет грусти и быть одной из тех, кто несет свет, быть такой, как сама Рамис. Не за этим ли призывала ее к себе Рамис той ночью, когда Ауриана находилась в ее святилище?

— Но я дала клятву. Это было давно, в разгаре лета, — молча возразила Ауриана.

— Клятву воина? — пришел такой же немой ответ. — Разве боги обращают внимание на ругательства и богохульства детей, не ведающих истинного значения слов? Я предпочла бы, чтобы ты дала клятву в зрелом возрасте. Ты утоляешь свою жажду свежим медом, хотя ты могла бы припасть к источнику Урдр. Твоя жизнь недолго продлится, если ты сейчас же не расстанешься со своим понятием о зле. У тебя нет больше времени. Ты не можешь победить в схватке со смертельным врагом, у которого в жилах кровь твоего племени. Сделай это или ты погибнешь, добиваясь дели, которую ты сама же и обозначила для себя.

— Ты говоришь так, словно это совсем простое дело, как, например, сбросить плащ с плеч. Не могу!

— Можешь. Оглянись на пролетевшие годы. Разве твой позор не усугубился? Ты совершила много темных, рискованных, страшных поступков и тем не менее утверждаешь, что не можешь этого сделать!

— У меня нет слов для тебя, — прошептала Ауриана. — Я прошу тебя… дай мне отдохнуть!

В течение долгого времени она ощущала, что Рамис лишь молча сочувствует ей.

— Как там Авенахар? Расскажи мне о ней! — вырвалось из глубины ее сердца.

— Как и всегда, ты беспокоишься о том, о чем меньше всего стоит беспокоиться, — со вздохом ответила Рамис. — Она в такой же безопасности, как жемчужина в ракушке. Весь мир стал ее домом.

— Моя мать жива? — с тревогой спросила Ауриана и насторожилась в ожидании худшего.

— В твоем понимании — да, она жива. В моем — нет. К чему вся эта тревога и забота об умирающих? Если бы тебе было в точности известно, что такое смерть, ты волновалась бы гораздо меньше. Земная жизнь похожа на многоэтажный дом. На самом высоком этаже — мысль, в подземелье живут мечты, там находится источник устремлений предков. Стены — это смерть. Как ты думаешь, стоит ли бояться стен своего старого, обветшавшего, готового вот-вот рухнуть дома?

Ауриана заволновалась, потому что слова внезапно стали ускользать от ее слуха, расплываться. Она лихорадочно пыталась найти голос великой святой. У нее уже был готов вопрос: «Почему ты сказала, что я стану королевой смерти?»

Но теперь она чувствовала лишь холодное молчание. В топке потрескивал огонь, ставший опять обычным огнем кухонного очага. Ауриана резко обернулась, но не обнаружила позади себя никаких следов присутствия Веледы. Ее затрясло в ознобе, хотя тепло, струившееся от печки, продолжало обволакивать ее тело.

«Она — безжалостный охотник за душами. А я теперь нахожусь в еще большем смятении. У меня нет ни малейшего представления о том, какую дорогу выбрать. Может быть, в этом выборе и нет никакой необходимости. Ведь она имела в виду, что меня все равно убьют. Мой позор исчезнет вместе с моей жизнью».

Но когда Ауриана покинула кухню в сопровождении двух стражников, ночной воздух бережно принял ее в свои объятия, ласково убаюкивая и успокаивая. И тут к ней пришло озарение. В этот благословенный богами миг ощущение позора исчезло. Факелы, висевшие на стенах прохода, продуваемого сквозняком, засветились ярче обычного. Языки их пламени весело затанцевали, разделяя с Аурианой ее радость. Она почувствовала в себе свет, словно ее тело стало призраком. Воспоминание о Сунии и Бальдемаре вновь наполнило ее печалью и жалостью к ним и к себе. Однако это чувство скоро исчезло. На следующий день все вернулось на круги своя.

Ауриана проклинала это наваждение, похожее на блеск молнии, вспыхнувшей на миг и погаснувшей. Но в ее памяти остался некий след. «Вот что явится ко мне на помощь, — подумала она, — если у меня хватит мужества призвать к себе этот свет».

* * *

Накануне открытия Игр всем гладиаторам, даже новичкам, был устроен банкет, для которого зажарили поросят и ягнят. Двери школы были открыты настежь, чтобы любопытствующая публика могла входить и выходить когда ей вздумается.

Ауриана сидела среди своих соплеменников за рядом грубо сколоченных столов, поставленных в их столовой.

— Только посмотрите сюда! — обратился к сидящим рядом гладиаторам Торгильд, в чьих глазах сверкало маниакальное веселье. — Каких только яств здесь нет! Столы ломятся от них, да вот только аппетита что-то ни у кого не видно. Эти римляне оказывают милости только тем, кто должен умереть ради их забавы, тут уж они не скупятся на угощение.

С отвращением он отодвинул блюдо с бараниной и, жадно припав к кубку с вином, осушил его почти до дна. Коньярик выбил кубок у него из рук.

— Дурак! Не напивайся. Видишь вон тех ветеранов, передающих по кругу чашу с вином? Наверное, ты хочешь, чтобы завтра тебя в клочья разорвали только потому, что ты не Аристос?

Торгильд в ответ оттолкнул Коньярика, затем поднял кубок и вновь наполнил его.

— Оставь меня в покое. Они не нуждаются в вине, потому что пьяны своим безумием. Посмотри на этих ослов, играющих в кости. Да они не успеют потратить свой выигрыш!

На этот раз Ауриана выхватила из рук Торгильда кубок и выплеснула его содержимое на каменные плиты пола.

— Торгильд, давай позаботимся о том, чтобы мы успели получить долги тех, кто нам задолжал.

Торгильд с обидой и удивлением взглянул на нее, а затем из его глотки вырвался короткий, злорадный смешок, совсем ему не свойственный. Но он все же поставил кубок на стол и больше не подливал туда вина.

Коньярик и Торгильд должны были принять участие в одном из массовых зрелищ, воссоздающем главный эпизод в войне с хаттами. Это было взятие их крепости. Их соперниками были новички из школы Клавдия, которым выпало играть римских легионеров. Для этого представления инженеры и архитекторы Великой школы соорудили миниатюрный форт со стенами высотой двенадцать футов, который стоял в центре арены. Ауриана уже знала из разговоров с ветеранами, что жажда крови, которой ненасытно алкала толпа, будет утолена лишь после того, как от гладиаторов в живых останется не больше половины. Ей казалось, что у Коньярика и Торгильда есть неплохие шансы на выживание, если они только не поскользнутся в луже крови или не станут жертвами предательства.

— Как Суния? — спросил Ауриану Коньярик.

— Постоянно ноет. Что ни сделаешь, все не так. Это верный признак выздоровления.

— На такое могла решиться только по-настоящему отважная женщина.

Ауриана отвернулась, ничего не ответив. В ее глазах таилась глубокая грусть.

— Ауриана, если мне суждено выжить, то в следующий раз я буду биться в паре с кем-нибудь.

Она вздрогнула. Бодрость и энтузиазм, с каким произнес эти слова Коньярик, встревожили ее. «Как быстро Коньярик уловил римские понятия о чести и отличиях!» — подумала она, но вслух проговорила:

— Ты будешь жить, Коньярик.

— Граждане Рима будут знать мое имя, все так говорят. Я попаду во Второй ярус. Когда я думаю об этом, в моих жилах закипает кровь!

— Ты и так уже прославился, Коньярик. У нас на родине все считают тебя знаменитым воином.

Но Коньярик не услышал ее.

Только сейчас Ауриана заметила русоголового юношу, который, судя по высокомерному и ухоженному облику, не принадлежал к числу обитателей школы. Он уверенно пробрался сквозь толпу зрителей и направился к Ауриане. Его поведение было типично для слуги высокопоставленной персоны. Он остановился позади нее.

— Гарпокрас приглашает тебя к себе! — услышала Ауриана его голос.

— Гарпокрас? — прошептала она.

Зачем она понадобилась ему? И вдруг ее озарило. Очевидно, Гарпокрас действовал по приказу Марка Юлиана. Боясь поверить этому, она тем не менее ощутила радостное предчувствие.

— Иди быстрее и следуй по проходу, ведущему мимо латрины[15], — отрывисто произнес юноша. — Когда увидишь шеренгу стражников, загораживающих вход, остановись. Среди них будет Гарпокрас. Он встанет рядом с конной статуей Домициана. Жди в тени напротив входа в арсенал и не спускай глаз с Гарпокраса. Если ты увидишь, что он подает этот знак, сейчас же возвращайся на место.

И он почесал ухо двумя пальцами левой руки. Потом он круто повернулся и исчез, смешавшись со служителями, которые разносили по столам подносы с сочными и ароматными свиными колбасками, а также бараньими окороками, зажаренными в медовом соусе.

— Если Акко заметит мое отсутствие, — предупредила Ауриана Коньярика, — скажи ему, что у меня от всей этой дурацкой еды разболелся живот, и я побежала в латрину.

Проходя по залу, украшенному цветами, взволнованная Ауриана почти не обращала внимания на странное сочетание веселья и горя, встречавшееся на каждом шагу. За одним столом пили за здоровье друг друга, провозглашая все более и более воинственные тосты, боец с сетью и ветеран-самнит, сражавшийся мечом. Напротив сидел новичок, окруженный плачущими родными, которые пришли попрощаться с ним. Она миновала человека, который лихорадочно трудился над составлением завещания, чтобы в случае его смерти весь нехитрый скарб достался родственникам или друзьям. Прямо на полу у ног пишущего другой гладиатор, исторгая хрипы и рычание, совокуплялся с проституткой, стоя перед ней на коленях. Ее ноги были заброшены на его плечи.

Затем Ауриана оказалась в коридоре, проходившем по всему периметру огромной школы, и остановилась, почувствовав резкий запах человеческих испражнений. Рядом находилась латрина. Отсюда она увидела Гарпокраса и стражников, стоявших в пятидесяти шагах от нее. Он еле заметно кивнул. Посетители широким потоком вливались в ворота, следуя между двойными шеренгами стражников. В проеме ворот виднелась часть Колизея и небольшая полоска ярко-голубого неба. На городских улицах, напоминающих стигийские каньоны, раздавалось эхо от ругательств возчиков. Отовсюду доносился скрип колес, не умолкавший даже ночью. Сотни повозок ежесуточно доставляли в гигантский город различные припасы. Этот странный Рим оживал ночью и в темноте набивал свою ненасытную утробу.

Ауриана ступила в тень стены напротив двери арсенала. Этот огромный, безразличный и враждебный мир порождал в ней пустоту и холод.

Чьи-то уверенные руки схватили ее сзади за плечи и повернули к себе.

— Марк? — шепотом спросила она, глядя на высокого человека, чье лицо скрывал капюшон плаща.

Ауриана увидела глаза, горевшие слишком ярко и выдававшие глубокую и с трудом сдерживаемую страсть.

— Да, это я, — услышала она голос, придавший ей силу и уверенность.

Ауриана прильнула к нему и долго стояла так, окунувшись в спасительную, благотворную тишину, которую ощущала физически. Чувство умиротворенности духа было прекрасно, но оно тревожило Ауриану, ибо эти редкие минуты счастья еще более остро подчеркивали всю безутешную и отчаянную атмосферу, окружавшую ее почти все время, которое она находилась в школе. Такие резкие переходы от настроения к настроению сводили ее с ума после каждой встречи с Марком.

— Послушай меня! — сказал Марк Юлиан, прижимаясь к ее нежному, красивому лицу. — Я поступил как последний дурак, придя сюда, но в последнюю минуту ко мне поступило очень неприятное известие. Ауриана, ты должна отказаться от этой бредовой идеи. Они составили против тебя заговор. Ты не победишь!

Она напряженно слушала, подобравшись всем телом и приготовились возразить ему. Марк оглянулся вокруг, чтобы убедиться в безопасности.

— Я принес с собой ядовитую смесь, — продолжил он, увидев, что за ними никто не наблюдает. — Не бойся, ты не умрешь. Она вызовет обильную рвоту как при отравлении пищей. Это будет продолжаться полтора дня — вполне достаточное время, чтобы обмануть судьбу и уйти от гибели, которая неминуемо ждет тебя завтра. Ни один врач не сможет заподозрить тебя в симуляции. Прими это снадобье сейчас же за едой, и если фортуна будет нам благоприятствовать, ваши лекари примут все за чистую монету.

Марк вложил ей в ладонь маленький терракотовый пузырек.

— Возьми это и живи.

— Марк, нет! Я связана…

— Ты должна сделать это! Подручные Аристоса хотят подсунуть тебе негодное оружие. Они будут из кожи вон лезть, чтобы погубить тебя еще до того, как ты сможешь сразиться с ним. Эрато не в состоянии уследить за ними. Кроме того, у Аристоса слишком много покровителей из числа придворных вельмож. Сделай то, о чем я прошу, и я успею забрать тебя отсюда задолго до твоего следующего поединка.

Ауриана отвела от него взгляд и посмотрела на Гарпокраса. Он был спокоен и неподвижен.

— Марк, меня невозможно спасти, пусть все идет своим чередом. Не нужно вмешиваться в волю провидения. Не беспокойся. Мне не помогут теперь ни бог, ни человек. Верь в мои силы, — она вернула Марку Юлиану яд. — И не думай, что я неблагодарна.

На глазах ее показались слезы, и она отвернулась в сторону.

Марк бережно взял ее руку и приложил к своему сердцу.

— Эти подлые боги хитростью и коварством поставили нас в безвыходное положение! Я в отчаянии, потому что не знаю, как мне вести себя с человеком, который отвергает любую мою помощь. Ты умудрилась сделать меня совершенно жалким и ничтожным. Я никогда еще не чувствовал себя так скверно!

Он повернул ее лицо и продолжил тоном, не терпящим возражений.

— Если уж ты не соглашаешься бежать отсюда, то береги себя как следует. Эрато намеревался позволить тебе самой выбрать меч. Ты пойдешь в арсенал. После этого ни на секунду не спускай глаз с меча. Подмена меча — старый испытанный трюк, а они мастера на такие штучки. Думаю, тебе не нужно говорить, что когда ломается меч, на это смотрят как на досадное невезение. Стоит мечу развалиться в твоих руках, и ты пропала. Тебя не пожалеет ни толпа, ни твой противник.

Ауриана медленно кивнула, завороженная его взглядом, который был так похож на ее собственный. Это был взгляд человека решительного, привыкшего противостоять любым ударам судьбы и не сгибающегося в самых безнадежных ситуациях. От его голоса у нее слегка кружилась голова, она чувствовала себя словно на крыльях, невесомой и парящей над всей суетой.

— Эрато утверждает, что ты обладаешь поразительными способностями. Я не удивлен, потому что ты всегда была для меня источником чудес. У тебя неплохие шансы, даже если твоим врагам удадутся их козни. Когда будешь стоять перед ложей Императора, не смотри на меня. Мне тоже нельзя смотреть на тебя. Домициан страшно ревнив ко всему, что мне нравится. И не смотри на Императора, не раздражай его никоим образом. Старайся выглядеть взволнованной и невинной, если, конечно, сможешь.

Он улыбнулся и нежно погладил ее по щеке.

— С трудом могу представить тебя такой, но ты должна постараться.

— Я неплохо успела изучить его характер. Не бойся, я не буду раздражать его своим взглядом.

— Ауриана! Возможно, мы видим друг друга в последний раз.

— Я не погибну, Марк.

— Невероятно… Когда ты произносишь такие слова, я верю в них. Мне бы так хотелось, чтобы это сбылось. Однако вера — штука хрупкая. Она не стоит сумерек, не говоря уже о ночи.

— Это происходит потому, что вы держите своих богов взаперти, в каменных домах, — сказала Ауриана, и на ее губах появилась озорная улыбка. — Если бы вы позволяли им побыть среди людей хотя бы изредка…

Но тут Марк Юлиан привлек ее к себе и поцеловал долгим, жарким поцелуем. Страстная любовь на миг подчинила себе его разум. Держа ее в своих объятиях, Марк Юлиан поразился, насколько гармонично сочетались в Ауриане уязвимость и сила, нежность и твердость. Ее тело было точной копией ее характера.

Их тела тесно соприкасались, казалось, они слились вместе. Их разделяли лишь два тонких слоя ткани.

«Это жестоко и невыносимо! — с болью подумала Ауриана. — Какая-то моя часть хочет бросить все, все мои старания и прежние намерения, ускользнуть отсюда и разделить с ним его ложе прямо сегодня, сейчас же!»

Марк Юлиан словно услышал эти мысли. Он поднял ее подбородок и посмотрел прямо в глаза.

— Я найду способ и сделаю это очень быстро. Мы обязательно проведем с тобой вместе хотя бы одну ночь. Я обещаю это.

Ауриану охватила дрожь. Она почувствовала приятную слабость во всем теле и томление при виде такого откровенного желания в его глазах. Несчастье и радость нахлынули на нее одновременно, лишив ее дара речи.

— Все, что от тебя требуется, остаться в живых, — сказал Марк Юлиан с беззаботной улыбкой, скрыв за ней невыносимую печаль. — О таком маленьком одолжении тебя можно попросить?

В этот момент он заметил сигнал Гарпокраса.

— О, Немезида! Уходи немедленно!

Она с трудом отвела от него глаза. Оставить его сейчас было равносильно для нее потере какой-нибудь конечности своего тела.

— Прости меня за то, что я с тобой делаю! — прошептала она и, повернувшись, побежала по проходу.

Глава 46

Перед рассветом Ауриану разбудил безжалостный грохот барабанов. Наполовину витая в снах, она подумала, что начался праздник Цереры.

Наступило утро восхода Благословенного. Бальдемар ждет на горе Мартен. «Мне нужно спешить, иначе мы не успеем посмотреть, как будут зажигать праздничные костры. Уже недолго осталось ждать до того времени, когда Труснельда поднимется на жертвенный холм с живым зайцем в мешке…»

Она увидела цепочку пляшущих детей и услышала шорох ветра, теребившего ветки сосен. Это была сама Фрия, Несущая Свет, а ее пылающее одеяние создавало рассвет. Она вела свой народ в землю, где не знают печалей и скорбей. Вслед за ней шли дети, а потом все остальные. Бой барабана, от которого сотрясалась земля, исходил на самом деле от сердца Фрии, великого и сострадательного.

И в этот момент Ауриана проснулась окончательно. Содрогнувшись от ужаса, она все вспомнила.

Этот барабан возвещал о смерти, а не о жизни. Под этот барабанный бой поднимался веларий, огромное парусиновое полотно, защищавшее зрителей от полуденного солнца. Тысяча моряков, снятых с кораблей римского флота, стоявших в Мизенуме, тянула канаты, перекинутые через блоки, и парусина, скатанная в рулоны, поднималась вверх и расправлялась на веревочном каркасе над сидениями амфитеатра. Толпы римлян, пришедших наблюдать за тем, как будут умирать гладиаторы, рассядутся в благодатной тени, и им не придется щуриться от солнца.

Ауриана встала и ополоснула лицо холодной водой из деревянной лоханки, стоявшей в дальнем углу камеры. Каждый удар барабана казался ей ударом гигантского молота, которым их свирепый бог солнца вколачивал ее в кровавую грязь, загонял в темные пещеры Хелля. В ужасе она закрыла ладонями уши.

«Суния, ты слышишь? Понимаешь ли ты, что я спасла тебя от этого барабана, или ты все еще презираешь меня?»

Она подошла к маленькому окошечку, откуда был виден крошечный клочок неба. Потом прикоснулась рукой к священному знаку Водана, который был вытатуирован на предплечье другой руки, пытаясь уловить огненный дух бога войны. Но сегодня небо было пустым, бесплодным. Ауриана почувствовала первые признаки паники и безжалостно подавила их в себе.

Дверь камеры с лязгом распахнулась, и на пороге появился стражник. Движением копья он приказал ей следовать за ним. Сегодня стражники выстроились вдоль всего прохода. Большая часть из этих людей была незнакома Ауриане. Ее отвели в просторный павильон, расположенный у входа, где уже собралось около двух с лишним десятков новичков. Все молчали. Страх стал для каждого из них своеобразной тюрьмой. Через несколько секунд ей удалось в тусклом свете разглядеть Коньярика и Торгильда. Они казались отчужденными, словно витали где-то далеко отсюда. Когда она увидела Целадона, он в смущении отвел глаза. Еще вчера он был таким решительным и уверенным, а сегодня утром им овладел страх, которого он стыдился.

По павильону двигалась цепь стражников, которые обыскивали гладиаторов, отбирая острые предметы, запрещенные к использованию, кривые ножи и заточенные металлические штыри. Это делалось для того, чтобы исключить возможность самоубийства перед выходом на арену.

Время шло, и жизнь в Великой школе все более и более наполнялась движением. Ауриана наблюдала за происходящим из зарешеченного окна павильона. Вот мимо нее пробежали служители арсенала и помощники наставников, которые несли охапками оружие и амуницию. Гулкое эхо, отражающееся от каменных стен, повторяло голоса спорящих между собой наставников и лекарей. Подкатили церемониальные колесницы, предназначенные для торжественного въезда знаменитых гладиаторов Первого яруса, одетых в алые мантии и золотые чеканные шлемы, украшенные павлиньими перьями.

Шли часы, и все это время ее соплеменники поодиночке или парами подходили к ней, чтобы притронуться к амулету со священной землей — единственному предмету, связывающему их с родиной. Они просили Ауриану молиться за их спасение. Ауриана же держалась поближе к Целадону, забрасывая его вопросами о значении того или иного эпизода из происходящего перед ее глазами. Она надеялась вытащить его из состояния отупения и полного безразличия, в которое он все больше и больше погружался. Торгильд нашел в себе силы побороть волнение, а вот Целадону это не удалось. Он считал, что гладиатор, назначенный ему в пару, превосходит его в силе и хитрости.

Павильон был похож на пчелиный улей. Всюду раздавались бормотание, шепот, плач и молитвы.

Между тем солнце всходило все выше и все больше простолюдинов скапливалось в широком проходе, отделявшем Великую школу от Колизея. Громилы и бродяги из кварталов Субуры терлись здесь рядом с дворцовой челядью, торговцами рыбой, сапожниками, огородниками, мраморщиками, лавочниками и гостями из таких далеких мест, как Родос, Анатолия или берега Евфрата. Над всем этим пестрым, волнующимся человеческим морем иногда проплывали сенаторские носилки, словно прогулочные лодки, разукрашенные слоновой костью и золотом.

Рабам вход на зрелища был воспрещен, однако в толпе их было немало. Очевидно, они надеялись просочиться в Колизей, затерявшись в общей массе, и наблюдать за боями с верхнего ряда, где стоячее место можно было купить всего лишь за две медяшки.

Многие старались пробиться к прилавкам, за которыми продавались билеты, представлявшие собой плоские костяные кружочки. На них были нацарапаны ряд и место. Отсюда зрители, толкаясь, спешили подняться по мраморным лестницам, расположенным над каждой четвертой аркой. Оказавшись внутри амфитеатра, они попадали в руки расторопных служащих, которые быстро рассаживали их по трибунам соответственно билетам и общественному положению. Некоторые останавливались у временных киосков, поставленных около деревянных заграждений, окружавших Колизей для сдерживания натиска толпы. Здесь они покупали списки гладиаторских боев, брали напрокат подушечки для сидения на мраморных скамейках. Здесь же продавались колбаски, пирожки с мясом, вареные яйца и вино, чтобы проголодавшиеся могли перекусить и при этом не пропустить ни одного увлекательного события.

Кучка азартных игроков толпилась у киосков, где принимались ставки. Среди них как всегда шел спор о достоинствах и недостатках их фаворитов.

Ко второму часу утра в Колизей уже набилось около семидесяти тысяч граждан. Несмотря на отсутствие в списке бойцов Аристоса интерес к представлению был огромный Он хорошо был подогрет будущими театрализованными сценками хаттской битвы. Они должны были имитировать происходившие в действительности сражения.

— Какие сражения? — этот возглас часто можно было слышать у тотализаторов.

Высказывались предположения, что специально для того, чтобы как можно больше народу могло посмотреть именно эти сражения, была установлена столь невысокая плата за билеты. По замыслу Домициана это зрелище должно было поднять значимость разрозненных стычек с варварами в Хаттской войне как минимум до уровня осады Трои или морского сражения при Акции.

После того, как Император и его свита заняли места в императорской ложе, прозвучали фанфары и цимбалы. После недолгой паузы, в течение которой царила полная тишина, начались Игры.

Как всегда, утренняя часть зрелища состояла из поединков животных между собой. Сначала показали бой двух слонов, которые нападали друг на друга лишь после выстрелов по ним огненными стрелами. Их мощный топот можно было слышать даже за городскими воротами. Слон-победитель после схватки встал на колени перед императорской ложей. Чтобы научить его этому, дрессировщики потратили много времени и сил. Следующими на арену вышли носорог и белый бык с шипами на рогах, затем бились медведи, связанные короткой цепью, что делало их более злобными.

Следующим номером программы были фессалийские всадники. Они показывали свое искусство на тридцати быках, выпущенных на арену. Подскакивая к быкам, фессалийцы хватались за рога и выворачивали им шеи, стараясь повалить на землю.

Состязания проходили в высоком темпе. Не успел упасть последний бык, как на арену выгнали две дюжины жирафов, и зрители на трибунах одобрительно загудели. После жирафов наступила очередь лучников, стрелявших по живым мишеням. Распорядителям пришлось объявлять перерыв, чтобы нумидийские невольники смогли при помощи железных крючьев и веревок вытащить с арены трупы зверей. Когда зрители, которым наскучило смотреть на рабов, занятых совершенно неинтересным занятием, стали выражать свое неудовольствие свистом и выкриками, их улестили срочно выпущенным из клетки месопотамским львом. Толпа сразу притихла, наблюдая, как гордое животное было умерщвлено эфиопкой, одетой в яркий наряд и вооруженной одним лишь копьем.

К середине утра зрителям уже начал изрядно надоедать этот бесконечный парад зверей. Однако запас этого рода зрелищ был довольно велик, и глазам утомленной толпы предстояло полюбоваться на пародию скачек на колесницах, управляемых обезьянами. Следом за ними выступали все те же обезьяны, но на этот раз они метали друг в друга дротики. В толпе раздавался смех.

Но с мест, где сидели плебеи, начали скандировать: «Верните Аристоса! Аристоса сюда!»

В четвертом часу утра в полутемный павильон, где содержались гладиаторы, внесли лохань с кашей из ячменного зерна, которую они съели под неусыпным надзором стражников, «Неужели они думают, что мы попытаемся проглотить ложки?» — удивленно подумала Ауриана.

В полдень звонкий голос труб возвестил, что настало время состязаний между людьми. Стражники вернулись и начали десятками выводить новичков. Целадон объяснил Ауриане, что для затравки будут проведены несколько поединков между неизвестными гладиаторами, а затем начнется массовая сцена, имитирующая сражение. Весь день отдельные схватки будут перемежаться имитациями битв Хаттской войны. Это было необходимо, чтобы для каждой сценки менялись декорации. Из многого, что сообщил в этот день Целадон, в памяти Аурианы почему-то отпечатался только один факт. Оказывается, неподалеку от Рима жили люди, чьим единственным занятием было выращивание деревьев для этих декораций. Этот народ не переставал изумлять Ауриану своими странными обычаями.

Когда начался первый поединок, и пролилась человеческая кровь, толпу словно подменили. До этого, глядя на зверей, она выражала свое отношение к происходящему разрозненными и не очень энергичными выкриками. Теперь же над Колизеем раздавался слитный могучий рев, который, казалось, исходил из одной утробы.

Время остановилось. В криках толпы чувствовалось явное раздражение и злоба. Когда на арену увели Коньярика и Торгильда, их уход был до обидного будничным. Ему явно не сопутствовала торжественность, которую Ауриана привыкла связывать в своих ощущениях с началом битвы. Точно так же они могли выйти на улицу, чтобы встретить скот с пастбища и загнать его в хлев. Ауриана попыталась воспроизвести в уме ритуал Огня, но растущее возбуждение толпы мешало сосредоточиться. Ей было знакомо состояние толпы, которая была до предела чем-нибудь наэлектризована. Именно в таком состоянии находились зрители в Колизее, возмущенные тем, что им подсунули второсортную дребедень, а не настоящих гладиаторов, отличающихся свирепостью.

Ауриана частенько оказывалась у себя на родине перед такой толпой, но ей всегда удавалось поладить с людьми. Это стоило огромного нервного напряжения, потому что она хорошо знала, насколько непредсказуемым могло быть поведение большой массы людей. А при таком скоплении народа взрыв недовольства представлял особую опасность.

Ауриана прислушалась к разговору стражников, с волнением пытаясь узнать судьбу Коньярика и Торгильда. Но те упоминали только о том, что первая дюжина боев между сарматками из школы Клавдия была встречена градом гнилой репы.

Целадон перед своим поединком удивил Ауриану. Перед тем, как его увели, он подошел к ней и горячо обнял, приподняв в воздух.

— Если я не вернусь, Ауриана, — сказал он напоследок, — подойди к Баграту, когда любопытство снова одолеет тебя. Он когда-то служил в одном богатом доме поваром и знает этот город не хуже, чем блоха знает шкуру собаки, на которой она живет. Он человек покладистый, и твои постоянные вопросы его не будут раздражать.

— Целадон! Береги себя! — печально сказала Ауриана, когда стражники растащили их и повели добродушного силача к выходу из павильона. Прошло четверть часа. Стражники вернулись и отобрали еще десять мужчин. К этой группе они присоединили и Ауриану. Она вдруг почувствовала себя растерянной, словно пугливая лошадь перед препятствием.

«Я не готова! Это скопище зрителей — все равно, что огромный, прожорливый зверь, разинувший свою пасть. Они настроены сегодня очень злобно и никого не пощадят. А что если я одержу победу, и толпа потребует прикончить побежденного? Целадон откуда-то узнал, что этот человек, Персей, сам продал себя в гладиаторы, чтобы спасти свою семью от голодной смерти. Я не могу убить невинного человека. Добром для меня этот день не кончится».

Десятку гладиаторов, среди которых находилась и Ауриана, привели в помещение, расположенное рядом с арсеналом. Две старухи свирепой наружности начали готовить ее. У одной были водянистые глаза и руки в бородавках, а у другой — постоянно беззвучно шамкающий рот без зубов. Их высохшие руки ползали по ее телу словно клешни раков, затягивая наголенник на левой ноге и кожаный нарукавник на правой руке. Волосы Аурианы стянули на затылке и завязали небольшим узлом. Их следовало убрать под шлем, иначе кончик меча мог зацепить выбившийся локон и снять с нее скальп. Затем они натянули на нее кожаную тунику и надели на плечи тяжелый шерстяной плащ темно-красного цвета.

За ее спиной послышался скрип колес. Служители поспешно вкатили тачки с наваленным на них окровавленным снаряжением, которое было снято с убитых. Однако Ауриана не заметила этого, как, впрочем, и всего, что в этот момент происходило вокруг. Весь живой мир, казалось, отступил далеко-далеко и сжался в маленький комочек. Она почувствовала, как ее тело расслабилось и стало легким, почти невесомым, словно душа стала воспарять на небо.

Вскоре пришел Эрато в сопровождении помощника и писца. Увидев ее, он был поражен настолько, что некоторое время просто стоял и глазел на нее. Туго стянутые волосы придавали Ауриане отрешенный и отважный вид. Она олицетворяла собой решимость и боевой дух. Эрато смущенно вспомнил о том вечере, когда она мощным и неотразимым ударом повергла его наземь. Опять у него было ощущение, что это не простая женщина, а посланница судьбы, которая, сделав свое дело, исчезнет, не оставив следа. С трудом избавился он от этого наваждения. Все эти рассуждения о волшебных превращениях и чарах были уделом легковерных и впечатлительных, он же полагался лишь на смелость, быстроту и точность движений.

— Дай посмотреть на твои запястья, — нетерпеливо произнес Эрато. — Неплохо! А теперь скажи, что обозначает этот сигнал?

Он быстро повторил с ней всю серию условных сигналов, которые подавались руками. Затем он приказал писцу и помощнику оставить их наедине. Ауриана видела, что Эрато был несколько смущен, словно совершал что-то предосудительное. Он подошел к ней поближе.

— Ауриана, — сказал он совсем тихо, почти неслышно, — некоторые люди приняли меня за выжившего из ума идиота, узнав о том, что я сделал большие ставки на твою победу. И все-таки некоторые влиятельные лица решили положиться на мое мнение, тоже поставив на тебя весьма экстравагантные суммы. На карту поставлены моя репутация и положение. Один из этих алчных проходимцев — императорский казначей Музоний Гета. Этот жирный боров не задумается перерезать мне глотку, если лишится своего миллиона сестерций. Спаси меня от него, Ауриана, и когда все кончится, я сделаю для тебя все, что смогу, все, что только будет в моих силах.

Ауриана недоверчиво посмотрела на префекта. Неужели этот грозный боец, чья слава в свое время затмевала все, зависит теперь от ее боевого искусства? Очевидно, и его не миновало искушение продать подороже сведения, которыми располагал лишь он. Она была неизвестным гладиатором-новичком, и шансы на ее победу расценивались не выше, чем один к десяти. Но зачем он говорит ей все это? Разве ее собственного желания выжить недостаточно? Наверное, у него от переживаний зашел ум за разум.

— Все, что угодно? — переспросила она, с трудом сдерживая улыбку. — Я хочу, чтобы ты дожил до того дня, когда ты будешь раскаиваться в своем опрометчивом обещании.

— В разумных пределах, ты, хитрая лиса! Не хватало еще, чтобы ты потребовала ежедневных горячих ванн для каждого своего соплеменника или…

— Я знаю, о чем просить. А сейчас прошу уйти, а то твоя суетливость заразит и меня.

— И почему талантливые так чувствительны? — проговорил, ухмыляясь, Эрато. — Как-никак этим заведением управляю я, моя обидчивая принцесса. А теперь шагай впереди меня в арсенал и следи за своим плащом, так как он слишком длинный. Если ты зацепишься им за что-нибудь и сломаешь шею, упав с лестницы, мы потеряем все.

Роскошная ложа Домициана была похожа, скорее, на его спальню. Она находилась в самом центре одного из овалов эллипса, образующего арену, и выходила прямо к барьеру. Места в Колизее были распределены таким образом, что обзор арены улучшался по мере повышения ранга зрителей. Вид из императорской ложи был, разумеется, вне конкуренции. Для этого убрали одну из опор каркаса, на который натягивалось парусиновое покрывало. Теперь Домициану казалось, что все драмы жизни и смерти разыгрываются для него одного. Ложа была полностью изолирована от остального амфитеатра. Обычно двойной занавес из прозрачного и непрозрачного шелка, прошитого золотыми нитками защищал Императора от не в меру любопытных взоров черни, но в этот день он приказал не задергивать полог, чтобы дать возможность своим подданным полюбоваться своей августейшей персоной. Этот широкий, как ему казалось, жест должен был благотворно повлиять на враждебно настроенный плебс.

Домициан сидел, глубоко погрузившись в кресло, выложенное очень мягкими подушками из лебяжьего пуха. Это кресло было настоящим произведением искусства. Оно было изготовлено египетскими мастерами из кедрового дерева и слоновой кости. Подставка для ног стояла на красивом полу из блестящих порфировых плиток, уложенных в шахматном порядке с чередующимися бледно-розовыми и темно-зелеными диагоналями. За спиной Императора стоял Кариний, готовый по мановению его руки подать серебряный кубок с тончайшим фалернским вином, охлажденным в снегу. Группа музыкантов играла на свирелях и китарах, пытаясь своей музыкой изобразить журчание ручья. В последнее время Домициан перестал корчить из себя аскета, презирающего роскошь. Его больше не беспокоило, что люди могут подумать, будто он — изнеженный и сибаритствующий вождь, предпочитающий развлечения тяжким ратным трудам. Теперь он редко ходил своими ногами, передвигаясь большей частью в носилках. Его тело начало жиреть, как у старого коня, выпущенного на вольный выпас в тучных лугах. Он сидел неподвижно и изображал императорскую величавость, но взгляд его бегал по трибунам в поисках признаков неповиновения и выдавал крайнее беспокойство.

У ног Домициана лежал, свернувшись калачиком, мальчик-идиот, которого с недавних пор Император постоянно держал при себе как свою комнатную собачку. Ребенок родился с очень маленькой головой, и богатые, слишком большие по размеру одежды лишь усиливали жалкое впечатление, производимое им. Домициан чувствовал, что пропасть, отделяющая его от остальных людей, становится все шире и шире, и этот мальчик служил ему утешением. В каком бы настроении ни прибывал Император, дурном ли, добром ли, в мальчике он постоянно ощущал искреннюю и благодарную преданность. Ребенок массировал ему ноги с выражением крайней сосредоточенности на лице и с вечной идиотской улыбкой. Домициан не обращал сейчас на него никакого внимания, целиком поглощенный наблюдением за плебсом. Когда плебс кричал: «Брось Вейенто пантерам!» или «Выставь Вейенто против Гипериона», его щеки покрывались густым румянцем, доходившим даже до его толстой как у быка шеи, глаза выкатывались, он словно выставлял вперед рога в поисках жертвы. В эти моменты у Кариния захватывало дух от страха, и он стоял ни жив, ни мертв, моля богов, чтобы Домициан забыл о его присутствии.

Внизу, на песке арены гладиатор с трезубцем напряженно кружил вокруг фракийца, вооруженного мечом. Домициан почти не наблюдал за этим поединком, зато следующий бой, в котором должна была участвовать Ауриана, обещал вывести его из состояния мрачной меланхолии.

Слева от Домициана в простом кресле развалился Монтаний. Целая куча петиций высилась на подносе, лежавшем на его огромном, далеко выдававшемся вперед брюхе. На верхней губе сенатора выступили капельки нервного пота, пока он читал все эти документы высоким, словно у подростка, голосом.

Вейенто было разрешено не присутствовать на Играх из-за опасений, что публика, увидев главного виновника смерти Галла, могла разорвать его на куски. Кроме того, он получил на сегодняшний день очень важное задание от Домициана: проследить лично за пытками своих соглядатаев, замешанных в отравлении Галла, чтобы выяснить, кто же из них выдал тайну его гибели.

А справа от Домициана сидел человек, стараниями которого эта тайна стала известной всему городу Это был доверенное лицо и Первый советник Марк Аррий Юлиан.

Марк чувствовал себя здесь совершенно чужим Все, что он мог противопоставить грядущему ужасу, это свой незаурядный ум, свои руки и пылкие желания, которые всегда были при нем, но этого было мало Вечером предыдущего дня он читал лекцию слушателям своей преследуемой властями школы о сути учений эзотерических философов о тщетности печали, надеясь этим победить свою собственную грусть. Слушатели аплодировали ему и плакали. Сам же Марк Юлиан еще более проникался сознанием того, что в этих учениях не хватает чего-то очень важного. Затем в голову пришло одно воспоминание, лишившее его душевного покоя окончательно. Он снова увидел тот одетый в сосны холм и разрушенную крепость, где ему пришлось прятаться в день, когда он впервые увидел Ауриану.

«Наши потуги к философствованию есть не что иное, как весьма хрупкие словесные построения, — подумал Марк Юлиан, — при любом серьезном сотрясении они рушатся. Сосны, раскачиваемые ветром, разговаривали голосом, в котором чувствовалась извечная мудрость природы, где жизнь и смерть едины в своем противоборстве… А может быть, и в самом деле эти варварские шаманы обладали способностью залечивать язвы городов и показывать путь к естественной и гармоничной жизни? Разве не об этом говорил Изодор, доведенный своими видениями до умопомрачения? И разве не доказательство тому — девственное восприятие Аурианы? Я думаю, что печаль отнимает у меня разум. Если этот день не закончится ее смертью, то скорее всего он закончится нашим разоблачением, ибо как мне сдержаться и не броситься к ней на помощь, если от этого будет зависеть ее жизнь?»

И вдруг слова Монтания заставили Марка Юлиана насторожиться.

— А вот жалоба от какого-то прощелыги по имени Коракс, — сказал Монтаний. — Он говорит, что был несправедливо смещен со своего поста Торкватием после беспорядков, учиненных его врагами. Он хочет опять занять этот пост, а еще лучше получить повышение.

Домициан пробурчал что-то невразумительное и махнул рукой, что означало: «Отложи это в сторону, я разберусь позднее».

«О, Немезида! — подумал Марк Юлиан. — Если Коракс расскажет о событиях той ночи, Домициан без труда догадается, что я подстроил смещение Торкватия, чтобы спасти Ауриану. Необходимо действовать без промедления. Нужно либо взяткой купить молчание Коракса, либо найти ему лучшую должность. Да, в моем корабле становится все больше пробоин».

В глубине ложи на кушетке полулежала Юнилла. Около нее хлопотали две служанки, отличавшиеся весьма заурядной внешностью. Юнилла выбрала их не случайно. Хорошенькие девушки могли бы отвлечь внимание Домициана от нее самой. Обычно Домициан не афишировал своей связи с Юниллой, но в этот день он сделал это намеренно, с целью наказать Домицию Лонгину. Дело было в том, что вчера ему открылась вся правда о неудачной беременности его супруги. Это случилось после того, как под пыткой был допрошен ее личный врач. Теперь Император решил наказать Домицию Лонгину запретом показываться в его обществе где бы то ни было до той поры, пока она сама не явится к нему и не признается в своем злодеянии.

Юнилла надменно взирала на происходящее со своей кушетки. Ее поместья приносили ей огромный доход, который с каждым годом все увеличивался. Пока она соглашалась удовлетворять похоть Домициана, тот платил ей тем, что смотрел сквозь пальцы на ее личную жизнь.

Сквозь столу из прозрачного карнелийского шелка просвечивали соски ее грудей, накрашенные румянами. Застежки столы были украшены эмеральдами. Глаза Юнилла подвела зеленой ярью-медянкой, и они поблескивали, придавая ей сходство со змеей. Прическа ее состояла из ровных, строго параллельных рядов из мелких кудрявых локонов, на завивку которых горничные убили полдня. Было впечатление, что все эти безупречные геометрические линии создавались архитектором, а не парикмахером.

Периоды, когда Император одаривал ее своей благосклонностью, обычно были кратковременными, не более нескольких дней и ночей. Ее совершенный маленький ротик, темные варварские глаза и вообще вся внешность оставались неизменными, и время казалось бессильным оказать на нее свое тлетворное влияние. Однако именно это и создавало впечатление неестественности, словно лицо Юниллы было набальзамировано особым составом. К тому же было очень нелегко приноровиться к ее переменчивому характеру, отличавшемуся крайней взбалмошностью. Она в один миг могла превратиться из покорной овечки в свирепую тигрицу. И если в первые часы общения эти черты возбуждали мужчин, то затем они очень быстро вызывали раздражение и отвращение. Домициан не был исключением. Он расставался с ней очень решительно. Но к своей досаде он вынужден был в глубине души признать, что главной причиной, которая заставляла его снова и снова укладывать эту вздорную и кокетливую красотку в свою постель — это то, что когда-то она была женой Марка Юлиана.

В настоящий момент влечение Домициана к Юнилле не миновало еще своего апогея, и поэтому она представляла серьезную опасность. В такое время Домициан прислушивался к ее злобным наветам, и Марк Юлиан обязан был это учитывать.

Звериным чутьем Юнилла почувствовала его тревогу при упоминании о Кораксе. Со спокойствием кобры, приготовившейся к прыжку, она медленно повернула голову в его сторону, и Марк Юлиан своим затылком ощутил ее цепкий как когти ястреба взгляд.

Домициан вдруг утратил интерес к Монтанию и повернулся к Марку Юлиану.

— Что гложет тебя, мой добрый друг? — усмехнувшись, спросил он и с грубой фамильярностью положил руку на плечо своего Первого советника. — Когда ты предаешься мечтаниям, мне становится не по себе! Спустись с Олимпа хотя бы на один день и снизойди до нас, смертных. Повеселись с нами. Побейся со мной об заклад! Я настаиваю! Но на этих мы, конечно, держать пари не станем. Гладиатор с сетью упадет, стоит его противнику лишь чихнуть. Побьемся на следующую пару. Монтаний, тебе не кажется, что ему никак не помешает держать пари на победителя в следующей паре? Как ты думаешь? И вообще — думаешь ли ты, Монтаний?

Монтаний вздрогнул и очнулся от дремоты, смущенный тем, что не ответил сразу же.

— Прекрасная идея, мой повелитель. Я всегда говорил, что нашему, дорогому Марку Юлиану почаще следует приходить сюда и вообще бывать с нами, смертными.

Он тут же примолк, стушевавшись под ледяным взглядом Домициана, и стал лихорадочно перебирать свои слова, стараясь понять, что же в них было неподходящего.

— Своим отсутствием я вовсе не хотел кого-либо обидеть, — тихо сказал Марк Юлиан.

Его улыбка была не совсем понятна Домициану. Такая кроткая реакция наверняка разозлила бы его, если бы весь облик Марка Юлиана не излучал совершенно серьезной искренности и непосредственности.

— Но ты ведь знаешь, — продолжил он, — что традиции моей семьи запрещают держать пари на жизнь мужчины.

— Тогда побейся об заклад на жизнь женщины. Ну что, ловко я тебя поймал? В следующей паре будет выступать та ненаглядная амазонка, не так ли? — Император наклонился к списку пар, написанному золотыми буквами на папирусе, который держал Монтаний, и притворился, будто читает его. — Поставь на нее пятьсот сестерций. Ну что ты раздумываешь? Все сделали ставки на ее соперника, а ей нужна твоя помощь.

Марк Юлиан услышал шуршание подушек кушетки позади себя. Очевидно, Юнилла прислушивалась к их разговору и выбирала удобный момент, чтобы нанести неожиданный удар.

Марк Юлиан добродушно улыбнулся.

— Стало быть, я должен ставить на заведомый проигрыш? Ты думаешь, что если я разорюсь, это развеселит меня?

Юнилла рассчитывала на то, что Марк Юлиан выдаст свое возбуждение, но его спокойная реакция вывела ее из себя. Она все еще желала Марка Юлиана, но уже не могла удовлетворить свою страсть и от этого еще сильнее ненавидела его. Своим изощренным чутьем она ощущала, что между Марком Юлианом и Аурианой существовала какая-то связь, которая в ее воспаленном воображении приобретала совершенно чудовищные очертания. Вспоминая о своей жизни с Марком Юлианом, она во всем винила его, даже в смерти их младенца. Она отказывалась даже думать о причастности к этому делу Нерона, который, несмотря на всю свою циничность в отношении к ней, все же оставался покровителем и защитником ее юных лет.

«Ты бросил меня словно уличную потаскушку, не так ли? Да как ты смеешь быть таким самоуверенным, Эндимион!»

— Ах, ты моя маленькая синичка! — произнес Домициан, повернувшись назад и бросив на Юниллу похотливый взгляд. — А что ты думаешь по этому поводу? Или твоя восхитительная пустая головка все еще занята подробностями прошлой ночи?

И его жадная рука медленно поползла по крутому изгибу бедра Юниллы. Так заядлый коллекционер поглаживает с гордостью самую дорогую его сердцу статуэтку из коринфской бронзы.

Притворно скромничая, Юнилла обмахивалась веером из перьев попугая и ждала, пока все обратят на нее внимание.

— Я думаю, что мужчина просто обязан сделать ставку на женщину, которую он любит.

Она нанесла удар. Монтаний обрадовался, что ему удалось стать свидетелем этой сцены, которая могла перерасти в скандал с непредсказуемыми последствиями. Он теперь сидел как на иголках, выжидая момента, когда можно будет вернуться во дворец и рассказать обо всем Вейенто.

Домициан медленно повернулся к Марку Юлиану. Он не придал особого значения словам Юниллы, зная, что та могла предпринять и не такие попытки, лишь бы подорвать или вовсе уничтожить влияние Первого советника. Но зачем бросать ему в лицо такое странное обвинение, если оно не было правдой? Взгляд Императора постепенно менялся с недоуменного на злобный. Сама мысль, что с Аурианой мог переспать кто-то другой, вызвала у него бурю ревности, но предположение о ее связи с Марком Юлианом было просто невыносимо. Даже преторианцы из личной охраны, стоявшие в ложе, бросали на Марка Юлиана изумленные взгляды. Им казалось невероятным, что человек, занимавший столь высокое положение, мог совершить такой безрассудный поступок, который мог стоить ему всей карьеры. Это изумляло и производило впечатление какого-то нелепого фарса.

На лице Юниллы появилась невинная улыбка, изображавшая: «А что я такого сказала?» Она торжествующе посмотрела на Марка Юлиана, однако его вид горько разочаровал ее. В глазах Первого советника она увидела лишь спокойную, уверенную в себе силу. Ей даже показалось, что он был заранее готов к такому повороту событий. С огромным трудом Юнилла удержалась от того, чтобы не выплеснуть содержимое своей чаши для вина в лицо своему врагу.

— Неужели Аристосу наскучили любовные забавы с тобой? — неторопливо произнес Марк Юлиан. — Обычно в своей злобе ко мне ты переходила границы дозволенного только тогда, когда твой очередной любовник понимал свою ошибку и бросал тебя.

Очевидно, Домициан был единственным человеком в Риме, который не знал о связи Юниллы и Аристоса. Обычно он не скупился на наказания для тех, кто своим поведением порочил репутацию патрициев. Но ни у кого не хватало смелости сообщить ему об этом, поскольку существовал огромный риск, что он не поверит такому сообщению. И вот теперь Домициан повернулся к Юнилле, грозно вперив в нее свои взгляд. Его глаза готовы были прожечь ее насквозь презрением и гневом.

— Аристос? — прошептал он, задыхаясь от ярости, воображая, как эти двое слились в любовных объятиях — Аристос?

Если бы это сказал кто-нибудь другой, Домициан никогда бы не поверил этому с такой легкостью. Ответный удар Марка Юлиана был настолько потрясающим и неотразимым, что Юнилла в ужасе приоткрыла рот. Она жестоко просчиталась. Годы безбедной жизни под покровительством нескольких Императоров подряд приучили ее к мысли о собственной неуязвимости. Она никак не рассчитывала, что любовь Марка Юлиана к Ауриане окажется столь сильной, что он решится на самые жестокие выпады, лишь бы защитить ее. Теперь у нее не было ни малейшего сомнения в том, что между Первым советником и амазонкой из Германии действительно была связь.

Домициан брезгливо отдернул руку от Юниллы, словно эта женщина вдруг превратилась в ночной горшок с испражнениями. Его лицо стало серым, как пепел. Он решительным жестом отмел все ее попытки объясниться. Даже разговор с ней вызывал у Императора физическое отвращение.

— Уберите эту вещь с глаз моих долой! — последовала команда преторианцам.

Юнилла, не веря своим глазам и ушам, затрясла головой. Напоминающая башню прическа на ее голове стала рассыпаться, щеки окрасил пунцовый румянец, заметный даже сквозь толстый слой пудры из свинцового порошка.

— Не верь ему! Он презирает меня! — ее глаза горели огнем ярости.

Домициан повернулся к одному из преторианцев.

— Скажи этому животному женского рода, что не ей приказывать мне, чему я должен верить.

Юнилла встала на мгновение раньше, чем преторианец успел подхватить ее подмышки. Страх боролся в ней с яростью. «Что он сделает мне? — лихорадочно думала она. — Отправит в ссылку. Да, наверняка это и будет моим наказанием, если только позднее мне не удастся воззвать к его милости сразу, как только он успокоится. Попытаюсь убедить его в том, что Марк Юлиан лжет. Никто из них не отделается от меня так легко. Я найду способ обвинить Юлиана в измене, и моим словам поверят. Да, я умру, но добьюсь этого. Я не прощу им такого унижения. На моей памяти еще никого не выставляли из императорской ложи с таким позором! Сегодня вечером надо мной будут смеяться во всех патрицианских домах Рима! Я позабочусь о том, чтобы Марка Юлиана и эту женщину-зверя зажарили живьем на одном вертеле».

— Правда ли то, о чем она сказала? — спросил Домициан сразу после того, как Юнилла ушла.

Хотя Марк Юлиан прекрасно понимал, что этого вопроса не избежать, все же у него возникло ощущение, словно земля разверзлась у него под ногами. «Грязная и порочная женщина, ты неплохо поработала!» — подумал он. Отрицать утверждение Юниллы было глупым и небезопасным. Домициан обладал невероятным чутьем на ложь.

Изобразив на своем лице легкое замешательство, Марк повернулся к Домициану.

— Есть ли что-нибудь на свете, что бы мне удалось скрыть от тебя?

Тем временем мысли в его голове мчались с жуткой скоростью. Как ему направить беседу в нужное русло? Он знал, что Домициану очень нравилось обнаруживать тайные пороки во всех, кто в моральном отношении казался безупречным образцом. Признаться ему в совершении заурядного уголовного преступления была опасно, однако человек, который позволил себе какую-либо позорную страстишку или извращение, неизменно вызывал у Домициана симпатию и мог добиться даже расположения.

— Ах, если бы и тебе довелось когда-нибудь испытать такое унижение! — добавил Марк Юлиан после паузы.

Домициан задумчиво наклонился вперед. В нем боролись бешеная ревность и удовлетворение. Значит, и Марк Юлиан претерпел унижение и позор? Это чрезвычайно интриговало.

— А теперь выкладывай, что там у тебя и побыстрее. Какие тайны ты не в состоянии скрыть от меня?

— Никому не ведомо, куда может завлечь человека внезапно вспыхнувшая страсть. Я подкупил одного стражника Великой школы и однажды, переодевшись, прошел туда в надежде, что никто не узнает о моем позорном поступке. Стражник привел ее ко мне и предоставил нам укромное местечко. Но самое худшее впереди, и о нем мне совсем не хочется говорить.

Домициан угрожающе нахмурил брови и негромко зарычал. Однако в этом рычании, которое было больше похоже на хрюканье сытой свиньи, чувствовалось явное удовлетворение.

— Думаю, что эта женщина явно не в своем уме, — продолжал Марк Юлиан. — Сначала ее поведение внушало большие надежды. Я даже забыл, кто кого соблазняет. Но затем все это очарование превратилось в змеиное шипение.

Домициан внимательно слушал и медленно кивал головой, думая о том, насколько это было похоже на то, что случилось с ним самим.

— В мгновение ока передо мной вместо распаленной, сладострастной нимфы оказалась собака с оскаленной пастью. Мне здорово повезло, что я сумел уйти оттуда целым. Она напала на меня с острым черепком, пытаясь кастрировать. До сих пор в ушах стоят ее ругательства.

— У этой шлюхи язык как у гадюки, — брови Домициана разгладились, лицо расплылось в сочувствующей улыбке, а тело начало сотрясаться от доверительного смеха, которым смеются люди, посвященные в чью-то не совсем приличную тайну. — Давай-ка вырежем у нее этот противный язычок!

— Пусть остается при ней. Я получил хороший урок.

— Ну что ж, сегодня она тоже получит то, что заслужила. Ее коготки скоро повыдергают. Не принимай все это близко к сердцу. Я подыщу тебе что-нибудь получше. Могу прислать тебе сирийскую девственницу. Ей тринадцать лет, если не врет поставщик, и она сложена как Ниобея[16]. У нее огромные глаза и белые груди, словно два голубка. Я хотел было оставить ее себе, но у меня нет времени, чтобы заняться ею. Она твоя, держи ее у себя, сколько хочешь. Однако если я передумаю, ты должен будешь одалживать ее мне.

«Только не это!» — подумал Марк Юлиан.

— Твоя щедрость повергает меня в изумление, — произнес он тем не менее вслух.

«Что же мне делать с этой Ниобеей? Если я отпущу ее на свободу, как и предыдущую невольницу, подаренную им, он наверняка потребует ее обратно. И если ему станет известна истинная подоплека всей этой истории, его гнев будет невообразим».

Глава 47

В полумраке арсенала Ауриана стояла перед остро отточенными орудиями смерти, разложенными на столе. На поверхности лезвий, заточенных с обеих сторон, как в зеркале отражалось дрожащее пламя факела. Она перебрала несколько коротких мечей, пока не выбрала себе тот, который обладал солидной тяжестью и в то же время в руке казался почти невесомым.

«Это то, что нужно. Однако я должна как-то пометить его, чтобы заметить подмену».

Эрато ждал за дверью. Симпатии стражника, впустившего ее и наблюдавшего за ней с мрачной непроницаемостью, были неизвестны. Ауриана взяла два меча сразу и проверила центр тяжести, имитируя нерешительность в окончательном выборе. Затем незаметно нацарапала на рукоятке выбранного ею меча рунический символ Водана, бога войны — одна прямая вертикальная линия завершалась двумя короткими, расходящимися отрезками. Покончив с этим, Ауриана вдруг ощутила легкое дуновение воздуха, словно его разрезал взмах невидимого, божественного меча. Ей пригрезилось, что рядом собрались все призраки ее покойников: Зигвульф, Труснельда и Бальдемар вытянули к ней руки и умоляли о помощи. Она почувствовала облегчение.

«Дух пепла еще жив во мне. Подо мной огромные, дающие силу родные корни. Бальдемар, ответь! Разве я не была покорной слугой бога войны? Ты все еще гордишься мной, я знаю. Прости, что тебе пришлось ждать слишком долго! Иди со мной! Не посылай меня одну в это безжалостное место!»

Дорога из Великой школы к Колизею проходила по коридору, составленному из деревянных щитов. Иногда разгоряченные вином граждане пытались взобраться на стены, и тогда все сооружение содрогалось, словно по нему били своими ногами слоны.

Ауриана старалась замкнуться в своем сознании, отгородившись глухой стеной от этого неистового людского моря. Она слышала только потрескивание пламени в костре Рамис. Впереди нее шли два нумидийских юноши и несли оба меча, ее и Персея, лежащие на алых шелковых подушечках. А рядом с ней шагал сам Персей, одетый в плащ голубого и шафранового цветов, присвоенных школе Клавдия. Казалось, их разделяла невидимая крепостная стена. Персей вел себя так, словно его соперница не существовала. Взгляд его неподвижно застывших глаз был направлен строго вперед. Однажды, во время их первой встречи, Ауриана посмотрела ему в глаза и решила больше этого не делать, потому что они были похожи на лабиринт из предательских поворотов, ловушек и прочего в том же духе. На первый взгляд Персей был обычным мужчиной с короткой бородкой и имел довольно приятную внешность, которую портило выражение его голубых глаз. Из-за них он все время казался пристыженным и испуганным. Его неестественно прямая осанка была следствием упорного желания соблюдать свое драгоценное достоинство. Персею думалось, что весь мир с затаенным дыханием ждет его поражения. Ауриана догадалась, что Персей остро переживает свой позор, ведь он не считал женщину соперником, равным себе. Но больше всего его беспокоило другое. Персей производил впечатление человека, потерявшего свою душу. Он явился сюда без всякой определенной цели и против своей воли. Его присутствие сегодня в Колизее было результатом либо неудачной жеребьевки и случайности, либо алчности власть имущих.

Так думал о сегодняшнем поединке силач Персей, начавший, наконец, осознавать, что рано или поздно жернова жизни, между которыми он попал, перемелют его. Эта женщина, Ауриана, пустится на любые хитрости и подлости, лишь бы сохранить свою жизнь.

Вокруг них вилась туча мух. Солнце палило нещадно. За ними двигались еще четыре юноши в красных одеждах, которые несли шлемы и щиты гладиаторов. За юношами следовали шесть стражников, шедших в ряд, выставив перед собой копья для того, чтобы при необходимости остановить не в меру любопытных зевак. За стенами сборного коридора толпа продолжала скандировать: «Хватит женщин, хватит неизвестных и неумелых! Верните Аристоса, или мы все разнесем вдребезги!» Оказаться лицом к лицу с этой толпой на арене было бы все равно, что в утлой лодчонке пуститься в плавание по морю во время шторма.

Коридор делал поворот, и Ауриана, задрав вверх голову, увидела огромное, зловещее сооружение. Она смотрела на него какое-то мгновение, но потом перевела глаза на свой меч.

Увиденное привело Ауриану в смятение, ибо она никогда еще не видела такого большого амфитеатра, заполненного тысячами зрителей, которые пришли посмотреть на чужую смерть. Их образ жизни вызывал у Аурианы отвращение, подобное тому, которое испытывают, натолкнувшись на полусгнивший труп, по которому ползают черви. «Даже смерть здесь обставлена со всей пышностью и грандиозностью!» — думала она, глядя на это круглое, похожее на тушу зверя четырехярусное сооружение, рвавшееся в небо. Самый верх его, казалось, горел огнем от отражавших солнечные лучи медных щитов, где в арках верхнего яруса стояли легионеры. В арках средних ярусов было великое множество статуй богов и выдающихся деятелей. Они добродушно-презрительно взирали на толпу. Их добродушие адресовалось зрителям, а презрение — тем, кто терпит неудачу. Сверху доносился громкий треск, словно боги щелкали кнутами — это ветер зло рвал парусиновый тент.

При виде Колизея у любого захватывало дух. Он был похож на корабль, который несется на скалы на всех парусах. Ступив в огромную тень, отбрасываемую его стенами, Ауриана ощутила себя маленькой мошкой.

Оба гладиатора вступили в предназначенный для них проход, вход в который был украшен с двух сторон тусканскими колоннами. Затем им приказали остановиться в плохо освещенном коридоре, который заканчивался пологим спуском на песок арены. По неизвестным им причинам приходилось ждать.

— Ауриана! — выкрикнул кто-то звонким голосом, перекрывая гул толпы.

Ауриана посмотрела на три маленьких зарешеченных окошечка в стене главного коридора. Там на одном уровне с ареной находились подвальные помещения, откуда новичкам иногда позволяли наблюдать за поединками. Она вгляделась в лица, приникшие и решеткам, и к своему удивлению увидела Сунию. Не сводя глаз с меча, Ауриана подошла к окошечку. Суния просунула руку через решетку. Она опиралась на костыль, а ее нога была забинтована до колена.

— Как ты здесь оказалась? — тихо спросила Ауриана.

— После сегодняшних поединков места в лазарете потребуются более ценным больным, поэтому меня выставили вон. Мне удалось выбраться сюда, потому что за невольницами, работающими на кухне, наблюдают спустя рукава. Мы не представляем для них никакой ценности, вот и пользуемся свободой. Ауриана, они обезобразили тебя, заставили зачесать твои волосы!

— Мне придется разочаровывать тебя и дальше, — короткая улыбка Аурианы погасла. — Суния, я не ожидаю, что ты простишь меня, но…

— Простить тебя? Да ты с ума сошла! Я дышу только благодаря тебе. Как ты могла подумать, что я буду винить тебя за спасение моей жизни?

Ауриане даже не верилось, что все так хорошо обошлось в ее отношениях с Сунией, которые, казалось, были испорчены навсегда.

— Отлично! Суния, моя бедная Суния! Ведь ты стала просто жертвой судьбы!

— Не говори больше об этом, Ауриана! Держи выше голову. Торгильд и Коньярик остались живы, также как и сын старой Андер. Всего из наших погибло шесть человек, причем из Великой школы все гладиаторы одержали победы.

— Хвала судьбе!

— Торгильд здесь, с нами, а Коньярика увели к лекарям. Он получил сильную царапину около первого ребра и был ранен стрелой, однако эти раны скоро заживут, если проклятые лекари не прикончат его своими мясницкими ножами и лекарствами. За тобой будем наблюдать не только мы, но и Аристос. Он сейчас сидит в соседней комнате. Мы видели, как он туда зашел. Ауриана, берегись! Эти глаза ночи будут неотрывно следить за тобой, — Суния крепко прижалась щекой к руке Аурианы. — Твое сердце исполнено настоящего величия, не то, что мое. Ты не должна покидать нас, Ауриана!

Ауриана тоже прижалась щекой к руке Сунии.

— Пусть духи, населяющие наши рощи, утешат и поддержат тебя! — прошептала она.

В этот миг распахнулась дверь коридора, и внутрь ворвался порыв затхлого воздуха с арены. Ауриана оставила Сунию и вернулась на свое место. Из бокового прохода вынырнули два наставника Второго яруса. Один из них узнал Ауриану и остановился.

— Да здравствует Ауриния, королева Первого яруса! — весело воскликнул этот наставник. — Твое состояние увеличилось за последние полчаса.

И он бросил Ауриане окровавленный плащ.

Та с непонимающим видом поймала его на лету.

— Этот плащ принадлежал Целадону, — продолжал наставник, хитро улыбаясь. — Он хотел, чтобы ты одела его плащ. Ему он теперь без надобности. Бери, он твой, по крайней мере, на ближайшие полчаса, а там будет видно, кто станет его следующим хозяином.

И оба наставника с издевкой громко рассмеялись.

«Целадон! — подумала Ауриана, и беззвучный крик застыл в ее горле. — Его зарезали как животное, и смерть эта осталась неоплаканной».

Наставники не спеша проследовали дальше, все еще разговаривая о Целадоне.

— Как посмел он так унизить Акко, дав пронзить себя копьем простому бойцу с сетью! Его смерть еще раз доказывает, что тот, кто не слушает нас, покидает арену вперед ногами.

На арену выскочила целая орда нумидийских юношей, которые деятельно начали переворачивать и разравнивать песок. При этом они громко кричали, смеялись и толкали друг друга.

Ауриана, охваченная гневом, не обращала на них никакого внимания. Она мгновенно повернулась к наставникам и бросила им вслед окровавленный плащ.

— Волки! Хищные твари! Кровопийцы! Шакалы!

Ее голос сильно заглушался рокотом толпы, сидевшей на трибунах. И вдруг Ауриане все стало ясно. Наставники нарочно отвлекли ее внимание. Она посмотрела на свой короткий меч и заметила, что он лежит на подушке под каким-то другим углом.

Один из мальчиков на побегушках стремительно удалялся с каким-то полотняным свертком под мышкой. Она могла поклясться жизнью, что внутри этого свертка был меч со знаком Водана. Ауриана наблюдала за мальчиком, зигзагообразно бежавшим прочь. В самом конце коридора он положил сверток за открытую дверь комнаты для стражников.

Небольшая процессия вновь двинулась вперед. Ауриана лихорадочно пыталась сообразить, что же ей делать. Не заявить ли сейчас же протеста?

«Нет. Я разоблачу происки Аристоса перед всеми».

Стражники подняли копья, преграждавшие им путь, и юноши, несшие мечи, опустились на песок. Послышался резкий звук трубы, и Ауриана чуть было не пошатнулась — с такой силой ударил в нее порыв вонючего воздуха с арены, доносивший запахи расчлененной плоти животных и людей, а также запах крови и пота. Специальная вода с благовониями, которую разбрызгивали в воздухе, не могла победить эти запахи. Скорее наоборот, она делала их еще более противными.

Ауриана и Персей сделали последний шаг и оказались на песке.

«Эрато сказал правду! — промелькнуло в ее голове. — А ты забыла его предостережения. Правда, только на один миг, но этого оказалось достаточно».

Сейчас Ауриане казалось, что она стоит на дне огромной трубы, стены которой составляют множество человеческих лиц, круто поднимавшихся вверх к навесу, а затем к небу. Глаза всего мира были устремлены на арену. Все дороги вели к этому месту, где бурлил водоворот страстей, к этой бездонной пропасти, куда потоком лилась кровь чужестранцев. Это был главный вертеп непотребства, надругательства над всем святым. Колизей являлся гигантским котлом, в котором варилась жестокость римлян. А в ее ушах барабанным боем звучали слова Деция: «Никогда не попадайся живой в руки моих соотечественников!»

Это обширнейшее пространство было освещено лучами солнца, проходившими сквозь круглое отверстие в велариуме. «Грозные и могущественные боги тьмы завладели Колизеем», — подумала она, устремив свой взор к небу и ожидая, что вот-вот раздастся громовой голос бога, от которого все эти грешники падут ниц. Однако вместо этого ее глазам предстала холодная, туманная бездна, откуда веяло запахами бойни, которые, клубясь, сгущались у верхних ярусов. Каждый взгляд тяжело давил на ее плечи, и Ауриане страшно захотелось повернуть вспять и бежать без оглядки, но дубовая дверь уже закрылась. Зрители ощупывали ее глазами, словно кололи иголками. Они бесконечно жаждали лицезреть таинство жизни и смерти. Последняя агония вызывала в них живейший интерес. Это было нечто вроде предварительного рассказа путешественника, отправлявшегося в последний путь, о том, что ему предстояло увидеть.

Ауриана и Персей вошли в ворота Смерти, украшенные фризами свирепых демонов. «Через эти ворота только что отбыл Целадон», — подумала она и не захотела смотреть на них.

Неторопливой, мерной поступью они шли по эллипсу арены, приближаясь к императорской ложе, по обеим сторонам которой стояли колонны, увитые лавром и увенчанные парящими золотыми орлами. На ложе красовались императорские гербы. Превосходные гобелены ниспадали по передней стенке почти до самой земли. Песок арены был расцвечен розовой, золотой и темно-зеленой краской. Эти оттенки постоянно находились в движении, так как ветер не переставал колыхать разноцветный парусиновый тент, проходя через которые солнечные лучи приобретали соответствующую окраску.

Рядом с императорской ложей стояли четыре младших наставника, в задачу которых входило подстегивать бойцов ударами кнутов и раскаленными металлическими прутьями.

Эрато стоял в центре арены и внимательно смотрел на Ауриану. Волнуясь, он переминался с ноги на ногу. Около него находился наставник Персея. Так было всегда. Наставники гладиаторов присутствовали на поединках, так как даже самым закаленным бойцам частенько требовались совет и поддержка.

Напротив ложи Императора располагалась ложа Консула. Под ней обычно находились музыканты. Ауриане не казался странным обычай римлян сопровождать поединки музыкой. Для нее эти бои были формой жертвоприношения, и она знала, что жалобные звуки ритуальных инструментов привлекали внимание богов. Сейчас барабан, флейты и трубы молчали. Всего лишь одна египтянка, с высокомерным видом стоявшая около водяного органа, пыталась извлечь звуки из своего инструмента. Это зловещее завывание создало у Аурианы впечатление, что она уносится в подземное царство, населенное бражничающими умалишенными. Этот орган более, чем какой-либо другой инструмент выражал дух момента. Темный, как Стикс, он говорил о конечности и краткости жизни.

Около музыкантов стояли два деревянных гроба. Откуда-то издали прозвучал голос глашатая: «Персей! Ауриния!»

Марк Юлиан сначала не узнал ее. Гладкие, зачесанные назад волосы, отливавшие бронзой, делали ее похожей на стройного, хищного зверя. В глазах Аурианы были видны хладнокровие и бесстрашие. Она вышла на тропу войны и была теперь прежде всего воином, а потом уже всем остальным. И все же Марк Юлиан чувствовал под всей этой суровостью внутреннюю хрупкость. То, с какой естественной гордостью она держала свою голову, наполнило его душу неизъяснимыми переживаниями.

«Бедное, осиротевшее дитя лесов! В движении одной твоей руки больше благородства, чем у всей этой знати, занимающей почетные места. Кровопийцы! — думал он, вглядываясь в озверевшие лица толпы. — Когда вы пробудитесь? Почему величайшим сооружением в нашей стране стала человеческая бойня? Почему никто даже не задался этим вопросом?»

Реакция на появление высокой женщины из варварского племени и фракийского гладиатора была разноречивой. Те, кто занимал места сенаторов, смотрели на все это со снисходительным презрением как на доказательство растущей изнеженности и извращенности вкусов Императора — убийцы Лициния Галла. В былые времена такую глупость не стали бы терпеть. Ведь тогда считалось, что состязания между гладиаторами призваны воспитывать во всех слоях общества храбрость и презрение к смерти. Однако они считали выражение открытого неодобрения унижением своего достоинства и ограничились лишь негромким ворчанием и покачиванием головами. Люди, принадлежащие к сословию всадников и сидевшие неподалеку от ограждения, заранее начали зевать от скуки.

— Спустите на них собак! Спаси нас, Аристос! — изредка покрикивали они.

В следующем ряду, который был отделен от нижних ярусов полосой яркой мозаики из ценных минералов, изображающей битву Титанов, сидели уличные торговцы, разносчики, купцы и другие плебеи. Еще выше располагались вольноотпущенники. Здесь тлевшее негодование легко могло вспыхнуть гневом и ненавистью. Отсюда на арену частенько сыпался град из гнилой репы. Ауриане и Персею то и дело приходилось уклоняться от этих подарков. Персей разозлился еще больше и винил в происходящем только Ауриану. Даже если бы ему удалось убить ее эффектным, красивым приемом, все равно у него после этого поединка не было шансов восстановить свой прежний авторитет.

Среди плебеев, впрочем, было много таких, кто сочувствовал Ауриане так, как не сочувствовал еще никому в этот день. Ведь это была та самая отважная предводительница хаттов, которая сохранила жизнь пленным римским трибунам, мятежница, свергнувшая статую самого Домициана. Для них она олицетворяла некую свежую, чистую силу, идущую от самой природы. Она не могла навредить никому, кроме Домициана, и это обстоятельство роднило ее с плебсом. Эта фея, враждебная лишь к тиранам, боролась за них, за их тайные устремления.

В самой верхней галерее, наиболее удаленной от арены, сидели женщины. Оттуда доносилось меньше всего криков в поддержку Аристоса. Большая часть женщин уже выла, оплакивая Ауриану, словно той не было в живых. Они сидели так далеко, что не могли толком разглядеть все, что творилось на арене. Тем самым их нежные чувства оберегались от ужасного вида крови, в изобилии проливаемой на песок арены. Впрочем, необходимость оберегать чувства женщин организаторы Игр сочли недостаточным аргументом, чтобы отказать в предоставлении хороших мест в нижнем ряду шести весталкам, сидевшим теперь неподалеку от императорской ложи. Женщины из рода Домициана пользовались такими же привилегиями.

— Хватит с нас страданий! — кричали многие женщины с верхней галереи и махали мокрыми от слез носовыми платками. — Освободите ее!

Не в состоянии более переносить это жестокое зрелище, наиболее чувствительные из них в знак протеста оставили свои места и покинули Колизей.

Ауриана и Персей находились вблизи от ложи Императора. Взгляды почти всей публики сосредоточились на Ауриане, хотя она этого не осознавала. Многие смотрели на нее с неудовольствием и даже ненавистью. Все ее движения были исполнены девичьей скромностью. Со стороны казалось, что она управляет эмоциями зрителей так же ловко, как опытный возничий перебирает поводья повозки, заставляя лошадей то пускаться рысью, то идти шагом. Ауриана походила на дрессировщика зверей, обладавшего даром успокаивать опасное животное прикосновением или взглядом.

Чтобы получше рассмотреть ее лицо, Домициан наклонился вперед.

«Ах, ты грязное, дикое отродье!» — подумал он.

Она была далеко не сломленной. Казалось, что она смотрит на пустой трон. Едва заметным движением руки Домициан подозвал к себе телохранителя. Шепотом он отдал распоряжение, которое тут же было передано наставникам. Он решил, что Ауриана должна сражаться без шлема. Так было легче наблюдать за ее лицом. Это было сродни половому акту, словно совершаемому на расстоянии. Оргазм эмоций Домициана наступал лишь тогда, когда на лице его жертвы он видел вместо спокойствия страх и покорность судьбе.

Марку Юлиану становилось все труднее сдерживать душивший его гнев. Ведь Ауриане и так было почти нечем защитить свое тело. Кожаная многослойная туника не могла противостоять острому мечу, а теперь у нее осталась открытой еще и голова.

Завывания водяного органа прекратились. Ауриана и Персей дружно продекламировали: «Мы, идущие на смерть, приветствуем тебя!» Небольшая хрипота в голосе Аурианы возбуждающе подействовала на Императора, и его рука непроизвольно сжала плечо дурачка, сидевшего на полу у его ног. Мальчик удивленно взглянул на своего покровителя.

Затем обоим гладиаторам вручили мечи и щиты. Персей взял свой фракийский меч, длинный и кривой, как клык хищника. Ухватившись за рукоятку своего меча, Ауриана тотчас же заметила отсутствие там знака Водана.

Она обратилась к Глаукусу, помощнику наставника, стоявшему неподалеку. Между ними произошла резкая перепалка. Никто не хотел уступать. По рядам зрителей прокатился ропот удивления.

Марку Юлиану сразу стало ясно, в чем дело. «Стой на своем! Не сдавайся!» — призывал он ее в своих мыслях.

Глаукус, отчаявшись добиться чего-либо от Аурианы, подозвал Эрато, который, несмотря на хромоту, довольно быстро подбежал к ним. Однако Ауриана не стала дожидаться окончательного разбирательства. Неожиданно для всех она сделала шаг в сторону и, подняв высоко свой меч, сильно ударила им о барьер. Лезвие тут же отломилось от рукоятки. Ауриана повернула голову и посмотрела в сторону маленького зарешеченного окна, откуда, как она знала, за всем этим наблюдал Аристос.

Над Колизеем повисла зловещая тишина. Ауриана посмела прервать ритуал впервые в истории Игр. Это удивило и возмутило публику, так как подмена оружия считалась серьезным оскорблением в ее адрес.

Ауриана, сама того не подозревая, опозорила Домициана. По традиции за качество оружия нес ответственность сам Император через назначенных им людей. Зрители знали, что исход схватки решали боги и искусство гладиаторов, но не подлый, предательский расчет. Теперь они увидели, что перед ними должно было разыграться заранее подготовленное действие, роли в котором были уже распределены. Их нагло обманули. Из-за Аурианы Домициан оказался в дураках перед толпой, которая и без того его презирала. Лицо Императора побагровело от гнева.

— Пусть уведут мужчину, — приказал он преторианцу. — А на нее спустите собак.

Марк Юлиан молился духу своего отца, чтобы ему дано было хладнокровие в этой чрезвычайной ситуации. Затем он взял себя в руки.

— Какая низкая, животная хитрость, недостойная той любви, которую народ к нему питает!

Домициан уставился на него глазами, полными холодной ненависти, вообразив, что эти слова относились лично к нему. Марк Юлиан спокойно встретил этот взгляд. Выражение его лица осталось безмятежным, почти скучным. Монтаний со злорадством подумал: «А вдруг собакам бросят еще одну жертву?»

— О чьей животной хитрости ты говоришь, Марк? — спросил Домициан и сделал преторианцу знак остановиться.

— Я имею в виду Аристоса, кого же еще? — ответил Марк Юлиан.

Лицо Домициана не изменилось. Аристос был его любимцем, и задеть Аристоса означало затронуть достоинство самого Императора. Аристос и Император составляли как бы одно целое. В глазах Домициана появился звериный блеск.

— Так значит, и ты обратился против меня среди бела дня, в который празднуется мой триумф?

Дурачок испугался и начал поскуливать.

Марк Юлиан добродушно улыбнулся. Казалось, что его забавлял вид этого недалекого, но по-своему умного существа. Монтаний же про себя яростно молился: «О, Минерва, если ты только можешь повлиять на человеческие судьбы, сделай так, чтобы этот проклятый умник свалился наконец в пропасть!»

— По своему скромному обыкновению я всего лишь пытаюсь… — начал было Марк Юлиан.

— В тебе нет ни капли скромности и смирения!

— …объяснить тебе то, что ты тоже без сомнения знаешь. Семьи этой женщины и Аристоса смертельно враждуют на протяжении жизни двух поколений.

Глаза Домициана сузились. Откуда только Юлиану удается добывать эти заурядные, но подчас очень важные сведения?

— Мое возмущение не имеет никакого отношения к тебе, за исключением того, что Аристос, подменив этот меч, забыл о своем долге по отношению к тебе. Его стремление уничтожить смертельного врага превысило допустимые нормы, в результате чего ты оказался опозоренным на Играх в твою честь.

Домициан отвернулся и нахмурился, разозленный тем, что кто-то помимо него самого пытался убить Ауриану. И уж от Аристоса он никак этого не ожидал. Он почувствовал себя обманутым, словно его любимец ночью прокрался во дворец и украл ценные вещи.

— Кроме того, — продолжал Марк Юлиан, — если ты отдашь ее собакам, это будет именно то, что требует эта гнусная неуправляемая чернь. Она расценит это как твою уступку ей, как твою слабость. Разве ты кормишь упрямого зверя, если он кусает твою руку? Они думают так: «Если мы пошумим как следует, он сделает все, что мы хотим».

Взгляд Домициана был тупым и ничего не выражающим. Этот довод он никак не мог отвергнуть. Он погрузился в тяжелые раздумья, откинувшись на спинку своего огромного кресла. Чтобы спасти свой авторитет, он приказал герольду объявить, что какой-то злоумышленник подменил меч после проверки оружия и что он будет обязательно пойман и наказан. Потом он повернулся к Марку Юлиану.

— Эта сирийская девочка — она целиком твоя, если ты доволен ею. Я никогда не буду одалживать ее у тебя.

Марк Юлиан с трудом подавил улыбку. Он знал, что таким образом Домициан имел обыкновение выражать свои глубокие извинения.

С растущим нетерпением Ауриана ожидала, пока разыщут ее настоящий меч. Все эти проволочки начали изрядно раздражать ее. Ей хотелось настроиться на поединок. Когда же наконец принесли пропавший меч, то из этого устроили настоящее представление. Меч был передан для проверки самому Домициану. Император повернул в руках меч и тут же застыл в изумлении. От ужаса мурашки побежали у него по спине. Дело в том, что, взяв меч в руку, он увидел символ Водана. Взяв меч в левую руку, он взглянул на этот рунический знак с противоположной стороны.

Не может быть! Это коварная уловка!

Много лет тому назад во времена его отца Веспасиана поймали и доставили в Рим знаменитую пророчицу Веледу, предшественницу Рамис. Молодой принц Домициан призвал ее к себе и приказал объяснить тайну рунических символов. Вещунья исполнила его желание и предупредила о том, что самую большую опасность для него представляет знак Водана, повернутый не той стороной. Однако вглядевшись как следует, он с облегчением заметил свою ошибку. На сегодня все обошлось. Однако Веледа предостерегала, что появление такого знака означает, что кто-то тайно обнажил против него меч мщения.

«Это уже второй знак, который говорит, что меня сговариваются убить».

И тут до сознания Домициана дошло, что оба знака тесно связаны с Аурианой. В замешательстве он посмотрел на нее, и ему показалось, что ее глаза светились злобой. Кто только уговорил его отменить приказ о ее казни? Как получилось, что ему захотелось снискать любовь и обожание этого примитивного существа с не меньшей силой, чем он теперь желал ее смерти?

Меч был передан назад, и меченосец возвратил его Ауриане. Младшие наставники сдернули с обоих гладиаторов плащи. Персей надел свой украшенный орнаментом шлем и опустил забрало, превратившись в безликое чудовище. Затем Ауриана и Персей повернулись и зашагали к центру арены. Младшие наставники развели их на расстояние вытянутых рук.

Наставники остановились, опустили руки и быстро удалились. Ауриана и Персей остались лицом к лицу. Их разделял лишь песок арены.

Наступила волнующая тишина, которую вскоре нарушил резкий и грубый барабанный бой — музыканты всерьез взялись за дело. Звуки двойных флейт еще более усиливали напряжение момента, делая его похожим на туго натянутую тетиву лука.

Для Аурианы толпа больше не существовала. Она стояла посреди высоких сосен. Ее ноги попирали высокую, сочную траву. В руке у нее был меч Бальдемара. Из-за куста можжевельника за поединком наблюдали несколько односельчан. И где-то поблизости был Деций, готовый подать совет в случае необходимости. Прохладный северный ветер развевал ее волосы, заплетенные в косы, доносил запах горящих тисовых веток. А перед ней стоял ее старый враг, не Одберт и не Видо, а то, что помешало течению ее обычной, устроенной жизни, лишило ее покоя — зловещая вооруженная тьма, само зло, скрывавшееся до того за далекими лесами.

«Пусть лесные боги хаттов наделят ее силой! — молился про себя Марк Юлиан. — Я живу в ней, а она во мне!»

Глава 48

Сунии почти ничего не было видно из-за широкой, потной спины Андрокла, кряжистого, мощного гладиатора, четырехкратного победителя, который решительно не хотел уступать ей место у окна или хотя бы подвинуться. Каждый раз, когда она начинала пробиваться вперед, он оттирал ее плечом в сторону Тогда она обратилась за помощью к Торгильду, которому удалось подобраться поближе к зарешеченному окну.

— Сейчас пока еще ничего не происходит, — с раздражением отмахивался Торгильд, — все тихо.

Однако же вскоре он сжалился и посадил ее себе на плечи. Суния охнула, когда ее поврежденная нога оказалась сдавленной в этой толчее мускулистых тел. Сначала она видела лишь один песок, но потом ей удалось различить фигуры Аурианы и Персея.

— Ее голова обнажена! Где шлем?

— У нее не было его с самого начала, — нетерпеливо бросил ей Торгильд, не желавший упускать ни единой подробности схватки.

— Но почему?

— Почему, спрашивает наша незнайка! — огрызнулся Торгильд на хаттском языке. — Да потому, что мы находимся среди скопища головорезов и сумасшедших, а ты все думаешь, что вокруг все настолько благородны, что ради помощи ближнему дадут отрубить свою правую руку. Пойми, им недоступен простой здравый смысл.

Суния впала в отчаяние. Она начала убеждать себя, что это тренировочный бой, наблюдая за тем, как Ауриана и Персей начали кружить друг вокруг друга, словно настороженные пантеры. Она думала, что Ауриане не смогут причинить вреда. Гладиаторы оказались под прямыми лучами солнца, ярко отражавшегося от лезвий мечей. Ауриана ускорила темп. Она начала смещаться в сторону, слегка приподняв голову. В этой позе она была похожа на зверя, который почуял в воздухе что-то ужасное.

Толпа на несколько мгновений затихла, и Суния услышала из второго яруса крик разносчика колбасок, расхваливавшего свой товар.

Ауриана двинулась в сторону правой руки Персея. Из-за щита были видны только ее глаза. Торгильд взглянул на Эрато, стоявшего у ворот Смерти, и увидел, что тот медленно и одобрительно кивнул головой.

— Посмотри на него! — прошептал Торгильд, указывая на Эрато. — То, что она делает, правильно.

Почти в тот же миг Эрато перестал кивать.

«Преимущество у того, кто наносит удары первым, — подумал Торгильд. — Почему же она медлит?»

И в этот момент оба гладиатора почти одновременно прыгнули. Но на долю секунды Ауриана опередила своего противника. Торгильд заметил, как Эрато довольно ухмыльнулся. Расчет его подопечной оказался верным. Они схлестнулись в бешеной круговерти, напоминавшей драку птиц в воздухе. Вверх взметнулись тучи песка. Послышался звон клинков, заставивший Сунию вздрогнуть и очнуться. Это был вовсе не учебный бой.

Затем так же стремительно противники отскочили друг от друга. У Сунии в горле встал ледяной комок страха. Она с трудом удерживалась от рыданий. Слезы, непрерывно струившиеся из ее глаз, мешали смотреть, но все-таки она не заметила на Ауриане следов крови. Очевидно, Персею не удалось нанести ей хотя бы царапину. Суния перевела глаза на Эрато и увидела на его лице осторожную, хитрую улыбку.

— Что она сделала? — спросила Суния.

— Все было так быстро, что непривычному глазу трудно даже разобрать, — встряхивая головой, ответил Торгильд. — Одному Эрато точно известно, что делает Ауриана и как. По-моему, она спровоцировала его на выпад, а сама уклонилась. Она хочет прощупать, на что способен этот Персей. А теперь умолкни и смотри.

Этот дебют был воспринят публикой с некоторым удивлением. Как выяснилось, женщина почти не уступала в мастерстве Персею, но она еще не была уверена в этом.

— Время покажет! — говорили зрители.

Некоторые знатоки, неплохо разбиравшиеся в искусстве единоборств, начали одобрительно посматривать на Ауриану. Им даже показалось, что она наделена какими-то свехъестественными способностями. Но в конце концов они пришли к выводу, что это просто обман зрения. Невозможно было предположить, что эта женщина так виртуозно владеет мечом.

Совершив грациозный пируэт, Ауриана изменила направление движения. Персей неотступно следовал за ней. Они двигались синхронно, словно связанные одной веревкой. Эрато подал Ауриане условный сигнал, который обозначал: «Хватит испытывать его силы. Действуй по плану и не выдавай себя».

В движениях Аурианы постепенно наметились изменения, незаметные простому зрителю, но Суния хорошо знала, что сейчас Ауриана не была похожа на саму себя. Вот она сделала неверный шаг, затем оступилась, словно танцор, выбившийся из ритма и вновь пытающийся найти его.

— Что случилось? — прошептала Суния Торгильду.

— Не знаю.

Они оба поглядели на Эрато, но лицо того было непроницаемым.

Персей непрерывно атаковал Ауриану быстрыми, низко направленными ударами, а его тренер одобрительно кивал головой. Наконец он потерял терпение и попытался нанести ей сильный удар сбоку и наискосок. Суния даже услышала свист, с которым его меч рассек воздух. Ауриана отскочила назад и не стала парировать этот удар, подставив под него щит, от железных пластин которого посыпались искры. Всем показалось, что женщина даже пошатнулась от этого мощного удара. Затем она кое-как отбила несколько выпадов. Было впечатление, что она не успевает отражать удары Персея. С верхних рядов послышались раскаты презрительного хохота.

— Что еще можно ожидать от нее? — говорили зрители.

Персей между тем переключил свои усилия на голову Аурианы, пытаясь достать ее вертикальными ударами сверху. Она защищалась при помощи щита и, отступая под натиском Персея, металась во все стороны. Вскоре она ушла в глухую защиту, а действия Персея стали еще более нетерпеливыми. Он разозлился сверх меры.

«Выставили меня на посмешище, подобрав вместо настоящего противника это чучело!» — думал Персей, наступая на Ауриану.

А та продолжала уворачиваться от его ударов, становившихся все более злыми и примитивными. Персей теперь шел вперед, почти не встречая сопротивления, пытаясь достать противника широкими, размашистыми движениями, но она хорошо защищалась щитом, иногда делая слабый выпад острием меча. Зрители сокрушенно закачали головами. Персей казался слишком сильным для нее. Вскоре он прижал ее к барьеру. И зачем только тратить время на столь жалкое зрелище? И толпа снова стала скандировать: «Аристос! Спаси нас!»

С места высших чиновников государственный казначей Музоний Гета метнул в сторону Эрато уничтожающий взгляд. В уме он уже строил планы расправы с ним, намереваясь тайно похитить его и пытать. И больше он никогда не согласится назначить на такую ответственную работу низкорожденного выскочку.

Суния в отчаянии заслонила глаза рукой. Однако у Торгильда было совсем иное впечатление от действий Аурианы. Да и Эрато вовсе не был встревожен случившимся.

— Она притворяется! — сказал он едва слышно. — Разве ты не знаешь, что нашу Ауриану не так-то просто взять нахрапом или на измор. Она постепенно выманивает Персея к императорской ложе. А Персей думает, что победа ему уже обеспечена.

В императорской ложе Марк Юлиан, знавший о замысле Аурианы, все же был готов в любой момент, рискуя жизнью, вмешаться в ход поединка. Ауриана играла свою роль слишком хорошо, и это заставляло Марка Юлиана тревожиться как никогда. Но он зажал в кулак все свои чувства и старался не подавать вида. Каждое ее движение он переживал с огромным волнением. Он ждал, когда же наступит миг чуда, Ауриана преобразится, а ее атака станет молниеносной и неотразимой.

Домициан наклонился вперед, охваченный мстительным злорадством. С упоением он наблюдал за жалкими усилиями Аурианы, испытывая необычайное удовлетворение. Ведь меч, который завершит карьеру на арене этой дикарки, на самом деле выковывал он, Домициан, а Персей — всего лишь ни о чем не подозревающий исполнитель его плана. Испуг, охвативший его при виде зловещего знака Водана, начал рассеиваться. Если эта женщина действительно обладает невероятными способностями, то почему же она не применит их, находясь на краю гибели?

Домициан начал размышлять о том, следует ли даровать ей жизнь, когда Персей будет стоять над ней с поднятым мечом? Если вспомнить ее злодеяния, то получается, что до сих пор она отделывалась легким испугом, хотя вреда от нее гораздо больше, чем от любого врага Домициана. С другой стороны, если позволить прикончить ее, то он больше никогда ее не увидит. А чем плохо позабавиться с ней в постели сегодняшней ночью? Теперь она должна испытывать трепет и почтение, какие положено испытывать его подданным. Уж теперь-то она будет кроткой и смиренной.

«Понимаешь ли ты, никчемная женщина, что я — это Рим, это вся вселенная. Это по моему приказу возвели Колизей. Я — твой повелитель и бог!»

Персей уже не заботился о сохранении сил. Чем дольше он с ней провозится, тем больший ущерб будет нанесен его репутации. Предприняв отчаянную попытку прижать ее к барьеру, он стал делать много лишних движений. На каждый шаг Аурианы приходилось три-четыре шага Персея. Хотя ее пассивность не вызывала сомнений, тем не менее почему-то она все время в последний момент уходила из-под удара. Вскоре у Персея появилась одышка от переутомления, а Ауриана чувствовала себя совсем свежей.

Но в этот момент случилось непредвиденное. Около полудюжины бродяг, распаленных вином и уставших от этого скучного зрелища, давно уже подумывали о том, чтобы устроить какую-нибудь каверзу и наконец придумали. Они подобрались к ящику с лотерейными шарами. Протолкнувшись мимо двух императорских невольников, охранявших железную коробку с орнаментом на стенках, они повернули рычаг пружинного устройства, и в толпу зрителей полетели сотни деревянных лотерейных шаров. Это был способ распределения подарков, и занимались им в обеденный перерыв, но не в разгар поединка. Маленькие снаряды сферической формы дождем осыпали сидящих на трибунах и даже саму арену. На каждом из них было название подарка для того, кому посчастливится поймать такой шар. Кому-то доставались весьма простенькие, такие как плащ или амфора вина, но бывали и счастливчики, получавшие торговый корабль с грузом или виллу на побережье моря и сотни рабов впридачу. Зрители кидались за этими шарами как собаки за мозговыми костями. Все это было знакомо Персею, но не Ауриане, которая внезапно увидела в воздухе сотни летящих предметов. Несколько шаров даже попали в нее. Поведение публики тоже стало загадочным. Интерес к схватке ослаб, и люди стали метаться по трибунам.

Стражники быстро нашли и арестовали весельчаков, виновных в этом нарушении порядка, но сделанного уже нельзя было исправить.

Из мира грез Ауриана вновь вернулась на землю. Инстинктивно она подняла щит, чтобы закрыться от шаров, и Персей воспользовался этим моментом.

Он ударил своим мечом снизу по ее мечу и поднял его вверх. Нижняя часть тела Аурианы оказалась открытой, и Персей полоснул мечом по диагонали вниз, распоров от грудной клетки до пупка кожаную тунику и глубоко поцарапав кожу. Этот длинный порез тут же обагрился кровью. Публика одобрительно заревела.

У Аурианы подогнулись колени, и она медленно осела на песок. Следующий удар Персея пришелся по щиту, которым она успела защитить свой правый бок. Он оказался настолько мощным, что Ауриана упала на песок.

Персей тут же оседлал ее и приготовился перерезать ей глотку. Все то, чем болела душа Аурианы, нахлынуло на нее с новой силой. Яд старых воспоминаний растекся по ее телу и парализовал движения.

— Проклятая! — донесся откуда-то голос Херты. — Прими эту смерть достойно, как конец тому, кто несет на себе позор.

Эрато заковылял к гладиаторам, надеясь помешать фатальному удару и отвести руку Персея, хотя и понимал, что не успеет.

Чресла Домициана наполнились приятным теплом — страх Аурианы был вернейшим средством увеличить его половую потенцию. Это был хороший признак. Да, пусть она умрет. Этому суждено было произойти. Все в мире становилось на свои места. Посмеявшись над ним, женщина теперь будет лежать лицом в грязи. У Домициана возникло такое чувство, будто он одержал победу над всеми наглыми, самоуверенными женщинами, не стеснявшимися в выборе средств, чтобы подчинить себе мужчину, искалечить его душу своими издевательствами, а затем отбросить как ненужную шелуху.

Марк Юлиан вскочил на ноги и бросился к барьеру. Разумеется, он понимал, что гибель Аурианы неминуема. Все произошло с невероятной скоростью. На сердце Марка вдруг обрушился колоссальный груз, который легко мог смять его, уничтожить. Правой рукой он нащупал рукоятку кинжала и приготовился, резко повернувшись, всадить его в шею Императора. Он решил уже, что в случае смерти Аурианы Домициан ненадолго переживет ее. В этот страшный миг у Марка Юлиана не возникло никаких мыслей о последствиях такого поступка. Ему было все равно. Римская империя переживала один из опаснейших моментов своей истории, находясь на грани гражданской войны.

И в этот самый момент в темных закоулках души Аурианы блеснул яркий свет. Произошедшее с ней в ту минуту осталось непостижимой тайной для нее. Она так и не узнала, что за сила вмешалась в ее судьбу — то ли Рамис решила вмешаться в события со своими далеко идущими целями, то ли Фрия сняла с нее проклятие поколений. Но это не имело значения. Внутри Аурианы заклокотала неистовая ярость, и она почувствовала себя всесильной.

«Подлый негодяй, ты воспользовался моим естественным замешательством. Развращенные людишки, смеющиеся над чужой жизнью и смертью! Я вам не дамся!»

Она сбросила с себя Персея, сильно стукнув его по голени щитом. В голове у нее мелькнула неясная мысль, что ей удалось убить в себе Херту, и теперь этот жуткий голос не будет больше звучать из потаенных уголков души и мучить ее. Она избавилась от ощущения вины и стыда. В следующий миг она была уже на ногах и, взвихрив песок, одним прыжком оказалась в таком положении, когда расстояние до Персея было идеальным для ее короткого меча и неудобным для длинного кривого меча ее противника.

Меч Персея с ужасной силой вонзился в песок, не причинив Ауриане никакого вреда.

— А-а-ах! — выдохнула хором многотысячная толпа.

Ауриана пошла вперед с неукротимой энергией. Кипевший в ней гнев не уменьшил быстроту и точность ее ударов. Персей отступал, ошеломленный натиском соперницы. Его движения стали неуверенными. Он никак не мог оправиться от шока, вызванного преображением почти побежденного врага. Перед ним была яростная львица, готовая в любой момент его растерзать. Что вселилось в нее? Откуда в ней этот боевой дух?

Наставник Персея наблюдал за поединком, пораженный до такой степени, что стоял, разинув рот и не в силах пошевелиться. Так бывает на скачках, когда лошади срываются в галоп. Казалось, Ауриана не сражается, а исполняет какой-то танец с мечом. Невозможно было разобрать, куда она наносит удары. Ее оружие разило, словно молния. Эрато следовал за гладиаторами в десяти шагах и одобрительно кивал. Его ученица не давала Персею опомниться, и одна атака следовала за другой. Она держалась на близком расстоянии от него, а длинный меч Персея был малоэффективен для ближнего боя. Так продолжалось довольно долго, и сам Персей уже начал привыкать к этой манере боя, но вдруг Ауриана сделала шаг назад, тут же последовал выпад, и ее меч вонзился в тело Персея чуть ниже ключицы, нанеся ему рану шириной в ладонь.

Теперь и ее меч обагрился кровью, при виде которой публика обезумела. Напор Аурианы не ослабевал. Персей постоянно запаздывал на пол-удара. Если он готовился к выпаду, Ауриана проводила косой удар сверху вниз, если он пытался нанести перекрестный удар, она гасила его в самом зародыше. Поединок напоминал ожесточенный спор, в котором один человек кричит, принуждая другого слушать его. Персей начал отступать маленькими неуверенными шажками, беспорядочно махая перед собой мечом. Ему оставалось лишь убегать и увертываться от ударов.

Многие зрители, сами того не замечая, встали на ноги. Они были свидетелями того, чего просто не должно было случиться. Ярость и вдохновение, с которыми сражалась Ауриана, по-особому увлекли их и держали в напряжении, словно зов военной трубы или упряжка колесницы, захватившая лидерство на последнем круге. То, что она сейчас делала, импонировало им и их глубоко запрятанному желанию избавиться от боли и тьмы. Они переживали, сочувствовали ей, ликовали в экстазе при каждом ее удачном ударе. Она помогала этим людям забыть об их собственном страдании и унижениях, мстила за их слезы и несчастья. Это были те же самые зрители, которые несколько мгновений назад презирали ее и желали ей смерти. Впрочем, на их симпатии нельзя было положиться. Они напоминали флюгер. Их руки, которые только что метали гнилую репу, были сжаты в кулаки. Глотки, за минуту до этого изрыгавшие: «Натравите на нее собак!», теперь орали: «Так его Ауриния! Убей его! Наша дорогая! Ты наша сестра!» Крики быстро набирали силу и вскоре слились в мятежный рев одобрения и восторга.

Это подействовало на Ауриану возбуждающе, придало ей новые силы. Сознание того, что ее поведение, ее движения управляют эмоциями огромной толпы, опьяняло отважную женщину. Казалось, что мощь каждого удара становится сильнее от бурных криков зрителей. Ауриана мчалась вперед на волнах аплодисментов. Какое-то время ею владела иллюзия всевластия над миром. В этом чувстве не было места иронии, которая заключалась в том, что здесь, в логове ее заклятого врага Ауриана наконец-то ощутила себя в безопасности, и это ощущение было триумфальным.

Домициан глядел на это с явным неудовольствием. Каждый новый всплеск эмоций зрителей по поводу успеха Аурианы приводил его во все большее уныние. Этой дикарке, очевидно, помогали злые духи севера. Она была сорняком, заразой, страшной чужестранной чумой, по недосмотру завезенной домой с войны и проявившейся тогда, когда он, Домициан, уже успокоился и хотел мирно почивать на лаврах, купаясь в лучах славы.

«Ты предсказала мою смерть, не так ли? А я предскажу твою и вырву тебя с корнем из нашей среды».

Волна любви и радости, охватившая Марка Юлиана, схлынула сразу же, как только он увидел лицо Домициана, на котором читалась смертельная, непримиримая ненависть. Его глаза излучали животную злобу, такое состояние Императора предвещало крутую расправу с тем, кто его вызвал.

Домициан жестом руки подозвал к себе телохранителя и отдал ему приказ. До слуха Марка Юлиана донеслось лишь имя Антей, и этого было достаточно, чтобы понять намерение выставить этого бойца с сетью против Аурианы сразу же после окончания этого поединка. Марку Юлиану стало ясно, что Домициан будет выставлять против нее все новых и новых гладиаторов пока она не погибнет от ран или не рухнет на песок, вконец обессилев, что равносильно смерти. Еще до открытия Игр у Марка Юлиана возникали опасения, что Домициан может избрать именно такой путь, желая покончить с Аурианой чужими руками. На этот случай уже был готов план действий. Похоже, события принимают именно такой оборот.

Марк Юлиан незаметно подал сигнал одному из своих слуг, стоявшему в глубине императорской ложи. Он подошел к Марку, и тот положил на его плечо руку.

— Начинаем! Другого выхода теперь нет. Поднимись туда и по пути ни с кем не разговаривай. Торопись!

В реве зрителей эти слова никем не были услышаны. Слуга незаметно выскользнул из ложи. Все были слишком поглощены драмой, разыгравшейся внизу, чтобы обратить на него хоть какое-то внимание.

Ауриана и Персей находились в центре арены. Эрато следовал за ними по пятам, словно собака, и делал знаки, чтобы его подопечная умерила свой пыл. Он был серьезно обеспокоен ее раной. Возможно, меч Персея задел ее легкое или проник в полость живота. Ауриане следовало поберечь свои силы и быстрее закончить поединок. Кроме того, следовало думать о том, чтобы не раскрыть всех своих карт раньше времени, оставив всех в неведении насчет истинных пределов своего мастерства.

Но вот Персей поскользнулся и со всего размаха упал на спину. Невольники, убиравшие арену между утренними и дневными представлениями, не потрудились убрать внутренности носорога, чей живот распорол опытный гладиатор. Все эти потроха были лишь слегка присыпаны песком. Над Колизеем раздался яростный вой. Было впечатление, что тысячи волков завыли одновременно. Персею пришел-таки конец. Никого не интересовало, случайно это произошло или нет. После начала поединка никакие случайности не принимались в расчет. Здесь допускалось все и не было места жалости.

— Ага, попался! — злобно гоготали зрители.

Они вовсе не ожидали от Аурианы, что она будет испрашивать их санкции на убийство Персея, ведь сам он сразу же бросился на нее в такой же ситуации.

— Ауриния — победительница! — раздавалось с мест, где сидели плебеи.

Женщины с верхнего яруса воздавали хвалу Юноне, которая защищала в беде слабый пол. Они бросали сверху шелковые платочки, которые медленно, словно бабочки, опускались на арену, где разыгрывалась кровавая драма.

Однако Ауриана остановилась и опустила меч. В чаше Колизея раздался мощный вздох разочарования, исторгнутый тысячами глоток ее поклонников. Вместо подбадривающего рева теперь были слышны лишь разрозненные недоумевающие восклицания.

Ауриана сделала шаг назад и остановилась, не совершая никаких угрожающих движений. Она давала Персею возможность встать и продолжить бой. Ее грудь бурно вздымалась, она жадно ловила ртом воздух. Ее щеки были пепельно-серыми от потери крови. Мокрый от пота локон выбился из узла на затылке и упал на лицо.

— Ауриана, не делай этого! — заорал Эрато и яростно замотал головой.

Благородство здесь могли проявлять только дураки. Оно всегда было безответным. Вдоль всех дорог, ведущих в город, можно было видеть множество могил тех, что позволяли выжить другим лишь затем, чтобы эти другие прикончили их несколькими минутами спустя.

В каморке для гладиаторов, где находилась Суния, послышались неодобрительные голоса.

— У нее меньше мозгов, чем у пустоголового зайца! Она отказалась от победы!

— Какая же это победа? Она не такая, как эти римляне, как вы! — громко возразила Суния, сама немало удивленная своими словами.

Персей вставал, пошатываясь, словно на плечах его лежал тяжелый груз. Перерыв в поединке несколько охладил пыл Аурианы, и она почувствовала боль от раны. Кровь свернулась и начала засыхать, лишь тоненькая струйка продолжала сочиться и стекать по располосованной тунике. Тошнота подкатила к горлу. Все поплыло перед глазами, и боль горячими иголками вонзилась в живот. Она попыталась вернуть себе чувство безграничной свободы, которое только что испытывала, но сила уходила из ее рук. Откуда-то сзади подкралось отчаяние. Все вдруг изменило свои очертания и казалось уродливым.

«Это место проклято богами. Я хочу покинуть его».

Зрители тем временем подняли еще большой гвалт, чем когда-либо в этот день. Капризной публике, поведение которой всегда было непредсказуемым, пришелся по нраву отказ Аурианы прикончить лежащего врага, лишенного возможности сопротивляться, в этом они увидели признак грозной, уверенной в себе силы и благородства, которое столь часто превозносили римские историки. Это был акт безрассудной отваги, который покорил их сердца. Если бы она заранее планировала добиться такого результата, то более верного средства завоевать самые горячие симпатии толпы, состоящей из всех сословий, включая недоверчивых преторианцев, просто не существовало.

«Да ведь это самое умное, что можно было придумать в этой ситуации! — подумал Марк Юлиан. — Едва ли она нуждается в моей помощи. В ней определенно есть прирожденное чутье на то, как внушить толпе любовь и уважение к себе».

Ауриана и Персей столкнулись, словно два усталых оленя, утомленных схваткой за первенство. Зрители, занимавшие нижние ряды, переживали за нее и старались как-то помочь ей, подавая советы, которые не всегда были бесполезными.

— Берегись! Отбивай вверх! Выпад!

Эрато сердился на них, жестами призывая к молчанию. Он опасался, что эти крики могут сбить ее, но Ауриана не слышала ничего, кроме стаккато ударявшихся друг о друга мечей. Прекрасно понимая, что теперь время работает не на нее, унося с каждым мгновением силы от потери крови, она стремилась проникнуть в глубь сознания Персея, почувствовать его унижение и черную, словно безлунная ночь, ненависть. Это было нужно для того, чтобы угадать момент для нанесения решающего удара. И, наконец, ей удалось это сделать.

Она наступала, опустив щит и меч слишком низко, и нарочно замешкалась, дав Персею возможность уйти на безопасную дистанцию. Как и рассчитывала Ауриана, он тут же попытался нанести ей удар в шею, который она легко парировала, едва не выбив оружие из руки противника. Затем ее лезвие скользнуло по мечу Персея вверх, и она притворилась, что хочет пронзить его правое плечо. Персей поддался на эту уловку и переместил щит вправо. Но в тот же миг Ауриана уклонилась влево, затем быстрым и точным ударом направила острие меча в обнаженную грудь противника. Оба почувствовали, что рана смертельна.

«Проклятье богам! Я не попала в сердце! Он умрет не сразу».

Оба гладиатора замерли в напряженной тишине и не двигались. Затем Ауриана шагнула назад и в качестве меры предосторожности резким ударом выбила меч из руки Персея. Этому ее научил многолетний боевой опыт. Обезоруженный Персей упал на колени и затем свалился набок. Ауриана стояла над ним и чувствовала себя не в своей тарелке.

«Между нами не было долга, освященного кровью! Падет ли на меня проклятье?»

Персей захрипел, и его тело стали сотрясать предсмертные конвульсии. Смерть всегда была для Аурианы тайной, и потому она почувствовала благоговейный трепет.

«Ты был человеком и, несмотря на все твои прегрешения, заслуживаешь божьей милости. Ты искусно дрался, а теперь успокойся с миром».

В этот миг Ауриана очнулась и услышала рев сотен глоток. Публика бесновалась в полнейшем восторге. Вокруг творилось невероятное. Невольник, одетый в костюм Меркурия — проводника душ в Гадес, снял с умирающего шлем и за волосы оттянул его голову, обнажив шею для последнего удара.

— Да здравствует Ауриния — победительница! Да здравствует Ауриния — наша любимица! — хором скандировала публика.

На какой-то миг все это показалось Ауриане совершенно нереальным.

«Где я? Кто эти люди? Кто я? — подумала она, и все опять поплыло перед ее глазами, арена стала уходить из-под ног, словно палуба корабля во время качки. — Они враги всей моей жизни, враги моих праотцов и праматерей, и все же они превозносят меня как богиню».

Персей огромным усилием воли поднял вверх правую руку, сжатую в кулак с оттопыренным указательным пальцем. В смятении Ауриана подумала, что он проклинает ее. Затем до нее дошло, что это призыв к милосердию. Она отвернулась от его подернутых смертной пеленой глаз, опасаясь встречи с мстительной душой, которая вскоре должна была покинуть это тело.

— Перережь ему глотку! — заорал кто-то в нижних рядах. — Убей этого подлого хитрого волка, который пытался перехитрить нашу бедную Ауринию!

Эти слова отражали настроение всей публики, и люди устремили свои взоры на Домициана в надежде услышать его веское слово. Но Император сидел с одеревеневшим лицом, которое выражало полное презрение ко всему происходившему и нежелание хоть как-то реагировать. Тогда публика сама проявила инициативу, и все стали показывать большими пальцами вниз.

Наставник Глаукус подтолкнул Ауриану.

— Ты что, с ума сошла? Делай быстрее то, о чем тебя просят! Прикончи его!

— Ауриана, ты должна это сделать! — говорил Эрато, обнимая ее за плечи и успокаивая.

Она смотрела на широкую, блестящую от струившейся крови грудь, на горло, которое судорожно глотало воздух, и не могла побороть в себе отвращения. Наконец, она отбросила меч в сторону и согнулась. Ее вытошнило.

— С ней ничего не поделаешь! — пробормотал Глаукус.

Эрато, смутившись, пошире раскинул свой плащ и постарался хоть как-то укрыть Ауриану от взглядов публики, но та уже заметила затруднения своей любимицы и отнеслась к этому сдержанно, даже сочувственно. Кое-кто захлопал в ладоши.

«Эти люди потеряли разум! — подумал Эрато. — Она не в состоянии выполнить свой долг, а они восхищены этим».

— Ты знаешь, что это такое, дочь осла? — закричал Глаукус.

Он ткнул ей в лицо большим пальцем, опущенным вниз, и насильно вложил меч в ее руку.

— Проклятье падет на девять поколений того, кто ударит врага, не способного ответить тем же, — тихо и безжизненно произнесла Ауриана.

— Что она сказала? — спросил подручный Глаукуса, подставляя ладонь к уху.

— Какую-то варварскую чушь, — ответил Глаукус, хватая Ауриану и толкая ее вперед. Ауриана чуть было не упала на тело Персея, который был еще жив.

— Ты не в лесу среди своих дикарей, нам нет никакого дела до всех этих глупостей насчет девяти поколений. Здесь это не пройдет! Ты находишься среди цивилизованных людей, а они повернули свои пальцы вниз. Теперь ты должна перерезать ему глотку. Слышишь, отродье вшивых бабуинов?

И Глаукус ударил ее ногой.

Вне себя от ярости, Ауриана бросилась на него. Эрато навалился на нее, схватил за руку, державшую меч, и резко вывернул ее. Ауриана потеряла равновесие и упала на песок. Однако, падая, она сумела уцепиться за Глаукуса и потащить его за собой. Эрато тоже не удержался на ногах и свалился сверху на них обоих. Ему удалось вырвать меч из руки Аурианы и отбросить его подальше. Тогда Ауриана схватила Глаукуса за горло.

Публика пришла в неописуемый восторг. Многие зрители покатывались со смеху, думая, что эту сценку разыграли специально на потеху всем.

— А ну, задай ему жару, Ауриния! — с воодушевлением орал плебс. — Убей их всех, Ауриния! Убей их всех! Убей! Убей!

Эрато и еще один помощник с огромным трудом оторвали ее от Глаукуса, который уже начал задыхаться и выкатил глаза на лоб.

— Ты! Идиотка! Ты не понимаешь, что своим дурацким поведением губишь все плоды своей победы? — в бешенстве прокричал прямо ей в ухо Эрато.

И тут до него дошло, что зрители выражают восторг, а не возмущение.

«Невероятно! — подумал он. — Я видел гладиаторов, с которых чуть ли не заживо сдирали шкуру за отказ подчиниться требованиям толпы. А здесь наоборот, в мгновение ока она меняет настроение публики, которая, похоже, готова потакать любым ее капризам. Они безоговорочно признали ее власть над собой и простят ей все, что угодно».

Воспользовавшись всеобщим замешательством и весельем, один из младших наставников незаметно подполз к Персею и сделал то, что отказывалась сделать Ауриана, покончив с его мучениями ударом кинжала в сердце. После этого юноша в маске Харона, этрусского демона смерти, дотронулся до Персея раскаленным металлическим прутом, чтобы засвидетельствовать смерть. На арену вышли четыре служителя из похоронной команды. Бесцеремонно схватив тело, они поволокли его к выходу, где стояли несколько простых, кое-как сколоченных гробов. В один из них и было брошено тело Персея, когда-то наводившего ужас на своих противников.

Все это время Эрато удерживал Ауриану, заломив ей руки за спину. Он опасался, что она опять начнет скандалить.

— Приведите ко мне человека, который бросил деревянные шары! — требовала она. — Пусть этот трусливый подонок предстанет передо мной и посмотрит мне в глаза!

— Все уже улажено, ты победила! — упрашивал ее Эрато. — Перестань шуметь! Принесите пальмовую ветвь победительнице и побыстрее. Она серьезно ранена и должна идти в лазарет.

Постепенно Ауриана пришла в себя. Она была совершенно опустошена и лишена всяких желаний. Глаукус накинул ей на плечи алый плащ. Почти повиснув на руке Эрато, она с трудом доплелась до императорской ложи и встала напротив. Ее бил сильный озноб. Одной рукой она схватила ткань плаща и прижала ее к ране, пытаясь остановить кровотечение. К ее удивлению и тревоге Марка Юлиана в ложе не оказалось. Когда же он ушел и почему? Она вдруг почувствовала одиночество охотника, вернувшегося домой и обнаружившего, что дом пуст и очаг остыл.

Жеманной походкой к ним приближался слуга Домициана, одетый в белую одежду. Он нес пальмовую ветвь. Когда Ауриана протянула руку за наградой, слуга, как было ему приказано, разжал пальцы, и ветвь упала на песок. И сразу за этим из императорской ложи раздался зычный голос герольда.

— Эта женщина не повиновалась приказу. Да будет известно — она не признается победителем. Результат поединка таков: Персей погиб, Ауриния потерпела поражение.

Ошарашенная публика притихла подобно тому, как огромный зверь вдруг останавливается в удивлении и раздражении перед неизвестно откуда взявшимся препятствием. Это затишье длилось недолго. Послышался слабый гул, который быстро превратился и неистовый рев.

— Ауриния — победительница! — скандировала многотысячная толпа. — Ей нужна пальмовая ветвь!

«Этот проходимец Музоний Гета останется без выигрыша. Он, правда, и не проиграет, — с некоторым беспокойством думал Эрато. — Но в том, что все так повернулось, меня винить нельзя. Однако кто его знает, что он думает насчет всего этого?»

— А теперь мы даруем ей еще одну возможность подтвердить свою храбрость, — продолжал герольд. — Впустите Антея!

— Что за идиотизм? — вскричал Эрато, быстро обернувшись и увидев, как из открывшегося прохода вышел Антей с сетью и трезубцем. Он источал бодрость и свежую силу. — Нет! Остановитесь!

Вся масса зрителей заволновалась и забурлила, как вода в гигантском водовороте. Затем где-то наверху маленькая кучка людей снова принялась скандировать: «Ауриния — победительница! Слава Императору Домициану Германику, правителю вселенной, повелителю и богу, победителю Германии!»

Домициан очнулся от своих мрачных мыслей, заморгал в изумлении, а затем подался вперед всем телом, не веря своим ушам. Должно быть, ему почудилось.

Но нет. Эти слова прозвучали снова, подхваченные на этот раз сотнями глоток. Неужели эти бродяги, наконец, признали его титул? Неужели согласились с тем, что эта победа имеет не меньшее значение, чем победа его проклятого братца? Может быть, они раскаялись в своих гнусных изменнических замыслах?

Скандирование продолжалось, становясь все более неистовым. Наконец-то! Вот она, любовь, которую он заслужил, и народ выражает ее свободно, без всякого принуждения! Домициан обрадовался этому стихийному признанию его огромных заслуг и полководческого таланта.

Он, однако, глубоко заблуждался. Здесь не было ничего случайного или стихийного. Все было тщательно продумано и спланировано, а людям, которые сидели на местах для плебеев и скандировали лестные для Императора слова, щедро заплатили из кошелька Марка Юлиана. Это было последней, отчаянной попыткой спасти Ауриану, отведя от нее гнев Домициана.

Слова, заключающие в себе хвалу, льстили самолюбию, однако сила, с которой они звучали, вызывала некоторую тревогу. Как и надеялся Марк Юлиан, люди, не посвященные в цели этой игры, быстро увидели в ней возможность поводить за нос самого Императора. Впечатление было такое, что одна и та же мысль пришла в голову одновременно семидесяти тысячам зрителей. Наконец-то они нашли способ подшутить над ненавистным злодеем. Как ловко они поймали его на крючок, дав ему то, о чем он давно уже мечтал, ради спасения женщины, которая стала его Немезидой.

На лице Домициана появилась отвратительная гримаса. Он колебался, испытывая одновременно гнев и удовлетворение. Эти слова были долгожданным бальзамом, пролившемся на его душевные раны и утолившим боль. Слушая эти крики, он жадно вбирал их в себя, упивался ими как вкуснейшей медовой настойкой, поглощая ее большими глотками. Вскоре он совсем опьянел. Его восприятие действительности притупилось — он не мог разглядеть за всем этим славословием коварного искуса. Особенно его порадовало, что и сенаторы дружно скандировали вместе со всеми. Ради Аурианы они простили ему даже убийство Галла.

Сколько лет прошло, прежде чем они признали его, Домициана, величие и превосходство над собой! Впервые они поставили его в один ряд с отцом и братом.

Домициан хищно всматривался в лицо Аурианы, белое как молоко и резко контрастировавшее с кроваво-красным плащом, в который ее облачили. Они любили ее и его. Ведь если бы не Домициан, привезший Ауриану в Рим, они не получили бы такого наслаждения. Даже Аристос не пользовался у них таким обожанием. Домициан вдруг почувствовал себя окрыленным, полным энергии и надежд. Так чувствует себя разоренный богач, неожиданно для себя открывший новый источник обогащения. Ауриана теперь стала выглядеть для него в несколько ином свете — более уязвимой и послушной. Ее дерзость и высокомерие начали казаться ему чем-то вроде безобидного детского каприза или шалости. Он подивился, как в этой дикарке сочетались свет и тьма, каким образом она могла внушить полнейшее разочарование, а затем пробудить надежду.

«Пусть живет, — решил Император. — Но ветви победительницы она все же не получит». Герольду были переданы указания, и тот поспешил объявить, что по вине распорядителей Игр произошла ошибка, и ввиду нехватки времени поединок Антея с Аурианой отменяется. В ответ благодарная публика проорала его имя и титул «Германик» с такой силой, что Домициан окончательно поверил, что он правильно выбрал свой путь.

Ауриана покинула арену через арку Победы, опираясь на плечо Эрато. Хотя у каждого входа и стояли стражники, все же некоторым зрителям удалось проникнуть на арену. Теперь они увивались вокруг Аурианы, хватая ее за одежду, обнимали и целовали, а Эрато тщетно пытался оградить свою воспитанницу от их приставаний. У нескольких человек были ножницы, которыми они норовили отхватить куски плаща себе на память. Две женщины подкрались сзади и хотели вырвать у нее по клочку волос.

«Локон гладиатора, одержавшего свою первую победу, оберегает от сглаза», — вспомнила Ауриана слова Целадона.

«Первая победа. Этот зверь поглотил меня целиком. Теперь я одна из них. Я не хочу, чтобы они слагали обо мне свои песни. Я не хочу, чтобы когда-нибудь Авенахар довелось узнать о том, чем пришлось заниматься ее матери. Но все же у меня такое ощущение, что я покорила какую-то вершину. Я чувствую гордость воина, хотя, возможно, для этого и нет никаких оснований. Бальдемар, что бы ты сказал, если бы тебе довелось стать свидетелем этой уродливой схватки?»

Когда Ауриана вошла в коридор, который соединял арку Победы с входом для гладиаторов, Эрато передал ее на попечение двух кряжистых помощников лекаря, приказав им, чтобы они быстро вели ее в лазарет, пока боги не забрали ее к себе. Санитары тут же повели ее по коридору. У одного из них была трость с острым концом, которым он отгонял наиболее дерзких поклонников Аурианы, когда те подбегали слишком близко.

Они прошли совсем немного, как вдруг люди, бежавшие впереди, замедлили бег, а затем остановились и попятились назад, словно волны, натолкнувшиеся на скалу. Ауриана поняла, что они освобождают путь кому-то, кто идет навстречу. Оживление несколько спало, разговоры поутихли. Все повернули свои головы в одном направлении.

— Аристос! — объявил один высоченный верзила, увидев встречную процессию. — Освободите ему проход. Он в плохом настроении. Кажется, чем-то недоволен.

Ауриана застыла на месте, почувствовав, как при упоминании этого имени к ней вновь возвратились силы. Не успели помощники лекаря опомниться, как она выхватила из рук одного из них посох. Освободившись от них, Ауриана услышала, как опомнившиеся помощники осыпали ее градом проклятий, и возблагодарила богов за то, что те не наделили ее даром разговаривать на греческом языке. Она вышла на середину прохода, который подобострастные зрители очистили для Аристоса и встала там в одиночестве, слегка наклонившись вперед и опершись на посох. Так ей было легче переносить боль от раны в животе. Растрепавшиеся волосы пучками торчали в разные стороны. На месте обрезанных локонов виднелись бесформенные клочья. В окровавленном плаще Ауриана выглядела так, словно на нее только что напала свора бродячих псов.

Сначала показались прихлебатели Аристоса. Среди них был акробат, сбежавший из труппы, которую содержал один богач. Говорили, что он мог, не прерывая своих кувырканий, убить человека. Был еще кулачный боец с изуродованными ушами и носом, похожим на сырое тесто — этот любил ухмыляться, сверкая вставным зубом из поддельного золота. Кроме них можно было заметить сирийца-колесничьего, изгнанного навсегда из цирка за то, что отравил лошадей своего соперника. За ними таскалось целое созвездие карманных воров и кладбищенских грабителей-мародеров, которым удалось избежать наказания.

— Сторонись! Дорогу! — орали все они, подражая ликторам, которые обычно шли перед магистратами на городских улицах. Каждый из них в совершенстве имитировал походку Аристоса, вокруг которого всегда собирались обозленные неудачники и разного рода отребье. Они старались увидеть себя в его образе.

За ними шел Аристос. Его шаг был медленным и неуклюжим, словно он вытаскивал ноги из непролазной грязи. Вся компания остановилась шагах в десяти от Аурианы.

Встав и воинственную позу и широко расставив ноги, Аристос вызывающе уставился на Ауриану. На какое-то мгновение в его глазах мелькнуло что-то темное, от пещерного зверя, и перед ней предстал Одберт в своем прежнем обличье — грубый увалень, бесформенная туша, отвратительный вурдалак, потерявший человеческий облик. Его душа впитала в себя все самое отвратительное и гадкое на свете и была похожа на бездонное болото. Затем к нему вернулась его теперешняя личина, и Одберт снова превратился в Аристоса, фамильярно кивнувшего Ауриане. Его губы медленно расползлись в жестокой, наглой ухмылке. На его грузных плечах небрежно висела шкура леопарда. Голова зверя не была отделена и теперь свисала вдоль руки Аристоса, похожей на бревно. Было видно, что от роскоши здешней жизни он брал полной мерой, отчего еще больше раздался в стороны. Его брюхо опоясывал широкий ремень, через который перевешивалась гора жира. На голове появились большие залысины, обнажившие огромный, массивный лоб, по которому можно было смело бить молотом без всякого риска повредить его. Грива поседевших, светлых волос спутанными грязными патлами свисала прямо до плеч. Женщины почему-то впадали в экстаз от его шевелюры, и Аристос знал это. На руках от кисти до локтя виднелись многочисленные зажившие рубцы — следы пьяной молодецкой удали, когда в угаре он на спор держал руку над пламенем, поражая друзей-забулдыг своей необыкновенной выдержкой. Потом от него разило не хуже, чем от упряжки коней, только что сделавших семь кругов по ипподрому цирка. На шее у него висела оскаленная волчья пасть. Считалось, что такой амулет предохраняет от порчи.

— Приветствую Ауриану! — подражая торжественному голосу герольда, возвестил Аристос. — Дочь благороднейшего Бальдемара, гордость многочисленного знаменитого рода. Многочисленного в том случае, если она не успела к этому времени истребить их всех!

Прохвосты и подхалимы из его свиты угодливо захихикали. К удивлению самой Аурианы этот, казалось бы, меткий выпад не поразил цель, не вызвал у нее никакой реакции.

«Где же позор всей моей жизни? — подумала она. — А может быть, мне и в самом деле удалось избавиться от него?»

— Разве она не прекрасна? — продолжал издеваться Аристос, широко осклабившись. — Скорее всего, воронье Водана устало преследовать ее и решило свить гнездо у нее на голове!

И он разразился отрывистым смехом, похожим на лай собаки.

— А этот замечательный плащ! Думаю, что эти кровавые пятна идут тебе, Ауриана! За исключением тех, которыми запачканы твои руки. Уж их-то невозможно отмыть!

Увидев, что Ауриана не поддается на его издевки, Аристос быстро начал терять терпение и все больше распаляться злобой.

— Дочь троллей! — заревел он. — Убирайся прочь с моей дороги, а не то я сверну тебе шею как цыпленку!

Толпа поклонников Аурианы в испуге отхлынула назад, но сама она почувствовала, как из нее улетучились последние остатки страха. Она спокойно и твердо встретила пылающий бешеной ненавистью взгляд Аристоса.

— Как жаль! — произнес кто-то в толпе. — Если бы у нашей бедной Аурианы оказалось столько же здравого смысла, сколько и отваги, она вполне бы дожила до заката солнца.

Наконец заговорила Ауриана. Ее голос звучал тихо и выразительно.

— Одберт, сын Видо, приветствую тебя. Дважды ты пытался убить меня исподтишка — один раз при помощи яда, а другой раз сегодня при помощи подлога. Я хочу дать тебе возможность расправиться со мной при свете дня оружием воинов, которое почитают все. Именем всего нашего племени, которое ты предал перед Воданом, я вызываю тебя на поединок. Выбирай день.

— А как насчет сегодняшнего? — весело выкрикнул акробат.

Кулачный боец как жеребец глупо заржал, остальные прощелыги его дружно поддержали. Сторонники Аурианы застыли в мрачном молчании. К удивлению своих спутников Аристосу идея акробата не показалась забавной. Он никак на нее не отреагировал, и это их слегка озадачило. Аристос стоял, понурив голову, и выглядел как человек, попавший в засаду, а не на беседу с полумертвой женщиной.

Аристос во многих отношениях оставался человеком своего племени, испытывающим суеверный страх перед ритуалом мести. Он не мог себе позволить просто так проигнорировать слова Аурианы. Он хорошо понимал, что против нее сражаться нельзя. На родине он мог бы изрубить ее на мелкие кусочки, но здесь это могло обернуться против него самого. Он давно уже понял, что у римлян женщины не пользовались таким авторитетом, как в Германии. К ним не обращались за советом при решении запутанных дел и, что было совсем невероятным, эти люди начинали войну даже не выслушав пророчиц. На женщин, умевших владеть мечом, они смотрели как на забаву. Поэтому если он расправится с ней принародно, это не только не принесет ему славы, но и серьезно повредит его репутации. Римляне отнесутся к этому поединку с презрением и брезгливостью. Принять ее вызов было все равно, что принять вызов уличной проститутки.

Но он знал то, чего не знали эти невежественные римляне. Все женщины обладали сверхъестественными чарами, а эта постоянно крутилась вокруг Рамис, от одного упоминания имени которой у него мороз шел по коже. И каких бы тут ни придерживались обычаев, колдунья остается колдуньей, а Ауриана — Аурианой.

Аристос зашел в тупик. Он разрывался между старыми обычаями своего племени, испытывая к ним благоговейный страх, и между новым и славным настоящим, которым ему не хотелось рисковать. Все это приводило его в смятение.

«Это сумасшедшее отродье Бальдемара преследует меня везде, где бы я ни оказался. Она и эта вшивая карга Рамис заслуживают того, чтобы их похоронили заживо. Где-нибудь в глухом месте».

Аристос сделал широкий жест волосатой рукой, как бы отстраняя Ауриану.

— Отойди прочь! Мне некогда тратить время на разговоры с тобой.

Сделав несколько шагов, он опять остановился и скорчил гримасу. Что затеяла эта сумасшедшая? Он увидел, как Ауриана, взяв в руки посох, начала чертить на полу коридора, посыпанного песком, какие-то таинственные знаки.

«Проклятая колдунья!» — подумал он, и его сердце сжалось в комок.

Ауриана рисовала рунические знаки, эти зловещие глифы, способные искалечить судьбу человека, предсказать будущее или превратить окружающий мир в царство мертвых. Он узнал знак Водана, духа войны. Остальное было покрыто для него тайной, которой владели лишь колдуньи и жрецы Водана, а не честные воины. В голове у него родилась догадка, что перед ним — формула проклятья, и теперь его кости рассыплются в прах, а кровь застынет и высохнет, если он откажется принять ее вызов до следующего полнолуния.

Закончив чертить, Ауриана отошла в сторону, освобождая ему дорогу.

«Хитрая бестия! — подумал Аристос. — Она хочет заставить меня переступить через руны».

Спутники Аристоса начали с удивлением поглядывать на своего предводителя. Почему он колеблется, чего ждет? А ему между тем вовсе не хотелось переступить через эти страшные письмена. Ведь если он это сделает, вся эта страстная, таинственная сила, заключенная в них, начнет действовать на него. Иначе зачем бы ей чертить эти закорючки?

В толпе зашептались и стали с сомнением переглядываться. Безмозглые идиоты! Они ничего не ведают о той ужасной власти, которой обладают руны. Но вот до ушей Аристоса долетел чей-то шепот.

— Что с ним случилось?

Собрав в кулак всю свою волю, он грузно двинулся вперед, стараясь всем своим видом выказать полное пренебрежение к заклинаниям этой глупой женщины. Когда он проходил мимо Аурианы, его губы беззвучно зашевелились, произнося молитву против злого духа, а правая рука крепко сжала волчью пасть. Толпа поспешила расступиться, образовав широкий проход. Ауриана, окончательно обессилев, медленно опустилась на колени, но в этот момент ее успели подхватить лекарские помощники. К ним подбежали еще два служителя лазарета с носилками, на которые они положили потерявшую сознание Ауриану и почти бегом направились в лазарет. Теперь она стоила гораздо больше, чем утром, до выхода на арену, и в случае ее смерти по дороге в лазарет этих санитаров ждало серьезное наказание.

А прихлебатели Аристоса, стараясь угодить ему, наперебой излагали лестные для него версии поединка Персея с Аурианой.

— Я-то был там, все видел! — говорил один из них тем, кто его слушал. — Такой хитрой ведьмы здесь еще никто никогда на видел. Эта варварка сумела победить беднягу Персея только потому, что он поскользнулся и упал. А затем она облаяла самого Аристоса. Этим утром я видел, как маленькая сучка лаяла на слона — зловещее для нее предзнаменование.

Так эти подонки пытались принизить значение победы Аурианы. А ее тем временем доставили в лазарет, насквозь пропахший камедью и различными травяными отварами. Ее положили на стол, где обычно перевязывали раны и при необходимости делали операции. Пока она не пришла в себя, главный лекарь Великой школы быстро разрезал и снял с нее остатки кожаной туники. Затем на рану была наложена повязка из шерстяной ткани, намоченной в смеси уксуса и экстракта лосиного сычуга, что должно было помочь остановить кровотечение. Ауриана очнулась и вскрикнула. Уксус жег ее рану и причинял боль еще худшую, чем та, которую она испытала от меча Персея.

Вскоре пришел Эрато и попросил лекаря удалиться из помещения. После этого он привел Анаксагора вместе с его пятью наиболее искусными помощниками-невольниками. Это был тот самый Анаксагор, автор более ста книг о медицине, чье имя стало легендарным среди врачей после того, как он спас жизнь парфянского царя в то время как все его придворные лекари признали случай совершенно безнадежным. В Риме он оказался по просьбе Домициана для лечения одной из любимых наложниц Императора.

— Что, именем Венеры, он здесь делает? — шепотом спросил один младший лекарь школы у другого. — Ведь только Императоры и цари могут позволить себе пользоваться его услугами.

И лишь одному Эрато было известно, что Анаксагор был прислан сюда Марком Юлианом под клятвой сохранить все в тайне. Вообще-то такой визит вряд ли мог вызвать большие подозрения, поскольку в ту пору путешествующие врачи часто посещали подобные заведения по окончании Игр. Начинающие лекари изучали здесь анатомию, а те, кто успел уже создать себе репутацию, экспериментировали здесь с новыми способами сшивания ран, наложения швов и ампутации конечностей. Это было вызвано тем, что анатомирование человеческого тела было разрешено только в Александрии.

Прежде всего Анаксагор приказал убрать все сосуды с камедью и травяными экстрактами. Он не собирался использовать все эти допотопные лекарства. У него хватало своих собственных. Римские лекари не очень-то полагались на чистоту своих порошков и мазей. Обычно там бывало довольно много посторонних примесей. Эффективность же лечения Анаксагора состояла как раз в исключительно высоком качестве его снадобий. Их состав держался в строгом секрете. К раненой он не допустил никого, кроме своих проверенных помощников.

Оба младших лекаря наблюдали с почтительного расстояния, как Анаксагор вынул из своего мешочка с инструментами зонд и исследовал им рану, чтобы удостовериться в отсутствии инородного тела. Особенно удивило младших лекарей то, что Анаксагор не произнес перед этой процедурой никаких молитв и заклинаний. Он, как видно, полагался исключительно на свои знания и опыт. Когда ему стало ясно, что ни один жизненно важный орган не был задет, он приказал подать ирисовое масло, в котором он растворил камедь и добавил туда чистый, как афинский мед, скипидар. Этим раствором Анаксагор промыл рану и положил на нее полоску ткани, намоченную в маковом соке, чтобы уменьшить боль. После этого он приказал своим помощникам приготовить отвар из коры вяза для заживления раны. Когда Анаксагор начал зашивать ее человеческим волосом, шпионившие лекари были обнаружены и позором изгнаны из операционной. Они чуть было не сбили с ног Сунию, стоявшую снаружи на страже. Она попыталась войти внутрь, но невольники Анаксагора наотрез отказались впустить ее.

В течение последующих двух дней, как только Сунии удавалось обмануть бдительность главного повара, она тут же спешила к двери, за которой находилась Ауриана. Сунии казалось, что ее дух охраняет раненую Сначала она думала, что Ауриана — дочь вождя и потому должна скоро выздороветь, но после двух дней эти надежды начали таять — лица невольников Анаксагора оставались мрачными.

«Ты всегда оберегала меня, а я ничего не могу для тебя сделать! Ты — это вся наша страна. Ты — солнечный склон холма, весенние звезды, домашний очаг. Не покидай нас! Если твою жизнь возьмут боги, я долго не переживу тебя. Но кто услышит мои молитвы, ведь я ничего не значу. И все же я должна молиться и надеяться, что хоть какая-нибудь птица или бабочка донесет мои слова до Фрии. Живи, живи, великий и добрый друг!»

Очень порадовало Сунию то, что перед главным входом в школу стали собираться толпы людей, с тревогой справлявшиеся о здоровье их любимицы. Это были бедные ремесленники, молодые женщины из приличных семей, мелкие государственные чиновники и разодетые молодые патриции, от которых разило благовониями. Многие молча клали у дверей пальмовые ветви, выражая тем самым протест против решения Домициана отнять у нее победу. Молодые люди оставляли папирусы с любовными посланиями и букеты цветов.

Суния вовсе не удивилась, что Ауриана стала в этой стране знаменитостью, потому что считала, что это ей на роду написано — отличиться в любом деле и в любом месте.

На третий день, когда дверь на миг распахнулась, до Сунии долетел раздраженный голос Анаксагора.

— Я же сказал давать это лекарство пить раз в день!

— С какой целью? — спросил помощник. — Ты же ведь сказал, что к вечеру она все равно умрет.

Больше Суния ничего не слышала. Она потеряла сознание и рухнула на каменный пол.

Глава 49

Ауриана внезапно закричала на родном языке, изрядно напугав помощников Анаксагора, которых она приняла за черных псов Хелля, раздирающих ее плоть за то, что она убила человека, с которым у нее не было кровных счетов. Она ненавидела сон за то, что ей все время снилось кроваво-красное солнце в конце мира и челюсти Великого Волка. Они были широко разинуты и в них вливались реки, в которых барахтались и тонули ее соплеменники. В непродолжительные периоды бодрствования у Аурианы вновь и вновь возникало ощущение потери чего-то такого, о чем она даже не знала. Она считала свою рану несерьезной.

«Меня можно растянуть как беличью шкуру. Я всего-навсего жалкий мешок костей. Мое тело — пергаментная оболочка, едва способная удерживать в себе кровь. Я — презренная плоть, которая трепещет при прикосновении жертвенного ножа. Мои движения не быстры. Смерть быстрее. Мое сердце не может больше вынести этих мук. Арена — это необъезженный жеребец, скинувший меня на землю и истоптавший своими железными копытами. Никакая любовь и страсть не может заставить меня вскарабкаться на его широкую спину».

Еще более странным было то, что временами она приходила к выводу о бессмысленности всего земного существования.

Но нет, это не так. Отказать Бальдемару в отмщении за него было бы все равно что оставить его голодать, не накормив мясом и медом, если бы он был жив. Смерть Одберта — ее долг перед покойным. Если она не сделает этого, то… то что? Образ Одберта начал терять очертания, расплываться, превращаться во что-то иное. Он олицетворял теперь ураган, чуму, голод. Он был силой безымянной, как и сама природа. Он был явлением природы, но не человеком. Он убивал бессмысленно и естественно, как глубокие снежные заносы зимой. Разве можно вызвать сугробы на поединок?

Ауриана забеспокоилась. «Я не могу думать, словно пресмыкающееся, словно трус, падающий ниц перед опасностью и затыкающий глаза и уши, покрывая себя позором».

В нос ей ударил едкий, острый запах лекарств, которые готовил Анаксагор. Послышался тихий, мягкий говор. Это были голоса его помощников. Она почувствовала прикосновение их рук и удивилась — к чему вся эта суета, зачем они изо всех сил стараются сохранить ей жизнь, ведь она — никто. Если бы она сейчас посмотрела в зеркало, то не увидела бы своего отражения. Все четкие и ясные образы в ее голове помутнели и стали похожи на облака, разрываемые на части ветром и вновь сливающиеся, образующие иные фигуры.

Что такое честь? Возможно, это своего рода ослепление, которому человек подвергается добровольно.

«Рамис, посмотри на меня… Ты победила! Я подвергаю сомнению то, ради чего жила. Что делается со мной? Я падаю к звездам. Куда проще уплыть на волне этой боли туда, откуда нет возврата, чем снова найти линию горизонта. О, Фрия, позволь мне умереть!»

Но затем ей пригрезилась ее дочь Авенахар, но уже взрослой женщиной, склонившейся над грудой камней на могиле своей матери и глубоко скорбящей. Однако той, кого Авенахар оплакивала, не было там. Она умерла на чужбине. Посыпались снежинки, и Ауриана поняла, что ее дочь осталась одна, без родичей и скоро погибнет от холода.

Затем она увидела себя в почтенном возрасте, одетой в серую мантию святой жрицы. Ее волосы были белые как снег. В руке она держала посох из орехового дерева, украшенный янтарем — этот посох раньше принадлежал Рамис. Она двигалась через расступающуюся перед ней толпу, чтобы высказать свое суждение на Народном собрании. Там была и Авенахар, окруженная своими многочисленными детьми. Она с гордостью показывала людям на мать.

Ауриана поняла, что настало время выбирать.

Ее призрак помедлил, затем пожал плечами, взваливая на себя ношу, и пошел к святой, одетой в серую мантию.

«Мне еще суждено пожить некоторое время. И не благодаря колдовству Рамис, а потому, что я хочу увидеть цвет глаз Авенахар».

В этот момент Анаксагор нагнулся над ее раной, понюхал, слегка потрогал пальцем.

— Не может быть! — воскликнул он.

Когда он осматривал рану в последний раз в полночь, оттуда шел едва ощутимый запах гниения. Неужели это ему показалось? Рана все еще выглядела неважно, была покрыта гнойными выделениями, но цвет их изменился, став белым, доброкачественным. Это означало, что рана скоро затянется. Убедившись, что его усилиями было достигнуто еще одно выдающееся исцеление, Анаксагор послал гонца к Эрато — разбудить префекта и сообщить ему эту радостную весть.

Сделав выбор, Ауриана заснула крепким, блаженным сном. В кромешной темноте ее боль утихла, а затем она стала испытывать удовольствие. Теперь перед ней стоял серебряный храм с изящными колоннами, похожими на тонкие ветви, покрытые инеем. Над ним висела серповидная луна, начавшая прибывать. Вдали лежали поля, по которым шла процессия из фигур в капюшонах. Они несли священные хлеба плодородия, которыми сопровождался старинный ритуал брачного союза — святого таинства соединения мужчины и женщины, земли и солнца ради умножения жизни на земле. Все на свете было основано на кровном родстве, истекавшем словно мед из баклаги и объединявшем даже примитивных животных. Одна из фигур в балахонах жестом пригласила ее войти в храм. Ауриана догадалась, что это был Марк Юлиан.

«Так значит мы пришли сюда вместе, чтобы повести друг друга по тропе богов! Но я еще не заслужила этой чести. С моих рук не смыто пятно отцовской крови».

Она услышала его твердый ответ.

«Нет. Я останусь здесь, пока в тебе не проснется сознание своего великодушия, добродетели и милосердия».

Ауриана открыла глаза и тут же жизнь во всей своей сложности опять оседлала ее, взгромоздилась на плечи, словно мешок с камнями. Ее предсмертные сны отдалились в недосягаемую даль. Она опять сумела найти в себе решимость. Да, она лишилась кое-чего. Это кое-что отсек меч Персея. Оно называлось верой в неуязвимость своего тела, которое теперь не ощущалось единым целым из-за пронизывающей его боли. Оно стало ранимым и некрасивым.

Ауриана обвела взглядом помещение и увидела груды подарков от ее поклонников из простонародья — терракотовые статуэтки богов, которые способствовали заживлению ран и выздоровлению. Сухие цветы и медовые пирожки, чашки из цветного стекла, бронзовые кельтские зеркала, серебряные ожерелья, горшочки с благовониями, тонкогорлые кувшинчики с ароматическими мазями. Подарки подороже, как позднее узнала Ауриана, были украдены. Но кто погрел на этом руки — слуги Анаксагора или счетоводы школы — она так и не смогла выяснить.

Статус Аурианы изменился. Она это почувствовала. Еще вчера простая, никому не известная невольница, сегодня она пользовалась признанием и славой, хотя прочным ее положение назвать никто бы не решился. Ее имя стало символом, которым многие пользовались, чтобы выразить свое неодобрение и недовольство поступками Домициана. Со времен Нерона женщины часто выступали в амфитеатре, но на это смотрели как на состязание диковинных, экзотических зверей, нечто вроде поединка обезьян, вооруженных копьями. Такие забавы обычно были прелюдией перед серьезными боями. Ауриана преодолела рамки забавы, но она была незваным пришельцем, талисманом, посланницей судьбы, чудом природы, кем угодно, но не ветераном Третьего яруса. А в Первом ярусе на нее смотрели как на прихоть Эрато, как на новичка, которому повезло случайно, благодаря своей безрассудной храбрости. Но лучше бы ей не переоценивать свои возможности. Одним словом, положение Аурианы было довольно уникальным.

Этот новый статус принес ей небольшие, но ощутимые преимущества — в столовой Третьего яруса ей подавали теперь мясо и птицу, а вино больше не отдавало обжигающим глотку уксусом. Каморка, которую ей отвели, была в два раза больше прежней, узкое окошечко в ней было расположено совсем низко, и Ауриана могла теперь наслаждаться видом Рима. Ей не пришлось даже просить, чтобы Сунии разрешили жить вместе с ней. Матрацы были набиты перьями, а не соломой, в каморке стоял светильник, хотя масла для него им пока достать не удалось, и он был бесполезен. Было впечатление, что даже крысы ленились залезать на такую верхотуру, где располагалась их камера.

Никогда еще со времени своего пленения они не жили в таком благополучии. К тому же поток даров не оскудевал: кувшины с медом, плащи из мягкой шерстяной ткани, красивые птички в клетках и любовные послания, написанные на тонком папирусе.

Ауриана размышляла, как странно быть знаменитостью и преступницей одновременно. Ее положение было похоже на яркий, красивый браслет из поддельного золота, который блестел, привлекал внимание, но никто не верил, что он хоть что-нибудь стоит.

Все это было очень непривычно для Аурианы, которая привыкла к тому, что у нее на родине авторитет человека никогда не был дутым, а имел всегда определенный вес, словно слиток золота большего или меньшего размера.

Шли месяцы, и Ауриана стала прятать свою рану от посторонних глаз. Она не показывала ее даже Сунии. Это было ее личной, глубокой тайной — сморщенный серовато-синий шрам, свидетельство ее хрупкости, уязвимости. Может быть, она и была победительницей, но постоянная ноющая боль заставляла чувствовать себя побежденной. Казалось, искалечено было не только тело, но и дух, обитавший в нем, словно одно оставило отпечаток на другом. Где-то глубоко, в закоулках подсознания она чувствовала неразрывную связь этих понятий. А разве ее несчастья не были проявлением воли богов? Эта рана проникла и в ее душу, которую постоянно разъедала мысль о том, что Марку Юлиану было неведомо, насколько обезображено теперь ее тело. Ей овладела уверенность, что увидев этот ужасный рубец, он не захочет ее.

Эти новые сомнения побудили Ауриану к тщательным наблюдениям за римлянками, которые проходили по улице под ее окном. Ее мучили сравнения не в свою пользу. Она завидовала их пухлым, белым с соблазнительными складками рукам, на которые были нанизаны драгоценности — рукам, которым никогда не приходилось держать поводья, мотыгу или копье. Она восхищалась их небольшими, изящными телами и надменно вздернутыми подбородками, плавными и ритмичными телодвижениями, придававшими их походке сходство с танцем. Она завидовала их навыкам и умениям — они прекрасно ориентировались в море этих огромных зданий, могли прочитать любовное послание, элегантно носили красивые, цветастые одеяния. Ауриана завидовала и тому, что они прекрасно знали обо всем, что говорилось в городе и почему. Они — его народ. Они куда больше подходят этому городу, чем она.

Все эти мысли не покидали ее. Напротив, ее сомнения крепли несмотря на то, что Марк часто присылал ей скромные, но полезные подарки. Это были добротные вещи, не слишком бросающиеся в глаза, чтобы на них не позарился вор — теплые одеяла, домашние тапочки, отороченные мехом. Он делал все, чтобы Ауриана не чувствовала себя забытой и покинутой им.

Он, однако, не провел с ней ночь, как обещал, и ее это смущало. До ранения она могла придумать тому какие-то объяснения, теперь же вся цепь аргументов в оправдание медлительности Марка рассыпалась в прах.

Весть о выздоровлении Аурианы достигла Аристоса, когда ему делали массаж в предбаннике. В ярости он вскочил на ноги и, загребая косолапыми ногами, понес свою тушу в грязную таверну с закопченным потолком, что находилась на улице Кожевников — излюбленное место кутежей ветеранов Первого яруса. От гладиатора-самнита по кличке Циклоп он выведал имя страшной этрусской колдуньи. Ее звали Харуна и жила она где-то в квартале Субура. Более точного адреса Циклоп дать не смог, однако добавил, что ее услуги хоть и дороги, но очень действенны. Однажды даже сам Музоний Гета воспользовался ими и еще один сенатор, чье имя Циклоп называть не захотел из-за боязни быть обвиненным в клевете против представителя знати.

На следующий день Аристос приступил к поискам и обнаружил Харуну с большим трудом, потому что накануне той пришлось опять менять жилье. Соседям стало невмоготу терпеть вонь от ее колдовских смесей и они просто-напросто прогнали ее, не убоявшись ее страшных проклятий.

Наружность Харуны вполне соответствовала ее ремеслу. Это была почти облысевшая старуха с лицом, похожим на сухой, сморщенный инжир и одетая в лохмотья, которые она не снимала ни днем, ни ночью и которые совсем спрели на ее теле. Это было совершенно необъяснимо для Аристоса, ведь старая карга вполне могла позволить себе иметь приличную одежду. К тому же ее руки и шея были увешаны золотыми украшениями. Бородавки на руках были по ее словам следствием проклятий страшной силы, которым подвергли ее колдуньи-конкурентки, но в конечном итоге потерпели поражение.

— Расколдовать проклятие рун мне ничего не стоит, — заверила его Харуна. — Но для этого нужен мозг из берцовой кости и головы рыжеволосого ребенка, а такие дети на свалке не валяются. Короче говоря, деньги на бочку!

Аристос потряс перед ней засаленным кожаным мешочком, туго набитым серебряными динариями. Когда Харуна алчно потянулась за деньгами, он отдернул руку назад.

— Сначала покажи ребенка, грязная дочь тьмы!

И губы его зазмеились в зловещей ухмылке. Вскоре привели ребенка, и леденящий душу обряд свершился. В ту ночь одна проститутка напрасно убивалась в плаче по своему рыжеволосому младенцу, которого похитили, пока она спала. Подозрительный Аристос наблюдал за всем от начала до конца, опасаясь подвоха. Харуна приготовила отвар из мозгов ребенка, легкого белой овцы и черного козла. Она добавила еще растертой белены и фессалийского меда. Затем была расплавлена на огне восковая фигурка, изображавшая Ауриану. Забормотав что-то по-этрусски, помазав кровью лоб и руки Аристоса, она заставила его отведать дьявольского зелья. Аристос проглотил не больше капли, затем выплюнул все обратно и закашлял, подавившись. К его радости ведьма не обратила на это никакого внимания. Когда ритуал проклятия завершился, Харуна объявила, что не только разрушила власть рун, но и сделала так, что сердце Аурианы перестанет биться еще до следующих Сатурналий.

Прошло шесть месяцев. Приближались очередные Сатурналии. Аристос надеялся, что к этому времени у Аурианы будет хотя бы легкое недомогание. Потом он начал испытывать опасения, как бы проклятия не обернулись против него самого. Дело в том, что его голова начала сильно лысеть и на ней появились большие проплешины. Потом, накануне праздника, он увидел живую и здоровую Ауриану, которая приступила к тренировкам. К его большому огорчению она выглядела бодрой, здоровой и полной сил.

Тогда Аристос поручил двум своими подручным отыскать и задушить Харуну. Впервые за все это время ему в голову пришла мысль о том, что, может быть, стоит принять ее вызов. Это будет самый верный и единственный способ навсегда избавиться от нее.

«Ты рассуждаешь, как полоумный, — подумал он. — Этот город обожает тебя как бога, а на следующее утро после поединка с этим отродьем Бальдемара тебе начнут смеяться в спину».

Потом она начала ему сниться. Смотрела на него с ободряющей улыбкой. Хотела переспать с ним. Во сне его охватывало возбуждение. Но когда он придвинулся к ней поближе, чтобы овладеть ею, лицо Аурианы начало расплываться и изменяться, а затем вместо его появилось суровое и бледное лицо Рамис. Мускулы Аристоса сводило судорогой, он опрокидывался на спину и лежал так в полной беспомощности, пока эта карга ковырялась в его груди и вытаскивала оттуда сердце, чтобы приготовить колдовское зелье. В конце концов он просыпался, задыхаясь и весь в поту.

Он пристрастился к неразбавленному вину, надеясь таким способом избавиться от тревожных сновидений, и часто его к полудню видели мертвецки пьяным, если до этого Метону не удавалось поймать его и прогнать на арену. На левой руке у него вскочила бородавка, и Аристос понял, что Харуна, умирая, успела наслать на него проклятье.

Целый месяц его мучили фурункулы и дурные сны, пока он опять не подумал о том, что лучше всего расправиться с Аурианой на арене, как она и предлагала. И он обратился с молитвой к Водану, чтобы тот указал ему наилучший путь достижения своей цели без риска стать посмешищем на глазах всего Рима.

* * *

Если бы Домициан узнал о том, что мучило Аристоса, он рассмеялся бы. Все эти проблемы были вроде комариных укусов по сравнению с теми, которые выпали на его, Императора, долю. Война с Дакией шла из рук вон плохо, а меры, которые по мнению военного совета принесли бы ему быструю победу, он боялся даже обсуждать. Первая мера состояла в том, чтобы отправиться на Дунай и самому возглавить легионы. В этом случае Рим на годы останется без присмотра. А он теперь был полностью убежден, что Сенат кишит людьми, которые только и ждут его отъезда, чтобы узурпировать трон. Вторая мера — собрать отборную силу из нескольких легионов и поручить их способному полководцу, казалась ему еще более опасной, поскольку среди сенаторов не было человека, которому он доверил бы такую армию. Что могло ему помешать повернуть легионы вспять и повести их на Рим против него, Домициана.

Поставленный перед неразрешимой дилеммой, он посылал небольшие отряды, которые были не способны коренным образом переломить ход войны в пользу Рима. Даки перемалывали их один за другим, нанося удары по авторитету Рима. В довершение ко всему в одном из сражений, разыгравшемся в дунайских степях, царь даков окружил целый легион и полностью уничтожил его вместе с кавалерией и вспомогательными частями. Советники Императора с тревогой увидели, что маниакальное недоверие Домициана к своему окружению завело в тупик всю военную стратегию. Домициан понимал, что его авторитет, с таким трудом достававшийся ему в войне с хаттами, быстро таял. У него возникли сильные подозрения, что некоторые сенаторы через подкуп пытаются настроить против него командиров легионов.

Он пытался обрести спокойствие духа работой по составлению новых законов, которые ограничивали свободы низших классов и расширяли привилегии богатых. Ему казалось, что он возрождает традиции славного прошлого и делает свои владения более безопасными для себя. Вольноотпущенник, не оказавший должного почтения своему бывшему хозяину, мог быть вновь возвращен в рабство. Плебея, занявшего в цирке место, предназначенное для сенатора или всадника, подвергали порке кнутом и штрафовали. Он ограничил количество рабов, которых хозяин мог отпустить после своей смерти по завещанию. Проституткам было запрещено наследовать имущество. Постепенно его борьба за чистоту нравов приняла извращенные формы. Он обвинил главную весталку в любовной связи и тайно судил ее на своей вилле. Затем весь город с ужасом узнал о свирепом приговоре — закопать преступницу живьем в землю. Это было древнее наказание, которому подвергались весталки, нарушившие обет девственности. Оно не применялось уже более двух столетий. В конце концов Домициана все-таки обуял страх совершить ошибку. Возможно, Корнелия и не вступала в связь с мужчиной, тогда боги могли обрушить свой гнев на него за преследование святой. Поразмыслив, он решил сделать наказание наверняка заслуженным. Прежде чем Корнелию отвели навсегда в подземелье, где ей должны были дать буханку хлеба и несколько капель масла, он приказал доставить ее к нему и изнасиловал ее самолично. Теперь никакой трибунал богов не мог обвинить его в том, что он уморил голодом девственницу.

Марк Юлиан заметил одну особенность Императора, которая его сильно встревожила. Он по-прежнему мог оказывать сильное влияние на Домициана и заставить его принять нужное решение чуть ли не по любому вопросу, находясь рядом с ним. Но стоило ему оставить Императора, как все его труды обращались в прах. У Домициана возникали дикие, нелепые подозрения, которые не мог рассеять никто. Случилось так, что Домициан приказал казнить одного из своих секретарей, вольноотпущенника Эпафродита, по той лишь причине, что тот помог Нерону совершить самоубийство двадцать, лет назад. Таким способом Домициан намеревался устрашить всех своих вольноотпущенников на случай, если они задумают против него недоброе. Марк Юлиан считал, что этот поступок приведет к обратным результатам. Такая жестокость по отношению к старому больному человеку, не говоря уже о бессмысленности наказания, так как Эпафродит действовал по приказу самого Нерона, прослужила бы толчком к объединению всех вольноотпущенников в борьбе против него. Домициан согласно кивал, и в глазах его появилось осмысленное выражение, которое обычно означало, что он полностью встал на точку зрения Марка Юлиана. Он счел этот вопрос благополучно разрешенным, но на следующее утро Эпафродита схватили и поволокли к палачу. Домициан приказал, чтобы его обезглавили в старом Форуме, где всегда толклось много народу, а не на обычной площадке для казней внутри дворца. Этим он хотел преподать урок всей придворной челяди.

Все эти месяцы Марк Юлиан осторожно прощупывал настроения каждого сенатора в отдельности. Эти встречи под разными предлогами помогала ему устраивать Домиция Лонгина. Он терпеливо выпытывал у них имена тех, кому они доверяли больше всего. Многие открыто страшились его, подозревая во всем этом подвох с целью испытания их верности Императору. Когда были опрошены все за исключением явных ставленников Домициана, стало известно имя человека, пользовавшегося в Сенате наибольшим уважением. Это был пожилой и добродушный сенатор Коций Нерва.

С месяц сенатор Нерва избегал встреч с Марком Юлианом, догадываясь, о чем тот хочет с ним поговорить. Но все-таки настал день, когда Марк Юлиан перехватил его. Нерва был убежден, что ему удалось перехитрить Марка Юлиана и выйти из императорских бань через черный ход, около которого стояли лотки пирожников и булочников. Юлиан пошел рядом с Нервой, который шагал быстро и размашисто, устремив вперед остекленевшие глаза с таким видом, словно никакого Марка он в жизни не встречал и не знает.

— Пошел прочь! — почти беззвучно прошептал Нерва. — Иди надоедай кому-нибудь помоложе. Я не буду разговаривать с человеком, в присутствии которого я чувствую себя быком, предназначенным для принесения в жертву.

Он с раздражением махнул рукой, словно Марк Юлиан был назойливым зловредным насекомым, старающимся ужалить его.

Сзади послышался звук гонга, возвещавшего о закрытии бань. Оба сенатора часто сталкивались с людьми, которые спешили на вечерние развлечения или же делали вид, что им нужно спешить.

Марку Юлиану приходилось прилагать значительные усилия, чтобы идти вровень с пожилым человеком, оказавшимся не по возрасту прытким. Про себя Марк Юлиан подумал, что с такой скоростью его спутнику не приходилось ходить по меньшей мере лет десять.

— Не очень-то радушно ты относишься к тому, кто пытается сделать тебя повелителем двух третей мира, — сказал Марк Юлиан, — не говоря уже о бессмертной славе и умиротворении души, которое приходит с осознанием того факта, что место в театре тебе гарантировано даже в случае опоздания на представление.

— Твой отец был донельзя беспокойным человеком, смутьяном, вечно ему чего-то не хватало, а ты во много раз хуже него.

Нерва попытался грозно нахмурить брови, но у него ничего не получилось, потому что с возрастом его лицо приобрело много складок и стало бесформенным. Природа наделила его глазами умной овчарки. Они были терпеливыми и всепонимающими.

— Я ничего не просил у тебя! — с осуждением сказал Нерва и обеспокоенно посмотрел на собеседника. — А что, если через год эта жизнь, которую ты мне предлагаешь, покажется адом? Что тогда? Ты подумал об этом, когда строил свои расчеты на меня? Потом ведь нельзя будет так просто взять и уйти с этого места и при этом сохранить свою голову на плечах!

— Хорошо, давай сделаем так. Если ты через год разочаруешься в том, куда я тебя вовлек, ты отыщешь меня и отомстишь любым способом.

— В следующем году я ухожу в отставку и удаляюсь от дел. Я хочу жить в своем имении и наслаждаться природой. Ты опоздал. Почему ты не пришел ко мне тридцать лет тому назад?

— Прошу тебя, умерь свой шаг и выслушай меня.

Путь Марку Юлиану преградила тележка, груженая ящиками с кудахчущими курами, и Нерва чуть было не скрылся из поля зрения Марка Юлиана, пока тот, ругаясь сквозь зубы, огибал некстати возникшее препятствие. Догнав Нерву, он продолжил, стараясь не выказывать своего раздражения.

— Этим человеком должен быть ты и никто другой!

Произнося эти слова, Марк Юлиан весело и непринужденно улыбался, чтобы никакой случайно увидевший их соглядатай Вейенто ничего не заподозрил. И в самом деле, со стороны казалось, что два почтенных патриция обсуждают урожай своих виноградников в Галлии или погоду в Умбрии.

— Только твое имя не вызывает споров и распрей. Ты не занимал высших постов, с точки зрения наших коллег это говорит в твою пользу. Лишь ты один сможешь вернуть Сенату власть и авторитет. Возможно, тебе это покажется глупым, но даже твои дальние родственные связи с семьями Клавдия и Нерона в их глазах являются положительным обстоятельством. С какой стороны ни возьми, но у тебя самая знатная родословная из всех здравствующих патрициев. Другого человека легионы не примут, они сбросят его с трона, как горячая лошадь сбрасывает неумелого всадника. Три четверти сенаторов назвали твое имя, и причина вполне очевидна для меня. У тебя сложилась репутация твердого, откровенного и уверенного в себе человека. В то же время у тебя меньше врагов, чем у кого бы то ни было. Как это тебе удается, известно лишь богам. Ты разбираешься в государственных делах лучше, чем любой из нас. Очень важно еще и то, что ты отличаешься от него своим спокойным, уравновешенным характером. Все будут рады приходу к власти человека, который сам живет по тем законам, которые он устанавливает.

Марк Юлиан заметил, что Нерва замедлил шаг. Это означало одно из двух: либо он стал прислушиваться, либо просто устал.

— Мне трудно поверить, — задумчиво сказал Нерва, — что им понадобился такой старик, как я.

— Даже это они расценивают в твою пользу. С действительностью не поспоришь, ее надо учитывать. Как сказал один человек, имени которого я не буду упоминать, ты умрешь, прежде чем успеешь стать опасным. Ведь никто не верит в способность долго противостоять искушениям, которые несет в себе обладание абсолютной властью. Однако каковы бы ни были причины, по которым они выбрали тебя, теперь важно то, что выбор сделан, и ты никуда от этого не денешься.

Прежде чем Нерва смог возразить, Марк Юлиан продолжил уже более суровым тоном.

— Я могу привести и другие аргументы. Прими это или умри. Ты знаешь, что ему приснился сон о тебе? И его теперь все время точит червь сомнения. Во сне он увидел, что твоя мать лежала ночью в храме Аполлона, и к ней пришел змей. Так они зачали тебя. Точно такие же слухи распространялись об Августе. Берегись! А что, если его новый астролог предскажет, что тебе суждено править? Ни один человек с древней и знатной родословной не свободен от таких подозрений. Если ты сейчас не возьмешься за дело, то потом будет поздно. В общем, у тебя, на мой взгляд, нет выхода.

На какой-то миг показалось, что Нерва склонен согласиться, но затем он энергично затряс головой.

— Будь ты проклят! — брызгая слюной проговорил Нерва и резко свернул в сторону, чуть на угодив в середину процессии танцующих матрон в развевающихся мантиях, которые опрыскивали улицу сладко пахнущим бальзамом в знак уважения богине Исиде[17]. При этом они наигрывали легкие мелодии на свирелях и ритмично позвякивали трещотками. В глаза обоим сенаторам ударил свет, отраженный бронзовыми зеркалами, которые находились в руках у участниц торжества. В это время женщины с гребнями из слоновой кости делали вид, что расчесывают волосы богине. Процессия разделила спутников. Марк Юлиан остался с одной стороны, тогда как Нерва успел перейти на другую сторону улицы. На этот раз Нерве удалось скрыться. Однако на следующий день ближе к сумеркам Нерва специально пошел из курии таким путем, чтобы наверняка встретить Марка Юлиана, который должен был в это время выходить из Совета в западном Дворце. Он был достаточно искушенным человеком и сделал все так, что со стороны их встреча казалась чистой случайностью. На этот раз он молчал и внимательно выслушал все аргументы Юлиана. К тому времени, когда они свернули на улицу Книжных Лавок, Нерва почти сдался.

— Но у меня нет сыновей, — сказал он, выставляя свой последний довод своей непригодности к той роли, которую ему прочил Марк Юлиан. — У Веспасиана были хотя бы сыновья.

— Одним из которых оказался Домициан. По моему мнению усыновление приносит лучшие результаты. Как только на твоих плечах окажется императорская пурпурная мантия, тебе придется кое-кого усыновить. У народа должно быть чувство преемственности власти, и чем скорее ты его создашь, тем лучше.

— Похоже, мы делим шкуру неубитого медведя. Ты сошел с ума и меня заразил этой болезнью.

— Успокойся, бьюсь об заклад, что ты скоро привыкнешь к этому. В жизни случаются ситуации и похуже той, в которой мы с тобой оказались. А теперь ты должен начать сразу с выплаты вознаграждения тем гвардейцам, которые уже примкнули к нам. Мне точно известно, сколько он им платит. Ты должен удвоить эту сумму. И не докучай мне бесполезными доводами из области высокой морали. Это необходимо. Я добавлю сколько потребуется из своего кошелька. Другие сделают то же самое.

— А как быть с обоими префектами?

Оба заговорщика прекрасно понимали, что обойтись без поддержки префектов преторианской гвардии было невозможно. Переворот в этом случае был обречен на неудачу, не имея под собой фундамента в виде реальной военной силы. Взлелеянных Домицианом, хорошо оплачиваемых преторианцев можно было привлечь на свою сторону, лишь пообещав им реальные материальные выгоды такого шага. Без их поддержки одобрение Сенатом кандидатуры нового Императора было бы пустым звуком.

— По правде говоря, здесь предстоит проделать серьезную работу. Оба префекта пока что побаиваются меня, но ты не беспокойся. Я найду с ними общий язык. Меня беспокоит другое. Нам никогда не удастся привлечь на свою сторону всю гвардию, это совершенно ясно для меня. Те, кто сохранит верность Домициану, обязательно потребуют казнить заговорщиков. И тогда, что бы ни случилось, после смерти тирана ты должен твердо стоять на своем. Твои позиции будут серьезно подорваны, если в этом вопросе ты пойдешь на уступки. Не возвышай этих людей, не поддавайся им. У тебя появится возможность обойти все неблагоприятные обстоятельства и стать одним из лучших правителей, которые когда-либо у нас были.

Молчание Нервы было красноречиво и говорило само за себя. Затем он нахмурил брови и посмотрел на Марка Юлиана.

— Ты не сказал мне самого главного. Почему ты так рискуешь? Какую выгоду ты ищешь для себя?

— Смерть этого чудовища, — шаги Марка Юлиана замедлились, он позволил себе немного порассуждать вслух. — Всю жизнь я так и не избавился от страха, прилипшего ко мне как черная грязь еще во времена Нерона. Эта грязь въелась в поры моей души, как копоть подземного царства. Иногда мне кажется, что уничтожив этого тирана, я сниму с себя этот груз, который тяготеет надо мной как проклятье человека, которого я не смог остановить. — В голосе Марка Юлиана стали пробиваться боль и тревога, которые он старался сдерживать.

— Кроме того, я чувствую, что обязан это совершить ради моего отца и ради другого старика, умершего вместе с ним, который был мне как отец, — добавил Марк Юлиан, с горечью и сожалением вспомнивший старого Луку. Некоторое время они шли молча, затем Марк Юлиан посмотрел Нерве прямо в глаза. — Дружище, есть одна маленькая услуга, о которой я буду вынужден просить тебя… потом.

— Ну, разумеется! Если мы победим, то нет на свете того, в чем я смог бы тебе отказать.

Про себя же Нерва подумал: «Я знаю, чего хочет этот человек. Пусть исполнится его воля».

— Азиатская провинция, — сказал Нерва, внимательно наблюдая за лицом Марка Юлиана. — Проси, и она твоя. Нет, Египет. Наперекор всем традициям я отдал бы тебе Египет.

Пост наместника в Египте считался в Римской империи самым престижным. Обычно на него предпочитали ставить сенаторов, потому что плодородная житница дельты Нила играла ключевую роль в снабжении метрополии зерном, от которого зависело благополучие и стабильность внутренней жизни. Власти опасались, что какой-нибудь честолюбивый сенатор может захватить эту провинцию и сделать ее независимой. Это нанесло бы непоправимый ущерб экономике Империи. Вот почему египетским наместником обычно назначали человека из сословия всадников, пользовавшегося доверием самого Императора.

— Заманчивое и благородное предложение. Но тебе следовало прийти с ним ко мне лет десять назад, — ответил Марк Юлиан, подражая словам Нервы, сказанным им накануне. — Власть больше не влечет меня. Нет, то, чего я бы попросил — это незначительный гражданский пост в провинции Верхняя Германия, чтобы мне приходилось как можно меньше иметь дело с управлением. Назначь меня твоим Главным инженером, ответственным за общественные работы или помощником наместника по законодательству. И еще я не возражал бы получить поместье на плодородных землях где-нибудь на западном берегу Рейна, выше того места, где в него впадает Майн.

— Иногда мне изменяет слух. Думаю, что это случилось и на этот раз. Неужели ты всерьез говоришь все это? — недоуменно спросил Нерва, но увидел снисходительную и терпеливую улыбку Марка Юлиана и понял, что его решение твердо и окончательно. — Если ты в самом деле желаешь отправиться в ссылку, то это можно устроить и без моей помощи. Такая должность для тебя, да еще в глуши будет для тебя оскорбительным унижением.

— Эта дикая местность станет благодатью для того, кто хочет учить, писать о том, что ему удалось постигнуть и проводить время в размышлениях над словами философов. Там я намереваюсь воссоздать свою школу, хотя, если говорить по правде, мне будет очень трудно уговорить достойных учителей последовать за мной. Теофила сказала, что обязательно примет мое предложение, Галерий…

— Даже если все они последуют за тобой, все равно это сумасшествие. Ведь тамошнее население не умеет ни читать, ни писать. Они еще устраивают облавы на кабанов с обожженными на костре палками, новейшие теории о происхождении вселенной не интересуют их ни в малейшей степени!

— С меня хватит, если придет всего лишь дюжина учеников. Я не гонюсь за количеством. А жажда знаний может зародиться не только в больших городах, но и в лесу. Я уже имел случай в этом убедиться. В тех краях, похоже, сам воздух очищает души и заставляет задуматься над первопричинами появления людей и их предназначения.

— Твой отец был обычным чудаком, — прервал его Нерва, сокрушенно качая головой, — а ты и вовсе извращенец, потому что готов променять все города — центры науки, общество философов, комфортабельную жизнь, не говоря уже о власти и почете, связанных с исполнением должности, которая ниже только Императора, на деревенскую тишину. Ты забываешь, что там проходит граница Империи. Это все равно, что плясать вокруг костра в шкуре животного и жить в глинобитной хижине. Никогда бы не подумал, что ты готов повернуться спиной к цивилизации. Очнись! Ты мне нужен здесь.

— Если человек хочет не спеша поразмышлять о тайнах бытия, значит ли это, что он потерян для общества? В жизни есть сферы, не менее интересные, чем властвование над людьми.

— Ты загадка. Я соглашусь на это при одном условии. В случае опасности для Империи я оставляю за собой право отозвать тебя оттуда. Кроме того, ты будешь консультировать меня по важнейшим делам в письмах. Я вменяю тебе это в обязанность.

— Хорошо, договорились. Но до этого надо дожить, а пока нас ждет непочатый край сложной и малоприятной работы.

* * *

Вскоре после того, как Ауриана набралась сил и возобновила тренировки в полную силу, Эрато вызвал ее в свой кабинет. Он плотно закутался в одеяло и кашлял от дыма чемерицы, расползавшегося по всему помещению из камина. От едкого дыма у нее начали слезиться глаза. Улыбающееся лицо Эрато излучало теплоту и доброжелательность, и это поразило Ауриану.

— Я очень доволен тобой, очень! — хрипло произнес он. — Куда бы я ни пошел, слышны разговоры только о тебе. У меня чувство, что я напал на золотую жилу. Поклонники уже осведомлены, что ты приступила к тренировкам и горят желанием увидеть тебя снова. Устроители следующих трех Игр настаивают, чтобы ты приняла в них участие, причем они хотят видеть тебя в паре с гладиатором-мужчиной. Это их главное условие. Не пугайся, мы сделаем так, что твои соперники будут только казаться куда более грозными, чем они есть на самом деле. Я сам подберу тебе противников, но непосвященные примут это за волю случая. Твоя слава не будет знать границ, моя маленькая Ауриния! Если ты сделаешь все, как я скажу, ты станешь богатой и свободной.

Эрато заколебался. Впервые за все время в этих серых глазах появилась какая-то хрупкость.

— Но может быть, тебе мешают воспоминания, которые могут внушать отвращение к поединкам? — осторожно поинтересовался префект.

Ауриана печально посмотрела ему и глаза.

— Я рада снова выйти на арену, Эрато.

— Я был уверен в тебе и не ожидал иного ответа. Ты не из обычных женщин, и это хорошо. Иначе ты не представляла бы никакой ценности. Претор Скаурий, который устраивает следующие Игры, уже сказал мне, что хочет выставить тебя против индийского тигра в день открытых состязаний. Но между этим поединком и днем, когда ты встретишься с другим гладиатором, пройдут сутки, и у тебя будет время отдохнуть и восстановить силы.

— Тигр? Зверь? — тихо удивилась Ауриана. — Ты смеешься надо мной?

— Нисколько. Это большая честь. Ты должна выйти на такой поединок. Схватки с животными пользуются большой популярностью. На весенних Играх одна женщина убила месопотамского льва. Зрители ревели от восторга. Скаурий хочет повторить или даже превзойти успех. У тебя будет целый месяц тренировок с животными. Не беспокойся, ты легко постигнешь эту нехитрую науку. Уверен в этом. Если бы ты слышала истории, которые о тебе рассказывают! Невежественные люди говорят, что ты — дочь Геркулеса, зачатая им с одной из нереид. Недавно распространился слух, что ты высмеяла Аристоса после первого боя и вызвала его на поединок. Вообрази себе! Аристоса! Люди готовы поверить всему.

— Эрато! — произнесла Ауриана, приготовившись выслушать гневные упреки. — Это правда, я действительно бросила ему вызов.

Улыбка Эрато на миг потухла, но тут же появилась снова.

— Небольшая шутка, Ауриана? У тебя появилась странная манера шутить после того, как ты ощутила на себе близкое дыхание смерти.

Она потупила взгляд, не смея ответить. В комнате воцарилась неловкая тишина. Глаза Эрато приобрели стальной оттенок.

— Ауриана, ты и в самом деле хочешь мне сообщить, что предложила Аристосу сразиться в бою? Какой в этом смысл? — он встал со скамейки, опрокинув ее. Одеяло свалилось на пол. — Держись подальше от него!

С этими словами он сделал несколько шагов в ее направлении.

— Есть гораздо более простые способы покончить счеты с жизнью, когда уж на то пошло. Слушай меня внимательно! Ты не будешь фехтовать с ним, задирать его и вообще не будешь иметь с ним ничего общего. Это мой приказ!

Он в ярости сжал свои огромные кулаки, которые были похожи на тараны для разбивания ворот. Его губы вытянулись в одну тонкую, бескровную линию. Инстинктивно Ауриана приготовилась к обороне, расставив ноги и оглядывая комнату в поисках чего-нибудь подходящего для этого.

— Ладно, успокойся, — примирительно сказал Эрато, чуть остыв. Он отвернулся в сторону, запустил свою ручищу в густую черную шевелюру и взъерошил ее.

— Ты похожа сейчас на дикую кошку перед прыжком. Я не хотел ударить тебя. Но ты должна понять, что мои возможности ограничены. Аристоса не так-то легко подчинить себе или хотя бы призвать его к порядку. Если ты и дальше будешь злить его, он подошлет к тебе одного из своих подонков, и тот всадит тебе нож в спину быстрее, чем мои стражники успеют глазом моргнуть. Так что же ты все-таки сказала ему? Ауриана повторила почти дословно все, что помнила. Врать не было смысла, потому что Эрато имел возможность опросить многих свидетелей и узнать правду.

— О, Немезида и Марс! Не хватало на мою голову еще и кровной мести! Это недостаток в тебе и в твоих соплеменниках. Там, где дело касается внутриродовых счетов, вы просто теряете головы. Я не потерплю этой практики здесь, в стенах этой школы. В любом случае ты не вправе распоряжаться собственной жизнью. Я не желаю больше слышать об этом.

Глаза Аурианы стали ясными и твердыми, как у ястреба, увидевшего добычу.

— Не путайся под ногами у моей судьбы, Эрато, — тихо произнесла она. — Или я больше никогда не выйду на арену.

— Великолепно! — заметил ее наставник. — Значит, когда за тобой придут стражники, ты скажешь, чтобы они убирались, так как ты не в настроении драться? Ты хоть понимаешь, где находишься, моя маленькая принцесса? Ты помнишь войну? Помнишь, как тебя пленили? Или ты считаешь, что победу одержало твое племя?

— Перестань смеяться надо мной. В твоей власти приказать, чтобы меня выволокли отсюда, но нет такой силы, которая заставила бы меня вести себя как дрессированное животное. Тебе нужна не я сама, а мое умение биться в поединках на арене. Ты, кажется, принимаешь меня за дурочку. Какая тебе будет польза, если я использую меч, который мне насильно вложили в руки в своих целях?

— Хватит молоть чепуху, — вскричал Эрато, прекрасно понимавший, что окажется в глупом положении, если поссорится с Аурианой.

Эта хитрая девчонка, похоже, понимала, что сейчас не столько она зависит от Эрато, сколько он от нее. Это благодаря ей авторитет Эрато значительно возрос, что значительно укрепило его положение как префекта школы, которое до последнего времени было довольно шатким. Но будет ли оно таким же прочным и в будущем, когда она покинет школу? Он подумал об этом с содроганием. Сама мысль о том, что Ауриану можно потерять, а равноценной замены не найти, вызывала у него сверхъестественный страх. Что-то подсказывало ему: вместе они поднялись, вместе им и погибать. Он решил, что лучше всего не вмешиваться и ее дела и все предоставить судьбе. Пусть события идут своим чередом. Зачем бороться с ее упрямой гордостью, если этого можно избежать? Опасности здесь никакой не было. Публика никогда не потерпит такой поединок, да и Аристос никогда не даст своего согласия.

— Я не хочу ругаться с тобой сегодня, — дружелюбно произнес Эрато, к которому вернулось хорошее настроение.

Подойдя к Ауриане, он положил свои уставшие от бесчисленных схваток руки ей на плечи. — Я слишком стар и вымотался донельзя, а ты вся как натянутая струна. Можешь не верить мне, но я люблю тебя как дочь, если тебя не слишком заносит. И я перед тобой в долгу. Ты сражалась замечательно, да и Музоний Гета больше не дышит мне в затылок. Я обещал оказать тебе любую услугу. Бьюсь об заклад, что ты думаешь, будто бы я забыл об этом. Но нет, я всегда держу свое слово. Что ты хочешь? Скажи.

Она почувствовала, как в ее висках застучала, запульсировала кровь. Следует ли ей просить об этом? Несколько мгновений она, как ей казалось, стояла над пропастью, а затем, зажмурив глаза, прыгнула вниз. Будь что будет!

— Я хочу, чтобы ты… отвел меня в один дом, когда наступит ночь, и поверил мне на слово, что я вернусь с первым криком петухов.

Ошеломленный Эрато уставился на нее.

— Отпустить тебя под честное слово? — он неестественно усмехнулся. — Да в тебе больше сюрпризов, чем в фарсе!

— Перестань играть со мной. Ты же знаешь, что я должна вернуться.

— Ты права. Наверное, ты единственный человек, который способен вернуться сюда по доброй воле. Тем не менее, без стражников ты никуда не пойдешь, — он нахмурился. — В чей дом ты хочешь попасть?

Ауриана запнулась, не желая произносить это имя. Но ей уже было известно, что между Марком Юлианом и Эрато существуют отношения, подобные тем, которые бывают между вождем племени и его воинами. Они предполагают определенную степень преданности и верности.

— В дом твоего покровителя Марка Юлиана.

— Что? — тихо переспросил Эрато, и на его лице появилось выражение, которое бывает, когда человеку сильно бьют в живот. «О, Харон! — подумал он. — Откуда ей знать про этого человека?»

Однажды у него возникло предположение, что интерес Марка Юлиана к этой женщине вызван глубокими чувствами, но затем он посчитал эту мысль идиотской и невероятной. Он решил, что здесь должна была скрываться иная причина. Ведь не может же в самом деле такой культурный и ученый муж, как Марк Юлиан, питать какие-то чувства к существу, которое несмотря на все свое первобытное обаяние, все же остается неграмотным полуживотным.

— Понимаешь ли ты, о чем говоришь, дурочка? — голос Эрато подействовал, как грубый толчок. — Он занимает очень высокое положение, и его легко скомпрометировать. Многие люди зависят от него. Ты — императорская невольница, и заигрывать с тобой означает идти против закона. Тебе не приходило в голову, что каждое даже самое незначительное нарушение, которое он совершает, может быть раздуто и использовано против него врагами? Как ты смеешь ставить под удар единственного здравомыслящего придворного ради своей прихоти?

Его голос сорвался в крик.

— Думаю, что не стоит за него решать, какой риск он предпочитает. По какому праву ты делаешь выбор за него?

Эти слова были сказаны ею с большей страстностью, чем она хотела. Ее голос внезапно стал хриплым и резким. Она поняла, что и сама боится, как бы предположение Эрато не оказалось справедливым. Эта встреча имела огромное значение для нее, но не для Марка Юлиана.

Тем не менее, Эрато задумался. Он уселся на свою скамейку, скорчил недовольную гримасу и стал размышлять о том, что ему действительно не стоит вмешиваться в то, чего, возможно, желал и сам Марк Юлиан. Бросив исподлобья взгляд на Ауриану, он постарался оценить ее по-иному, не так, как раньше. Теперь перед ним была просто женщина, а не искусный гладиатор. Глаза Эрато скользнули по ее красивой, тугой груди, крутому изгибу бедер и стройным ногам. Но он сразу же решил, что эта женщина не создана для постельных утех. Разумеется, у нее красивое лицо, которое сделало бы честь любой нимфе. А вот остальное! Слишком высокая, грубая из-за чрезмерно для женщины выделяющихся мускулов, вся в шрамах. Неужели мужчину может возбуждать женщина, способная одним ударом кулака сбить его с ног? Женщина должна быть мягкой и покорной. А то в темноте невозможно будет разобраться, с кем ложишься в постель — с женщиной или с хищной рысью. Кроме того, она обладает волей, не менее упрямой и неуступчивой, чем ее тело. Природа создала ее для войны, а не для любви.

Ауриана поняла, с какой целью Эрато осмотрел ее с головы до ног. Этот взгляд был похож на грубую руку, ощупывавшую фрукты под деревом в поисках спелого плода и небрежно отбрасывающего в сторону недозрелый. Наверное, в его глазах она была именно недозрелым плодом.

Эрато стыдливо заулыбался.

— И… он ждет тебя? Он хочет тебя?

— Ты говоришь мерзости!

Она резко отвернулась от него и встала к нему спиной, скрестив руки на груди. Слезы ярости и унижения затуманили ее глаза. В тот же самый момент у нее разболелась рана, словно желая напомнить о себе и о том, как обезображено теперь ее тело. Она опять испытала чувство уязвимости и неполноценности.

— Ну что ж, ладно, — сказал примирительно Эрато, знавший о болезненной скромности женщин из варварских племен. — Не принимай это близко к сердцу Я обидел тебя, сам того не желая. Я вовсе не хотел тебя оскорбить. Не волнуйся, ты получишь это свидание, но при условии, что он даст на это свое согласие.

«Может быть, это пойдет ей на пользу, — подумал Эрато, — ведь все лекари сходились на том, что половое общение оказывает благотворное действие на весь организм, наполняет силой мускулы и дает ощущение уверенности. Разве не по той причине они предписывали регулярно приводить в школу проституток? Почему же нужно ей отказывать в подобном?

— Я извещу тебя, когда договорюсь с ним о дне встречи, — сказал Эрато. — Пусть твои боги помогут тебе, раз уж эта шальная мысль взбрела тебе в голову. И ни слова никому, запомнила? Даже той женщине, которая живет с тобой. И сперва сходишь к лекарям, пусть дадут тебе снадобье против увеличения численности населения. Наш Рим и так кишмя кишит жителями, по улицам невозможно пройти. И не смотри на меня с таким скорбным видом! Разве ты не добилась своего?

Ауриана ничего не ответила, онемев от стыда и унижения.

— Ты не сердишься на меня? — поколебавшись, спросил Эрато. — Нет? Да перестань же злиться, в конце концов! Теперь уходи отсюда! Ты смущаешь меня, я даже не знаю, что сказать!

Как только стражники отвели ее в камеру, злость Аурианы сменилась ноющим чувством тревоги. То, что Эрато быстро сбросил ее со счетов как женщину, дало пищу наихудшим сомнениям и домыслам, появившимся у нее еще до выздоровления. Сначала смутные и неопределенные, они теперь укрепились и приняли конкретные очертания. Ее душу ледяным холодом обжигала мысль о том, что вкусы и пристрастия римлян относительно того, что составляло красоту женщины, разительно отличались от представлений германцев. Наверняка они ожидали от женщин нежности и изящества, которые были своего рода визитной карточкой. Она знала, что влиятельные и богатые люди тщательно выбирали любовников и любовниц, женщин и мальчиков, рыскали по невольничьим рынкам в поисках самых красивых, обладавших наиболее совершенными и соблазнительными формами. Среди избалованных и изнеженных патрициев совершенство тела было возведено в ранг божества. Когда они ублажали своих богов, то приносили в жертву отборных, без единого изъяна животных. Их скульпторы ваяли нимф, которые восхищали своими несравненными гладкими и белыми телами, каких в природе не бывает. Любой человек с физическим недостатком, будь то хромота или заикание, сразу же становился всеобщим посмешищем. Вдобавок ко всему эти люди уделяли очень много времени уходу за своими лицами, часами раскрашивая их, словно стены. В этом они пытались превзойти саму природу, которая не могла произвести лицо, способное удовлетворить их взыскательные вкусы. У себя на родине она бы с гордостью показала следы многочисленных боевых ран. Но города порождали безделие и избалованность, где любовь становилась не чувством, а способом времяпрепровождения. Она больше не была основой, на которой строился союз между мужчиной и женщиной, помогавшей выжить им обоим. Среди них Ауриана была надтреснутой вазой, картиной, на которую поставили пятно, гобеленом с кривым узором. Мужчина не мог прожить здесь всю жизнь и не проникнуться хотя бы немного всеобщей страстью к безупречной красоте.

«Ему тоже мое покалеченное тело покажется безобразным, он не сможет преодолеть себя», — эта мысль, однажды возникнув, глубоко проникла в сознание Аурианы и прочно закрепилась там. Временами она даже испытывала к Эрато благодарность за то, что он заранее подготовил ее к такому тяжкому разочарованию.

Суния с удивлением наблюдала за Аурианой, погрузившейся в мрачные думы. Наконец, Ауриана не выдержала и почти в бессвязном, бурном потоке слов излила свою душу. Выговорившись, она со злостью сорвала с себя тунику и показала подруге свое обожженное, искалеченное тело.

Суния смотрела на нее как завороженная.

— Здесь написана вся твоя жизнь, которая неотделима от жизни нашего народа. Даже летняя рябина, увешанная красными гроздьями, даже белоснежные лилии не могут идти ни в какое сравнение с твоим телом. Если какой-либо мужчина этого не заметит, ты должна порвать с ним сразу же!

— Благородные и возвышенные слова. Но в действительности все обстоит по-иному. Любовь забирает у меня все силы, Суния!

Глава 50

Следующая весна принесла с собой не только обычную лихорадку и дожди. Поколения, которым посчастливилось жить во времена с мягкими и гуманными нравами, знали этот период под одним простым названием — террор.

Причиной ему стал мятеж Антония Сатурнина, который тогда начальствовал над двумя Рейнскими легионами, расквартированными в Могонтиаке. Сатурнину давно уже было известно о намерении Домициана расправиться с ним, поскольку его имя тоже значилось в списке, копию с которого на мягком обрывке пергамента ему показали. Игра втемную утомила его, и он решил нанести удар первым. К этому его в немалой степени побудила растущая вражда легионеров к Императору. Момент казался вполне подходящим, и Сатурнин решил не упускать его. Увенчайся эта попытка успехом, и он становится самым могущественным человеком на свете. Чтобы наверняка привлечь на свою сторону симпатии легионеров, он изъял сбережения солдат, хранившиеся в крепостном здании, где находилась его резиденция, и распространил слух, что это сделано по приказу Домициана. Этот эпизод был мало похож на тщательно спланированный и продуманный переворот, который готовил Марк Аррий Юлиан. Это был безумный по своей смелости шаг. Так дошедшая до предела отчаяния жертва внезапно нападает на своего мучителя, заметив какую-нибудь слабину в нем.

Домициан сразу же понял, что ему угрожает самая серьезная опасность за все время его правления. Соглядатаи донесли ему, что к восстанию могут присоединиться еще десять легионов, находившихся в северных провинциях. С часу на час он в страхе ждал известий об их намерениях. Они находились на марше в Рим под общим командованием Сатурнина. Восточные легионы, возможно, и сохранят верность Императору, но они были слишком далеко. Даже если бы они выступили тотчас же, все равно не успели бы прибыть в Рим и сохранить его власть и жизнь. Он никак не мог отделаться от мысли, что Нерон, оказавшись в подобной ситуации, струсил и совершил самоубийство. Но Домициан был слеплен из иного теста. Будучи загнанным в угол, он прятал свой страх подальше и не позволял ему проявляться, пока не минует кризис. Перед лицом опасности он проявлял обычно хладнокровную решительность и наносил противникам сокрушительные удары.

Возглавив преторианскую гвардию, Домициан не терял времени и отправился ускоренным маршем в Верхнюю Германию. По пути шпионы сообщили Императору, что ряды мятежников пополнились за счет недавно покоренных хаттов, которых Сатурнин охотно принимал к себе на службу. Страх обуял все население Галлии при мысли о том, что на их поселения могут напасть мстительные и свирепые варвары.

И все-таки пока удача сопутствовала Домициану, который, пройдя — лишь половину расстояния, отделявшего его от Могонтиака, получил радостные известия. Оказалось, что хатты, огромной массой собравшиеся на восточном берегу Рейна и уже готовившиеся соединиться с мятежниками, не смогли перейти по льду, потому что накануне ночью река начала вскрываться. Вслед за этим Максимиан, командовавший легионами в Нижней Германии, выступил в поход против Сатурнина и нанес ему сокрушительное поражение. Голова изменника, завернутая в холст, пропитанный медом, вместе с уверениями в почтительной преданности была прислана Домициану.

Император, вглядываясь в мертвые глаза своего врага, размышлял о том, что его сберегает божественное провидение так же, как оно сберегало Александра Македонского. Очевидно, поражение не является его уделом.

«Минерва всегда будет сокрушать моих врагов. Сатурнин, должно быть, сошел с ума, бросив вызов мне, посланцу богов».

Однако превосходное настроение Домициана моментально испарилось, едва по прибытии в крепость на Рейне, его уведомили, что победоносный Максимиан осмелился спалить весь архив Сатурнина. Теперь Император никогда не сможет узнать, кто же сохранил ему верность, а кто предал. Чем больше он обдумывал это, тем больше его охватывал гнев. Максимиан отважился на этот поступок, чтобы спасти многих людей от мести Домициана, но это только ухудшило положение, потому что тот, не ограниченный фактами, мог предаваться самой необузданной фантазии, в которой находилось место любому. Мятеж был лишь подтверждением того, о чем он давно говорил, но все вокруг не соглашались: что Империей правили отъявленные негодяи и изменники всех рангов. В том, что его подозрения оправдались, он находил мрачное и извращенное удовлетворение. Страх, который до этого был всегда вместе с ним, но не владел его душой, не диктовал ему свою волю, стал пропитывать его до костей и до конца дней остался единственным повелителем Домициана.

Процессы над изменниками начались еще тогда, когда он находился в Верхней Германии, и он продолжал вести их в течение всего похода. Допрашивая легионеров-мятежников, он вздергивал их на дыбу, не обращая ни малейшего внимания на закон, запрещавший пытки римских граждан для получения показаний. По Риму поползли слухи, что Домициан сам допрашивал подозреваемых, а в это время его заплечных дел мастера прижигали половые органы несчастных раскаленными клеймами. Ежедневно в Рим прибывали нарочные с отрубленными головами изменников, которые надлежало выставить на ораторской площадке в Старом Форуме. Из всех офицеров, которых допрашивал Домициан, спастись, как утверждала молва, удалось лишь одному, юному центуриону, который заявил, что приходил к Сатурнину не как участник заговора, а в качестве его любовника. Женоподобное лицо центуриона возбудило в Домициане сильное желание совокупиться с ним, и он отложил судебное заседание, сославшись на необходимость получения дополнительных сведений. В течение всего дня он наслаждался телом этого юноши, а потом объявил, что обвиняемый своими искусными ласками доказал свою полную невиновность. Центурион был освобожден от преследований.

Вернувшись в Рим, Император обрушил свою ярость на сенаторов, в которых, по его глубокому убеждению и крылась главная причина того, что его долгий и прочный союз с армией дал трещину. После мятежа у него осталось чувство, что легионы похожи на влиятельную и могущественную супругу венценосца, которая начала тяготиться моногамным браком и все чаще посматривает на сторону. Сенат же кишит ее потенциальными соблазнителями. В этом союзе у него был партнер, который не поддавался устрашению. Эта «супруга» требовала постоянного ухаживания и уважения. Однако, если нельзя силой обеспечить ее верность, можно терроризировать ее будущих соблазнителей, и Домициан начал действовать именно в этом направлении с присущими ему рвением и жестокостью.

Прежде всего Сенату было вменено в обязанность судить и выносить приговор своим членам. Куда только делась прежняя неохота Домициана играть роль тирана — теперь ему не было нужды прибегать к отравленным иголкам. Имя жертвы и приговор сообщались сенаторам заранее, перед началом каждой сессии. Процесс следовал за процессом, словно пьесы с разными действующими лицами, но с одинаковым сюжетом. Обвинение было всегда одним и тем же, но доказательства зачастую приводились совершенно смехотворные. Один сенатор погиб лишь из-за того, что велел изобразить в своей спальне карту мира. Этот факт сочли доказательством желания обвиняемого править всем миром. У другого сенатора пострадала жена. Слуги донесли, что она раздевается перед статуей Домициана, стоявшей в доме. Несчастную обвинили в насмешке над божественным происхождением Императора.

Доносы стали профессией и страстью. Гражданам низших сословий оно сулило быстрый путь к обогащению. Многие виллы на побережье доставались тем, кто доносил на их хозяев и был виновником пролития невинной крови. Это была очень прибыльная игра, в которую мог играть каждый. Все, что нужно было сделать мужчине или женщине — это договориться с одним из помощников Вейенто. Через пару дней верноподданный гражданин оказывался в кабинете всесильного вельможи и сообщал о факте измены, после чего ему вручался кошелек с суммой, достаточной для покупки упряжки скаковых лошадей или повара, достойного самого Апиция[18].

Если доносчика начинали мучить укоры совести, то этого недомогания легко было избежать, читая ежедневные дворцовые бюллетени, которые писались в Старом Форуме. Там он мог узнать, к примеру, что человек, на которого он донес, брал взятки, поклонялся чужеземным предрассудкам, осквернял храмы, предавался в них любви с женщинами и мальчиками и вообще был негодяем и изменником, чуть было не погубившим всю Империю.

Постепенно ростры[19] украшались все большим количеством сенаторских голов, охраняемых стражниками, чтобы помешать родственникам казненных похитить их и предать достойному погребению.

Домициан поступил очень мудро, избрав такое место, мимо которого не могли пройти рядовые граждане, сновавшие по своим житейским делам. Теперь на них падали мрачные тени от почерневших голов. Некоторые ухмылялись, словно сатиры из Гадеса сквозь нимбы из жужжащих мух, напоминая живущим о бренности человеческого существования. Некоторые поражали гримасами нечеловеческой боли, навсегда запечатлившейся на их лицах. Казалось невероятным, что когда-то эти головы принадлежали живым людям. Едва лишь намечались первые признаки сумерек, как на старом Форуме не оставалось ни одного прохожего. Днем же люди с тревогой пробегали взглядом по ужасным рядам — дворцовый чиновник мог внезапно обнаружить здесь голову своего пропавшего приятеля или родственника, плебей находил своего патрона еще до объявления о предании того суду.

Марк Юлиан старался как мог, спасая всех, кого еще можно было спасти. Однажды в его доме целый месяц прятались трое детей казненного сенатора. Домициан наверняка бы умертвил их, чтобы, став взрослыми, они не отомстили за отца. Затем Марк Юлиан помог им выбраться из города на дне телеги под грудой мусора. Детей других казненных он приютил в своей школе под видом переписчиков книг. Ему также удалось уберечь от казни двух своих коллег, сообщив Домициану, что эти сенаторы обанкротились, но упорно скрывали это обстоятельство. Его расчет оправдался. Домициан не видел никакого смысла в том, чтобы тратить время на преследование людей, у которых нечего было отбирать. Облагодетельствовав легионы щедрыми дарами, Император опустошил казну, и теперь ее срочно нужно было пополнять.

Особую тревогу у Марка Юлиана вызывало положение сенатора Нервы, но неизменное добродушие последнего помогало до поры до времени усыплять подозрения Домициана, который считал Нерву недалеким стариком, который вот-вот впадет в маразм.

Оставалось всего лишь одно препятствие, которое мешало Марку Юлиану назначить точный день исполнения его замысла — он никак не мог завоевать доверия обоих префектов преторианской гвардии. Один из них, Норбаний, до начала террора уже склонялся к переговорам с Марком. Каковы бы ни были репрессии, поражавшие своей кровавой свирепостью, Домициан главным образом обрушил их на сенаторов. Отказ преторианцев поддержать переворот означал бы переход заговора в гражданскую войну сразу после убийства Императора. В этом случае и Риме не осталось бы ни единой канавы, не заполненной кровью, а многие цветущие города превратились бы в пустыню.

* * *

Эрато передал Марку Юлиану просьбу Аурианы о встрече сразу после начала мятежа, но тот не осмелился пойти на такой риск. Его особняк находился под неусыпным наблюдением соглядатаев Вейенто, который буквально землю рыл носом, стремясь раскопать хоть малейший признак коварных умыслов Марка против Императора. Кроме Вейенто оскорбленная Юнилла тоже подсылала своих людей. Однако он так опечалился переживаниями Аурианы, что в конце концов забыл об осторожности и назначил встречу. Правда дважды под давлением обстоятельств ему пришлось переносить ее. Наконец, она была назначена на весну, на день праздника Флоры. Во время этого праздника на улицах Рима несколько дней царило всеобщее веселье, кругом шатались пьяные, кружились карнавалы, кутилы в масках разбрасывали пригоршнями люпин, а на улицы выпускали зайцев, козлов и других животных, символизировавших плодородие. Марк надеялся, что в этой суматохе Ауриане удастся проскользнуть незамеченной. Чтобы еще более обезопасить ее, он решил устроить свидание не у себя в доме, а в особняке Виолентиллы, богатой вдовы сенатора, который тоже входил в число заговорщиков.

Эрато испытал большое облегчение, когда узнал о встрече, так как видел, что Ауриана все больше и больше впадает в меланхолию. Ее выздоровление продолжалось около семи месяцев, и поклонники не раз уже выражали по этому поводу свое шумное нетерпение. Вернувшись на арену, она победила в трех поединках в течение одного месяца и завоевала этим еще большую славу. Один шалун даже установил перед храмом Венеры чучело в наряде гладиатора, имевшее сходство с Аурианой. И жрецы храма были шокированы тем, что перед чучелом было совершено больше жертвоприношений, чем в храме, на алтаре богини. Продавцы сувениров быстро открыли для себя источник доходов. Они стали продавать локоны волос, уверяя покупателей, что они срезаны с головы Аурианы.

— У самого безмозглого барана больше ума, чем у этих дураков, — заметил по этому поводу Эрато. — Волос на твоей голове нисколько не убавилось, хотя город наполнен ими.

Индийский тигр был убит легко и красиво, но эта легкость досталась за счет многих часов кропотливой подготовки. Ауриана настояла на том, чтобы ей разрешили самой отобрать зверя, после чего долго изучала его повадки. Вечером накануне поединка она примирилась с тигром, испросив у его духа прощение за смерть тела, в котором тот обитал. Когда наступил решающий момент, зрителям показалось, что тигр сам очень охотно прыгнул на клинок Аурианы.

Первым ее противником среди гладиаторов стал человек по имени Тараний, которого Эрато выбрал из числа тех, кто одержал по одной победе. Поединок проходил по всем правилам и напоминал хорошо разыгранную трагедию, способную держать зрителей в напряжении до самого конца. Каждый точный удар вызывал у публики взрыв аплодисментов. Ауриана вновь ощутила себя птицей, высоко парящей в небе. Поединок завершился быстро. Тараний был слишком самоуверен в начале боя, полагая, что победа над Персеем досталась Ауриане в результате колдовства. Он даже не потрудился научиться отражать ее мощный встречный колющий удар. Ауриана не убила его, и толпа разрешила ей оставить Таранию жизнь. Все помнили схватку с Персеем и знали, чего хочет их любимица. Тараний выжил во многих последующих схватках и вскоре был освобожден. В старости он рассказывал внукам легенды об Ауриане.

Никогда за всю историю Рима не устраивалось столько Игр, как в эти суровые времена, и граждане почувствовали себя облагодетельствованными Императором. Колизей был совершенно иным миром, в котором царила иллюзия, что государство управляется снисходительной и умелой рукой. Это было единственное место, где Домициан мог моментально успокоить ворчание публики и заставить ее лизать ему руку одним лишь приказанием вывести на арену Аристоса, устроить представление со слонами или показать Ауринию. Это помогало ему погружаться в мир фантазий, где он ощущал себя абсолютным повелителем, перед которым трепетало небо.

Накануне тех дней, когда Ауриана должна была выходить на арену и вечерами после ее побед под окнами ее комнаты собирались поклонники и горланили песни пьяными голосами, прославляя мужество своей любимицы. Это продолжалось до тех пор, пока не появлялся Вигилий и не прогонял их.

— Они вовсе не так уж и без ума от тебя, — заметила Суния после восьмой победы Аурианы, когда крики поклонников мешали им заснуть. — Когда они выкрикивают твое имя, на самом деле они имеют в виду совсем другое: «Смерть Императору!» А по-моему, все они вполне заслуживают того, чтобы ими правил этот тиран.

Суния замолчала и в нерешительности посмотрела на подругу.

— Ауриана… он был здесь сегодня?

Неловкое молчание сделало лишними всякие слова.

— Нет, — все же ответила Ауриана. — Его не было. Но неужели он должен приходить сюда каждый раз? Есть много причин, мешающих ему сделать это. Возможно, его задержали дела… Да и потом он мог… Суния, как ты думаешь, почему из всех важных вельмож только ему одному удалось остаться в живых?

— Ауриана, я не могу поверить в то, что с ним случилось несчастье, да и ты должна думать только о хорошем. Эрато сказал бы тебе, если что не так. Такие люди, как Марк Юлиан, не исчезают бесследно. Об этом обязательно узнали бы все.

Факелы веселящейся толпы отбрасывали дрожащий свет на стены их камеры. На постелях виднелись смутные очертания фигуры Аурианы, свернувшейся калачиком. Суния осторожно прикоснулась рукой к ее плечу и обнаружила, что любимица публики содрогается от беззвучного плача, явно не желая давать волю своим чувствам. Суния тут же убрала руку прочь.

«Она любила Деция, — подумала Суния, — но та любовь была другой. Это тревожит меня. Марк Юлиан для нее все равно, что поток воздуха, поднимающий птицу. Фрия, хранительница влюбленных, сбереги ее!»

В том ноябре, в ходе плебейских Игр у Аристоса был самый страшный испуг с того времени, как он попал в плен. Ему выпало сражаться с Гиперионом. Схватка длилась почти час, пока не объявили вынужденный перерыв. Позора в том не было, так как Аристос знал, что их силы равны. Когда поединок возобновился, Гиперион, изловчившись, выбил меч из его руки, затем он заставил Аристоса встать на четвереньки и победно поставил ногу на его спину, словно собирался использовать ее как подставку для того, чтобы вскочить на лошадь.

Аристосу еще никогда не приходилось оказываться во власти публики. Мишура славы всех его прежних побед мигом слетела с него, и он почувствовал себя маленьким, жалким и беззащитным, словно общипанная курица.

Публика, которая, затаив дыхание, следила за этим небывалым зрелищем, в мгновение ока растопила своими напряженными взглядами тот лед неприступности, которым Аристос окружил себя за всю свою жизнь в Риме. Он снова был мальчиком, привязанным к дереву и ожидающим, когда Видо отстегает его плетью. Люди охотно пощадили его и, несмотря на поражение, не стали любить его меньше. А когда на следующий день мальчишки на улицах стали разыгрывать этот поединок, победа отдавалась ему, так как трудно было даже представить, что он может проиграть. Сам он был уверен, что его звездный час миновал, и виной этому стало проклятие рун. Отныне его судьба походила на тело, которое с виду было здоровым и полным сил, а изнутри его уже начали подтачивать черви.

Вечером после схватки он вошел с факелом в свою комнату, и здесь его ожидал такой сюрприз, от которого у него поджилки затряслись. Он расплакался как ребенок и, пятясь задом, вышел из комнаты.

На противоположной от входа стене он увидел рунический знак, словно начертанный рукой призрака. Это был знак бога войны Водана. Он был начертан кровью в перевернутом виде. Смертельное проклятие. На матрасе лежало его короткое копье из липовой древесины — символ Водана, того, кто был хранителем священной силы рун. Копье было разломлено пополам, а между его разломанными концами была поставлена маленькая статуэтка Нигеллении, которую многие германские племена признавали богиней смерти. Здесь ее называли Геллой. Глаза статуэтки казались живыми. Они смотрели на Аристоса равнодушно и безжалостно. Все это можно было истолковать совершенно четко — если он не ответит на вызов Аурианы, Гелла разорвет его пополам.

Если бы сейчас перед ним появился призрак самого Бальдемара, даже это не вызвало бы столь сильного потрясения. Ведь Аристос знал, что весь Первый ярус находился под усиленной охраной, и невозможно было вообразить, чтобы Ауриане удалось незаметно сюда проскользнуть и исполнить этот ритуал.

Аристос потребовал, чтобы его перевели в другую камеру. Эта просьба была удовлетворена.

«Ну что ж, пусть будет по-твоему, ты, демон в обличье женщины, отродье убийц, нарушивших закон гостеприимства. Я изрублю тебя на мелкие кусочки, которые можно будет скормить любимым рыбам Юниллы».

На следующий вечер, обгладывая мясо с бараньей лопатки, он с превеликим интересом слушал жалобы Ментона, который в беседе с коллегой-наставником сетовал на плохую организацию ежегодных Игр в честь Августа. Они проводились, чтобы отпраздновать день рождения одного из полководцев, человека, которого, как слышал Аристос, именовали то Октавиан, то Август. Он одержал победу в великом морском сражении над чужеземной царицей Клеопатрой и ее коварным любовником Марком Антонием.

— Первый день пропал зря, — говорил Метон, скорбно покачивая головой. — Морское сражение было инсценировано бездарно и примитивно. Оно превратилось в бессмысленную бойню с кучей трупов. А на следующий день затеяли спектакль с переодеваниями гладиаторов, чтобы публика поломала голову, пытаясь угадать, кто есть кто на самом деле, хотя в действительности всем на это было глубоко наплевать. И вот они хотят, чтобы в таких играх принимали участие гладиаторы с именем, причем добровольно. Какой человек, добившийся известности рискуя своей жизнью, добровольно вызовется сражаться в маске! Ведь ему нужна слава. Тот, кто придумал эту глупость, годится только для того, чтобы устраивать игры в Паннонии!

Задав несколько осторожных вопросов, Аристос выяснил, что все гладиаторы в тот день были переодеты в известных деятелей из истории Рима. Главным событием должен был стать поединок между Клеопатрой и ее злополучным любовником Марком Антонием. Он узнал также, что подобное представление устраивалось еще при Тите, а роль Клеопатры тогда играл мужчина с гибкой фигурой.

«Если тот план, который я задумал, удастся, — подумал Аристос, — то бьюсь об заклад, Клеопатрой будет на этот раз женщина. Это дар Водана, посланный мне в знак того, что руны больше не враждуют со мной. Никому не будет известно, кто скрывается под той или иной маской до тех пор, пока мы не встретимся лицом к лицу перед публикой. Мой авторитет не пострадает от того, что я буду биться с женщиной».

Аристос решил, что не стоит откладывать дело в долгий ящик и на следующий же день вызвался выступать в образе Марка Антония. Секретарь магистрата Планция, бывшего устроителя Игр, даже не поверил своей удаче, поняв, какая крупная рыба шла в его сеть. Теперь Игры запомнятся надолго, а хозяин наверняка щедро вознаградит своего верного слугу, узнав о такой удаче. При этом Аристос угрожал секретарю медленной и мучительной смертью, если тот проговорится об этом кому бы то ни было из персонала Великой школы.

Затем Аристос отправил своего прихвостня Акробата к Ауриане с предложением сразиться. Акробат приблизился к ней своей вихляющей походкой в тот момент, когда она уходила с тренировочной площадки, проталкиваясь сквозь толпу зевак. Жонглируя разноцветными шарами, чтобы скрыть свою истинные намерения, Акробат преградил путь Ауриане. Он был одет в тонкую красно-голубую тунику, а изо рта у него несло запахом рыбного соуса и чесноком.

— Антоний желает встретиться с Клеопатрой, — произнес он с насмешливой торжественностью, словно декламировал выученный наизусть текст из какой-нибудь драмы. — Он преподаст ей урок, который она не сможет запомнить, поскольку мертвые лишены способности помнить. Но это произойдет только в том случае, если трусливая овца, стоящая передо мной, согласится играть роль царицы.

Акробата встревожило торжествующее выражение, появившееся в глазах Аурианы. «Аристос прав, — подумал он. — Это существо родилось от совокупления Марса с Бешенством».

— Скажи ему, — ехидно усмехнувшись, произнесла Ауриана, — что Клеопатра дрожит от радости, что он, наконец, пожелал встретиться с ней в поединке и что она с нетерпением ждет этого дня.

Тем вечером Суния и Ауриана весело обнялись у себя в камере. Пока все шло так, как они задумали.

— Мы выиграли! — воскликнула Ауриана. — Чудовище проглотило наживку.

— Хвала богам за их мудрость! — сказала Суния и, смеясь, упала спиной на постель. — Ничто на свете больше не заставит меня войти в его вонючую камеру. У меня до сих пор осталась под ногтями поросячья кровь, а в ладонях занозы от его копья. Вдобавок один из этих дураков-стражников ткнул меня мечом. Он, должно быть, подумал, что я не очень-то похожа на мальчиков, убирающих в камерах Первого яруса.

— Ты сыграла свою роль превосходно, Суния, и вела себя мужественно. Отрадно слышать, что у него хватило духу вызваться участвовать в этом представлении. Признаться, я не ожидала этого от него и очень волновалась.

— Фрия не оставляет нас своими милостями. Кто может в этом сомневаться?

— Если только сам Эрато об этом не узнает. Однако у меня есть надежда, что о всей этой подоплеке ему ничего не будет известно. Если Планций не хочет сорвать поединок и опозорить свои Игры, то ни в коем случае не позволит Эрато вмешиваться.

— А кто такая Клеопатра?

— Предводительница племени, название которого я никак не могу вспомнить. Она проиграла войну с римлянами во времена их прапрадедов.

— Ауриана! Тебе не следует одеваться той, которая потерпела поражение. Это принесет несчастье!

— Человек, чью маску будет носить Одберт, тоже проиграл войну. Поэтому наши шансы одинаковы. От исхода этого поединка зависит наша свобода. Пусть Ателинда знает это, где бы она ни находилась. И пусть знают духи нашего народа. На третий день после ид, в месяце август я отомщу за Бальдемара и за всех наших покойников.

* * *

Кариний бесшумно выскользнул из огромных спальных покоев Домициана, имевших форму восьмиугольника, и направился вниз по широкому лестничному пролету, освещенному светом из прямоугольного отверстия в крыше. Прыжками преодолев выложенную мозаикой площадку у подножия лестницы, он ринулся в темный коридор, по которому ходили лишь сменяющиеся время от времени караулы преторианцев.

Одной рукой Кариний придерживал спрятанную под туникой бесценную ношу — стопку связанных между собой тонких липовых дощечек. Это был самый короткий и безопасный путь к покоям императрицы. Кариний лучше, чем кто бы то ни было разбирался в запутанном лабиринте из множества роскошных залов, кабинетов, личных апартаментов, служебных помещений, коридоров и переходов, из которых состоял новый дворец Домициана, построенный совсем недавно. Он уж почти добрался до заветной двери, как вдруг на его плечо легла рука преторианца с золотым шлемом на голове.

— Да это же императорский мерин! — и он поднял Кариния за тунику. — Ай, бедняга, кто-то взял и обидел его! Иди ко мне, красавчик, я утешу тебя. Что ты там прячешь?

Кариния охватил страх. Если преторианец увидит эту вещь, все пропало. В отчаянии юноша впился зубами в шершавую руку гвардейца. Караульный выругался и отшвырнул его от себя, словно щенка. Его басовитый, самоуверенный смех громким эхом прокатился по отделанным мрамором залам.

Арсиноя, служанка императрицы, впустила Кариния в ее покои. Оказавшись в безопасности, он чувствовал себя героем, вроде Прометея или Геркулеса — пока не проснулся Домициан. Все будет хорошо. Кариний знал, что после утех с ним Император спит теперь таким крепким сном, что его не разбудит и труба герольда, даже если ее приставить к самому уху Домициана.

Страх Кариния окончательно прошел, когда он подумал, что Марк Юлиан будет гордиться им.

— Кариний, дорогой мой, заходи. Что у тебя там? — прозвучал из кабинета голос Домиции Лонгины, нежный и мелодичный, словно переливы ручья, но тем не менее содержащий в себе тревогу.

Юноша определил, что императрица уже приняла некоторую дозу «бодрящего напитка». Тем лучше. Ей не будет мешать излишний страх. Он достал из туники пластины из липы и положил на стол.

— Список, дорогая матушка, существует, и Марк Юлиан не ошибся, все время ссылаясь на него. Мой повелитель прятал его на своем теле, вот почему мне так долго не удавалось найти его. Эти пластины находились в его нижнем белье, совсем рядом с половыми органами. Ни один человек, будучи в здравом уме, не догадается, занимаясь любовью, вешать на свой фаллос эти дощечки.

Не дождавшись от своей покровительницы ответа, он забрался к ней на колени и припал к роскошной груди, жадно сжав губами сосок. Кариний вел себя так, словно не мог противостоять блаженным воспоминаниям о своем младенчестве.

— Ты совсем потерял голову! — тело императрицы задрожало от возбуждения. Кариний не знал, какую бурю страсти он может вызвать этой лаской. — У тебя вместо мозгов мякина. Зачем ты это сделал?

Она спихнула Кариния с колен на пол. Удивившись, он поднял на Домицию Лонгину глаза, полные молчаливого укора. До этого она не сказала ему ни одного грубого слова и не повышала на него голос. Кариний почувствовал глубокую обиду, словно кто-то капнул лимонным соком на открытую рану.

— Он сказал «прочитать и запомнить», а не брать список. Ты остолоп, тупица. Тебе так захотелось заслужить похвалу, что ты чуть было не обрезал единственную ниточку, на которой мы все держимся.

Домиция помолчала, немного нахмурив брови. Сощурив свои близорукие глаза, она старалась разобрать каракули Домициана, похожие на узоры, сплетенные пауком.

— Нам конец! Нерву должны предать суду сразу после Календ. О, проклятая жизнь! Почему нас не спрашивают, хотим ли мы появляться на свет? Иди и сейчас же верни эта пластинки на место. Но сначала убедись, что он спит без задних ног. Пошел!

Тяжело раскачиваясь всем телом, Домиция Лонгина начала расхаживать по гостиной. Кариний, опасливо поглядывая на императрицу, попятился к двери, сжимая в руке ставший ненужным трофей. Слезы жгли его глаза. Он послушал немного, как императрица разговаривала сама с собой. При этом у него возникло неприятное ощущение какой-то свинцовой тяжести внизу живота.

— Я пропащая женщина! — сказала Домиция Лонгина стенам, обитым красивыми гобеленами и обставленным бюстами известных поэтов, безмолвно взиравших на отчаявшуюся императрицу со своих пьедесталов. — Уже второй раз он приговаривает к смерти человека, которого Марк Юлиан избрал ему в преемники. Он наверняка знает, что делает Первый советник и играет с ним в кошки-мышки. Среди заговорщиков есть предатель. Теперь меня могут арестовать в любой момент. Какую же кару он мне изберет? Что мне суждено: сложить голову на плахе палача или же он позволит мне самой уйти из жизни?

— Моя госпожа, это может быть простым совпадением! Он преследует всех подряд.

— О, чтоб Харон забрал тебя! Почему ты еще здесь?

Домиция Лонгина бросила в Кариния чернильницей. Юноша взвизгнул и выбежал из ее покоев, забрызганный черными пятнами.

Домиция Лонгина устало присела на кушетку, пытаясь высвободиться из объятий опиумной расслабляющей дремоты, окутывавшей ее мягкими, дурманящими волнами. Наконец, ее голова очистилась достаточно, чтобы обдумать план действий.

Как предупредить Марка Юлиана? Его необходимо известить в первую очередь. И нельзя посылать к нему кого-нибудь из своих служанок. Но кого же тогда? Да, он подойдет для этого поручения. В прошлом месяце она уже отослала Марку Юлиану один александрийский манускрипт, от него осталась копия, в которую можно зашифровать послание и отправить ему. То, что он вторично получает один и тот же манускрипт, насторожит его и он поймет, что произошла беда.

Возможно, Марк Юлиан и так все знает. Может быть, в этот момент палачи Вейенто уже пытают его, выпытывая имена заговорщиков.

Книга с предупреждением об опасности была доставлена в особняк Марка Юлиана в самом начале вечера. Он сразу же разослал гонцов, намереваясь созвать совещание всех главных заговорщиков в доме Виолентиллы на Капитолийском холме.

Марк Юлиан высоко расценил смелость Кариния и быстроту действий Домиции Лонгины, но в то же время проклинал судьбу, потому что именно в тот вечер Эрато должен был доставить Ауриану в дом Виолентиллы.

Взбираясь на холм, он ступал по растоптанному люпину и экскрементам, сталкиваясь с участниками веселых шествий, переодетыми сатирами и нимфами. По дороге он старался просчитать варианты возможных действий. Конечно, теперь придется отменить свидание с Аурианой, так как он не имел права рисковать жизнями заговорщиков. Здравый смысл подсказывал перенести свидание на другой вечер. Но сколько их, этих вечеров осталось в его распоряжении? Что, если его арестуют еще до конца этого месяца?

Внезапно у Марка Юлиана появилось ощущение, что за ним следят. Он взглянул на луну, повисшую над тем местом, где должно было состояться совещание заговорщиков. Она была полной и казалась исполненной загадочной, спокойной мудрости. Она смотрела на него и смеялась над ним, над его попытками установить свои правила, которые легко опрокидывал слепой, неумолимый пульс жизни. Эта луна была демоном плодородных низин, заботливым и безжалостным одновременно. К ней нельзя было взывать голосом разума, но бездонная пропасть ночи, в которой она находилась, порождала безграничное терпение. Ее призыв был беззвучным, но очень сильным и сбивающим с толку. Марк Юлиан понял, что он становится жертвой каких-то мощных, первобытных сил, природа которых находилась за пределами его познаний. Внезапно возникшее странное любопытство подсказало ему не пытаться противодействовать им. Он подумал о новой религии, которая зарождалась в народных глубинах через муки и страдания. Неужели старые боги оказались совершенно беспомощными, если люди перестали в них верить? Ауриана теперь казалась ему не только любовницей, но и жрицей, манившей его к ритуалу, столь же старому, как и само человечество — посеву семян в почву, таинственному обряду Святого Новобрачия, который, судя по некоторым манускриптам, когда-то был широко распространен среди племени латинов. Марк Юлиан вспомнил о древнем царе Нуме, гордо правившем в своих владениях, где люди жили в лачугах из глины и шалашах. Его женой стала Эгерия, богиня и нимфа, мудрость которой он сумел познать. Еще Марку Юлиану пришло в голову, что согласно учению Изодора жених должен был побывать в другом мире, и тогда его жизнь продлится вечно.

Если любовь Аурианы несет с собой смерть и избавление от этой убивающей душу, насквозь прогнившей жизни с ее бесчеловечными законами, то такую смерть философы восхваляют. Свидания с ней в этом случае не риск, а молитвы жертвоприношения на поросший живой травой алтарь настоящей, естественной жизни. Надо обязательно повидаться с ней.

В этом решении Марк Юлиан еще больше укрепился к тому времени, когда добрался до дома Виолентиллы и оттуда послал гонца к Эрато с приказом отвести Ауриану в свой дом. Он уверял себя, что все будет хорошо. Она придет поздно вечером, одетая в мохнатую телячью шкуру и маску козла вместе с переодетыми стражниками, которых лично отберет сам Гарпокрас. Наверняка никто не обратит на них никакого внимания.

Заговорщики встретились в подвале особняка. Кроме Марка Юлиана и Нервы там присутствовали еще три влиятельных члена Сената, которые примкнули к заговору в числе первых. Был также центурион преторианской гвардии, человек, обладавший феноменальной памятью. Он был в состоянии рассказать о том, где в данный момент находились многочисленные посты и в каком порядке на них сменялся караул в течение всего прошлого месяца. Вместе с ним пришел и Главный постельничий дворца Парфений, которому лучше, чем кому бы то ни было известен распорядок дня Императора и его привычки. Марк Юлиан слушал, как они обсуждают различные планы спасения жизни Нервы.

Он решил предложить пожертвовать собой, но хотел выждать до последнего, надеясь обойтись без этого. Все предложения сводились к одному — немедленно убить Домициана, но никто не мог пройти мимо того факта, что до сих пор не удалось привлечь на свою сторону достаточное количество офицеров преторианской гвардии и обеспечить явный перевес в силах. К тому же в течение последующих восьми дней Домициан должен был находиться на вилле Альбан под охраной центурии, которой командовал самый преданный Императору центурион Сервилий. Домициан будет обдумывать обвинения против своих очередных жертв и охотиться вместе с Сервилием на лосей и антилоп.

Марк Юлиан с ужасом осознавал, что время летит слишком быстро. Солнце уже зашло, и на небе наверняка появилась коварная луна. Ауриана скорее всего давно уже находится в его доме. Его отсутствие расстроит и встревожит ее.

Подождав еще немного, Марк Юлиан подозвал Анакреона, вольноотпущенника, которому он доверял и который неплохо нажился, получая от него щедрое вознаграждение за выполнение различных опасных заданий. Анакреон должен был предупредить Ауриану, что Марк Юлиан сможет вернуться домой лишь после того, как взойдет луна.

Но в эту ночь удача изменила Анакреону. Его поймали, когда он перелезал через чей-то забор, пытаясь пройти напрямик и сэкономить время. Вигилий, схвативший его, передал вольноотпущенника людям Вейенто, учуявшим неплохую поживу — этот человек шел со стороны особняка Виолентиллы, а всем было известно, что эта благородная дама находится под подозрением. Анакреона тут же доставили во дворец и подвергли пыткам на дыбе, но он мужественно стоял на своем и утверждал, что ему ничего не известно о тайных связях Виолентиллы.

Когда Марк Юлиан начал, наконец, излагать свой собственный план перед шестью впавшими в уныние заговорщиками, он еще не знал, что послание к Ауриане так и не было доставлено, и что его верный помощник мертв.

— Боюсь, что у нас не осталось иного выхода, как пойти на одну очень рискованную и крайнюю меру, — при звуках его голоса в помещении установилась напряженная тишина, так как остальные заговорщики прекратили бесплодные дебаты. Так бывает с закапризничавшей лошадью, когда опытная рука натягивает поводья. — Нерва, ты должен принять яд.

Нерва ошарашенно вздрогнул.

— Проклятье, я думал, что ты и в самом деле изобрел что-нибудь для спасения моей жизни.

— Успокойся. Я говорю о том, чтобы ты притворился, что хвораешь какой-нибудь смертельной болезнью. Послушай меня. Как бы то ни было, ты, Нерва, из-за своей древней родословной принадлежишь к числу тех немногих, кого Домициан не хотел бы преследовать открыто. Ты ведь знаешь, что ему страшно хочется обожествления своей персоны после смерти. Он желает превзойти в этом отношении самого Августа. В его честь должны быть построены храмы, жрецы которых каждодневно будут возносить ему хвалу. Мне думается, что весть о твоей болезни приведет его в замешательство, и он не будет знать, как поступить с тобой. Если он оставит тебя в живых, это будет явным свидетельством его великодушия и во многом загладит впечатление о его недавних злодеяниях, однако мне кажется, что в конечном итоге он не захочет рисковать и решит убрать тебя. Ведь он прекрасно понимает, что по благородству крови у тебя куда больше прав на императорский престол, чем у него. Мы заставим его думать, что избавиться от тебя он сможет, не прибегая к убийству. Зачем ему браться за дело, которое может совершить сама природа? Необходимо создать у него впечатление, что ты при смерти. Я уже проконсультировался по этому поводу у Анаксагора. Он берется составить для тебя снадобье, которое вызывает все признаки предсмертного состояния — корчи, синяя язва, пена изо рта. Анаксагор утверждает, что ему уже приходилось проделывать подобные штучки при дворе парфянского царя. Ты должен скрывать эту болезнь, чтобы все выглядело естественно. В этом случае о ней неминуемо пойдут слухи, которые достигнут ушей Домициана. Я настоятельно тебе советую послать завтра доверенное лицо и забрать свое завещание из храма Весты. Я приму меры, чтобы соглядатаи Вейенто случайно обнаружили этот факт. Еще я науськаю парочку охотников за наследством, чтобы они начали околачиваться около твоего дома, а всем известно, что у этих стервятников нюх на умирающих богачей еще лучше, чем у шакалов на падаль. Разумеется, тебе нельзя покидать свой дом, а уж если это будет неизбежно, то ты должен находиться в носилках с задернутыми занавесками. Впрочем, вряд ли тебе захочется покидать пределы особняка, где ты будешь в относительной безопасности.

— Чудесно.

— И пусть у твоей постели постоянно дежурит человек, внешне похожий на лекаря.

— Но я слишком стар для такого тщательного притворства.

— Если ты будешь плохо играть свою роль, твое старение прекратится совсем. Выбирай, что лучше — остаться навсегда в этом возрасте или дожить до глубокой старости.

— Все это бесполезно. Думаю, что он нас всех подозревает.

— Мы не знаем, что ему на самом деле известно. Было бы глупо опускать руки и смиренно ждать конца. Мы те, кто выполняет волю богов. Если мы будем действовать с толком и без паники, нас ничто не сможет остановить. Главное — раскачать маятник посильнее, и тогда он обязательно достигнет противоположной крайней точки, — Марк Юлиан внимательно вгляделся в лица заговорщиков. Никто не двигался, лишь дымок масляной лампадки поднимался вверх. — Да будет вам! Приободритесь! Еще далеко не все потеряно. Ему везло слишком долго. Теперь настал его черед испытывать невезение. Счастье никогда не бывает вечным. Очень скоро нам придется назначить день выступления, — продолжил Марк Юлиан.

— Как, без поддержки префектов или хотя бы одного из них? — осведомился Герений, который был на пять лет моложе Марка Юлиана. Он выглядел как школьник, которому удалось найти слабое место в казалось бы несокрушимой логике своего учителя.

— Начиная с сегодняшнего утра мы можем твердо рассчитывать на поддержку одного префекта, — тихо заявил Марк Юлиан. — Петроний с нами.

Эта новость была встречена возгласами радостного изумления. Нерва первым оправился от шока. Теперь он улыбался, с триумфом поглядывая на остальных.

— А вы все сомневались в нем! Прекрасная новость. Это бальзам на наши раны. Отменная работа! Юлиан, именем всех богов, как тебе это удалось?

— Как ты знаешь, Петроний обязан своим положением и даже жизнью Титу. Я рассказал ему всю печальную историю братоубийства, которая выглядела еще более отвратительной оттого, что мне удалось найти того врага, который выполнил приказ Домициана. Он содержит теперь винную лавчонку в Байе и торгует препаршивым вином. Не успел я закончить свое повествование, как мне пришлось чуть ли не силой удерживать Петрония, который рвался тотчас покончить с тираном. Он хотел заморозить его живым в ящике со льдом, чтобы Домициан на себе испытал то, что пришлось испытать бедному Титу. «Не беспокойся, — сказал я ему, — его сердце и без того уже превратилось в лед. На него это мало подействует». И вот еще что Мне пришлось немного покривить душой, сказав, что Норбаний тоже с нами.

— Что ты сказал? — тихо переспросил Нерва. — Едва ли ты поступил разумно, ведь они коллеги. А что если он спросит…

— Он не спросит, потому что поверил мне целиком. К тому же они не доверяют друг другу. Особых причин для волнений нет, я просто немного опередил события. Очень скоро и Норбаний будет на нашей стороне. Он человек нерешительный и побаивается Петрония. Когда же он узнает, что мы переманили к себе его коллегу, то у него не хватит мужества долго сопротивляться моим уговорам.

— Клянусь челюстями Цербера, ты затеял довольно рискованную игру, — отозвался Нерва, покачав головой. — Ну что ж, будем надеяться, что тебе лучше знать, что делать. Я сыграю роль, которую ты мне заготовил. Мне ведь выбирать не приходится, не так ли? Скажи Анаксагору, чтобы побыстрее присылал свое зелье. Я выпью его за смерть чудовища!

Глава 51

В вестибюле дома Марка Юлиана Ауриану встретил согбенный, дряхлый старик, который, казалось, совсем был готов рассыпаться в прах, но его удерживало от этого невероятное презрение к окружающему миру. Молодая служанка, робко приблизившаяся к Ауриане, чтобы дать ей шелковые тапочки вместо ее тяжелых, заляпанных грязью сандалий, называла этого старика Диоклом.

— Входи, прошу тебя! — нараспев и чуть подвывая, произнес Диокл. — Этот дом в твоем распоряжении.

От него, словно аромат тончайших благовоний, исходила неприязнь, и Ауриана восприняла его слова иначе, чем он сказал. В ее голове звучало: «Входи, раз уж ты здесь, но тебе следовало войти через черный ход». Диокл упорно отказывался посмотреть ей в глаза, но стоило Ауриане отвернуться, он принимался изучать ее бесцеремонным взглядом, который говорил: «Так вот, каково это экзотическое, невиданное животное, которое изловили в мерзлых лесах и доставили сюда. Вот, значит, из-за кого мой хозяин потерял рассудок и чувство вкуса».

Ауриана ощутила в своей груди неприятную тяжесть. «Он ведет себя так, как будто мое присутствие здесь неприлично. Но может быть, я придаю слишком много значения поведению одного плохо воспитанного человека? — подумала она. — Я дочь Бальдемара. Если он думает, что такое отношение унижает меня, то, значит, дурак он, а не я».

Посмотрев на Диокла прямо и открыто, Ауриана слегка наклонила голову и поблагодарила его.

Затем Диокл уведомил гостью, что его хозяина пока нет дома. После этого он многозначительно добавил, что Марка Юлиана срочно вызвали к императрице. В дальнейшие подробности он вдаваться не стал, посчитав это излишним. Небрежным жестом подозвав к себе двух служанок, стоявших, словно изваяния у овального бассейна с прозрачной водой, казавшейся темным зеркалом, зловеще поблескивавшем в свете светильников, он препоручил Ауриану их заботам.

Когда эти девушки молча повели ее через атриум, Ауриане показалось, что она очутилась в каком-то мрачном, роскошном царстве под землей, а сопровождали ее злые духи. Одна служанка шла впереди, другая — сзади. Похоже было, что они опасались, как бы Ауриана случайно не задела и не опрокинула какой-нибудь ценный бюст или вазу. Хотя обе девушки выглядели в этом доме такими же чужеродными телами, как и она, все же они сильно отличались от нее своей внешностью. У них были блестящие азиатские глаза, в глубине которых таилась веселое озорство. Их зубы сверкали перламутром и резко контрастировали своей белизной с чистой, темно-коричневой кожей. Небольшие сильные руки двигались, словно проворные рыбки в бассейне. На них были браслеты, отражающие сотнями бликов свет от стоявших повсюду светильников. Приглядевшись, она заметила разницу между ними. Та, что казалась старше и опытнее, смотрела на нее с плохо скрываемыми жалостью и сочувствием, в то время как другая смотрела на нее с настороженностью и опаской, словно перед ней был дикий волк, которого невозможно приручить.

Ауриану это удивило. Неужели Марк Юлиан не мог вышколить свою прислугу?

Вскоре она забыла о своих спутницах. Ее охватил детский восторг. Ведь сейчас ей удалось проникнуть во внутренний мир человека, который был и совратителем, и полубогом, и царем. Помещение, находившееся за атриумом, было таким огромным, что там вполне мог уместиться трон. Вдоль стен стояли высокие сапфировые колонны, которые, казалось, упираются в небеса, а в глубине зала и в самом деле находилось какое-то возвышение, с которого могли выступать ораторы. Затем они проследовали через коридор, увешанный с обеих сторон портьерами из тончайшего голубого шелка, затем через ряд смежных помещений, где находились предметы, от которых захватывало дух. Все окружающее Ауриана воспринимала не только глазами, а и всеми остальными органами чувств, она ощущала его подсознательно, поскольку новизна впечатлений и их обилие подавляли мысли.

Все вокруг отдавало ярким блеском, оживало скульптурными формами, словно боги преодолели хаос природы, придав ей порядок. Действительность смешалась с иллюзией. То, что казалось комнатой, оказывалось разрисованной стеной, бездонная пропасть оказывалась мозаикой, выложенной из плитки, обладавшей почти волшебными свойствами. Все поверхности были отполированными до зеркального блеска. Потолки, расписанные золотом, отражались в полах. Шеренга колонн, выстроившихся по всей длине перехода, зеркально отражалась на поверхности воды в расположенном рядом бассейне. В следующем помещении были расположены зеркала, до бесконечности умножавшие изображения богов и богинь. Ауриана шествовала сквозь лес светильников, выраставших прямо из пола или свисавших с потолка. Стены были отделаны мраморными плитами всех цветов и оттенков. Они были квадратными, прямоугольными. Ауриана поняла, что мастер способен выразить в мраморе любую мысль. Во всяком случае, тот, кто работал на Марка Юлиана, был настоящим художником, творцом. Ноги Аурианы утопали в коврах с нежным и плотным ворсом. При входе в следующий зал она на мгновение остановилась, не решаясь ступить на мозаичный пол, который сверкал, будто в него были вкраплены алмазы. Неужели ноги человека могут ступать по такой красоте? Но когда служанки равнодушно засеменили вперед, она с неохотой последовала за ними. Все смежные помещения разделялись шелковыми портьерами, и это сбивало с толку.

«Я спускаюсь в глубь волшебной горы, где хранятся все сокровища богов».

Время от времени на их пути стены сменялись рядами изящных колонн, а аромат цветов выдавал, что где-то рядом расположен сад. Иногда слышался звук плескавшейся рыбы или искусственного водопада. Однако большей частью вокруг царило спокойствие, располагавшее к размышлениям — самое ценное, что может быть в этом шумном городе.

Ауриане вместе со своими провожатыми пришлось пройти сквозь огромную клетку из слоновой кости, где резвились странные маленькие птички, которых ей прежде никогда не доводилось видеть. Охотиться на таких не было никакого смысла из-за их миниатюрности. Затем они прошли по каменному мостику через ручей, спугнув павлина. Вслед за этим открылся вид на пять последовательно расположенных палат, где все стены были испещрены нишами от пола до потолка. Ауриана догадалась, что это было книгохранилище с таким количеством книг, что не верилось, будто бы они принадлежат одному человеку. Целый лес книг, которые были, без сомнения, священными для Марка Юлиана, ведь его боги говорили с ним с этих папирусов.

Ее душа еще больше сжалась.

Как много покойников оживают на этих страницах! Он разговаривал со всеми мудрецами, а она знает лишь слова Рамис. Вот почему Ауриана считала, что кажется ему самой невежественной из всех женщин.

Однако вскоре ей стало понятно, что несмотря на всю роскошь, это жилище все-таки во многом отличается от того, что Ауриане довелось повидать в Риме. Оно казалось пронизанным духом человечности, мира и гармонии. Оно было совсем не похоже на виллу и сад Домициана, которые были построены для того, чтобы подавить человека своим величием. Здесь же душа чувствовала себя свободно, отдыхала. Ауриане пришло в голову сравнение с сеновалом, наполненным доверху свежим, пахучим сеном. Присутствие Марка Юлиана ощущалось повсюду. Оно было незримым, но явственно давало о себе знать, потому что хозяин дома жил в нем долгое время, так же, как дух Бальдемара всегда был в своем жилище даже в то время, когда он был на войне или в походе. При близком рассмотрении были видны признаки изношенности вещей. Было видно, что хозяин настолько привык к своему богатству, что просто его не замечал, полагая такой образ жизни вполне естественным. Она увидела стол, который выглядел так, словно на нем каждый день играли маленькие дети, а в другой комнате на полу лежал гобелен, протертый чуть не до дыр. Книги тоже были сильно истрепаны, многие их них лежали в самых разных и неожиданных местах.

Ауриана почувствовала, что богатство для Марка Юлиана — лишь средство достижения своих целей, но отнюдь не фетиш Он никогда не пользовался им, чтобы затмить кого-нибудь своей роскошью.

В душу Аурианы закралось чувство тревоги. Она зашла уже так далеко в этот лабиринт комнат, что без посторонней помощи не смогла бы выбраться отсюда. Она опасалась, как бы не попасть в ловушку.

Ауриана замедлила шаг. Служанка с надменной внешностью вздохнула, схватила ее за запястье и бесцеремонно толкнула вперед, словно та была лошадью, которую ведут на поводу.

— Убери от меня свои руки! — вскипела злостью Ауриана и вырвала свою руку у служанки. — Как ты смеешь?

На лице Аурианы появилось выражение возмущения. Служанка притворилась испуганной, а потом злорадно усмехнулась, потешаясь на грубым акцентом гостьи.

Почему они так обращаются с ней? У Аурианы вновь возникло ощущение тяжести на сердце, словно на нем лежал огромный камень. Диокл в вестибюле посмотрел на нее точно так же, как и Эрато, когда она попросила его о свидании. Все эти взгляды означали: «Нет, это не женщина».

Неужели и Марк Юлиан пришел к такому выводу? Неужели его по этой причине нет дома?

«Чепуха! Я просто схожу с ума! Этот дом, этот город заколдовали меня, и я впала в отчаяние».

А теперь, когда они все еще продолжали идти, Ауриане вдруг стало ясно, чего здесь не хватало. На стенах не висели ярко раскрашенные щиты воинов, не было здесь и копий, поставленных аккуратно вдоль стен. Верные дружинники не спали чутким сном, не снимая боевой одежды, на шкурах медведей и зубров, ими же убитых. И вообще, в этом доме ничто не говорило о профессии его хозяина. Кто он? Богатый торговец или один из вождей этого народа, достигшего небывалого совершенства в искусстве войны?

Это был храм отдыха и игр, не испещренный следами войны, осады или нужды. Наверное, таковы были дома всех великих людей в этом городе, дома, не похожие на обиталища воинов, хотя жители Рима командовали неслыханным количеством легионеров, разбросанных по всему свету. Это была власть, к которой Ауриана никак не могла привыкнуть, не видя ее атрибутов, отчего сама власть казалась незримой, ускользающей от понимания, зловещей.

«Оглянись, — сказала она себе. — Здесь никто не прислушивается ночью к вою волков и не спит с грудой камней под руками в ожидании нападения на рассвете. Никто в этом городе не трудится в поте лица, добывая себе пропитание, не пачкает себе руки кровью жертвоприношений богиням — покровительницам земледельцев, чтобы те не оставили их своими заботами и чтобы урожай не был скудным. Им не приходилось спать под дырявой крышей, через которую ручьями лилась вода, и тревожиться, как бы она не рухнула на головы домочадцев. Им не приходилось ломать голову над тем, каких животных убить, а каких оставить на зиму, потому что корма на всех никогда не хватало. Здесь римляне жертвуют Венере голубей, а их жилища ломятся от запасов пищи. Самая презренная чернь живет в Риме лучше, чем самые богатые люди моего племени. Там, где не приходится заботиться о еде и крове, дух может подняться на невиданную высоту и размышлять наравне с богами. Я — животное, у меня душа животного, потому что я всегда жила как животное. Все, что мне известно о жизни, здесь бесполезно и неприменимо».

Служанки, а вместе с ними и Ауриана остановились в помещении, где росли розы и полевые цветы, где стоял столик с вином и сладостями. Из этой комнаты открывался вид на освещенный факелами сад, поражавший своими необъятными размерами. С другой стороны примыкали термы с горячими и холодными бассейнами, служившими для омовения тела.

Та из служанок, которая была настроена к Ауриане более доброжелательно, провела ее в предбанник, где на скамье из черного мрамора уже лежали полотенце и туника из тонкого белого полотна.

Служанка показала на мохнатый плащ из телячьих шкур и грубую тунику.

— Ты должна выкинуть это.

Ауриане показалось, что девушка хотела добавить: «Твои вещи такие грязные, что их лучше спалить и огне»

Затем обе удалились в соседнее помещение, оставив Ауриану наедине с ее болью, которая все нарастала. Никто не сказал ей, как долго придется ждать возвращения Марка Юлиана, а гордость не позволяла спросить об этом самой. Это смахивало на попрошайничество.

Ауриана одна гуляла по саду. Мелкий гравий, которым были посыпаны дорожки, хрустел под ногами, когда она шла по аллеям из аккуратно подрезанного кустарника, лавра, гранатника и сосен. Время ползло очень медленно. Так ползают после зимы змеи, исхудавшие и обессиленные.

«Меня бросили. Разве этот старик по имени Диокл не сказал, что Марка вызвала к себе императрица? Нет, ты совсем с ума сошла, если начала думать об этом. Думать так — значит отравлять свой разум ядом»

Чтобы отвлечься от грустных размышлений, Ауриана стала думать о том, как лучше защитить этот дом от нападения. «Вдоль стен, с которых видна долина, я бы расставила лучников, а за ними на склоне холма — катапульту…»

Ожидание становилось невыносимым. Ауриана прошла мимо скульптуры Дианы, выраставшей из кустов и поражавшей совершенством своих форм. Хотелось прикоснуться к этой каменной плоти и убедиться в том, что это статуя, а не живой человек. Наверное, тело императрицы выглядит точно так же — блестящее, гармоничное, без единого изъяна, белое как первый снег, маленькие упругие груди, похожие на спелые сливы. В ней, без сомнения, соединилась красота всех женщин. Императрица Домиция Лонгина, которая, как знают все горничные и невольники, прислуживающие на кухне, влюблена в него.

Ауриана закуталась получше в плащ, словно дом следил за ней, а она хотела укрыться от его взгляда. Ей стоило огромного труда удержаться от слез.

Подобно спицам в колесе, дорожки сада сходились к центру, где глазам Аурианы предстал восьмиугольный бельведер, переливавшийся перламутром в лунном свете. Строение это отличалось таким хрупким изяществом, что его можно было принять за храм бога цветов. Бельведер казался живым существом, которое притаилось в ожидании. Внутри него должно было происходить что-то таинственное. Страх проник в сердце Аурианы.

Это был «дом», который ей привиделся в горячечном бреду. В нем совершалось священное таинство новобрачия. Зачем его здесь построили? Над бельведером повисла серьезная, полная луна. Ауриана завороженно вглядывалась в нее, чувствуя, как ее все больше засасывает трясина страха. Она стремглав рванулась по гравийной дорожке к освещенному портику, который принадлежал к миру реальных вещей.

Вбежав в помещение, где на серебряном подносе стояли кувшины, Ауриана уселась на кушетку. Сейчас лучше всего сделать глоток вина и успокоиться. Где-то за шелковыми гардинами прятались обе горничные, которые изредка перешептывались и хихикали. Несмотря на их досадное присутствие, впервые с тех пор, как Ауриана вошла в особняк Марка Юлиана, она почувствовала, что к ней понемногу возвращается уверенность.

«Ну уж вино-то я смешивать умею. В одном кувшине налито вино, а в другом — вода. Их нужно смешивать в равных частях. Неразбавленное вино пьют лишь работорговцы, воры и бродяги, живущие под мостами».

Она потянулась к кувшину с вином. «Не торопись, — увещевала она себя. — Держись как городская женщина. Уверенность в себе и изящество движений. Руки должны порхать в воздухе как рыбы, резвящиеся на поверхности воды».

Кувшин опрокинулся так внезапно, что Ауриана даже не успела его подхватить. Весь поднос оказался залитым вином, которое кроваво-красными каплями стекало на мраморный пол. Вино намочило и ее одежду. Как назло оно оказалось подслащенным медом, и теперь туника прилипала к коже. Из-за штор послышались сдавленные смешки. Ауриане стало ясно, что на нее глазели не только две служанки, проводившие ее сюда, но и вся остальная челядь. Ее лицо залил густой жаркий румянец. От стыда хотелось провалиться под землю. Она проклинала себя последними словами, называясь помесью верблюда и быка. Шрам на животе вдруг запульсировал острой болью.

«Какие подлые, злые люди, какая мелочная низость! — подумала она, подозревая слуг в злонамеренности. — Очевидно, они прекрасно знали, что этот кувшин обладает крайней неустойчивостью и специально поставили его на поднос. Иначе зачем им нужно было всем собираться там и подглядывать?»

В этот момент ее мрачные размышления были прерваны появлением симпатизировавшей Ауриане горничной, которая, не говоря ни слова, стала деловито вытирать тряпкой поднос и пол. Ауриана почувствовала на себе ее жалостливый взгляд, на который гостья ответила беззащитным и извиняющимся взглядом. Уверенная в том, что стала жертвой наглого подвоха, она испытывала к этой девушке благодарность даже за незначительное проявление симпатий.

Смешки прислуги поутихли.

— Ей место в хлеву, а не в доме благородного человека! — явственно услышала она чей-то голос.

Сердце Аурианы прыгнуло в груди и, превратившись в хрупкий стеклянный шар, разбилось вдребезги.

«Я не смогу жить среди этих людей, Я опозорю себя и своих предков. Я унижу его. Но ведь и он унижает меня таким приемом».

Медленно она встала с кушетки. Теперь до нее дошло то, что она начала смутно понимать еще тогда, когда она только вошла в дом. Как бы ни превозносила ее талант толпа, как бы ни забрасывали ее любовными письмами поклонники, здесь это не имело никакого значения. Во дворцах знати на нее будут всегда смотреть с плохо скрываемым презрением и любопытством, словно на аляповатую, забавную игрушку, которая представляет интерес лишь на несколько минут. Говорят, что их Император держит при себе шута — слабоумного юношу, которому поверяет важные государственные тайны. Здешняя челядь тоже считает, что Марку Юлиану она нужна примерно для таких же целей.

— Я должна идти, — сказала она служанке.

— Но… тебе нельзя.

Ауриана сделала шаг вперед и подошла вплотную к девушке.

— Я уйду, а ты покажешь мне дорогу, — произнесла она, не повышая голоса.

На лице Аурианы появилось выражение зловещего спокойствия, и служанка почувствовала себя неуютно наедине с этой женщиной, явно способной на самые жестокие поступки. Ей было известно, что Ауриана уже убила на арене многих гладиаторов, и она подумала: «Мне не приказывали держать ее тут силой. Мне вообще ничего не приказывали на этот счет. Мой повелитель должен был быть здесь и обо всем распорядиться».

И вот вся эта затруднительная ситуация разрешилась благодаря твердости характера Аурианы. Служанки передали пожелание гостьи Диоклу, который с неохотой согласился отпустить ее и послал гонца в Великую школу за эскортом, но на этот раз к подбору стражников подошли без должной тщательности. Были взяты первые попавшиеся шесть человек, преданность которых была под вопросом.

Ауриана хотела сразу же выйти в вестибюль, но потом заколебалась. Ее раздражала липкая туника. Она знала, что служанка, доставив ее в школу, сразу же уйдет, и ей придется до утра ждать в своей камере, чтобы умыться. И тут она вспомнила о роскошных термах с бассейнами. Почему бы не искупаться в них? Времени еще предостаточно.

С заплаканным лицом Ауриана повернулась и, сделав несколько широких, быстрых шагов, оказалась внутри помещения, где находился бассейн с холодной водой. Стены там были выложены красной помпейской плиткой, а потолок украшали великолепные фрески, изображавшие жителей морских глубин — резвящихся дельфинов, осьминогов, морских змеев. При свете бронзовых светильников, висящих прямо над водой, все эти фигуры, казалось, совершали разнообразные движения — плавали и кувыркались над головой. Вода в бассейне понравилась ей. Она была похожа на те обжигающие ледяным холодом потоки, в которых Ауриана купалась у себя на родине. Быстро скинув с себя противную липкую тунику, она нырнула в воду и увидела, как изображение Нептуна, выложенное мозаикой на дне бассейна, сразу же показалось распавшимся на части из-за искажения света в воде.

Она вынырнула на поверхность с головой, мокрой и гладкой, как у выдры, и стала плавать, рассекая воду мощными, размеренными ударами рук. В ее воображении руки были клинками, разрезавшими поверхность воды на ровные полоски. Она почувствовала некоторое облегчение — ведь теперь ей никогда не придется испытать смущение, показывая Марку Юлиану свое изуродованное шрамами тело. Ее слезы смешались с водой.

Да, это самое лучшее, что можно придумать в ее положении. Она чуть было не опозорила Авенахар, которой, став взрослой, пришлось бы выслушивать упреки соплеменников в том, что ее мать позволила врагу осмеять и опозорить себя, а когда она ему надоела, бросить ее словно уличную проститутку. «Из воинов моего племени обязательно найдется достойный человек, которого я полюблю», — подумала она.

Плавание отвлекло ее от мрачных мыслей и помогло забыться. Время теперь летело вперед, а она этого не замечала.

И вдруг откуда-то издали послышался звук шагов — это была тяжелая поступь мужчины. Ауриана подплыла к бортику бассейна и чуть не ахнула от неожиданности. Из темноты показался Марк Юлиан, который спешил к ней. Ауриана замерла в растерянности, не зная, что предпринять. Все ее тело инстинктивно насторожилось. На лице Марка Юлиана явно читались гнев и нетерпение. Как отчетливо проявились теперь его неприязнь и отвращение к ней! Ауриана горько сетовала в тот момент на свою наивную доверчивость. И как только она могла поверить в то, что этот человек любит ее?

Она вспомнила, что ее туника лежит у противоположного края бассейна, и, резко оттолкнувшись от бортика, поплыла туда, отчаянно работая руками. Однако одежда лежала слишком далеко, чтобы до нее можно было дотянуться рукой. И ничто не могло заставить Ауриану выйти из воды и обнажить перед Марком Юлианом свое тело. Она оставалась в воде по самый подбородок и старалась держаться поближе к стенке бассейна, чтобы скрыть шрам.

«Я попалась в ловушку! — лихорадочно думала несчастная женщина. — Как же выбраться из нее, не поступившись честью и достоинством?»

— Ауриана! Что все это значит? Почему ты уже послала гонца за стражниками? — голос Марка Юлиана отозвался многократным эхом и прозвучал резче, чем на самом деле.

— Оставь меня в покое. Я хочу уйти отсюда!

Ауриана почувствовала жар во всем теле, словно оно запылало от стыда. Даже холодная вода не могла остудить этот румянец, Она отплыла от края бассейна, опасаясь, что Марк Юлиан может попытаться насильно вытащить ее из воды. Теперь пространство между ней и тем местом, где лежала туника, казалось непреодолимым.

— Ты понимаешь, что ты натворила? — раздраженно произнес Марк Юлиан, чья фигура возвышалась над ней как статуя. — Любой из этих стражников может оказаться доносчиком и соглядатаем моих врагов!

Ауриана поспешила прижаться шрамом к стенке бассейна, настороженно следя за каждым движением Марка Юлиана, готовая в любой момент оттолкнуться от бортика руками и ногами.

— Отпусти меня! — ее голос задрожал, она чуть не расплакалась навзрыд. — Пожалуйста, подай мне мою одежду.

«Вот я и начинаю унижаться просьбами», — подумала Ауриана, чувствуя отвращение к самой себе.

— Ауриана! — сказал Марк Юлиан, успокоившись и стараясь говорить рассудительно. — Ты должна взвешивать такие вещи. Тебе трудно понять, насколько сложна расстановка сил вокруг меня и в каком положении я сейчас нахожусь. Почему же ты хочешь уйти ни с того, ни с сего? Что случилось?

— Ничего, — с досадой произнесла она, сузив глаза.

— Ну что ж, хорошо, что ничего не случилось. Все равно, выбирайся из воды поскорее, а то простудишься. Вот твоя одежда.

Он держал в руках не грязную тунику, а ту, другую, из тонкого белого полотна.

— Не волнуйся. Клянусь предками вплоть до Энея, что я не буду смотреть на тебя.

Заколебавшись, Ауриана помедлила немного. Затем, подтянувшись на руках, выбросила из бассейна свое гибкое, мускулистое тело. Она не сводила глаз со спины Марка Юлиана, не очень-то полагаясь на его слово. Наскоро обтерев тело огромным полотенцем, Ауриана стала облачаться в тунику и несколько раз больно укололась о застежки незнакомой конструкции, потому что ее глаза смотрели не на них, а на Марка.

Одевшись, Ауриана почувствовала себя увереннее.

— Теперь отведи меня в прихожую. Я совсем сбита с толку и не знаю, как выбраться отсюда.

— Ауриана, ты говоришь не то, что думаешь.

Он повернулся к ней лицом, выражавшим беспредельную грусть и усталость. Если бы не это, он был бы как две капли воды похож на статую Адониса. Ауриане стало мучительно жаль Марка Юлиана. Никогда еще он не был ей так дорог. Его голос звучал тихо и ласково.

— Я приказал Диоклу отослать этих стражников назад. Пойми, я не могу отпускать тебя ночью. Если на тебя не нападут воры или головорезы, то на голову может свалиться что-нибудь тяжелое и убить. Ночью жители верхних этажей обычно выбрасывают из окон на улицу всякий хлам. Поэтому тебе придется остаться здесь, — он помялся в нерешительности, не зная, как лучше выразить свою мысль. — У меня есть… палаты для гостей.

— Дай мне пройти, — мрачно произнесла Ауриана. — Ты видишь меня в последний раз.

Она восприняла его слова о палатах для гостей как оскорбление. Они означали для нее, что Марк Юлиан отвергал ее как женщину и теперь ясно давал это понять, чтобы у нее не возникло никаких заблуждений на этот счет. Значит, он с самого начала не собирался разделить с ней ложе. Слова, сказанные Марком Юлианом для того, чтобы снять напряжение, возымели совершенно обратное действие. Ауриана шагнула к двери, Марк Юлиан двинулся ей наперерез, пытаясь помешать ей уйти.

— Я хочу, чтобы ты объяснила, наконец, что произошло, — мягко проговорил он.

— Тебе больше не удастся насмехаться надо мной! Я презираю тебя! Отойди прочь!

Совершенно неожиданно для Марка Юлиана она быстро кинулась вперед, обежав его с другой стороны. Он выставил руку, пытаясь схватить ее за тунику, но опоздал. Она уже бежала по залам и коридорам, утопавшим в темноте. Выругавшись, Марк Юлиан выдернул из держателя факел и устремился за беглянкой, которая значительно опережала его.

— Ауриана! Прекрати это безумие! Остановись сейчас же! — тщетно взывал он к ней на бегу. — Что на тебя нашло? Стой!

Но Ауриана лишь ускорила свой бег, ничего не видя перед собой. Она надеялась найти вестибюль, но заблудилась в бесчисленных переходах и коридорах. На какой-то миг Марк Юлиан потерял ее из виду и тут же услышал грохот тяжелого стола, опрокинутого на пол. Раздался звон разбитого стекла. Повернув на этот звук, он побежал быстрее.

— Ты упадешь сейчас в пруд с рыбами! Остановись!

Он услышал громкий всплеск, вслед за которым на короткое время установилась тишина. Затем опять прозвучали быстрые шаги. Это означало, что Ауриана благополучно выскочила из пруда и побежала дальше. Она не знала, что бежит по кругу. Вот под ее ногами снова захрустел гравий, и она окунулась во влажную атмосферу, состоящую из испарений от сырой почвы и аромата трав.

«Сад. Но какой? Фрия, пусть он окажется самым близким к вестибюлю».

Светильники в саду уже были потушены, а луна, предсказательница судьбы, теперь мудро укрылась за облаками. Она стала охотником, расставлявшим силки и капканы для того, чтобы изловить ночь в сплошную, темную сеть.

Глаза Аурианы почти ничего не различали. Сосны больно хлестали ветками по лицу. Звук шагов Марка Юлиана становился все ближе и ближе. Он догонял ее. Ауриана стала метаться из стороны в сторону и совсем запуталась. Ею овладел беспричинный, безликий ужас, нахлынувший огромной, черной волной. «Моя судьба — судьба всего народа, судьба Бальдемара. Если он унизит меня еще больше, это отравит всю нашу кровь». Ауриана замедлила бег, инстинктивно почувствовав препятствие впереди себя. Так оно и было. Секундой позже она ударилась о решетчатую стену. Тут же появилась луна, стряхнувшая с себя плащ из облаков. Ауриана поняла теперь, что оказалась внутри прозрачного бельведера, который почему-то являлся к ней в снах. Все здесь было против нее. И луна, и бельведер словно сговорились выступить на стороне Марка Юлиана.

Минутой позже за спиной раздались быстрые шаги, а затем наступила тишина. Мрак Юлиан встал на пороге единственной двери, отрезав путь к выходу. От его факела исходил неровный дрожащий свет, наполнявший помещение странными тенями.

Тишину нарушало лишь громкое прерывистое дыхание Аурианы, едва сдерживающей слезы. Она забилась в самый дальний угол бельведера и чувствовала себя затравленным зайцем, попавшим в ловушку. Ее глаза сверкали яростью. «Он хочет отнять у меня последние остатки моего достоинства!» — подумала она. У нее возникло ощущение, что она ухватилась за гребень высокой стены, но не смогла перемахнуть через нее и медленно сползала назад. Собравшись с силами, она гордо подняла голову и бросила в сторону Марка Юлиана грозный взгляд.

Тот решил не приближаться к ней. Это могло лишь все усложнить. Грудь Аурианы вздымалась, и ему казалось, что он слышит удары ее бешено колотящегося сердца. Он подождал, пока у нее восстановится дыхание и дал ей время понять, что не собирается пересекать пространство, разделявшее их, по крайней мере до того, пока не получит ее согласия.

— Ауриана, ты должна выслушать меня, — его голос звучал ровно и убедительно. — Думаю, что ты не осознаешь своих действий, иначе бы не поступила так.

— Для меня здесь нет места, и тебе это прекрасно известно! — даже в гневе она внушала жалость, словно птичка, доверчиво клюнувшая приманку и попавшая в капкан. — Я не могу винить тебя за то, что ты захотел избавиться от невыносимой женщины, более похожей на дикое животное, но ты виноват в том, что сделал из меня посмешище. Ты оставил меня здесь одну с самого заката, а теперь я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни навсегда. Как бы ты ни старался, тебе не удастся украсть у меня силу и удачу, которыми наделили меня мои предки. Никогда!

— Меня долго не было, и ты начала строить догадки о том, что случилось. Они оказались неверными. Ты узнала истинную цену любви публики, состоящей из представителей моего народа не тогда, когда ты на арене, а за пределами школы. Ты предположила, что моя любовь точно такого же рода. Трудно понять, почему ты могла подумать обо мне так плохо. Неужели тебе не составило никакого труда забыть о моей любви?

— Мне далось это нелегко!

Спохватившись, Ауриана опять замолчала, словно в ее горле застрял не растаявший кусок льда.

— Ну что ж, пусть нелегко, но ты все же забыла о моих чувствах, хотя они нисколько не изменились, скорее наоборот. Я даже не могу выразить словами, как люблю тебя. Жаль, что ты не в состоянии этого почувствовать.

Ауриана стояла, не шелохнувшись. Тело ее застыло в напряжении. Слова Марка Юлиана воспринимались не только слухом, но всем ее существом. Ее чувства обострились до предела. Юлиан осторожно шагнул вперед. Ауриана еще крепче прижалась к стене, словно этим она могла сохранить между ними прежнее расстояние. Выражение ее глаз изменилось. Гнев постепенно начал исчезать, уступая место недоумению. Слова Марка действовали на нее как осторожный, чуткий массаж ушибленного места.

— Тебя не бросили и никто над тобой не насмехался. А если кто-то в моем доме проявил к тебе хоть малейшее неуважение, то он нарушил мой приказ. Мои чувства не имеют к этому никакого отношения.

— Я не буду жить среди людей, которые презирают меня, — хриплым голосом сказала Ауриана. — Зачем тебе притворяться? Ты должен понять, что я никогда не стану такой, как ваши женщины. Перестань играть со мной.

— Ты права во многом, Ауриана. Люди в этом городе жестоки ко всем чужеземцам. Они никогда не признают тебя своей, но я и не ожидал от них иного отношения. Дело в том, что я не собираюсь оставаться в Риме. Для меня не имеет никого значения то, что подумают обо мне мои соотечественники. Любовь не знает наций и обычаев. Что же касается моего отсутствия сегодня, то есть вещи, которые ты должна понять сейчас же. Ты даже не подозреваешь, в какой гуще интриг я оказался. Я не имею даже права рассказать тебе о них. Сегодня меня отвлекли очень серьезные дела, которые возникли совершенно неожиданно. Они не имеют никакого отношения к тебе. Я ожидал, что ты поймешь меня, поскольку в первом часу вечера я послал сюда гонца.

Он увидел, как глаза Аурианы начали смягчаться.

— Никакого гонца здесь не было, — быстро сказала она.

— Что? — удивленно переспросил Марк Юлиан и слегка повернулся.

Его лицо стало отстраненным и встревоженным. Он заходил взад и вперед по залу, словно хотел что-то немедленно предпринять, но, передумав, остановился. Поздно было пускаться в поиски, которые уже не дали бы никаких результатов, но наверняка насторожили бы Вейенто и его людей.

— Если гонец не прибыл, значит его уже нет в живых, — сказал Марк Юлиан с такой печалью в голосе, что у Аурианы перехватило дыхание. Она почувствовала, что тот переживает потерю близкого ему человека, и ей стало вдруг стыдно.

«Он послал гонца. А я бегала как малое дитя, потому что только дети не знают, кому и когда можно верить. А как бы женщина его племени повела себя на моем месте?»

— Со всех сторон я окружен волками, — продолжал он. — И с каждым днем этот круг становится все теснее. Но теперь у меня больше причин, чем раньше, бороться и побеждать. Ауриана, неужели ты могла поверить, что я отвернулся от тебя? Это жестокий самообман. Причина его — те мучения, которым ты подвергалась с самого начала твоего плена. Ты серьезно недооценила мою любовь.

С этими словами он посмотрел Ауриане в глаза и вдруг улыбнулся. Он вставил свой факел в канделябр и пошел к ней через весь зал медленно и терпеливо, словно человек, который старается поближе подкрасться к гнезду дикой птицы и не спугнуть ее. Ауриана стояла, опустив голову. Марк Юлиан осторожно положил руки ей на плечи и оставил их там, пытаясь таким способом передать ей тепло своего сердца. Тело Аурианы сначала сжалось и застыло, словно пружина. Казалось, оно сопротивлялось тому невыразимо приятному чувству, которое исходило от рук Марка Юлиана, но сопротивление было тщетным и таяло как снег под солнечными лучами. Марк Юлиан почувствовал, как Ауриана стала отходить, расслабляться. Мысленно он сравнил этот процесс со взятием крепости, когда стены уже разрушены, но защитники еще продолжают сражаться, понимая обреченность своих попыток. В ее глазах все еще оставались боль и тоска.

Сейчас Ауриана чувствовала себя как человек, внезапно сбросивший оковы кошмарного сна. Этот яд разочарования, отравлявший сознание недоверием, все еще находился в ней, и она не была готова поверить в новую реальность, где все было проще и соответствовало ее мечтам и ожиданиям.

— Если у тебя раньше не было причин презирать меня, — прошептала она, — то после сегодняшнего вечера они наверняка появились. Ведь я вела себя как дурочка. Я совершила большую ошибку, усомнившись в тебе и послав за стражниками. Сегодня страшная и зловещая ночь, Марк, ведь из-за меня ты можешь погибнуть.

— Это смешно, — он непринужденно улыбнулся и покачал головой. — Оставь эти мрачные мысли. Нет такой ситуации, которую нельзя было бы обратить в свою пользу, если, конечно, постараться как следует. Бедняжка, от тебя трудно было бы ожидать иных поступков. Здесь все для тебя ново и кажется диким. Не бойся. Весьма возможно, что ничего страшного не произойдет.

— Нет, должно случиться что-то нехорошее. Я вижу это так же ясно, как тебя сейчас. Из-за меня погиб мой отец, а теперь погибнешь ты.

— Перестань! Глупо лелеять в себе этот бесплодный фатализм, и я не желаю слышать, как ты растравляешь себе душу. Иногда что-то происходит, иногда не происходит. Также и человек — он иногда бывает внимательным, а иногда беззаботным. Не все в жизни непреодолимо. Не думай больше об этом. Я, например, вообще собираюсь выбросить это из головы, по крайней мере, до завтра.

Затем медленным, плавным движением он отвел в сторону ее мокрые волосы и увидел перед собой прекрасную шею. Он осторожно приблизил к ней свои губы и запечатлел нежный поцелуй. Тело Аурианы непроизвольно встрепенулось. С досадой и огорчением она осознала, что в ней помимо ее воли начали действовать какие-то мощные потоки желаний, влекущие ее к Марку Юлиану, заставляя ее искать его всем телом, как море ищет берег, желая соединиться с ним и не думая об отливе.

Марк Юлиан с облегчением подумал, что Ауриана наконец-то успокоилась, но к его изумлению она сжалась всем телом и отодвинулась от него, чтобы он не мог дотронуться до нее руками. Ее взгляд был туманным и неопределенным.

— Что-то здесь не так, — сказал Марк Юлиан и, шагнув вперед, нежно погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. — В чем дело?

— Марк, как ты думаешь… — начала было она, но вдруг замолчала, так и не высказав свой вопрос. Очевидно, в последний момент он показался ей неприличным, а может быть, она не захотела выставить себя в невыгодном свете.

— Если ты и в самом деле думаешь, что я буду смеяться над твоими страхами, значит, ты меня совсем не знаешь. Скажи, что тебя беспокоит?

Но Ауриана и в этот раз отвела глаза в сторону, не желая отвечать.

— Ничего, — решительно произнесла она наконец.

В подтверждение этому она прильнула к Марку Юлиану и, обвив руками его шею, стала уверенно целовать его. Но когда он ответил ей взаимностью и привлек ее к себе, лаская ее спину под туникой, она вдруг вырвалась из его объятий и попятилась прочь, словно робкий жеребенок. В темноте было видно, как заблестели белки ее глаз. Затем она скорбно потупила голову. Такое поведение скорее заинтриговало Марка Юлиана, чем обидело. Что-то внушало ей сдержанность, когда к ней прикасался мужчина. Может быть, он невольно нарушил какой-либо обычай ее племени?

— Прости, — с трудом выдавила из себя Ауриана. — Я разозлила и разочаровала тебя и… должно быть, я выгляжу в твоих глазах полной идиоткой. Давай покончим с нашей любовью прямо сейчас и распрощаемся, потому что обычаи моего народа совсем не похожи на обычаи твоего народа.

Марк Юлиан улыбнулся и в знак несогласия покачал головой.

— Нет, дело не в том. И я не собираюсь прощаться с тобой, пока тайна не будет раскрыта. Подойди сюда и сядь.

Приблизившись к нему, Ауриана с неохотой села на каменную скамейку, перед которой стоял низкий столик из полированного гранита, опиравшийся на бронзовые изваяния трех борзых собак. На нем стояла широкая ваза, доверху наполненная такими фруктами, каких ей еще ни разу не доводилось видеть. Ауриана прислонилась спиной к решетчатой стене, увитой виноградом, который напоминал своеобразный гобелен. Сейчас все это помещение казалось ей существующим в ином мире, словно они расположились где-нибудь во владениях гипербореев[20].

— Верно, ты разочаровала меня, но не в том смысле, в каком ты думаешь. Я не мальчик и не стану злиться из-за того, что сегодня ты не ляжешь со мной в постель. Я мужчина, который хочет провести с тобой остаток своих дней, сколько бы их ни было отпущено судьбой. Много или мало — все равно. Сомневаюсь, однако, в том, что нам удастся прожить вместе более года, а если мы проведем это время в раздорах, то винить в этом придется только самих себя. Разумеется, меня огорчает, что ты питаешь ко мне недоверие. Если сейчас между нами вырастет стена отчуждения и непонимания, то ей суждено будет стоять до самой нашей смерти. Ты должна рассказать мне все. Если тебя удерживает стыд, то знай, что я буду судить об этом не так уж строго, как тебе может показаться.

Слова, которые она хотела сказать, жгли ей язык словно каленым железом. Наконец, ей удалось собраться с силами и с закрытыми глазами она начала говорить.

— Марк, как, по-твоему, должна выглядеть женщина, каким должно быть ее тело?

— Странные вопросы ты задаешь!

Если бы на ее лице не была видна настоящая боль, Марк Юлиан непременно бы рассмеялся вопреки только что данному обещанию.

— Отвечай же, пожалуйста! — сердито проговорила Ауриана.

Она сидела, неподвижно уставившись невидящим взглядом на фрукты. На нее по-прежнему давил страх оказаться высмеянной.

«В это невозможно поверить! — подумал Марк Юлиан. — Рядом со мной находится самое храброе создание, которое я когда-либо встречал в жизни — женщина, которая в одиночку на лошади врезалась в ряды Восьмого легиона. Тогда она была уверена в своей гибели, а сейчас боится раздеться передо мной. Как странно и непоследовательно проявляется в человеке отвага!»

Он почувствовал огромное сострадание к ней, которое полностью завладело его сознанием.

— Я не могу так сразу ответить тебе, — нежно и терпеливо ответил он, — потому что не думал об этом серьезно с юношеских лет, впрочем, как и любой нормальный мужчина. Разве ты не понимаешь, что для определения красоты женского тела нет раз и навсегда установленного канона, в который она обязательно должна вписаться. Все тела красивы по-своему.

— Ты и вправду так думаешь? — недоверчиво спросила Ауриана.

Она повернулась к похожей на призрак статуе Дианы, которая, казалось, парила над кустами роз.

— Я не такая, как эта богиня! — показав на нее, с грустью произнесла Ауриана.

Марк Юлиан с трудом подавил улыбку.

— Ты внушала бы скуку и отвращение, если бы была на нее похожа. Эта Диана выглядит слишком капризной и слишком ухоженной, словно ей пришлось принять слишком много молочных ванн. Как бы там ни было, такое совершенство легко купить за деньги. Оно быстро приедается. Сердце же нельзя купить.

— Ты подумаешь, что на моем теле слишком много мускулов и шрамов.

— Кто внушил тебе такие мысли? По-моему, раньше тебя не тревожили такие заботы.

— А теперь ты считаешь меня смешной.

— Нет, это печально, а не смешно. Мне трудно поверить в то, что ты мучаешься из-за такой чепухи, — Марк взял ее руку и стал рассматривать с нарочитой серьезностью. — Возьмем к примеру эту руку. С моей точки зрения она совершенна. Почему? Потому что ее формы изящны. Но это не единственная причина. Она красива потому, что принадлежит тебе. И точно так же обстоит дело с остальными частями твоего тела. Я говорю это вполне серьезно.

— Ты говоришь это сейчас, а завтра скажешь другое.

— Я не могу в это поверить.

Марк Юлиан схватился за голову. Он не знал, каким еще способом можно было доказать ей подлинность своих чувств. Ауриана смотрела на него в тревоге и ждала. Ее глаза настороженно поблескивали в свете факела. Марку Юлиану было понятно, что она хочет услышать от него новые объяснения и заверения. И тогда он решил, что должен прекратить эти бессмысленные попытки, потому что подобные вещи доказать словами невозможно, даже если их хватает для того, чтобы заполнить тысячи манускриптов. Он мог лишь констатировать истину и ждать, пока она поймет ее чувствами, но не разумом. Этот процесс был схож с усвоением организмом лекарства и требовал времени. Марк Юлиан подумал, что это время очень быстро иссякает. А на самом деле его буквально сжигало желание овладеть ей этой ночью. Ее близость сводила с ума. Все ее черты возбуждали его. Правильный, чуть припухлый женственный рот, огромные, прозрачные глаза, полные тоски, манера хмурить брови, размышляя над его словами, привычка зябко перебирать плечами, опасаясь сказать какую-нибудь глупость, многообещающая округлость ее полных грудей, обтянутых туникой. Сколько же еще придется переносить эту пытку?

Затянувшееся молчание становилось все более неловким для обоих. Тогда Ауриана взяла инициативу на себя и стала задавать Марку Юлиану простые житейские вопросы о его жизни. Между тем незаметно для него, словно тень солнечных часов, она придвигалась к нему все ближе и ближе. Марк Юлиан сидел очень тихо, стараясь не шелохнуться, словно он приручал дикую белку, которая приближалась пугливо и настороженно, готовая в любую секунду убежать прочь. Казалось, прошла вечность, прежде чем он почувствовал на своей щеке ее теплое дыхание, а вслед за этим она быстро зарылась лицом в его тунику и затихла. Марк осторожно обнял ее за плечи, стараясь делать это как можно естественнее, и на этот раз она осталась в его объятиях. Он подумал, что это шаг к победе. Однако доверие, оказанное ему, было слишком хрупко и ненадежно, его можно лишиться, сказав одно-единственное неверное слово.

Он нежно погладил ее голову, понимая, что сейчас она нуждается в спокойствии, а не в физической близости. Необходимо было выжидать. Если бы он овладел Аурианой сейчас, испуганной и дрожащей, это бы не имело ничего общего с актом истинной любви. Этот миг наслаждения достался бы ему ценой безвозвратной потери Аурианы. Затем он вспомнил о Домициане, партнерами которого были пленницы и наложницы, о молодых патрициях, проводивших все свое время в театрах и термах. Добившись удовлетворения своей похоти, все они воображали себя победителями, которые вторглись и покорили мятежную провинцию. «Нет, — подумал Марк Юлиан с отвращением, — если уж я хочу вызвать в ней желание, то должен действовать не так, как все эти сладострастные и себялюбивые негодяи».

Взгляд Аурианы упал на вазу с фруктами.

— Что это такое? Фрукты или камни?

Ее голос шел теперь откуда-то из глубины и приобрел мягкий, бархатистый оттенок. Это означало, что настроение Аурианы начало меняться в лучшую сторону.

— Это гранаты, — ответил Марк Юлиан и, отрезав от плода ломтик в форме луны, поднес его ко рту Аурианы. — Их еще называют каменными яблоками. В старину полагали, будто они приносят бессмертие. Ешь семена, а не мякоть.

Ауриана подозрительно уставилась на гранат, а затем чуть-чуть дотронулась до него кончиком языка. Ощущение оказалось приятным, и она откусила небольшой кусочек.

— О, ты укусила меня за палец. Не волнуйся, ничего страшного не произошло, — улыбнулся Марк Юлиан.

Тонкие струйки красного сока стекали по его руке к локтю. К его удивлению Ауриана стала медленно слизывать этот сок, робко проводя языком по руке Марка Юлиана. Это мягкое, почти неощутимое прикосновение заставило его испытать невероятное наслаждение и страх, что в любой момент он может лишиться этого чувства. Очень скоро Ауриана съела этот ломтик, и ему пришлось отрезать еще. Точно так же он поднес его к губам Аурианы. Он даже немного сжал пальцами гранат и выдавил из него сок. На этот раз Ауриана действовала языком более уверенно и слизала сок с его запястья до локтя, легонько щекоча кожу, покрытую мягкими светлыми волосами. В то же самое время она внимательно наблюдала за ним. Ощущение этого влажного, настойчивого языка, который двигался по его руке так, словно искал чего-то, начало сводить его понемногу с ума. Это не походило на прикосновение женщины, одержимой Эросом. Ауриана вовсе не пыталась возбудить его, но странным образом именно поэтому его желание все более увеличивалось. Ее ласки были ни с чем не сравнимы и шли из глубины неиспорченной души, по-детски наивной и оттого еще более дорогой. Ни одна женщина в его жизни не могла вызвать в нем такое желание, какое вызывала Ауриана.

«Кажется, она даже не подозревает, что доставляет мне нестерпимые мучения, — подумал Марк Юлиан, — ибо я настолько сгораю от страсти, что боюсь даже шелохнуться».

Наконец он решился и привлек Ауриану к себе. Его руки заскользили по мягкой, бархатистой коже, он наслаждался ее упругим, стройным телом. От кончиков его пальцев исходила невидимая энергия, вселявшая в Ауриану радость и уверенность. Они просили, успокаивали, но не требовали. Марк Юлиан хотел сначала убедиться, что Ауриана полностью избавилась от сомнений и тревог.

И очень скоро она дала ему такое доказательство. Взяв его руку, она просунула ее под тунику и положила ее на свою обнаженную грудь. У Марка Юлиана захватило дух от этой сказочной неожиданности. Вся жизнь вдруг превратилась в одно прекрасное, неповторимое мгновение. Он обхватил ладонью одну грудь и слегка приподнял ее, ощутив в руке нежную тяжесть. Грудь не умещалась в ладони, и Марк Юлиан, отпустив ее и чуть дыша, провел рукой по всей ее окружности. Его движения были медленными, полными бескрайней нежности и заботы. Ауриана почувствовала, как ее тело захлестнули волны удовольствия и понесли в вихре наслаждения. Ее чувства рвались наружу. Не выдержав, она вскрикнула. Ее плоть неудержимо стремилась к Марку Юлиану, стремясь раствориться, слиться с ним в едином порыве страсти.

Ее дыхание стало глубоким и решительным. Ее тело превратилось в горячую, жидкую среду, которая обволакивала Марка Юлиана со всех сторон. Не в силах больше противостоять страсти, Ауриана прижалась к нему всем телом. Сознание сделало последнюю слабую попытку выразить протест: «Ты падаешь в пропасть забвения, а он не подхватит тебя». Но чувства возразили: «Об этом беспокойся завтра, а не сейчас». И вот она полностью отдалась на волю горячих волн страсти. Теперь ничто не могло помешать ей удовлетворить желание. Точно так же цветок не может не раскрыться или полноводная река не может не выйти из берегов.

Если бы у Марка сохранилась способность рассуждать, то он пришел бы к выводу: «Мне не нужны больше никакие доказательства ее любви и желания близости со мной». Но все мысли исчезли. В этот миг луна праздновала свою победу.

Бережно подняв Ауриану на руки, Марк Юлиан решил отнести ее в свои покои — она сильно поранила свои босые ноги о гравий садовых дорожек. Он несколько переоценил свои возможности и слегка покачнулся, делая первые шаги. Ауриана тихо рассмеялась. Ее забавляло, что она оказалась такой тяжелой. Когда они миновали потушенные светильники, установленные до обеим сторонам сводчатого входа в спальню, Марку Юлиану невольно пришло на ум сравнение с факелами, которые держат участники свадебной процессии, в то время как жених, взяв на руки невесту, переступает порог ее нового дома. Грусть пронзила его сердце при мысли о том, что и свадебная ночь, и все последующие ночи брачной жизни будут заключаться в этих минутах и часах.

Ауриана закрыла глаза. Ее охватило приподнятое настроение от ощущения того, что ее несли на руках. Она чувствовала силу, не свою, но и не враждебную, угрожающую смертью. С этой силой не было необходимости бороться. Открыв глаза, она обнаружила, что находится в помещении с низкими потолками. Это создавало иллюзию полной безопасности от чьих-либо посягательств и домоганий. Все стены были увешаны гобеленами различных оттенков красного цвета. Помимо этого в одну из стен была уложена плитка из полированного лунного камня, в которых отразились фигуры Марка Юлиана и Аурианы, когда он проносил ее под висячими светильниками. Маленькие язычки пламени плясали в позолоченных рамах зеркал и картин, отчего рябило в глазах как при мираже. Марк Юлиан опустил ее на что-то мягкое. Ауриана догадалась, что это была постель, хотя ее уровень был гораздо выше уровня других спальных кушеток, которые ей доводилось видеть. Постель находилась в нише, куда вел вход арочной формы. Благодаря этому опочивальня казалась обособленной от остального пространства. Ауриана буквально утонула в пышной, набитой шерстью перине. Она продолжала держаться за Марка Юлиана, который лег рядом с ней. Откуда-то доносился вселявший бодрость и оптимизм звук журчащей воды, напоминавший о первозданной природе.

Они представляли друг для друга тайну, которую им предстояло открыть одновременно. Ауриана осыпала его лицо и шею страстными поцелуями. Затем, подстрекаемая жаждой его тела, стала срывать с него тунику. Не находя застежек, она разрывала упрямившуюся ткань руками. Внезапно оголившиеся плечи и грудь Марка Юлиана, по-своему красивые, привлекли к себе ее взгляд. Она вбирала в себя гладкую, блестящую кожу и твердые мускулы, рельефно выделявшиеся под ней. Ауриану охватило неудержимое желание ощутить все это своим телом. Не в силах сдерживаться, она бросилась на Марка Юлиана и, лаская его грудь одной рукой, другой рукой стала искать его заветную плоть. Когда ей это удалось, она схватила его обеими руками и попыталась вонзить в свои пылавшие огнем чресла, предвкушая наслаждение, которое ей пришлось ждать несколько лет. Но случилось неожиданное.

Марк негромко засмеялся и, взяв ее за руки, поцеловал их, поднеся к своим губам. Ауриана удивилась и встревожилась: неужели она опять сделала что-то не так?

— Медленнее! — сказал Марк Юлиан, продолжая смеяться. — Ведь ты сейчас не на арене, где надо спешить, чтобы опередить смерть.

Он бережно уложил ее на ложе, восхищаясь красотой ее лица, выражавшего ничем не испачканную страсть. В ее глазах играли озорные огоньки, которые означали, что она хочет подзадорить его, поиграть с ним. Но их уже затягивала пелена чувств.

— Между ареной и постелью есть существенная разница! — продолжал Марк Юлиан, лаская ее лицо.

— Какая? — изобразив полное неведение, спросила Ауриана и насмешливо изогнула брови.

— То, что происходит на арене, кончается быстро, а то, чем занимаются в постели, должно продолжаться как можно дольше.

Ауриана ущипнула губами руку, которая ласкала ее щеку. Бережно и тщательно, словно снимая кожу с персика, Марк стянул с нее тунику, постепенно обнажая ее грудь и живот. Она встала на колени и сильно прижалась к нему, вдавив в него молочно-белые округлости своих грудей. Ощутив ими щекотание волнистых волос, покрывающих грудь Марка Юлиана, Ауриана глубоко вздохнула, почувствовав новый прилив желания. Они пробыли в таком положении довольно долго, словно стараясь увековечить этот момент. Их охватила волна восторга от того обстоятельства, что они пересекали последний рубеж, разделяющий их, и теперь ничто не мешало им физически наслаждаться друг другом.

Марк отодвинулся, и они принялись осторожно ощупывать, исследовать друг друга. Они сидели, прижавшись друг к другу, почти нагие, и между ними шло соревнование — кто кого обгонит по количеству поцелуев. Они то отодвигались, то вновь сближались, словно желая испытать чувство первого прикосновения их тел. Она вновь потянулась рукой вниз, желая потрогать то, что отличало ее от Марка Юлиана. Забавляясь, она прихватывала губами его щеку и терзала рукой его мускулистое плечо. Марк же со все более разгорающейся страстью покрывал тело Аурианы поцелуями, начав с горла и продвигаясь дальше с нарочитой медлительностью. Гибкое тело Аурианы по-змеиному изогнулось, и она откинулась, содрогаясь в конвульсиях, словно Марк Юлиан прикасался прямо к сердцу. Почувствовав его губы на своей груди, Ауриана оцепенела, а потом свернулась в клубок. Ей показалось, что до нее дотронулись кусочком льда, который обжег ее плоть. И все-таки она успокоилась и расслабилась, опять подставив грудь губам Марка Юлиана. Почувствовав, что ее грудь начинает уставать от его неуемных ласк, Марк Юлиан двинулся дальше, облобызав ее живот и откинув в сторону складки туники, которые мешали ему. Где-то поблизости была ее рана, недавно заживший красный рубец. Нежные, но настойчивые поцелуи действовали как сказочный бальзам, постепенно стирая память о боли, причиненной мнительностью Аурианы. Она осознала, что эта физическая рана не имеет такого большого значения, как она придавала ей ранее. Главную боль ей причиняла рана в душе. И перед ней вновь вставали картины ее униженной и разоренной родины, которая, как и она, была беззащитной. Но все же это был ее единственный дом, ее единственное прибежище для тела и для души. Она чувствовала себя усталой изгнанницей, растением, лишенным корней, а Марк был добрым волшебником, возвратившим ее израненную душу на место, в тело Аурианы. Его руки продолжали потихоньку двигаться вниз, и цель этого продвижения не сразу стала ясной, так как он часто останавливался и опять принимался ласкать ее рот, щеки и груди Один раз у нее возникла мысль, что она не заслуживает такого удовольствия в то время как ее народ голодает и мучается под чужеземным игом. Но вскоре она перестала думать об этом. Движения рук Марка Юлиана, ласковые и непреклонные, вызвали в ней другой голос: «Ты давно заслуживаешь этого».

И вот Марк замер над тем местом женского тела, которое доставляло столько удовольствия и позора. Он намеревался это поцеловать. Она осознала это намерение и вздрогнула, охваченная противоречивыми чувствами. Ее тело насторожилось и оцепенело. В голове зазвучали предостережения матерей и бабушек. Перед глазами вновь предстала сцена, увиденная в детстве — жрицы прогоняют одну деревенскую женщину с наголо обритой головой через ворота Кабана, а затем ведут ее в болото, чтобы утопить там с камнем на шее. Этому наказанию она подверглась за то, что осквернила свое тело, переспав с путешественником-чужеземцем. Но тут же Ауриана поняла, что вся ее стыдливость была поражена нелепым страхом.

«Если я отвергну его ласки, он посчитает меня глупой женщиной, невежественной в тайнах любви».

В ее сознании уже образовывался серьезный разрыв с прежней жизнью и сознанием, сформированным этой жизнью. Она уже давно начала формировать свое новое сознание, основываясь на новых требованиях жизни и любви. Фрия была богиней любви и проповедовала ее во всех формах. В этом мире Ауриана познала простой закон жизни: все движется в двух направлениях, в сторону любви или от нее.

Марк Юлиан почувствовал, что Ауриана чем-то встревожена. Он остановился, нежно лаская ее бедра и успокаивая. Негромким мягким голосом он утешал ее, стараясь вселить уверенность. Когда через несколько секунд ее тело снова расслабилось и потеряло настороженную жесткость, он возобновил свои поцелуи. Наконец совершилось то, чего Ауриана подсознательно опасалась с самого начала и что разрушило все вековые представления и запреты, которые она восприняла с молоком матери, все, чему учили ее женщины их племени в детстве и отрочестве. Она ощутила, как язык Марка Юлиана прикоснулся к самому интимному месту. Для Аурианы наступил миг блаженства. Все окружающее исчезло, ее укачивало волнами первобытного наслаждения. Ее организм не желал ничего, кроме этого, она боялась только одного — чтобы это не кончилось.

Конвульсии наслаждения бросали ее из стороны в сторону, она извивалась и испускала стоны. Изо рта обильно текла слюна. Тело находилось в состоянии абсолютной свободы. И вдруг внутри ее появилась пустота, которая начала расширяться. Ауриана стала бороться с Марком, она желала ощутить в себе его плоть, но он сопротивлялся, навалившись всем телом на ее бедра так, что она не могла пошевелиться. Он заставлял ее испытывать все новые и новые пытки наслаждения. И вот она ощутила взрыв внутри себя, изрыгнувшийся из нее наружу. Ауриана изогнулась всем телом и в оргазме впилась в Марка Юлиана ногтями, а он убрал свой язык, сполз с ее бедер и, потянувшись, лег повыше.

Ауриана повернулась к нему своим раскрасневшимся лицом и прижалась к его телу. Прошло некоторое время, и она содрогнулась от желания, почувствовав прикосновение мужского естества. Своим бедром Марк Юлиан решительно раздвинул ее ноги. Ауриана приподняла низ живота и бедра, стремясь побыстрее найти чреслами предел своих мечтаний. Ей стало до боли приятно от сознания своей беспомощности и беззащитности, когда, наконец, этот предел мечтаний, покачиваясь, как таран перед штурмом ворот крепости, прикоснулся к ее чреслам. Однако Марк Юлиан лишь поддразнил ее. В отчаянии она сильно укусила его за плечо, к счастью, не до крови.

Марк Юлиан чуть отстранился, тихо смеясь, затем спокойно взял в руки ее лицо и посмотрел в глаза. Он боялся, что необузданная страсть может сблизить их тела, но не души. В этот хрупкий и ответственный момент он торжественно произнес ее имя и поцеловал в глаза и в рот. Он сделал это очень бережно, словно прикасался к очень хрупкой вазе. Затем осторожно, но вместе с тем решительно вошел в нее, а она приняла его, ощутив ритмичные плавные движения, которые проникали в ее самые нежные глубины.

Ауриана лежала спокойно, словно мертвая, но внутри она бурлила. По ее конечностям струился горячий мед. Его движения превратились в ее собственные, разница между телами стерлась. Однажды он остановился и, повернув лицо к свету, наслаждался видом ее затянутых поволокой страсти глаз. Затем, обрушив на ее ухо, шею и рот град поцелуев, возобновил ласки. Он стал двигаться внутри ее очень быстро, но ей все равно было приятно. Марк Юлиан прекрасно улавливал момент, когда пламя страсти вздымалось очень высоко, и слова становились бесполезны. Ауриана потеряла счет времени. Ночь прошла или целый месяц, ей было все равно. Их сердца и души слились воедино, спаянные накрепко телесной близостью. Так сливаются два полноводных потока. Однажды она оседлала его верхом, упиваясь видом его превосходной мускулистой груди, напрягшейся под весом ее тела, а затем она упала на спину, опять отдаваясь в его полновластное владение. Теперь его движения были похожи на мягкие, упорные удары, безостановочно, с огромной энергией вгонявшие плоть в ее чресла. Марк Юлиан подводил ее к финалу, поднимая в заоблачные вершины. Она же, побежденная его любовью, пыталась как можно полнее отдаться ему.

И вот оба, наконец, почувствовали себя полными хозяевами своих движений и стали творить чудеса, то замедляя темп, то убыстряя его до сумасшествия. Они были одной вселенной, их старания полностью слиться друг с другом увенчались успехом. Он содрогнулся в ее объятиях, став таким же беспомощным, как новорожденный, который жмется к материнской груди.

Его тело ожило, когда он в последний раз погрузился в нее, а она, охватив его руками за ягодицы и подняв ноги высоко вверх, постаралась как можно дольше удержать его в себе. Умиротворенность и покой окутали ее как золотой дым, она в своем воображении плыла над черным бездонным океаном, в котором все омуты и водовороты исчезли, а под ней оказался тихий мелкий залив с теплой водой. Здесь был конец мира, здесь же было его начало. Она проплыла сквозь мифическую полутьму, ощущая ласковое прикосновение играющих лучей рассвета. Все в жизни тесно переплелось и казалось, что так было всегда. Ауриана дышала не воздухом, а любовью. Она с восхищением и благодарностью взирала на мощное мужское тело, которое, обмякнув, лежало на ней. Память о потоке наслаждений все еще окутывала ее теплой, туманной, золотой дымкой, и сильнее всего эту дымку чувствовали чресла и бедра. Ауриана лежала очень тихо, стараясь не беспокоить Марка Юлиана. Его драгоценная тяжесть, вдавившая ее в перину, помогала ей удерживать при себе все воспоминания и не давать им испариться.

Очнувшись, Марк Юлиан стал сдвигаться в сторону.

— Пожалуйста, не шевелись! — прошептала она.

— Я же раздавлю тебя.

— Мне все равно, только не двигайся!

Их взгляды встретились, и оба они тихо рассмеялись, опять почувствовав единство, которое пришло к ним в молчании и которое не могли заменить ласковые слова, даже если их произносить годами.

Ауриана заснула обнаженной, закинув ногу на Марка Юлиана и взяв его за руку. Ее голова покоилась на его груди, она опять стала ребенком Ателинды и лежала на своей соломенной постели, как это было в те дни, еще до пожара. В этом мужчине она нашла и родину, и клан, и друга.

Марк Юлиан проснулся раньше и долго лежал, наблюдая за ней. Ауриана довольно забавно посапывала и причмокивала во сне, словно маленький щенок, а между тем он все больше беспокоился об их будущем. Что теперь они должны были делать, приобретя друг над другом такую сверхъестественную власть? С одной стороны ему было много известно о ней, а с другой — почти ничего. Согласится ли она оставить свой народ, чтобы жить с ним? А если это произойдет, не будет ли это тем же самым, что поимка дикой лани где-нибудь в глухом лесу и содержание ее потом в загоне? Разве у него и без нее было мало забот? Теперь речь шла о жизни и смерти, в то же время было необходимо по-прежнему плести нити заговора, чтобы ускорить гибель Домициана. И вот на его плечи свалился еще и этот груз. Но он понял, что это жизнь, и никуда от нее не деться.

Когда мы боремся за наши жизни, мы боремся за любовь.

Ауриана — не обуза, не камень на шее, она находится в естественном центре всей его деятельности. Это, разумеется, создает неудобства. В этом позднем, зрелом возрасте он обнаружил еще один элемент, еще одно слагаемое, из которого состоял его мир: огонь, вода, знания и Ауриана. «Судьба здесь сыграла со мной свою злую шутку и сделала одновременно с этим самый дорогой подарок. Это конец свободы и одновременно ее начало. Теперь я не могу спокойно трудиться или просто существовать, не ощущая рядом присутствия этой бесхитростной и мудрой подруги, которая будет смотреть на меня своими наивными, искренними глазами. Моя обязанность — защитить ее даже в том случае, если мне не удастся защитить самого себя. Она не должна сражаться с Аристосом. Я не допущу этого. После сегодняшней ночи я больше не буду прислушиваться к ее доводам. Мой порыв спасти ее так же естественен и понятен, как борьба любого животного за свое выживание. Не остановить ее — значит смириться с мыслью о ее смерти, а это все равно, что убить ее самому. Я поставлю ее перед выбором: либо она откажется от своего замысла, либо я уеду без нее. Нет, это не правильно. Нельзя ей угрожать тем, что я не в силах сделать. Я просто прикажу ей не вступать с ним в поединок и сделаю это в категорической форме. Если она не послушает меня, я организую убийство этого подлеца. Необходимо только выждать, пока заговор не увенчается успехом. Если Домициан будет мертв, Аристос сразу потеряет свое влияние. Шум, который поднимут его приверженцы, быстро уляжется. Да, это единственный выход».

Ауриана проснулась перед самым рассветом, почувствовав, что находится в незнакомом месте. Ее организм отреагировал на это привычной настороженностью, но затем в памяти начали всплывать нечеткие, смутные воспоминания, пронизанные наслаждением, а рядом с ней находилось другое существо — любимый мужчина. Она придвинулась поближе к нему, ее переполняло желание прижаться к его телу, ощутить тепло его гладкой кожи. Она положила на него руку и лежала в полусне, не желая просыпаться и вставать. Постепенно ее одолела дремота. Она ощутила себя беззаботным примитивным созданием, плавающим неглубоко в море сна. Все ее сознание и тело было пронизано любовью, словно солнце своими лучами пробило толщу воды и нашло ее. Однако желание ощутить в себе плоть Марка Юлиана пробудило ее окончательно. Вскоре ее рука заскользила по груди партнера и, задержавшись там на несколько секунд, поползла по животу. Однако достать так далеко, как бы ей хотелось, не удавалось. Она села, и это разбудило Марка Юлиана. Он проснулся тотчас же с совершенно ясной головой и, перекатившись к краю ложа, встал на пол, возвышаясь над Аурианой. На подушки падали разноцветные лучики восходящего солнца, светившего через окно, застекленное цветными витражами. Ее лицо, все еще хранившее на себе остатки ночных наслаждений, тоже ожило под этими лучами, Ауриана смотрела на Марка Юлиана туманными глазами и ощущала тихую, умиротворяющую радость от присутствия этого человека. Он бережно убрал с ее лба прядь волос и поцеловал.

— Дорогая моя! — нежно произнесли его губы.

Его рука опустилась вниз, как бы действуя сама собой, и коснулась ее мягкой груди. На Марка Юлиана опять накатила волна желания, и он сжал Ауриану в объятиях.

— Да, — сонно сказала она. — Я хочу еще.

Не желая слишком беспокоить ее, он осторожно повернул Ауриану на бок и вошел сзади, раздвинув ее ягодицы. На этот раз их совокупление не было похоже на плавание в утлой лодочке по бурному потоку. Это было тихое путешествие во сне, призрачном, словно редкий дым. Они плыли по поверхности спокойного пруда. Их плавание закончилось лишь тогда, когда солнце стояло высоко в небе, и вся спальня горела в его лучах как в огне.

* * *

Ауриана стояла, одетая в плащ с накинутым на голову капюшоном. Она была готова к возвращению в школу. Покинуть особняк Марка Юлиана ей предстояло через черный ход, который выходил в переулок. В конце его начинался квартал Субуры. По мнению Марка лучше всего было подождать до полудня, когда узкие улочки будут запружены толпой, в которой можно без труда затеряться. Ауриану должны были сопровождать две девушки, прислуживавшие на кухне, которые в это время всегда отправлялись на базар закупать продукты. Кто такая эта женщина в плаще — им было неизвестно, но по пути предстояло сделать крюк, пройти по улице Книжников, где женщину должны были принять под свою опеку шесть стражников, переодетых вигилами, которые будут сопровождать ее до конца. Если шпионы врагов Марка Юлиана увидят ее и попытаются проследить за ней в толпе, то никаких конкретных доказательств для своих сомнений они так и не получат. Нет ничего необычного в том, что женщина-гладиатор, имеющая колоссальную популярность отпущена на прогулку по городу с охраной.

Опять Ауриану обступал со всех сторон большой и жестокий мир, в котором слабым не было места.

Закончив утренний прием своих клиентов, которых набралось более двух сотен, Марк Юлиан присоединился к Ауриане. Теперь он выглядел моложе, словно прошедшая ночь вытеснила из памяти все печали и трагедии его не столь уж короткой жизни. Его привлекательность очень расстроила Ауриану, в которой вспыхнула подсознательная ревность к своим возможным соперницам. Они-то не будут терять времени в ее отсутствие.

Марк Юлиан угадал выражение в ее глазах.

— Даже и не думай срывать с меня это, дерзкая девчонка! — сказал он, улыбаясь и показывая на только что одетую тунику.

Он нежно поцеловал ее. Ауриана спрятала свое счастливое лицо у него на груди. Так они простояли довольно долго в тишине, изредка прерываемой приглушенными любовными восклицаниями.

— Марк… — сказала Ауриана спустя несколько минут. — Я давно хотела кого-нибудь спросить, но не осмеливалась, боясь впасть в богохульство.

— Спрашивай, пожалуйста! Я люблю заниматься богохульством.

— Какое значение имеют жертвоприношения на арене?

— Трудный вопрос! Мне бы очень хотелось видеть в них хоть какой-то смысл, тогда было бы не так стыдно говорить о них. Когда-то эти жертвоприношения действительно имели значение. В древности на похоронах знатных людей устраивались поединки преступников. Этот обряд имел своей целью умиротворить богов подземного царства, и убитый преступник должен был стать слугой умершего и сопровождать его в путешествии по другому миру.

— Ну, а сейчас… ведь мы не делаем ваши урожаи богаче и не приносим вам победу над врагами, да и покойникам все равно. Мы выступаем не на похоронах, а на праздниках. Значит, мы умираем просто так, на потеху толпы?

— Боюсь, что дело обстоит именно так.

— Это навлечет проклятие на весь ваш народ.

— Да. И я полагаю, что мы уже прокляты. Но не все римляне такие кровожадные. У любого народа встречаются люди, не согласные с теми или иными его обычаями…

— Мне это достаточно хорошо известно. Всю мою жизнь меня упрекали за то, что я не похожа на других, за то, что думаю не так, как они…

Ее речь прервалась потому, что Марк Юлиан отстранил ее от себя и, держа обеими руками, пристально посмотрел ей в глаза.

— А разве нельзя это похвальное стремление к самостоятельности мышления обратить на обычай кровной мести? Какое значение имеет то, что большинство твоих соплеменников считают месть необходимой? Ведь убийства из мести тоже бессмысленны.

В ее глазах появилось упрямое выражение и обида, словно какой-то прохожий, случайно задев ее, разорвал ей одежду. Однако вскоре на смену им пришли грусть и смятение. Зная, что удар пришелся по самому больному месту, где ее прежде монолитные представления начали давать трещину, Марк Юлиан решительно продолжал.

— Ауриана, посмотри мне в глаза. Ты должна бросить эту бессмысленную и вредную затею. Во имя нашей любви я настаиваю на этом. После того, что было между нами этой ночью, мысль о твоем поединке с Аристосом невыносима для меня. Ты не должна драться с ним!

Ауриана отвернулась, не в силах вынести взгляд Марка Юлиана, полный любви и тоски. «Я не должна говорить ему, что уже слишком поздно, что день и час уже назначены. Я слишком хорошо знаю его характер. Он будет вести себя как зверь, загнанный в угол, и сделает все, что в его силах, чтобы помешать мне исполнить завет предков. Его власть и влияние простираются повсюду, он пойдет на любую хитрость. Нет, я не могу рисковать. Однако умолчать — значит солгать. Эта ночь породнила нас, а обман родного человека — большой грех. Опять случилась беда, судьба распорядилась так, что во мне борются между собой два человека. Я не могу одновременно служить своему народу и хранить верность Марку. На первом месте для меня всегда были соплеменники, ведь все мы вышли из чрева Урдр, и ничто не сможет нас разделить. Нет, он не должен знать».

— Ауриана! — он увидел в ее глазах замешательство и обрадовался, подумав, что она откликнулась на его призыв. — Ты ведь понимаешь, что после сегодняшней ночи мы оба обязаны жить и жить вместе. Разве страсть любви совместима со страстью мщения?

У нее кольнуло в сердце, и на мгновение показалось, что глазами Марка Юлиана на нее взирает Рамис.

— Святая месть — не порождение ненависти, — быстро ответила она. — Это печать любви к своему народу.

До нее дошло, что слова прозвучали глухо и неубедительно, словно заученная наизусть роль, которую актер повторяет без вдохновения.

— Тебе вдалбливали эти понятия еще до того, как ты научилась говорить.

Дверь в сознании Аурианы отворилась, а затем быстро захлопнулась. Слова Рамис вызвали в ней какую-то неприятную настороженность. «Месть, моя маленькая умненькая дурочка, не существует…»

— Ну что ж, я подумаю об этом.

«Еще одна ложь. Теперь я дважды проклята. Земля разверзнется и проглотит меня».

— У тебя осталось не так уж много времени на раздумье, Ауриана.

Он осторожно поднял ее подбородок и заставил посмотреть в глаза.

— Если ты захочешь уехать вместе со мной, ты должна быть готова к отъезду сразу после августовских ид[21] вне зависимости, останется в живых Аристос или нет. Остается четыре месяца. У меня есть серьезные сомнения, что тебе удастся вызвать его на поединок до этого срока. Я должен знать, что ты собираешься делать.

— Я сразу могу ответить тебе — я уеду с тобой, чтобы там ни случилось с Аристосом, живой он будет или мертвый.

«Если эти слова окажутся неправдой, — подумала Ауриана, — меня уже не будет в живых, а значит, не о чем беспокоиться».

Она немного помолчала.

— Куда же мы отправимся, ведь нас везде могут преследовать!

Она понимала, что теперь не сможет жить среди своих соплеменников так, как жила раньше, но слугой своего народа она останется навсегда. Существо, вылупившееся из скорлупы и выросшее, уже не может поместиться в ней снова, даже если склеить каждый ее кусочек. Так и прежний мир Аурианы, который она все еще любила, стал унылым и тесным для нее, словно дом для ребенка, где прошло его безрадостное детство. Она думала о городах, через которые ее провели по пути сюда, в Рим, о свитках папирусов в библиотеке Марка Юлиана — эти вещи, однажды увиденные, невозможно забыть. Они освещают разум, зажигают его огнем любознательности, и он начинает медленно гореть. Аурианой овладело желание узнать о том, что было написано в сагах других народов. Города тоже заключали в себе тайны, которые она хотела раскрыть. Она знала, что может лишь наблюдать за этими мирами с близкого расстояния и удивляться. Ей суждено было занимать именно это место, на границе двух миров.

— Только в этом проклятом, бесчеловечном городе все запрещено, — ответил Марк Юлиан. — В северных провинциях тебя примут без особых осложнений. Я уже годы готовлюсь к тому, чтобы покинуть Рим, но сначала нужно покончить со всеми делами. Скоро к причинам моего отъезда прибавится еще и опасность для моей жизни. В Верхней Германии для меня строится вилла, она скоро уже будет готова. Эта земля находится рядом с большой рекой, от которой до того места, где проживает твой народ, не больше одного дня езды на лошади, так что ты часто сможешь навещать своих соплеменников, участвовать в ваших праздниках, приносить жертвы вашим богам, помогать тем из твоих сородичей, кто еще остался в живых. Ты пользуешься в своем народе большим уважением, и это поможет нам сохранять мир. Мы найдем твою дочь, и я буду растить ее как свое собственное дитя. Я буду занимать там незначительную должность. Возможно, настанет день, когда меня отзовут, но сейчас рано тревожиться об этом. Ауриана, сможешь ли ты жить в таком месте? Но все равно, это единственная возможность для нас жить вместе и не подвергаться преследованиям за наш брак, который запрещен по римским законам.

— Преследованиям за что?

— За наш брак, Ауриана. Я думаю, что это решено между нами. Я никогда не помышлял об ином.

— Твои римляне скорее разрешат тебе жениться на свинье или козе, — глаза Аурианы засверкали горечью и гневом. — Ты идешь против всех ваших законов. Зачем даже говорить о таких вещах?

— В этом мире не существует таких законов, которые нельзя было бы обойти. Да, когда ты станешь вольноотпущенницей, то будешь принадлежать к самым низким слоям общества, но декрет Императора может изменить твой статус. Так оно и произойдет. Когда приспеет время, я попрошу, чтобы тебе предоставили статус свободнорожденной.

— Но ведь я и так была рождена свободной!

— Конечно. Я в этом не сомневаюсь. Но есть такой термин, употребляющийся в судах. Ты попала в рабство. То, кем ты была при рождении, ничего не значит для магистрата. Когда тебя освободят, ты будешь именоваться вольноотпущенницей, и в этом качестве тебе никогда не позволят стать членом семьи сенатора. Клеймо рабства должно быть стерто с тебя целиком. Это случается довольно редко и только по личному указу Императора. Однако у меня есть основания надеяться, что когда придет время, мне не откажут в этой просьбе, — он привлек Ауриану к себе. — Почему ты упорно думаешь, что я буду любить и уважать тебя меньше, чем если бы ты была римлянкой?

— Ты опережаешь мои мысли. Дай мне время обдумать все, — проговорила она охрипшим голосом.

От всего услышанного у Аурианы перехватило горло. Ее изумление постепенно сменялось опасливой, робкой радостью. Она почувствовала, как ее тело согревается приятной волной тепла. Он и в самом деле хочет жить с ней, он не собирается насытиться ею и, устав, бросить. Это было первой возможностью войти в новый круг родственников, и Ауриана задрожала, смутно осознав, какие перед ней открываются возможности. Его богатства могли затмить сокровища царей. Она могла бы одарить богатыми подарками своих сородичей и спасти от смерти голодающих, дав им пищу. Авенахар стала бы богатой невестой и смогла бы найти себе достойного мужа несмотря на свое смешанное происхождение. У Аурианы появилось ощущение, что она стоит на пороге, за которым начинается новая прекрасная жизнь. Та жизнь, которая оставалась позади, виделась словно сквозь странный прозрачный занавес, сотканный из сладкой грусти и страстных желаний. Ей очень хотелось протянуть туда руку, приподнять этот занавес и влить бодрость в сердце той женщины, которой она была сама и которая все время ждала в конце света, оживить родственников и друзей, погибших ужасной смертью на войне. Впереди ее ждала жизнь полная блеска, которую она разделит с Марком целиком или частично. С нее будет снято проклятие, налагаемое за убийство человека, родственного по крови. И в этой жизни она будет жить так, как угодно богам.

Либо смерть на арене.

— Я вижу, ты опечалена чем-то. Может быть, ты хотела бы выйти замуж за кого-нибудь другого?

— Боюсь, ты прав. Парфянский царь попросил моей руки, так что ты опоздал.

Она ущипнула его губами за шею. Марк рассмеялся и взъерошил ей волосы.

— Сказать по правде, Марк, ты оказал мне огромную честь, удивил и безмерно обрадовал меня. Но сегодня я ничего не могу ответить тебе. Мне неизвестно, что меня ждет.

В этот момент ей вспомнилось полуночное путешествие на остров Рамис и тревожные слова Веледы: «…или ты сможешь пойти по широкой дороге к луне». Судьба подарила ей царство, от которого ей, возможно, придется отказаться.

— Среди нас есть женщины, которые не могут выходить замуж, потому что они посвящены земле, как Рамис, например. Я не знаю, почему я говорю все это, ведь мне вовсе не хочется быть святой, но если мне придется стать ею, у меня не будет свободного выбора и…

— Замолчи! В тебе бродит целая туча тревог и сомнений. Подожди хотя бы пока все это произойдет. Не нужно бояться раньше времени. А сейчас мы должны поговорить вот о чем: что делать, если ты останешься в живых, а я — нет.

— Этого не должно быть! — прошептала она. — Иначе я обращу свой меч против себя!

— Выкинь это из головы. Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня. Мне теперь будет труднее выполнить намеченное мною. Я не желаю даже слышать подобные разговоры. А теперь послушай меня внимательно. Если вдруг мои дела пойдут худо, мою собственность конфискуют. В этом случае ты не должна даже близко подходить к этому дому, ты поняла?

Ауриана молча кивнула.

— Они заберут мои поместья и все, на что только смогут наложить свои лапы. Но я предвидел такой оборот дела и много припрятал. Я хочу, чтобы большая часть этих сокровищ досталась тебе, чтобы даже после моей смерти ты ни в чем не нуждалась. Беспокоиться тебе особенно не о чем. Если только Эрато не сделает совсем глупую ошибку в выборе партнеров для тебя, ты заработаешь себе освобождение. Вот что ты должна сделать. Я поручил все своему вольноотпущеннику, живущему в Вейи. Тебе придется отправится туда.

И он перечислил имена и места. Она старалась все это запомнить, а на глаза уже наворачивались слезы.

— Но ведь ты же еще пользуешься доверием и благосклонностью Императора, несмотря на то, что случилось, — наконец тихо сказала она. — Зачем думать об этих вещах?

— Ты даже не представляешь себе, как быстро можно впасть в немилость. На Домициана часто находит полоса бешеной подозрительности ко всем окружающим, и в такие дни особой опасности подвергаются те, кто пользуется его благосклонностью.

— У тебя, наверное, составлен план, как избавить мир от тирана, не так ли? — внезапно спросила Ауриана, испугав этим вопросом себя и его. Слова взялись неизвестно откуда, но сказав их, она поняла, что не ошиблась.

«Откуда ей это известно?» — молнией пронеслось в голове у Марка Юлиана. В висках сразу же застучали молотки тревоги. Неважно откуда. Она обладает сверхъестественной, нечеловеческой проницательностью. Для нее это также обычно, как нюх для собаки и острое зрение для орла. Хвала Немезиде, что Вейенто, Монтаний и вся их шайка не так проницательны, как она.

— Ты осуждаешь меня, что я бросила вызов одному человеку, — продолжала Ауриана, — но ведь ты сам воюешь против всей гвардии и всех прислужников Императора!

— Ладно, хватит об этом, — нежно произнес Марк Юлиан. — Ты должна забыть о своей догадке, ибо она предвещает беду. Я поклялся не говорить об этом, иначе многие смелые мужчины и женщины могут распрощаться с жизнью. В такие времена необходимо держать язык за зубами.

Обняв Ауриану за плечи, Марк Юлиан проводил ее до массивной дубовой двери, за которой начинался крутой спуск в переулок.

— Ауриана! — произнес он, взяв ее лицо в свои руки. — Тебе не следует беспокоиться обо мне. Мои шансы на успех куда выше, чем твои в схватке с Аристосом. Кроме того, если бы я не был наделен необычайными способностями выкручиваться из любых положений, то сейчас бы не разговаривал с тобой.

Этот аргумент мало утешил Ауриану. Она пытливо изучала его лицо, словно хотела запомнить навсегда, если видела Марка Юлиана в последний раз.

— Мы встретимся снова и скоро, — сказал Марк Юлиан и по ее глазам понял, что она изо всех сил старается верить ему, но тщетно.

Вдруг она дотянулась до него губами и поцеловала так крепко, словно хотела оставить в нем частичку своей души. Затем они отстранились друг от друга, и он натянул на ее голову капюшон, как следует закрыв им лицо. Покончив с этим, он открыл дверь.

— Прощай! — вымолвила Ауриана дрожащим шепотом.

— Ауриана! — произнес он, остановив ее перед самыми ступеньками крыльца. — Теперь ты веришь в мою любовь к тебе?

Она кивнула в знак согласия не в состоянии произнести ни слова, потому что от волнения ее голосовые связки изменили ей. Она не хотела выходить на улицу, переполненную людьми, и содрогнулась в рыданиях.

— Постарайся не забывать об этом! — сказал Марк Юлиан, непринужденно улыбаясь.

В ответ она снова кивнула и дотронулась до его руки. Затем появились две служанки, и все трое отправились вниз по переулку.

Глава 52

— Благородная Юнилла! — прозвучал резкий юношеский голос слуги Вейенто, одетого в голубую ливрею. Это был подросток из Каппадокии с лицом мрачного Эроса и вытянувшийся слишком быстро. Перестав пользоваться им для постельных забав, Вейенто все забывал заменить кем-либо этого переросшего красавчика со ставшей сутулой долговязой фигурой и прыщавым лицом. Когда Юнилла проходила мимо него, шурша складками своего шелкового полупрозрачного одеяния цвета морской зелени, парень смерил ее нахальным взглядом, как бы говоря: «Жизнь и так тяжела, а тут еще приходят всякие шлюхи и начинают подбрасывать дрова в огонь под котелком, который и без того кипит вовсю». Юнилла обратила на него не больше внимания, чем на какую-нибудь дворняжку, трусливо рычавшую из-под крыльца. Она с надменным видом предстала перед Вейенто, который усердно трудился в своем кабинете в Западном дворце, просматривая лежащие на подносе признания, вырванные под пытками, доносы, перехваченные письма, записи подслушанных разговоров. Он собирал доказательства для судебного преследования еще оставшихся в живых врагов Домициана, засевших в Сенате.

Вейенто грубо приказал слуге убираться прочь, заодно отослав из кабинета двух пожилых писцов. Оставшись наедине с Юниллой, он холодно улыбнулся ей, слегка наклонив голову, но так слабо, что этот жест приличия можно было и вовсе не заметить. Вместо глаз у него были два ярких, злых огонька в глубоких, как у совы, впадинах. Острый нос, придававший Вейенто сходство с акулой, еще больше заострился и вытянулся вперед со времени их последней встречи. Плоть отставала от костей, словно он гнил на корню. Юниллу это развеселило. «Не в прок тебе кровь твоих многочисленных жертв!» — со злорадством подумала она.

— Итак, чему я обязан этим бесчестьем? — его голос прорезал тишину, словно кинжал, брошенный опытной рукой наемного убийцы. — Неужели трибуны Цирка стали слишком тесными? Или ты пришла замолвить словечко за своих сестричек-проституток, у которых только что отняли право наследования имущества? А может быть, ты заблудилась и потеряла способность здраво соображать? Гладиаторская школа находится в противоположном направлении.

И он ткнул костлявым, как у скелета, пальцем в сторону Великой школы. Глаза Юниллы сузились и жалили как скорпионы.

— Заткнись, ты, противный, скользкий, вонючий змей! Сточные канавы и те чище, чем те педерасты с которыми ты спишь. Не поручусь, что у каждого из них две ноги, — говоря это, Юнилла намекала на пристрастие Вейенто к скотоложеству, которое он, в отличие от своей любви к мальчикам, тщательно скрывал. — Я принесла тебе подарок, которого ты не заслуживаешь.

— О, боги, ты окончательно распустилась после того, как тебе разрешили остаться жить в этом городе, — осклабился Вейенто. — До меня дошел слух, что добропорядочные граждане Паннонии, куда собирался тебя сослать наш Император, послали ему благодарственное письмо, узнав о том, что он изменил решение.

— Не сомневаюсь в этом, но готова прозакладывать свою голову за то, что они испугались меня потому, что кто-то им внушил, что я спала не с Аристосом, а с тобой, — заставив Вейенто в бессильной злобе скрежетать зубами, Юнилла продолжала. — Ты будешь слушать меня или тебе хочется ругаться со мной целый день? Еще одна грубость — и я ухожу, а это значит, что ты упустишь случай схватить его за шиворот как раз тогда, когда я поймала, наконец, его с поличным.

— О ком это ты говоришь? — насмешливо спросил Вейенто, явно не желавший иметь дело с наглой посетительницей.

Юнилла проигнорировала его вопрос.

— Я отдам его тебе, но только после того, как наш божественный Император снизит налог с моего поместья в Норикуме. Это будет справедливо, так как заморозки погубили там весь урожай.

Вейенто гулко расхохотался.

— Ты будешь говорить о деле или торговаться со мной? Я нужен тебе, а не наоборот, продажная тварь, пропахшая спермой рабов-гладиаторов, которую ты, подобно ненасытной пиявке, высасываешь из их фаллосов. Императору ничего не нужно от тебя, о чем бы ни шла речь! Он не желает больше иметь с тобой дела.

— Я назначила вполне разумную и умеренную цену. Тебе это нужно больше, чем мне. За последние десять лет между тобой и нашим дражайшим Марком Аррием Юлианом особой любви не наблюдалось.

— Допустим, что так, — Вейенто махнул своей паучьей, испещренной синими жилами рукой, еще более противной из-за того, что она была унизана тяжелыми золотыми перстнями. — Давай, выкладывай, что у тебя там, да побыстрее.

Юнилла подошла поближе и понизила голос до зловещего шепота.

— Я располагаю свидетельством двух стражников из Великой школы, утверждающими, что в полночь им поручили отвести эту женщину… вернее, дикое животное в образе женщины, которое слывет сейчас царицей арены, из его дома обратно в школу. Она была там, ты понимаешь это? Марк Юлиан, питает к ней какую-то извращенную страсть. Я уже однажды обвинила его в этом перед Императором. Тебе известен тот случай. Тогда этот порочный человек оклеветал меня. А после того, как меня удалили, Марк Юлиан, желая оправдаться, наверняка солгал Домициану, иначе его уже бы не было в живых. Он наверняка уверил, что с этой Аурианой у него ничего не было. Все это время он вел себя чрезвычайно осторожно. Я это знаю, потому что мои люди уже несколько месяцев наблюдают за его особняком. Но в этот раз он почему-то потерял бдительность, и стражники предали его. Посмотри! Прочитай это, и ты заплачешь от радости.

Она бережно расправила на столе свиток папируса, где были записаны показания стражников. Когда Вейенто прочитал их, у него на лице появилось злорадное выражение. От злобы к Юнилле не осталось и следа, все его мысли были направлены на Марка Юлиана. Он и Юнилла вновь стали союзниками.

— Да, это интересно, крайне интересно, но нужно учесть, что мы имеем дело с могучей фигурой, человеком, чье влияние трудно переоценить. Показания двух жаждущих вознаграждения стражников вряд ли помогут нам свалить того, кто на протяжении многих лет был правой рукой Императора. Он запросто оправдается и выйдет сухим из воды, как проделывал это десятки раз прежде.

— Но это лишь часть моего замысла, слушай теперь дальше. Во-первых, ты покажешь Домициану этот документ, чтобы подготовить почву и заставить его думать в нужном направлении.

— Вот как, моя храбрая газель? — произнес Вейенто, ухватившись за тяжелый золотой медальон, висевший у Юниллы между грудей, и осторожно потянув за него, привлек ту поближе к себе якобы для того, чтобы поближе рассмотреть украшение, на котором была изображена Изида. — Клянусь Венерой, ты меняешь религии чаще, чем любовников.

Он тяжело задышал и похлопал рядом с собой по деревянной скамейке.

— Присаживайся сюда, Юнилла. Кстати, что случилось с той странной сектой любви, в которую ты вступила в прошлом месяце? По-моему, это более подходило тебе. Чем это пахнет от тебя так обворожительно? Гиацинтом, не так ли?

— Откуда мне знать? — раздраженно буркнула Юнилла, выпрямившись и отскочив в сторону. — Моя одежда пропиталась этим запахом, когда носилки задержались перед похоронной процессией, где окуривали катафалк какими-то благовониями. Хоронили человека, убитого тобой. Если не возражаешь, я лучше постою.

Вейенто пожал плечами, напустив на себя безразличный вид.

— У меня есть сведения от самого Аристоса. Их знаем только он и я. Он не задумался бы убить меня, если бы узнал, что я раскрыла все.

— Ты хочешь сказать, что Аристос разговаривает во сне? — перебил ее Вейенто, которого вдруг охватило странное, зловещее веселье. — Или он выболтал тайну после того, как вы совокуплялись всю ночь и вспотели как лошади?

— Смейся, смейся, Вейенто, но от этого человека я узнала кое-что весьма пикантное. То, что ускользало от глаз и ушей твоих соглядатаев, хотя ты и платишь им немалые деньги из государственной казны. Аристос будет сражаться в паре с той амазонкой на августовских играх. Попомни мои слова, это правда. Аристос сам устроил этот поединок. Он убежден, что Ауриана наложила на него проклятие, от которого можно избавиться лишь собственноручно убив эту ведьму мечом и при свете белого дня. Они будут драться переодетыми, вот почему никто не помешает им. Ты, конечно, спросишь, какое тебе дело до этого. Так вот, объясню тебе. Никто не знает об этом, даже Марк Юлиан. Уж если я кого-то хорошо знаю, так это его. Я хорошо знаю, как работает его извращенный, коварный ум. Когда ему станет известно, что уже назначен день поединка, он сойдет с ума. Это верно как то, что я дышу. Он обязательно устроит покушение на жизнь Аристоса. Ты должен идти со всем этим к Домициану. Показания стражников выведут его из равновесия. Возможно, хватит и одного этого. А если не хватит, вы с Императором можете расставить нашему дорогому Марку силки. Домициан не заставит себя особенно упрашивать, чтобы помочь тебе. Это доставит ему больше удовольствия, чем месяц, состоящий из процессов над изменниками. В назначенный день ваше подставное лицо сообщит Марку, что его возлюбленная дикарка встала на путь, чреватый ее гибелью. Затем сделайте так, чтобы Аристоса открыто пригласили под каким-нибудь предлогом во дворец и отнимите у него охрану. И пусть обо всем знает Марк. Пообещай Домициану, что он увидит, как по дороге на Аристоса нападут. Арестуй покушавшихся, которые наверняка будут. Это так же неизбежно, как после лета приходит зима. Под пыткой они назовут имя того, кто их послал. Домициан уже вполне созрел для того, чтобы подозревать Юлиана в неверности, и достаточно будет маленького камешка, чтобы вызвать страшный камнепад.

— Он не захочет рисковать жизнью Аристоса вне арены. Бессмысленная трата прекрасного боевого зверя в расцвете сил — вот как он назовет такой план.

Однако несмотря на это возражение Юнилла заметила, что он мысленно уже сделал поправки к ее плану, который был лишь наброском.

— Если все устроить с толком, для Аристоса не будет никакого риска. В распоряжении Домициана есть все средства, чтобы предотвратить нежелательный исход покушения. Даже сама мысль о риске абсурдна. Подумай лучше о вознаграждении.

— Да, вознаграждение… — задумчиво повторил Вейенто. — А разве сбросить этого прожженного мошенника и прохвоста с его высокого насеста уже само по себе не является вознаграждением? И вот что я скажу тебе: ему удавалось уцелеть так долго лишь потому, что мы с тобой действовали врозь. А сейчас подойди ко мне поближе, моя маленькая мышка, моя воркующая голубка!

Верхняя губа Юниллы изогнулась изящной дугой, выражая крайнее отвращение.

— Даже мои носильщики возбуждают во мне большее желание, чем ты.

В глазах Вейенто появилась смертельная ненависть, но он тут же справился со своими чувствами. Зашелестев своими шелками, Юнилла повернулась и пошла к выходу. В этот момент она была похожа на разноцветную птичку с взъерошенными перьями. Остановившись у порога, она добавила свистящим шепотом:

— Если в тебе столько же здравого смысла, сколько коварства, ты не станешь называть мое имя Императору.

— Разумеется, — охотно согласился с ней Вейенто. — Мне бы очень не хотелось превращать все это в дурно пахнущую шутку. А теперь убирайся отсюда, пока не напустила здесь блох. Клоаки должны работать бесперебойно. Иди и заставь еще одного борца или колесничего почувствовать себя мужчиной.

* * *

Пришло лето и принесло с собой тучи мух. Зной и жара выгнали бедняков из их жилищ в каменных многоэтажных домах, превратившихся в раскаленные печки. Люди стремились к уличным фонтанам. Сырой болотный воздух наполнялся запахом гниющей падали — на улицах и переулках валялись дохлые кошки и собаки, которых никто не убирал. На тротуарах и мостовой лежали раздавленные ногами прохожих цветы и перезрелые фрукты. Из канав пахло слитым туда прокисшим вином и медом. И хотя летом улицы Рима никак нельзя было назвать людными, этим летом они были особенно пустыми. Только всплески мощного рева, звучащие как раскаты далекой грозы, подсказывали путнику, вновь прибывшему в город, что большая часть населения находится в Колизее или в цирке.

Домициан запретил сенаторам уезжать в их загородные поместья, как это практиковалось в прошлые годы. Причиной для такого решения были непрекращавшиеся процессы. Сенаторы были нужны Императору, чтобы раскручивать и дальше чудовищный маховик репрессий, судить и выносить приговоры своим бывшим коллегам. Сам Император редко выходил за пределы дворцовых садов. Теперь он стал избегать даже Игр, поскольку находил, что шум приводит в полное расстройство его нервную систему. Ему ежедневно подавали отчеты о настроениях римлян, о поведении толпы на улицах. Он был страшно охоч до информации о том, кто из его чиновников и какие законы вызывают наибольшее возмущение толпы, а также кто из гладиаторов пользуется наибольшей популярностью. Недальновидную публику, тех, кто осмеливался освистывать любимцев Домициана, частенько выбрасывали на арену на расправу гладиаторам.

Однажды, уединившись на своей вилле, Император приказал Марку Юлиану явиться туда. На этот день был назначен спуск на воду позолоченного судна, который должен был состояться на искусственном озере. Сам же Домициан собирался следовать за этим судном в ладье поменьше, взятой на буксир. В последнее время он не выносил даже плеска весел, который казался ему ударами цимбал, сокрушавшими его нервы. Вместе они прошли по саду, где вся растительность подчинялась строгим законам геометрии, и вышли к берегу черного озера, в прозрачной воде которого отражались в перевернутом виде колонны и скульптуры. Они казались повисшими в безвоздушном пространстве, словно некий фантастический подводный город. Слуга держал над головой Домициана солнечный зонтик. У Марка Юлиана создалось впечатление, что Император стремился отгородиться от внешнего мира, устав от его проблем. Его мясистая челюсть воинственно выдалась вперед, словно у кулачного бойца. Он ходил с все время пригнутой головой, словно собирался забодать всех своих врагов. Глаза тирана перестали замечать окружающее. Казалось, они теперь вообще были не нужны, так как не давали ему никаких особых преимуществ. Марк Юлиан подумал о том, что если бы мертвецы могли ходить, то они делали бы это именно так, как Домициан — тяжело и размеренно, как будто он навеки заснул, но не потерял способности передвигаться самостоятельно. За его движениями не чувствовалось живого сердца.

Домициан сильно вспотел, хотя день выдался сравнительно прохладным. Марк Юлиан подозревал, что к нему специально не приставили слугу с зонтиком, чтобы поставить его в более невыгодное положение, чем Императора. Ведь тот теперь мог отлично видеть выражение лица своего спутника, которому солнце било прямо в глаза.

— Прекрасный денек, не правда ли? — Домициан осклабился так широко, что показались зубы. — И как быстро такой денек можно испортить. Я посылал тебе обвинения против Герения и Нервы. Ты вернул эти документы без единой пометки. Означает ли это, что ты их даже не читал?

— Они и так покойники. Разве им нужно умирать дважды?

— Ох, и умен же ты, Марк. Умен и изворотлив. Очень странно, что я этого не замечал прежде. Некоторые люди будут пытаться строить козни против тебя, едва ты обратишь к ним свою спину. Но есть и такие, которые будут заниматься этим прямо у тебя на глазах, прикрываясь софистикой, выдаваемой за откровенность. Это очень интригует. Кстати, у меня есть новая игра на досках, в которую мне бы хотелось с тобой сыграть. Она привезена из Египта. Вот и проверим, насколько ты умен.

Марк Юлиан почувствовал, как его тело напряглось в опасливом ожидании. Он насторожился. Не звучало ли слово «Египет» в устах Домициана слишком зловеще? Возможно, доносчик подслушал его разговор с Нервой, и Домициан намекал на это? Он постарался сохранить на своем лице равнодушно-брезгливое выражение, ощущая пытливый взгляд Императора.

— Ах, да, сегодня я узнал о Нерве кое-что интересное, в значительной степени касающееся тебя, — сказал Домициан тихим и мягким полушепотом, похожим на шипение гадюки.

У Марка Юлиана перехватило дух.

— Он опасно болен четырехдневной малярией, — продолжал Домициан. — Очень показателен тот факт, что ты не сообщил мне об этом, хотя не мог не знать — ведь ты знаешь все, даже когда какой-нибудь из этих глупых старух в полосатых одеждах взбредет в голову чихнуть. Да, ты хитер, нечего сказать! Из-за тебя мне пришлось подвергнуть человека пыткам, хотя это было не так уж необходимо.

— Ты несправедлив. Никто не знал о болезни Нервы.

— Ах, возможно соблазн воспользоваться моей постоянной симпатией, моей любовью к тебе как к другу оказался слишком велик. Неужели я должен признать себя глупцом из-за того, что навечно причислил тебя к узкому кругу своих верных друзей и соратников? Я теряюсь в догадках. А теперь скажи мне, почему вдруг я должен думать, что твое отношение ко мне изменилось? Что ты сделал, чтобы заставить меня прийти к такому выводу? Все чаще я нахожу тебя меланхоличным, скрытным, холодным.

Марк Юлиан внезапно разозлился. Вся эта игра в кошки-мышки истощала его терпение. Он почувствовал себя на острие кинжала, которым следовало отсечь всю ложь. «Я не допущу, чтобы мной играли. Если он подозревает меня, я выбью из него эту блажь», — подумал Марк Юлиан.

— Изменился ты, а не я, — он замедлил шаги и, повернув голову, отважно встретил изумленный взгляд Домициана. — Ты покинул трон после мятежа Сатурнина и больше не правишь. Правит страх.

Будучи ослепленным солнцем, Марк Юлиан скорее почувствовал, чем увидел, как ошеломленно вздернулись брови Домициана. Он удивился полному отсутствию страха у себя.

— Я очень счастлив, что мне удалось вызвать тебя на такую откровенность, — голос Домициана звучал открыто и дружелюбно, но глаза были похожи на копья, приготовленные к броску. Весь он казался стареющим плотоядным зверем, растратившим все свое семя и слишком утомленным, чтобы найти силы для разгула плотоядных страстей. — А что твоя божественная светлость сделала бы на моем месте, чтобы вырваться из этого проклятого заколдованного круга?

— Только то, что поклялся сделать давным-давно в доме моего отца.

— Ах, да! И тогда наступит Золотой век, не так ли? — сказал Домициан, с трудом справившийся со своим гневом, да и то только потому, что ему не терпелось выудить у Марка Юлиана все, что тот думает о нем. — И преступники будут творить все, что им вздумается? То-то бы обрадовалась твоя душа! Я уже вижу эти сговоры лающих циников, шатающихся по улицам, бродяг, грабящих храмы, а закон в это время спит мертвым сном. Весталки и достопочтенные матроны торгуют своим телом за жалкие гроши, а все твои коллеги по Сенату уже стоят с занесенными кинжалами, готовые убить любого правителя, который осмелился хоть в чем-то навести порядок. Скажи мне, неужели все эти злоумышленники и негодяи действительно являются твоими друзьями? Или изменнические разговоры с ними — порождение пресыщенности и скуки? Скажи мне это теперь, когда многие из них уже пришли к заслуженному ими финалу.

— Своими словами ты расставляешь капканы и, затаив дыхание ждешь, что я рано или поздно попадусь в какой-нибудь из них. Тем более, что тебе легко этого добиться, будучи предержащим абсолютную власть. Ты придаешь словам те значения, которые тебе выгодны. Если ты хочешь играть в игры, то давай придерживаться одних и тех же правил для обоих игроков. Теперь ты называешь изменой то, что когда-то называл проявлением гражданского мужества и свободой слова. Насколько я помню, эти твои изречения всегда сопровождались замечаниями о том, что ты чувствуешь себя осененным божьим промыслом, поскольку все это стало возможно лишь в твое царствование. А теперь подумай, когда и какой правитель в истории мог обезопасить себя, прибегая к массовым убийствам и насилию?

Марк Юлиан замолчал, потому что у него возникло ощущение, что он пытается изо всех сил вколотить эту мысль в покойника. Он ожидал от Домициана резкого окрика, повеления замолчать, но Император смотрел на него ничего не выражающим, почти отсутствующим взглядом. Тогда Марк Юлиан решил развивать свою мысль дальше.

— Если уж твоя память отказывает тебе, то я еще в ладах со своей и помню, как ты частенько говаривал, что если бы среди вельмож Нерона нашелся хотя бы один человек, отважившийся сказать ему правду, то он мог бы остаться в живых. Так вот, послушай теперь своего правдолюбца! Тебя называют деспотом и патриции, и плебеи. Как только они устанут бояться и начнут говорить это открыто, ты уже не сможешь заткнуть им глотки. Но даже сейчас все еще можно поправить, если ты остановишь преследования и казни, ведь ты неоднократно убеждался, что люди жаждут обожать своего правителя. Завоевать их любовь не труднее, чем пустить воду вниз по склону холма Начни с Герения. Ты прекрасно знаешь, что его честолюбие не простирается дальше тех постов, которые нельзя считать столь уж значительными в гражданском управлении. Никто не прислушивается к нему. Оставь его в покое!

Домициан добродушно рассмеялся и по-дружески положил руку на плечо Марка Юлиана.

— Но они прислушиваются к тебе и придают огромное значение твоим словам, не так ли, дорогой Марк? Судьба сыграет со мной отменную шутку, если окажется, что все эти годы я пригревал на своей груди змею. Не тревожься. Я всего лишь использую право на свободу слова, как ты выразился. Это честный ход, верно? Можно сказать, что ты подготовил неплохую почву. По твоей милости из-за того, что я следовал твоим советам, меня стали ненавидеть, зато тебя осыпают розами. Интересно, не так ли? Наконец-то я понял, почему ты всегда упрекаешь меня в том, что я изменил своим юношеским идеалам. Я был глуп тогда и легко поддавался чужому влиянию, а тебе хотелось, чтобы я всю жизнь плясал под твою дудку. Как только моя судьба нашла меня, и на меня сошло провидение богов, да, именно провидение богов, которое сходит, когда находишься вблизи от них столько лет, я решил не слушать никого и идти своим путем. Разумеется ты наделен необычайным талантом заставлять человека доверить тебе всю жизнь, пока ты не сделаешь его слепым, немым и глухим.

В этот момент они достигли верфи, вход в которую был украшен скульптурами дельфинов, забрызганных голубиным пометом.

— Знаешь что? — произнес непринужденно Домициан, словно даже подтрунивая над собой. — Мне неловко, но я, кажется, так и не смогу припомнить, зачем я пригласил тебя сюда. Наверное, тебе лучше отправиться назад.

Он жестом позвал к себе главного лесничьего, стоявшего ближе всех к нему и приказал привести шута, явно намереваясь взять его с собой в ладью вместо Марка Юлиана. Их взгляды встретились, и глаза Домициана поразили Марка Юлиана своей пустотой. Это было все равно, что смотреть на выжженную полоску земли, где когда-то было совершено убийство, так и оставшееся нераскрытым. Затем в нем засветилось нечто похожее на воспоминание, но тут же погасло.

Это был конец, полный разрыв отношений. Он понял, что Домициан никогда больше не призовет его к себе как советника и тем более как друга. Какие бы чувства ни питал к нему Император прежде, страх ослабил их, а теперь убил окончательно. Плотная раковина, которую Император создавал вокруг себя все эти годы, закрылась наглухо. Лицо Домициана, обращенное к нему в данный момент, было лицо хитрого, коварного злодея, но и оно было лишь маской, скрывающей за собой зияющую пустоту, бездну.

Положение Марка Юлиана резко осложнилось. Теперь ему угрожала наибольшая опасность со времени восшествия Домициана на престол. Его щитом была подсознательная тяга Императора к его здравому, уравновешенному образу мышления, к его простым, толковым советам, сделавшая их истиной в последней инстанции. Теперь этот щит рассыпался на мелкие кусочки. Марк Юлиан оказался беззащитным перед коварным, кровожадным зверем.

Но несмотря на этот поворот событий Марк Юлиан отбыл с виллы Альбан с ясным спокойствием солдата накануне решающего сражения и с облегчением, наступившим после того, как он высказал Домициану все, что накопилось за эти годы в душе. Шли дни, недели, но его больше не звали во дворец. Но его не подвергали и публичной травле. Похоже, что Домициан еще не решил, что ему делать с бывшим другом и Первым советником. Это было необъяснимо, но Марку Юлиану оставалось лишь молить богов, чтобы такое положение продлилось как можно дольше.

Главная часть его плана удалась. Нерва был в безопасности, а все остальное имело второстепенное значение.

* * *

Два месяца миновали с той ночи, которую Ауриана провела в особняке Марка Аррия Юлиана. Сейчас она лежала на грубо сколоченном топчане, страдая от невыносимой жары. Ее лоб был покрыт капельками пота, а грубая шерстяная ткань туники прилипла к спине. Суния стояла, прижавшись к решетке их узкого окошка, жадно вдыхая воздух с улицы, который был ненамного прохладнее.

— Мне это вовсе не нравится, — говорила Суния, обмахивая себя веером, который она смастерила из обрывков папируса, найденных ею на школьной свалке. — Ты должна понять, что у этого народа совсем иные понятия о браке, чем у нас — для них его узы не являются такими же священными и вечными как у нас.

— Суния, пощади меня, хватит говорить об одном и том же!

— И все равно, послушай, что я скажу на этот раз. Эрато был женат три раза, Акко — четыре. Говорят, что когда-то их царь по имени Нерон женился на евнухе, потому что он… или она… напоминала ему покойную жену, которую этот Нерон сам же и умертвил. Эта свадьба происходила на глазах всего Рима. Были устроены пышные торжества. Мы слишком мало знаем об этих людях, но и этого достаточно. Мурашки бегут по коже. Эта жизнь в такой скученности, на шее друг у друга, в этих многоэтажных домах хорошему не научит. Они женятся на девочках, которым исполнилось всего лишь двенадцать лет. Пройдет всего несколько лет, и по их меркам Авенахар будет годиться в жены. Возможно, он даже забудет о тебе и станет питать страсть к твоей дочери!

— Суния!

— Отлично, хоть это заставило тебя встать с постели.

— Ты можешь обзывать их всех как тебе заблагорассудится, но если я еще хоть раз услышу, как ты говоришь пакости о нем, то клянусь своим отцом и матерью, нашей дружбе придет конец!

Суния почувствовала, как внутри у нее все перевернулось. Она видела, как Ауриана сердится на других, но впервые испытала ее гнев на себе.

— Прости меня! — прошептала она. — Мне не следовало этого говорить.

Она выждала какое-то время и снова обратилась к Ауриане.

— Ты не сердишься на меня больше?

— Разумеется, нет. Просто я страшно устала от тоски и со страхом смотрю в будущее. Я вижу там сплошной огонь. Давай забудем об этом.

Суния вновь обратила внимание на то, что творилось под окном.

— Иди сюда и смотри. Стражники разогнали труппу бродячих мимов. Те разбежались, но теперь появилась откуда-то длинная вереница женщин с факелами, которых все стараются обходить стороной… Они несут пальмовые ветви.

— Это проститутки, — сонно ответила Ауриана. — Недавно мне рассказали, что их лишили права наследовать имущество.

— Послушай однако! Многие из них выкрикивают твое имя: «Дорогая Ауриана!» Клянусь моей матерью, после очередной победы они объявят тебя царицей, — Суния оглянулась. — Ауриана, что мучает тебя? Вот уже несколько дней ты сама не своя. Я никогда не видела, чтобы ты столько времени лежала в постели. Может быть, ты съела что-нибудь испорченное или, спасите нас боги, тебя коснулась летняя лихорадка? Необходимо обратиться к лекарям, пусть они дадут тебе какое-нибудь снадобье.

— Нет! — прозвучал резкий ответ Аурианы, более резкий, чем бы ей хотелось. — Я чувствую себя неплохо и не нуждаюсь в лекарях.

Изумленная такой реакцией подруги, Суния подошла поближе.

— Ты и в самом деле заболела. Я уже некоторое время наблюдаю за тобой. И прошлым вечером тоже.

Она имела в виду то, что когда им как обычно выдали вареный ячмень на ужин, Ауриану вытошнило.

— Оставь меня в покое. Все это чепуха, говорю тебе.

— Стало быть, ты мне не доверяешь, если не хочешь сознаться, что ты больна.

— Суния, дело вовсе не в этом, — Ауриана закрыла свое лицо ладонями. — Не говори ничего Эрато! Поклянись в этом своей матерью!

— Ауриана!

— Суния, во мне зачат ребенок.

— Что? Что? Нет! — у Сунии задрожали колени, и она упала на краешек топчана рядом с Аурианой. — Что ты мелешь? Этого не может быть!

— Нет, может. Так оно и есть.

— Нет, Ауриана! — Суния изо всех сил зажмурила глаза и медленно покачала головой. Она крепко сжала руку Аурианы, словно хотела оградить ее задним числом от того, что случилось. — Нет!

Ее голос зазвучал тише, а в глазах стояло невиданное удивление. Она немного помолчала, а потом снова отважилась заговорить.

— Ты понесла от… него?

— Да, от него, — подтвердила Ауриана, задрожав и удивившись, насколько интимно прозвучал ее ответ. — Да, ребенок его.

— Но я ничего не пойму… Как это произошло? Ведь тебе давали травы, амулеты и эту ужасную уксусную воду.

— Я не употребляла зелья, что давал лекарь, а амулет я взяла, да и выбросила.

— Но почему?

— Разве ты не видела луну в ту ночь? Все внизу было залито ее священным светом. Ни одно существо, на которое пал этот свет не могло остаться не оплодотворенным. В такую ночь неразумно мешать стремлению природы к размножению.

— Пусть размножаются другие! Как ты можешь…

— Послушай меня! Я объясню тебе, почему я так поступила. Это был день Праздника Священного Новобрачия. Любое дитя, зачатое в эту ночь, принесет в мир много добра, будь то мужчина или женщина. Этот ребенок зачат под защитой магии земли, которую мне передала Рамис, и магией римлян, исходящей от его отца, которого я, к моему горькому сожалению, наверное, больше никогда не увижу на этом свете! Неужели ты не понимаешь? У этого ребенка будет на редкость удачная судьба. Ему будет везти во всем, и он сможет сделать для нашего народа то, что не удалось мне. Суния, мое родословное дерево теперь все ощипали, до последнего листика, его голый ствол внушает жалость. Оно должно вновь расцвести, иначе мои предки не смогут перевоплотиться. И я… сделала это из-за Авенахар. Ведь она выросла без меня, своей матери. Я не вскормила ее своим молоком, не видела ее первых шагов, не слышала ее первых слов, и это угнетает меня. Теперь все будет по-другому, с этого младенца я не спущу глаз.

— О, милостивая Фрия! Не спустишь глаз? Да ведь ты в тюрьме! У тех, кто находится здесь, не бывает детей. Как ты сможешь сражаться на арене? А как быть с Аристосом? Ведь день поединка с ним уже назначен.

— Успокойся, Суния. Я уже обо всем подумала. Первые признаки беременности скоро проходят, я это знаю по себе. И когда я буду бороться с Аристосом, мое тело будет по-прежнему упругим и сильным. Но не говори об этом никому. Даже Коньярику и Торгильду. Иначе Эрато сразу же прикажет лекарям сделать мне выкидыш или еще каким-то образом вытравить плод. Не смотри на меня так! Мне уже не в первый раз биться и чувствовать в себе удары еще одного сердца. А теперь поклянись именем Фрии не говорить ничего и помочь мне сохранить все в тайне.

— Клянусь! — начала Суния, но затем голос ее задрожал, и по щекам потекли слезы. — Но это же сумасшествие! Как от тебя боги могли требовать такой жертвы? Разве ты недостаточно страдала?

— Воля богов бесконечно справедлива. Послушай… чтобы эти лекари с ястребиными глазами не узрели ничего подозрительного, мне нужно съесть траву, от которой бывают похожие приступы болезни. Есть такое растение — гвоздичный корень. Ты знаешь его?

— Я видела, как его собирала моя мать.

— Оно растет в сырых местах и цветет коричневато-розовым цветом. Корень сильно пахнет гвоздикой, а лист имеет вот такую форму, — и Ауриана начертила на пыльном полу контуры листа. — Когда тебя в следующий раз пошлют на овощной рынок, сходи в ряд где продают травы и купи его мне. Ты сможешь сделать это?

— Обязательно. Не беспокойся, я найду это растение, — заверила ее Суния, которую несколько утешило это небольшое поручение. Она не чувствовала теперь себя такой уж беспомощной игрушкой в руках судьбы. — Они ничего не пронюхают, уж я позабочусь об этом.

Все еще ошарашенная, Суния посмотрела в окно на узкую полоску неба.

— Что сказал бы Витгерн, узнав о том, какой странный оборот приняли наши дела, или Зигвульф, или твоя мать? Когда наступит месяц август, Аристос, убийца людей, урожденный Одберт, проклятие всех нас, будет биться… с беременной Клеопатрой! Думаю, что судьба решила сыграть злую шутку с тобой, Ауриана, и мне это очень не по вкусу.

— Возможно, ты и права. Я знаю, что Бальдемар, узнав об этом, только бы улыбнулся, потому что он всегда был уверен в моей стойкости и воле к победе.

Глава 53

Пришел месяц, названный в честь обожествленного Августа. Настало время празднеств.

Ауриана была похожа на голодного волка, который день за днем рыщет в поисках добычи, оставляя на снегу кровавые следы, но ему так и не удается пока найти существо, чья смерть продлила бы его жизнь.

Поглощал ли Аристос без устали вино и мясо, или же практиковался без устали на главной арене школы, она наблюдала за ним с такой же холодной яростью, с какой взирала на языки пламени, исполняя ритуал Огня. По мере того, как день подходил к концу, сильные и слабые стороны ее противника становились границами ее мира. Вскоре она могла в совершенстве воспроизводить прыжки Аристоса. Торгильд, практиковавшийся вместе с ней, покатывался от хохота, глядя, как она это делает. В ней опять пробудились сомнения, касавшиеся святости обряда мести, но она старалась преодолеть их тем, что с еще большим упорством шла к достижению намеченной цели, поскольку теперь ей нужно было громким криком заглушать вопросы, которые постоянно звучали в ее голове. Но если у Аурианы и были сомнения, то у трех сотен хаттских пленников, размещенных в четырех гладиаторских школах Рима, их быть не могло. Когда Ауриана впервые бросила вызов Аристосу, среди них сразу же распространилось радостное возбуждение. Хотя точный день и час поединка им не был известен, они прекрасно знали, что Ауриана никогда не отступится от своего. Надежда на то, что ее руками Водан покарает изменника, буквально сводила их с ума. Их не смущало огромное превосходство Аристоса в физической силе — разве Ауриана не происходила из рода, давшего знаменитых волшебниц и героев, которые расправлялись с чудовищами? И разве она не провела однажды целое лето с Рамис, чья сила, порожденная землей, придаст ее мечу быстроту и точность, словно укусам сотен змей? Они все поголовно совершили обряд причащения к ее будущей победе, отказавшись стричь волосы. Каждый раз, когда хаттским пленникам попадалась на глаза Ауриана, они осеняли себя знаком бога войны и начинали скандировать старинный боевой клич: «Дочь Пепла, веди нас на бой!» Не успев зародиться, он мигом набирал силу и сотрясал стены коридоров школы. Создавалось впечатление, будто кто-то бьет в гигантский барабан. Стражники не понимали смысла криков и бывали ими крайне обеспокоены. Однажды, когда Ауриану вели на тренировку, ей удалось обменяться парой слов с недавно взятым в плен соплеменником и получить от него кое-какие сведения о том, что творилось на родине. Она узнала, что на том месте, где ее взяли в плен, был возведен алтарь из камня, и земля вокруг него ежедневно поливалась кровью белых овец. Витгерн, к ее изумлению, остался жив. Это он возглавлял отряды хаттских воинов, когда они пытались пересечь Рейн по начавшему таять льду и присоединиться к мятежному Сатурнину.

— Лед растаял в ту ночь, только поэтому стервятник продолжает жить и живет как царь.

— Ничего, скоро этому будет положен конец! — прошептала Ауриана перед тем, как стражники толкнули ее вперед.

Эрато заметил, что пленные хатты были чем-то взволнованы. Когда ему доложили, что они не дали школьным цирюльникам обрезать им волосы и что при виде Аурианы они произносили какие-то заклинания или молитвы, он по совету своих помощников не придал им значения. Все эти вещи были вполне безвредны сами по себе, а его вмешательство, сказали помощники, может нанести непоправимый вред, вызвав бунт.

День поединка с Аристосом становился все ближе и ночи для Аурианы проходили в постоянной борьбе со своим внутренним голосом, тихим, но настойчивым, выдвигавшим все новые и новые аргументы против поединка. Лежа в темноте с открытыми глазами, она думала о Марке Юлиане. Он казался ей таким близким, что все ее тело напрягалось и дрожало сладострастным трепетом, словно струна лиры после того, как ее ущипнули. В тишине ночи к ней опять подкрадывался золотой туман, настойчивый призрак наслаждения, от которого начинали сладко ныть ее чресла, ей казалось, что она явственно ощущает на своей шее жаркое дыхание Марка Юлиана и слышит, как он, задыхаясь от страсти, шепчет ей ласковые, нежные слова. В это время она вовсе не походила на создание, одержимое лишь жаждой убить Аристоса. Однако с наступлением рассвета верх брал зов предков. Каждое утро ей приходилось изгонять из себя память о Марке Юлиане и заново зажигать в себе пламя мести. Днем ее решимость была крепкой и нерушимой, как скала с ее отражением в воде стоячего пруда — образец цельности и совершенства. Но когда она задумывалась, воспоминание о Марке Юлиане камнем падало в эту спокойную воду, и образ оказывался замутненным, покрывался рябью и исчезал.

В первые дни размолвки с Императором дела на службе у Марка Юлиана шли как обычно, и ему трудно было определить, какие меры против него были приняты. Но на исходе второго месяца с того дня, как Домициан пригласил его на спуск судна он был отстранен от должности без объяснения причин. В течение трех дней после этого несколько человек, ранее рекомендованных им на различные должности были уволены под различными надуманными предлогами. Друзья и родственники клиентов, чьи дела он вел в суде, начали постоянно проигрывать свои тяжбы. Перестали устраивать государственные банкеты, причиной чего Марк Юлиан считал нежелание Домициана видеть его за своим столом. Кроме того, Император не хотел, чтобы все узнали о его разрыве с Первым советником. Затем Император потребовал от него заключений по поводу новых законов и интерпретации старых. Марк Юлиан исполнил требуемое и разослал свои заключения по соответствующим инстанциям. В первую очередь он отправил свои труды Домициану, который все возникающие вопросы стал решать с магистратами, хотя вполне мог выяснить все, призвав Марка Юлиана, который находился рядом в своем кабинете во дворце.

— Он делает вид, что меня уже не существует! — мрачно заметил он Диоклу по этому поводу.

Марк Юлиан решил проверить, насколько упал его авторитет и сразу же получил весомые доказательства: сразу после того, как он попросил о личной аудиенции у Домициана, секретарь Императора объявил ему об отказе. Марку следовало идти в канцелярию, подавать прошение и ждать своей очереди как обычному гражданину. Слухи о том, кто пользовался расположением Императора и кто утратил его, распространялись со скоростью огня в сухой степи. Как только клиенты стали узнавать об этом неслыханном унижении Первого советника, они начали десятками покидать Марка Юлиана и искать покровительство у патронов с более устойчивым положением. Благосклонность Императора походила на дождь для урожая — ничто не процветало без нее. Однако это не особенно огорчило Марка Юлиана, потому что он знал — его бросили лишь те, кто нуждался в нем, чтобы получить очередное повышение по службе, занять тепленькое, доходное место. Вид этих крыс, бросившихся врассыпную, даже по-своему развеселил Марка Юлиана, ведь это никак не могло повредить его планам и отсрочить смерть Домициана, поскольку все пружины тайных замыслов уже были приведены в действие.

Ему удалось заручиться поддержкой более чем половины преторианских военачальников разных рангов, и этого было вполне достаточно, чтобы обеспечить сравнительно бескровный переход власти. По крайней мере, он сделал все возможное и даже больше, предоставив остальное на волю богов. Судьбоносный день уже был выбран — второй после августовских ид. В этот день в городе должны были находиться двадцать наиболее влиятельных сенаторов, готовых провозгласить Нерву Императором. Против всех обычаев и традиций Сенат по требованию Домициана продолжал заседать, ибо Императору не терпелось начать после краткой передышки новую волну преследований и расправ.

Все это время Марка Юлиана не оставляла мысль о том, что он бросил Ауриану на волю течения, предоставил ей плыть навстречу ее неясной и грозной судьбе. Осведомители сообщали ему, что она по-прежнему вела себя заносчиво по отношению к Аристосу. Тогда Марк Юлиан приказал Эрато держать их подальше друг от друга. И хотя он продолжал твердить себе, что безопасность Аурианы теперь обеспечена, что эти двое больше не встретятся, в самой глубине сознания что-то противилось этим рассуждениям и доказывало ему обратное: она в смертельной опасности.

По мере того, как он готовился к своему скорому отъезду на север, тайно отправляя на виллу самое ценное имущество и манускрипты из своей библиотеки для философской школы, которую собирался основать в этой отдаленной провинции, мысли об Ауриане посещали его все чаще и чаще, в самое неожиданное время нарушая его покой. Он смотрел на лучи солнечного света, преломляющиеся в садовом пруду, и ему с необыкновенной ясностью вспоминались ее глаза, нежные и отважные, как у благородной лани, и чистые, как у ясновидящей. Бывало, что внезапно уму слышался голос Аурианы, ее северный варварский акцент, с каким она коверкала латинские слова, старательно выделяя согласные и путая ударения. Его ложе без нее выглядело унылым и осиротевшим. Иногда Марку Юлиану казалось, что сад ожил и по его дорожке снова стремительно мчалась Ауриана невидимая в листве растений и кустарника. Он никак не мог дотронуться до нее рукой. Не сводя глаз, он наблюдал, как она медленно удаляется, словно уплывает. Марк Юлиан понял, наконец, в чем смысл ее противоречий: покой, к которому она стремилась, был призрачным. Да, ей нужна была какая-то пристань, тихая заводь, чтобы там могла развернуться в полную меру и получить насыщение ее неуемная любознательность, но в то же время главным условием ее существования была свобода. Она нуждалась в ней в той же мере, в какой буйная растительность не терпит в своем росте никаких ограничений. Марку Юлиану очень хотелось удовлетворить эти ее стремления.

Вскоре после их ночи к Марку Юлиану пришел торговец изделиями из слоновой кости, который за плату выполнял для него некоторые деликатные поручения, и сообщил важные новости. Потратив целый год на поиски, ему удалось обнаружить женщину, которая по описанию вполне могла оказаться матерью Аурианы. Однако для ее выкупа требовалась немалая сумма денег.

— Женщина, которую ты ищешь, ткет полотно и холсты в поместье близ Коринфа, — объяснил торговец. — Ее зовут Ионой, но хозяин, которому она принадлежала, звал ее Ателиндой. Купил он ее у торговца, который берет свой живой товар у легионеров. Это имя редко встречается в тех местах, и ясно, что женщину захватили как трофей во время войны с хаттами. По всем признакам она здорова и смахивает на разыскиваемую тобой женщину. Однако ее хозяйка, Фортуната, отказывается продать ее несмотря даже на то, что эта Иона-Ателинда уже стара и бесполезна. В своем одиночестве Фортуната очень привязалась к Ионе и проводит с ней все дни напролет, но если ты дашь мне двести тысяч, я мог бы…

— Подкупишь хозяйку, чтобы та отложила в сторону свою привязанность к рабыне? Подожди, ты слишком забегаешь вперед, — быстро прервал торговца Марк Юлиан, у которого и раньше были некоторые сомнения в честности своего осведомителя. — Сначала пусть на эту женщину посмотрит Терсит. Если он подтвердит, что женщина та самая, которую я разыскиваю, тогда ты получишь все необходимые средства для ее выкупа и доставки в Рим.

Терсит был человеком, которому он доверял гораздо больше, чем торговцу, к тому же он враждебно относился к последнему, следовательно, они не могли сговориться.

* * *

За семь дней до начала августовских Игр Эрато призвал Ауриану в свои покои. С тех пор, как она вернулась от Марка Юлиана, ему было недосуг перемолвиться с ней словечком наедине, да и особых причин для этого он тогда не видел. Теперь же его одолели многочисленными жалобами на ее поведение наставники и различные чиновники из императорских ведомств. Он сидел и не мог придумать, с чего начать. Когда стражники ввели ее, раскрасневшуюся после тренировки, ее серые глаза уставились на него с недоумевающим выражением. Эрато внимательно оглядел ее и нашел, что в ее облике случилась какая-то неуловимая, но очень важная перемена, сути которой он никак не мог понять. В конце концов он все списал на то впечатление, которое Ауриана обычно на него производила. В ее присутствии он всегда раньше чувствовал некоторое беспокойство. Сегодня же наоборот Эрато ощущал исходящие от нее уверенность и бодрость, передавшиеся и ему.

Отбросив приветствия, Эрато сразу же перешел к делу. Его глаза блестели от раздражения.

— Скажи мне, Ауриана, этот человек получил от тебя все, что хотел? Эта ночь обошлась мне очень дорого, если посчитать взятки стражникам, то да се. Так что если у тебя вдруг зачешется в одном месте, пожалуйста, не задирай нос и поищи себе партнера в стенах школы, моя дорогая Сирена. Здешние гладиаторы набрасываются на любое существо о двух ногах, будь то женщина или мужчина. Аристос доставляет мне меньше беспокойства, чем ты. Больше ты туда не пойдешь! Даже разговоров об этом слушать не хочу. Понятно?

Ауриана с удивлением наблюдала за ним, пытаясь докопаться до причин его внезапного гнева. Деньги тут были не причем. Ей показалось, что Эрато по-своему ревнует ее к Марку Юлиану. Сначала она подумала, что он злится, будучи не в состоянии понять их любовь, но затем ей стало ясно, что Эрато все прекрасно понимал. Именно поэтому он выходил из себя. Сам он вовсе не желал спать с ней, и ему было глубоко безразлично, если бы она вдруг спуталась с каким-нибудь невольником, топившим печку на кухне. Но все же она принадлежала ему — он открыл ее талант и довел его до совершенства. А Марк Юлиан был человеком, занимавшим куда более высокое положение. Он мог забрать ее запросто, если бы захотел.

Эрато не дал ей времени ответить и выдвинул против нее еще одно обвинение. Это было вроде удара по голени с целью лишить равновесия.

— В последних трех поединках ты не убила ни одного противника. Что с тобой происходит, именем Немезиды?

— Но ведь сама публика не хочет этого.

— Она не хочет потому, что ты приучила их к слюнтяйству. Неужели ты думаешь, что я совсем оглох и ослеп? Да если бы ты умела управлять слонами так, как ты умеешь управлять толпой, они бы уже давно выступали в пантомиме. Ты поворачиваешь не туда. Я постоянно получаю на тебя жалобы, а точнее угрозы от чиновников и вельмож дворца. Каждому нищему известно, сколь дорого обходится обучение одного гладиатора, и теперь кое-кто начинает думать, что мы пытаемся сэкономить деньги. Рано или поздно публика сообразит что к чему. Тогда ты пропала, а вместе с тобой и я. Поэтому прекрати свои глупости. В следующий раз убей, я приказываю тебе.

Следующий свой поединок Ауриана должна была провести с Аристосом. Она взялась за косу, перекинула ее через плечо и настроила свой голос на торжественный лад.

— Я клянусь, и пусть Фрия будет свидетельницей этому. В следующем поединке я обязательно убью противника или погибну сама. Теперь ты доволен?

— Только не переусердствуй, Ауриана. Погибнуть должен он, а не ты, так что окажи старику услугу и проткни насквозь того ублюдка, с которым ты будешь биться. А теперь скажи-ка мне, почему эти невольники-хатты отказываются обрезать волосы? С чем это связано?

— Ни с чем, — решительно отрезала Ауриана, и в ее голосе зазвенела сталь.

В ее глазах появилось выражение, означавшее, что она готова сразиться хоть со слоном, если это будет в интересах ее племени.

— Я спросил у тебя, чтобы проверить, насколько искусно ты умеешь врать. Может быть, кого-то тебе и удалось обмануть, но не меня. Я знаю, что ты спишь и видишь во сне поединок с Аристосом. Так вот, предупреждаю тебя: если я увижу, что ты подойдешь к нему на расстояние в двадцать футов, получишь столько же ударов плетью.

— Ты не посмеешь так поступить со мной.

— Не испытывай мое терпение, Ауриана. Послушай меня. Он — настоящий монстр в человеческом облике. Когда-нибудь ему надоест, что ты ходишь за ним по пятам, он повернется и нарубит из тебя приманку для акул. Я знаю, что ты изучаешь его приемы боя, внимательно наблюдая за ним на тренировках. Ты фехтуешь с партнерами, которые стараются подражать Аристосу. Немедленно прекрати это.

Прежде чем Ауриана успела возразить ему, он предпринял новую атаку.

— А теперь я хочу прояснить для себя еще одно досадное недоразумение. Акко говорит, что ты заболела какой-то странной болезнью и отказываешься от услуг наших лекарей. В чем дело, Ауриана? Не лги, потому что я уже не доверяю тебе.

Ее охватил холодный, липкий страх. Она понимала, что если не удастся придумать достаточно убедительное объяснение тут же, то Эрато скоро догадается об истинных причинах ее недомогания. Она вступила в борьбу за жизнь младенца, которую уже ощущала у себя в утробе. Она была матерью, отгонявшей волка от своего сына, пока тот спал.

«Скажи ему что-нибудь, чтобы он поверил! — закричала она про себя, обращаясь к своему окаменевшему мозгу. — Быстро!»

— Думаю, что лучше во всем сознаться тебе, — начала она слегка дрожащим голосом, надеясь, что это волнение будет воспринято как боязнь его гнева. — Это была вовсе не болезнь. Теперь все прошло. Это были последствия воздействия на меня отвара, который я приняла во время обряда посвящения в общество, поклоняющееся божеству, которое я не имею права называть. Кто не совершал такие поступки хотя бы раз в жизни? От этого снадобья у меня возникли видения. Вот и все.

«Какую чепуху я молола! — в отчаянии подумала она, приготовившись услышать иронический смех Эрато. — Домициан умертвит Марка Юлиана, а нашего ребенка вытравит из моего тела. На мне висит еще одно проклятие!»

Однако реакция Эрато оказалась совершенно иной, нежели та, на которую она рассчитывала. Она ошеломленно наблюдала за тем, как он медленно встал, боком протиснулся к ней между столом и окном, а на его лице появилось выражение неподдельного ужаса.

— Что? — спросил он тихо, и его пальцы впились в ее плечо. — Ауриана, не может быть! Как ты могла так поступить со мной!

Затем он забормотал, словно разговаривал сам с собой.

— О, Немезида! Весь город кишит ими. Эта зараза распространяется хуже чумы с тех пор, как в ней был уличен этот недоумок, кузен Императора! — он заорал ей прямо в лицо, мускулы на шее напряглись, словно натянутые канаты. — Ты дурочка! Они пьют детскую кровь! Они поджигатели! А под землей в катакомбах они устраивают людоедские пиры, которые продолжаются по нескольку дней! Ты что, лишилась разума?

Ауриана проворно отступила назад, освободив плечо от руки Эрато. Вся ее фигура излучала покорность, хотя если бы Эрато пригляделся повнимательнее, то обнаружил бы в ее глазах страх.

— Я не имею понятия, о чем ты так громко кричишь, — спокойно сказала она. — Если я и потеряла свой разум, то, сдается, мне нужно искать его в том же месте, где находится твой.

— Я не такой дурак, как ты думаешь, Ауриана. Я знаю, что ты вступила в секту христиан. Обвести тебя вокруг пальца не труднее, чем ослика. Не предпринимай здесь никаких действий, не испросив сначала моего разрешения. В этом городе существуют два вида религии — люди поклоняются различным богам, и это привлекает многих. Это обычное дело, это поощряется государством. Кроме этого, у нас стали распространяться вредные, чужеземные предрассудки, и я не потерплю в стенах школы даже намека на христианство. Я прикажу бросить тебя на растерзание пантерам. Теперь понятно, почему ты отказываешься убивать в поединках своих противников. Значит младенцев они режут без зазрения совести, а убить гладиатора в честном бою им не разрешает религия, от этого их, видите ли, выворачивает наизнанку! Именем Медузы, говори, как эти негодяи и скользкие черви заманили тебя в свои сети?

— Эрато, это не…

— Попридержи язык! — Тяжело ступая, он прошел через весь свой кабинет, достал с верхней полки бюст Домициана, по выражению лица которого можно было предположить, что он раздавил своим задом сырое яйцо, шумно сдул с него пыль и с силой стукнул им об стол, перевернув горшочек со стилями. — Поклянись на бюсте Императора-бога, что ты не принадлежишь к христианской секте.

Эрато где-то слышал, что ни один настоящий христианин не согласится давать такую клятву.

— Не могу! — в смятении Ауриана покачала головой. — В этом человеке меньше божественного, чем в собаках, которые роются в кухонных отходах. Я дочь Фрии и могу дать клятву только на локоне волос.

— Я так и знал. Ловко ты вывернулась. Это не религия, а заразная болезнь, и ты будешь находиться на карантине, пока я не удостоверюсь, что у тебя прошла эта блажь. Начиная с этой минуты тебе запрещается говорить на своем родном языке. Я хочу, чтобы мои стражники понимали каждое слово, которое сходит с твоего языка. Стражники будут охранять твой сон и ходить вместе с тобой в столовую. Если это страшное поветрие распространится и дальше, я погиб. Нам следовало назвать тебя Пандорой, а не Аурианой. Ты принесла нам столько бед! Ну вот, теперь у меня буквально голова раскалывается, и все это благодаря тебе. Оставь меня!

В полдень следующего дня Суния ходила по овощному базару, располагавшемуся на узкой улочке, которая вела на скотный рынок. Переходя от лотка к лотку и торгуясь с продавцами, она наконец набрела на ту траву, которую заказывала Ауриана, на гвоздичный корень, который как ни в чем не бывало торчал из плетеной корзинки, словно устал ждать, пока за ним придут. Суния замедлила шаг, пропустив вперед других кухонных невольниц, которые тут же стали покупать лук у другого лотка и не обращали на нее никакого внимания и весело тараторили, словно малиновки на кусте рябины. Через плечо у каждой были перекинуты двойные корзины — на спину и на грудь, где лежала уже всякая всячина: капуста, репа, спаржа, чечевица, угри и щуки. Суния сморщилась якобы от боли, уронила свою корзину и наклонилась, хватаясь за ногу. Теперь, если бы ее спутницы обернулись, то подумали бы, что у нее опять заболела плохо сросшаяся лодыжка.

Над прилавком, где продавались травы, были натянуты бычьи шкуры, защищавшие от знойного солнца. Они образовывали нечто вроде кожаного шалаша, откуда тянуло запахом аниса, мяты и укропа, связками лежавшего на лотке. Когда Суния потянулась за пучком гвоздичного корня, из-за прилавка раздался скрипучий, шамкающий голос.

— А зачем тебе это нужно, мой ягненочек?

Суния застыла как вкопанная. Внезапно улица, полная людей, показалась ей пустой. Там были лишь мухи, солнце, да звук ее собственного дыхания.

— Для приправы к поросячьим ножкам, — вздрогнув, ответила Суния, и ее голос прозвучал слишком громко и резко.

В глубине палатки закопошилось что-то непонятное, но вскоре глаза Сунии, привыкнув к полутьме, различили там скрюченную старуху неприятной наружности. Уголки косого рта изгибались книзу, а сам рот с невероятно тонкими губами казался отверстием, прорезанным острым ножом или бритвой. Чуть выпученные, презрительные глаза казались способными видеть все, даже то, что творилось за спиной старухи. Ее кожа высохла как пергамент.

Суния не смогла скрыть свой испуг, и это только подзадорило злобную старуху.

— Ну и невежа. Ты хочешь приправить этим поросячьи ножки? — ведьма ткнула пучком тимьяна в лицо девушки.

— Мой хозяин приказал мне принести именно эту траву.

Суния почувствовала, как все ее тело пронзил страх. Она повернулась и огляделась кругом. На другой стороне улочки между винной лавкой с четырьмя обшарпанными колоннами, между которыми были натянуты цепи, увешанные глиняными сосудами, и заведением, где продавали бронзовые зеркала, висевшие подобно подвескам в ушах куртизанки, стоял мальчик ливийской наружности, одетый в тряпье. Сердце Сунии обдало ледяным холодом. Мальчик наблюдал за ней с наглым любопытством. «Проклятье! Ауриана была права — Эрато приставил своих шпионов и ко мне».

— Стало быть, твой хозяин — невежественный дурак и не смыслит в поварском деле. Скажи ему, что Феба с рынка трав дала ему другую приправу.

— Пожалуйста, мне очень нужно… — начала Суния.

Костлявая рука со скрюченными пальцами с поразительной силой и ловкостью вцепилась в запястье Сунии. Неужели это была людоедка в человеческом облике? У Сунии возникло ощущение, что одной ногой она увязла в топком болоте, и если туда же попадет вторая нога, не миновать гибели. Вредная карга приблизила к ней свое лицо.

— Не пускай мне пыль в глаза. У тебя нет никакого хозяина, а если и есть, то таких деликатесов, как поросячьи ножки, он отродясь не видел. Тебе нужны приправы для угрей, пойманных между мостами через Тибр.

Суния заметила, что мальчик покинул свой пост и направился в ее сторону. В этот момент ей удалось вырвать руку. Быстро прикинув в уме приблизительную цену товара, она бросила на прилавок пять медных ассов[22] и, схватив пучок гвоздичного корня, заковыляла прочь.

Ливийский мальчик подошел к старухе и, выбрав такую же траву, что купила Суния, помахал ею перед глазами торговки.

— Для чего нужна эта трава, почтенная знахарка?

— Только подумать, она хотела приправить этой травой поросячьи ножки. Фу, какая дрянь! Хозяин этой девчонки, должно быть, совсем свихнулся. Этой травой лечатся беременные женщины.

Парнишка ухмыльнулся. Ему не были известны причины, по которым он был нанят следить за хромой невольницей из Великой школы, но ясно было одно — что его хозяину, главному лекарю этой же школы, такие сведения наверняка пригодятся.

* * *

В последний день перед началом Игр, которые должны были продолжаться две недели, Великая школа не знала отбоя от посетителей, потому что распространился слух, что ранним утром на тренировке будет открыто практиковаться сам Аристос. Многие его поклонники с трудом дождались времени, когда, наконец, вышел их кумир, благоухающий запахами борделя и облаченный в роскошную мантию. Его темно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад.

Ауриана уже закончила свою тренировку, и ее вместе с Сунией повели назад в камеру. Конвой из шести стражников с трудом прокладывал дорогу в толпе. На Ауриане был плащ с капюшоном, скрывавший ее лицо, чтобы сторонники Аристоса не узнали ее и не устроили беспорядков, с которыми ее охрана вряд ли смогла бы справиться.

Аристос без промедления начал учебную схватку с Роданом, выступавшим на арене еще в первые годы правления Домициана и решившим опять попробовать счастья, бросив вызов господству Аристоса. Их завтрашним поединком должны были открываться августовские Игры.

Внезапно в рядах публики, находящейся ближе всего к арене раздались крики: «Убийца! Убийца невинных!» Вслед за этим на Аристоса обрушился град гнилых фруктов. Однако его приверженцы отреагировали незамедлительно. Под предводительством Угря и Акробата они взяли смутьянов в тесное кольцо и, повалив на землю, стали пинать их ногами. Послышались душераздирающие вопли избиваемых и хруст костей. Волнения перекинулись на всю толпу и вскоре школьные стражники с обнаженными мечами ринулись восстанавливать порядок.

Аристос слышал все оскорбительные выпады в свой адрес, но решил игнорировать их, продолжая бой в прежнем темпе.

— Весь этот шум из-за девчонки, — пояснила Ауриана Сунии.

Слух о скандальном происшествии уже облетел весь Рим. Аристос изнасиловал и убил восьмилетнюю девочку, похитив ее у пожилой невольницы, гулявшей с ней на улице. Этот случай произошел во время очередного запоя Аристоса. Поскольку девочка была одета очень скромно и сопровождала ее лишь одна рабыня, он посчитал ее родителей за представителей низших классов и полагал, что пропажа малышки не вызовет никакого шума. Тем более, что в то время дети исчезали в Риме десятками ежедневно, становясь как правило жертвами извращенцев и растлителей. Аристос никак не предполагал, что ему придется пережить из-за этого неприятности. Однако, к его несчастью, девочка оказалась подопечной самого Музония Геты, Главного казначея, и тот сразу же потребовал, чтобы Аристоса судили и подвергли самому позорному и суровому наказанию, какое только позволял закон. Аристос наотрез отказывался признать себя причастным к убийству. Он пустил в ход все свои связи в преступном мире, чтобы устранить одного из свидетелей, которого отравили и бросили в главный канал, заполненный нечистотами. Музоний Гета не предпринимал никаких действий против насильника, выжидая реакции Домициана, без одобрения которого он не решался начать преследование в суде любимца Императора. Домициан же в то время хранил молчание, и Гета понял, что лучше не настаивать на своем. Домициан явно не хотел жертвовать Аристосом даже ради защиты семейной чести своего Главного казначея. Сторонники и клиенты Музония Геты пришли в ярость, и часть их проникла даже сюда, в стены Великой школы, чтобы выразить свое возмущение.

— Бросьте его в яму к зверям! — выкрикивали они. — Распять его!

Конвою Аурианы пришлось оставить ее и поспешить на спасение одного из двоюродных братьев Геты, которого уже оседлал Акробат и упорно пытался выколоть ему глаза. Но Ауриана не замечала ничего, она стояла неподвижно, словно статуя, и видела перед собой лишь Аристоса, который вел себя словно разъяренный бык, которого одолевали пчелы. Он подозревал, что даже его сторонники считали его виновным.

— Посмотри на него! — сказала Ауриана Сунии. — Он больше не видит Родана, он видит только того человека, который обозвал его убийцей.

Она помолчала некоторое время, но вскоре снова заговорила, и в ее голосе зазвучало едва сдерживаемое радостное возбуждение.

— Суния! Ты видела? Вот он опять ошибся. Должно быть, Метон не заметил этого, иначе он остановил бы поединок.

— Что такое, Ауриана? Я ничего не поняла.

— Да вот же! Он делает слишком широкий шаг вперед правой ногой и в этот момент почти теряет равновесие. Родан мог бы легко перейти в нападение, сбить его с ложного замаха с ног ударом сверху, а потом разделаться с ним за пару секунд, если бы это был настоящий поединок. Это очень хороший признак, Суния. От злости он теряет чувство дистанции, однако это проявляется незаметно. Метон пока ничего не видит. А теперь Аристос похож на пробку, брошенную в воду и качающуюся на волнах. У него не совсем хорошо прикрыт корпус. Его защиту можно пробить. Но вот, наконец, и Метон заметил это. Посмотри на наставника! Видишь, как он встревожен и пытается подать знак Аристосу.

— По мне, так он выглядит как всегда, Ауриана!

— Значит, у тебя нет глаз! Он похож на маятник, который то и дело сбивается с ритма. Хвала судьбе! Мне так давно хотелось увидеть это! — она смотрела на поединок некоторое время молча, мысленно представляя себе, как она воспользуется промашками Аристоса. — Родан глупец. Он испугался злобы, которой кипит его противник, хотя именно сейчас Аристос наименее опасен.

Какой-то подвыпивший зритель, от которого отвратительно несло кожами, начал дергать Ауриану за плащ.

— А что это, друзья мои? Прокаженный?

И вдруг ему удалось откинуть ее капюшон.

— О, кровь Горгон! — раздался театральный смех кожевенника, схватившего Ауриану за плечи и державшего ее так на расстоянии вытянутой руки. — Взгляните, друзья! Это же наша прекраснейшая Ауриния, которая ходит среди нас, переодевшись, чтобы мы не узнали ее!

— Отпусти меня! — сказала Ауриана, не повышая голоса.

Когда кожевенник не послушался, она пнула его ногой в лодыжку и вырвалась. Ее обидчик охнул и присел, но далеко ей уйти не пришлось. Ее тут же окружили около дюжины зевак, привлеченных криками кожевенника. Они сгрудились вокруг, грубо толкая ее и пытаясь стянуть с нее плащ. «Проклятые стражники! — подумала Ауриана. — Когда не надо они всюду таскаются за мной, а сейчас как сквозь землю провалились».

— Ауриния! Слава Ауринии! — послышались восторженные восклицания.

— Дорогая! Подари мне свой поцелуй! — крикнул какой-то человек в рваной тунике и попытался обнять ее сзади.

Еще один бродяга, стоявший впереди, драматическим жестом обнажил свою грудь.

— Убей меня! — вопил он. — Все равно я когда-нибудь умру. Так не лучше ли умереть от меча нашей любимой Ауринии?!

Один из друзей оттолкнул смельчака в сторону.

— Не его! Убей меня! Этот бездельник не заслуживает такой благородной смерти!

Суния изо всех сил пыталась защитить Ауриану своим тщедушным телом. К тому времени, когда подоспели стражники и стали разгонять слишком ретивых приверженцев Аурианы, она опустилась на четвереньки, намереваясь проползти в ногах у сцепившихся между собой драчунов. Правую руку она прижимала к себе. Эта рука держала меч и если бы чья-нибудь нога наступила на нее, ни о какой победе над Аристосом не могло быть и речи.

Глава 54

В ноны месяца августа Марк Аррий Юлиан созвал пять главных заговорщиков на совещание, которое происходило в борделе Матидии, в комнатке, находящейся под самой крышей. Этот дом на Авентинском холме — приземистое обшарпанное строение желтого цвета — выходил на Большой сточный канал. Если бы нагрянули незваные гости, спастись отсюда не представляло особого труда. Из борделя был прорыт тайный подземный ход, по которому гости могли пройти в клоаку и затем выйти на поверхность где-нибудь за пару кварталов отсюда.

Пятерка сидела почти неслышно, лишь изредка обмениваясь репликами, не имевшими прямого отношения к делу, ради которого они пришли сюда. Матидия уступила им помещение, где она обычно вела расчеты с посетителями. Через тонкие стены из соседних комнат доносились звуки, типичные для таких заведений — вопли, смех, страстные стенания, сопровождаемые ритмичным скрипом рассохшихся деревянных топчанов. В кабинете Матидии, если его можно было так назвать, царил беспорядок. По полу, липкому от пролитого сладкого вина, были раскиданы свитки папирусов с нацарапанными на них цифрами, парики проституток, пустые глиняные флаконы из-под ароматических мазей и жидкостей, ржавые щипцы для завивки волос. Из шкафа со сломанной дверцей на пол вывалилась куча белья, от которого исходил экзотический запах александрийского листа. В стенных нишах стояли статуэтки Венеры и Эроса, засаленные от частого прикосновения. Над Венерой висела свежая пальмовая ветвь. Матидия меняла их каждый день в знак протеста против гонений властей на проституток.

Наконец на носилках в комнату внесли сенатора Нерву. Его мутные глаза походили на затянувшиеся болотной ряской, давно не чищенные пруды, а нижняя челюсть наполовину отвисла, открывая подернутый белым налетом язык. Он пробурчал что-то нечленораздельное в ответ на приветствие коллег, а затем снова впал в кажущееся беспамятство.

Когда наконец все опять расселись по местам, Марк Юлиан обратился к собравшимся, среди которых были Петроний, префект преторианской гвардии, сенаторы Сенеций и Герений, которому в решающий день предстояло выступить в Сенате и объявить Нерву Императором, Аполлония, хранительница гардероба Домиции Лонгины, представлявшая императрицу.

— Все ли ваши люди знают свои места и что им надлежит сделать по условленному сигналу? — спросил Марк Юлиан, обводя взглядом напряженные, серьезные лица.

В ответ все закивали головами. Взгляд Марка Юлиана задержался на Сенеции, сенаторе из старинного рода патрициев, который лишь недавно был посвящен в заговор. Постоянные житейские невзгоды, преследовавшие этого человека, оставили на его лбу глубокие складки. Казалось, что он наблюдал за другими с особым вниманием, слегка втянув верхнюю челюсть, как бы защищая ее. Этим он напоминал черепаху, наполовину укрывшуюся в своем панцире. Каждый чувствовал некоторую неловкость, но нервозность Сенеция была следствием страха скорее перед людьми, сидевшими рядом с ним, чем перед Домицианом.

«Должно быть, я ошибаюсь, — подумал Марк Юлиан. — Ведь этот безвредный старик уже более двадцати лет входит в число ближайших друзей Нервы».

— Аполлония, в роль, которую придется сыграть твоей хозяйке, внесены изменения, — сказал Марк Юлиан хранительнице гардероба, симпатичной женщине, имевшей весьма серьезную репутацию. — К сожалению с самого праздника Нептуна младшие камергеры проверяют теперь помещение спальни пять раз в день.

После долгих обсуждений на предыдущих встречах было решено убить Домициана в его собственной спальне.

— Ей придется следить за Каринием. В восьмом часу Кариний станет запирать служебные входы, и это послужит для нее сигналом. Она должна будет убрать меч из-под подушки. Только тогда, никак не раньше. Понятно?

— Моя госпожа с честью выполнит это поручение, — торжественно и гордо произнесла Аполлония.

Петроний вломился в их разговор, словно бык.

— Вы уверены, что он встанет в тот день? — спросил он, кивая на Нерву.

Петроний намеревался произнести свой вопрос тихо, чтобы его не услышал Нерва, но ему это не удалось. Его голос был создан, чтобы выкрикивать команды легионерам, марширующим на парадном плацу. Мускулистые плечи префекта преторианцев ссутулились — всю жизнь ему приходилось пригибаться под низкими сводами караульных помещений и тюрем. Характер у него был весьма вспыльчивый и никак не вязался с безобидной, моложавой внешностью. Краснощекий, с энергичными и в то же время незащищенными глазами, в которых не было ни малейшего намека на двусмысленность, с губами, по-юношески оттопыренными, он производил впечатление человека, привыкшего идти напролом, чтобы добиться своей цели.

— Наши дела пойдут неважно, если новый Император примет на себя это звание, лежа на спине, — сказал Петроний, высказав, наконец, то, что его больше всего тревожило. — По-моему, этот греческий шарлатан дает слишком много снадобья для человека в таком возрасте. Меня не удивит, если окажется, что Анаксагор вступил в сговор со сторонниками Императора. Посмотрите на него! Он лишился всех жизненных соков, которые больше не вернуться в это тело.

— Я болен, но я не глухой, — проговорил вдруг сенатор Нерва на удивление энергичным голосом. — И ты, Петроний, если хочешь остаться префектом преторианской гвардии после моего восшествия на трон, усвой приличные манеры.

Петроний, изумившись, нахмурил брови и замолчал. На лице Марка Юлиана появилась улыбка. Он наклонился и почтительно вытер платком слюну, струившуюся изо рта Нервы, а затем взялся за запястье, чтобы пощупать пульс.

— Полагаю, нам не стоит переживать за твое здоровье.

— Думаю, что ты прав, — брюзгливо отозвался Нерва. — Перестаньте зря терять время.

— Не падай духом! — подбодрил его Марк Юлиан. — Как только Анаксагор перестанет давать тебе свою отраву, через каких-то восемь дней ты перестанешь дразнить паромщика Харона. Ты окажешься живой и здоровый на вершине мира. Кажется, Домициан поверил в эту сказку. Возможно, это скрасит твои страдания. Теперь тебе необходимо отпустить на волю четверть твоих рабов, как обычно это делает умирающий.

— Ты прав. Это будет сделано завтра.

— Не лучше ли прикончить его в ванне, а не в спальных покоях? — предложил молодой Герений. — В этом случае нам не нужна помощь Домиции Лонгины. Скорее можно предсказать, какие выпадут кости, чем настроение этой женщины.

Аполлония выстрелила в него взглядом, полным ненависти.

— Это уже решено, — ответил Марк Юлиан со скрытым раздражением. — Все должно быть сделано в спальне — это помещение находится на значительном удалении от посторонних глаз и ушей, поэтому совершенное нам удастся сохранить в тайне немного дольше. Это очень важно, поскольку с того момента, как дело будет сделано, время будет работать против нас. Будем ли мы прокляты как преступники или нас осыплют цветами как освободителей — все зависит от того, сумеем ли мы привести Нерву к присяге и объявить его Императором прежде, чем разразится хаос. Нам нужно выиграть время. Чем позже узнают о смерти Домициана, тем лучше для нас, если мы хотим ограничить свободу действий тех, кто сохранит ему верность.

— Тебе, кажется, не очень-то беспокоит отсутствие вестей от сирийских легионов, — опять поддел его Герений.

— Придется выступить без их одобрения, — спокойно ответил Марк Юлиан. — Зато нас поддерживают все легионы на Рейне, а они куда ближе к Риму Когда на востоке увидят, у кого находится в руках власть, они капитулируют. Меня гораздо больше беспокоит наш собственный Сервилий со своими преторианцами. Он — настоящий фанатик. Домициан может на глазах у него насадить младенца на вертел, а Сервилий скажет, что это благородный поступок.

Марк Юлиан взглянул на Петрония.

— Тебе придется сдерживать его каким-то образом. Обязательно ли назначать его в Императорские покои в тот день?

— Пост Сервилия остается неизменным. Если перевести его на другое место, сразу возникнут подозрения.

— Тогда поставь его охранять спальню Домиции Лонгины. В этом переходе очень громкое эхо, и ему будет трудно определить, откуда раздаются крики, если он их услышит. А если он все-таки определит, ты должен будешь применить против него силу. Думаю, нет нужды напоминать, какие ужасы ждут нас, если мы не доведем дело до конца, и Домициану каким-то образом удастся выжить.

Марк Юлиан замолчал. Его тревожило поведение Сенеция, который беззвучно шевелил губами, словно разговаривал сам с собой. Продолжив разговор с Петронием, он не выпускал Сенеция из виду, машинально отметив его неровное дыхание и трясущиеся руки. Было заметно, что ему стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие.

— Дело назначено на девятый час. В этот момент в карауле будут находиться молодые новобранцы Петрония, которые нас поддержат. Петроний, на тебя возлагается поручение заставить Домициана под тем или иным предлогом покинуть Игры. Ты единственный из всех, кто пользуется правом беспрепятственного доступа в императорскую ложу. Это следует сделать не позднее восьмого часа. Тебе придется нелегко, ибо в этот момент он будет наблюдать за тем, как тридцать намазанных маслом полуодетых девушек сражаются с пантерами, и будет решать, какую из них выбрать для ночных забав. У тебя не должно быть осечки. Поэтому лучше всего будет, если ты сообщишь ему, что тобой раскрыт небольшой заговор во дворце. Скажешь, что в заговор вовлечены некоторые особо доверенные лица, имеющие доступ в его покои.

— Да ты совсем тронулся! — возразил Петроний. — Это же совсем недалеко от истины.

На лицах Герения и Аполлонии появился отпечаток серьезной тревоги, но выражение лица Сенеция осталось все тем же.

— Нет, это наилучший способ, потому что он глубоко встревожится и не сможет противостоять соблазну тут же отправится во дворец, чтобы лично допросить злоумышленников. Скажи лишь, что это дело состряпано наспех и что в нем участвуют несколько камергеров дворца. Он знает, что эти люди боятся его и ненавидят. Еще скажешь, что подбил их на измену Стефаний. Домициан сразу же поверит в это, потому что против Стефания совсем недавно выдвинули обвинение в растрате государственных средств, и у него нет иной надежды сохранить себе жизнь, кроме как отняв жизнь у Домициана. Остальные три — его доверенный камергер Парфений, который, как ты знаешь, с нами, Клодианий и Сатур.

— Клодианий и Сатур? Ты привлек и этих людей? — спросил Петроний. — Значит, это они должны выступить в роли убийц?

— Да. Убийц и приманки одновременно. Каждый из них недолюбливает его. Причины для этого достаточно веские и деликатные, Домициан не хочет разглашать их. Клодианию, например, известно все, что пытался скрыть Император о связях своих родственников с христианами. Сатур знает подробности, касающиеся смерти его племянницы Юлии от принудительного аборта. И так далее. Как видишь, у Домициана достаточно оснований желать смерти этих людей. Прибыв во дворец, он без промедления прикажет собрать их на допрос в его спальне.

— Да, он поступит именно так, — согласился Петроний. — Я видел, как он отказывался от еды, любовниц и сна ради того, чтобы собственноручно пытать подозреваемых в измене. Но на допросе они будут закованы в кандалы по рукам и ногам. Как же им…

— Эти кандалы сделаны по особому заказу дворцовым оружейником. Два звена рядом с их запястьями пропилены почти насквозь. Достаточно как следует на них нажать, и они сломаются. Ответственность за проверку кандалов обычно несешь ты как начальник стражи.

— А теперь осталось решить последний вопрос, — продолжил Марк Юлиан. — У нас четверо убийц, а мы согласились, что их должно быть не меньше пяти, чтобы все прошло гладко. Оба камергера отличаются крепким телосложением, но в таких делах ничего не смыслят. Часто бывает так, что загнанная в угол жертва способна проявить невероятную физическую силу. Хотя бы один убийца должен хорошо знать свое дело. Я думаю, что нам следует пригасить профессионала. Я думаю, это должен быть гладиатор Циклоп. Он отклонил мое последнее предложение, но…

— И сколько же ты ему пообещал? — спросил Петроний.

— Миллион сестерций.

— Безобразие! — проворчал Петроний. — Да он просто разбойник! За вдвое меньшую сумму он может купить себе титул всадника. Неужели ты не можешь найти человека, который согласился бы сделать это бесплатно, из патриотических убеждений?

— Петроний прав, — согласился Герений. — Такому отребью как Циклоп убить человека — все равно, что высморкаться. Они проделывают это каждый день. А кто будет оплачивать его услуги? Прошлой осенью я финансировал только один день Игр, и то в моих карманах теперь гуляет ветер. Нерона отправили в Гадес просто так. Разумеется, за последние двадцать лет цены здорово подскочили, но не на столько же!

— Вы рассуждаете как глупцы, — ответил Марк Юлиан, и в его голосе проскользнуло презрение. — Этот человек рискует умереть более страшной смертью, чем пасть на арене с пронзенным сердцем. Он заслуживает этого вознаграждения. И вы забыли о том, что мы нуждаемся в нем больше, чем он в нас. Этим сказано все. А что касается смерти Нерона, не стоившей никому ни сестерция, то абсурдность такого сравнения вполне очевидна и не нуждается в доказательствах. Неужели, по-вашему, ничего не стоят города, разграбленные в гражданской войне, уничтоженные легионы, порты, разграбленные пиратами и почти проигранная галлам война, не говоря уже о мирном населении, которое безвинно гибнет тысячами? В этот раз цены ниже, чем когда бы то ни было, друзья. А что касается услуг Циклопа, то я оплачу их, если нужно, из своего кошелька.

Затем он обратился к Аполлонии.

— Почтеннейшая, я хочу, чтобы Стефаний надел эту повязку за три дня до намеченного срока. Пусть Домициан привыкнет к ней. Может он забинтовать руку так, чтобы кинжала вовсе не было заметно?

— Он научился проделывать это в совершенстве.

— Хорошо. А теперь перейдем к… — но тут Юлиан внезапно замолчал, уставившись на Сенеция, который, казалось, заговорил сам с собой.

В голове у Марка Юлиана блеснула догадка, что тот запоминает все, о чем здесь говорится.

Сенеций встретил его взгляд враждебной ухмылкой. Однако Марк Юлиан не отводил глаз, и в конце концов бравада на лице Сенеция сменилась гримасой смертельного ужаса. Кровь отхлынула от его лица, и казалось, что его разбил паралич. Заговорщики, почувствовав неладное, тоже повернули головы в сторону Сенеция. Их лица выразили сначала догадку, потом гнев и, наконец, животный страх.

Когда заговорил Марк Юлиан, всем показалось, что под ними разверзлась земля и они полетели в бездну.

— Сенеций! — сказал он тихим голосом, почти нежным. — Скажи мне, кому ты собирался продать сведения, которые узнал здесь?

Послышался стон Нервы. Оправдания Сенеция утонули в криках и шуме, с которыми заговорщики ринулись на изменника, который оказался в положении загнанного зверя, окруженного лающими гончими. Аполлония, Герений и Петроний повалили Сенеция на пол. Аполлония тут же уселась на него верхом и принялась тузить его кулаками, а затем ногтями вцепилась ему в лицо.

— Убийца! Убийца моей госпожи! — кричала она.

Петроний взял ее под мышки и оттащил прочь, словно куль зерна. Привычным жестом бывалого солдата префект гвардейцев обнажил меч. Увидев поблескивающий в тусклом свете клинок, Аполлония в ужасе закрыла лицо руками.

— Прикончи ублюдка! — прошептал Герений. — Ведь точно так же он разделался бы со всеми нами.

Петроний отвел назад руку с мечом, намереваясь пронзить им грудь Сенеция, который зажмурил глаза и смачно выругался, даже не пытаясь молить о пощаде.

Марк Юлиан одним прыжком преодолел расстояние до Петрония и схватил его за руку. Они долго старались пересилить друг друга. Рука Петрония, в которой был зажат меч, долго не поддавалась нажиму Марка Юлиана. Это было все равно, что пытаться подчинить себе дикую, необъезженную лошадь. Теряя силы, Марк Юлиан изловчился и пнул Петрония под колено. Оба упали. Меч глубоко вонзился в деревянный пол и покачивался. Петроний попытался опять завладеть оружием, но Марк Юлиан оказался проворнее. Схватив меч, он приставил его к глотке Петрония.

— Ты с ума сошел! — тяжело дыша, проговорил он. — Если ты сделаешь это, то между нами и тем, кого мы хотим убрать, не будет никакой разницы.

— Как ты можешь защищать предателя? — возмутился Петроний, жадно глотая ртом воздух.

Заговорил Нерва. Его голос, пронизанный гневом, звенел, как у двадцатилетнего юнца.

— Сядь, Петроний! Ты грубиян и невежа. В мое правление человек, обвиненный в измене, будет казнен только после того, как его вину признает справедливый суд. И ни одного человека не будут судить тайно. Я не потерплю непослушания, ты, дерзкий осел в одеянии легионера. Если это повторится, я разжалую тебя и отправлю гнить в паршивые болота Британии!

Марк Юлиан усмехнулся. Ему еще никогда не приходилось видеть Нерву таким возбужденным. До этого времени у него иногда возникали сомнения в жестокости и бескомпромиссности сенатора, но теперь они отпали.

Петроний, ссутулившись, молча отошел в сторону. Сенеций зашевелился и с огромным усилием принял сидячее положение, уставившись на стену отсутствующим взглядом.

Марк Юлиан не стал долго раздумывать о причинах, подтолкнувших Сенеция на предательство. Все, имеющие отношение к заговору, испытывали огромное нервное напряжение. Вот и Сенеций слишком долго боялся неизвестности, окутавшей его черным непроницаемым облаком, и в конце концов сломался, решившись на рискованную сделку с богинями судьбы. Он надеялся заслужить себе пощаду, спихнув своих товарищей в пропасть.

— Арестуй его, — приказал Марк Юлиан Петронию. — Матидия даст нам веревку пока нет кандалов. Мы распустим слух, что ему внезапно пришлось удалиться в свое поместье. До переворота он посидит в винном погребе, внизу.

Заговорщики опять расселись по своим местам. Глаза Аполлонии потухли, она заметно приуныла. Герений же злобно сверлил предателя взглядом.

— Когда мы соберемся в следующий раз, — деловитым тоном продолжил Марк Юлиан, надеявшийся рассеять мрачное настроение присутствовавших обсуждением других вопросов, — у меня будут три копии писем Каэнис. Я хочу, чтобы их зачитали в Сенате, после избрания Нервы Императором…

Марк Юлиан все говорил и говорил, но над заговорщиками в воздухе витала одна мысль, от которой отдавало кладбищем: «Кто еще готов предать нас и сколько их, этих предателей?»

* * *

Клеопий, главный лекарь Великой школы, беспомощно опустив руки, стоял у порога канцелярии и наблюдал за тем, как Эрато бегал взад-вперед, изрыгая проклятия с пеной на губах. У Клеопия было ощущение, словно он был застигнут бурей где-то на сельской дороге, и ему ничего не оставалось, как спрятаться под дерево с кроной погуще и молиться о том, чтобы стихия смилостивилась над ним.

— Вот как эта дерзкая девчонка отплатила мне за все, что я сделал для нее! — глаза Эрато выкатились из орбит, он напоминал сейчас Клеопию рыбу, выброшенную на берег. — Она спуталась с моим патроном и понесла от него. Как смеет она жульничать у меня за спиной? Эта сучка воображает, что здесь можно щениться, плодить никому не нужных ублюдков. Здесь что, богадельня, спрашиваю я тебя? Именем Зевса, что мне теперь делать с этой жеребой кобылой? Ты понимаешь, что я потеряю миллионы? Пусть ее приволокут сюда немедленно! Стража!

Тут же появились четверо стражников и встали по стойке «смирно» позади главного лекаря.

— Сейчас же приведите ко мне эту женщину, Ауринию! — сказал Эрато несколько утихомирившись.

Если ей дать сегодня вечером снадобье, вызывающее аборт, то к завтрашнему дню со всей этой глупейшей историей будет покончено, и никакой соглядатай Марка Аррия Юлиана не успеет пронюхать о ней.

— Подожди! — робко возразил Клеопий, понимавший, что ему придется нести ответственность, если аборт окажется неудачным, и женщина погибнет. — Мой повелитель, если ты правильно указал дату зачатия, то дело, возможно, зашло слишком далеко. Ее жизни будет угрожать серьезная опасность.

— Что? Позволить ей родить? Я плачу тебе приличные деньги, а взамен ты подаешь мне идиотские советы! А может быть, ты полагаешь, что ее поклонники специально тратят деньги на билеты, чтобы увидеть роды на арене? Ослы! Полгода от нее не будет никакого проку!

— Умоляю тебя, опомнись! — снова возразил Клеопий. — Этот шаг чреват бедами. Позволь напомнить, что собственная племянница Императора скончалась при попытке опростать свое чрево, а ведь за ее здоровьем следили лучшие лекари. Гораздо безопаснее позволить ей родить ребенка. И вспомни еще, что это не обычная женщина, а существо, своим упрямством похожее на быка. Сейчас она находится в наилучшей форме для боев. По своей выносливости она не уступает хорошей скаковой лошади. Произвести на свет ребенка ей будет не труднее, чем кошке. Если ты сделаешь то, что задумал, то потеряешь ее навсегда, а не только на каких-то пять или шесть месяцев. К тому же этот срок можно сократить.

— И она все еще сможет выступать?

— Но ведь до сих пор у тебя не было к ней претензий. Вполне вероятно, что ей удастся сражаться на арене еще месяца два.

Эрато взглянул на главного лекаря так, словно его стукнули дубиной по голове, а затем стал потихоньку соображать. Наверное, Клеопий был прав.

— Не труднее, чем кошке, говоришь? — тихо пробормотал он.

Что он мог знать о таких вещах, ведь ему впервые пришлось столкнуться с этим. Если бы сейчас Ауриану забрали, то сегодня ночью или к утру она могла бы умереть.

Эрато резко остановился посреди канцелярии, как будто перед ним разверзлась пропасть. Ему не хватило мужества нарисовать себе полную картину возможных последствий. «Нет, — подумал он, — я не могу обречь на смерть своего ребенка. Моего ребенка! Да, это то, чем она стала для меня. Кроме нее у меня никого».

Это новое чувство смутило его, он постарался скрыть свое смущение, скорчив свирепую гримасу.

— Я не говорю, что согласен, но предположим, что это так. И как же тогда я должен буду поступить с ребенком?

Клеопий недоуменно посмотрел на него, поставленный в тупик этим странным вопросом.

— Подкинуть его в чей-нибудь дом. Так всегда делают.

Эрато трагическим жестом обхватил голову руками и выругался.

«Подкинуть-то легко! — думал он. — Этот тупица-лекарь не знает, кто его отец. Как все было бы проще, если бы я мог оставить этот пост и опять стать наставником! Пусть тогда кто-нибудь другой ломает себе голову, решая эти загадки».

— Все свободны! — произнес он наконец. — Я подумаю над этим и сообщу вам свое решение завтра.

На следующее утро Эрато пришел на западный двор, чтобы понаблюдать за тренировкой Аурианы. В этот день должны были открываться августовские Игры. Ауриана почувствовала на себе его внимательный взгляд и обернулась. Лицо префекта посерело и было печальным. Стало ясно, что Эрато догадался обо всем, и Ауриана с трудом подавила в себе отчаянный страх. Однако Эрато в тот день ни словом не обмолвился о ее беременности, хотя она понимала, что все его мысли заняты только этим.

«О, Фрия! Пусть он выскажется и больше ничего не предпринимает следующие четыре дня! После этого я либо погибну, либо буду готовиться к побегу отсюда!»

Эрато вышел, так не проронив ни слова и оставив Ауриану теряться в догадках, замирая от страшных предчувствий. Трава, принесенная Сунией с рынка, избавила ее от тошноты, но все же иногда бывали дни, когда ее одолевала сонливость или ломота в костях. Казалось, будто к каждой ее конечности привязаны мешки с камнями. Она думала, что все это со временем должно пройти, ведь в прошлый раз было точно так же. Она считала и пересчитывала дни, вознося молитвы к Фрии, которые пока оставались безответными. Времени совсем уже не оставалось, а силы так и не возвращались в тело Аурианы.

В тот день Аристос вновь встретился с Роданом, но теперь вместо деревянных в руках были стальные мечи. Ауриана и Суния слышали звуки поединка, находясь на тренировочной арене. Впервые с тех пор, как его доставили в школу, Аристос увидел, что его звезда медленно, но верно шла к закату. Хотя Родан давно покинул арену, ему было лишь немного за тридцать. В свое время ему удалось отправить в могилу пять таких королей арены, как Аристос. Он баснословно разбогател.

Суния втайне испытывала огромную радость. Аристос будет убит, и Ауриане никогда больше не придется сражаться с ним. После наполненного страхом ожидания, когда Суния стояла рядом с Аурианой и, затаив дыхание прислушивалась к ужасающему реву публики, от которого лопались перепонки, наступила сравнительная тишина. Суния сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Кто остался в живых? — вопила она, потрясая в воздухе руками.

«Одберт вознесся на небеса и унес с собой мою честь, — подумала Ауриана и тут же одернула себя. — Как быстро я теряю надежду! Ведь любой исход схватки вероятен».

После ужасной, томительной паузы из тысяч глоток в едином порыве вылетело: «Аристос — король!»

Суния рухнула на песок и зарыдала. Если Родан не смог покончить с Аристосом, то никакому смертному не под силу сделать это. Ауриана же со всей ясностью почувствовала себя обреченной, словно ей предстояло стать жертвой на весеннем жертвоприношении. Облегчение от того, что Аристос не ушел от ее мести смешалось с ужасом. И он был настолько велик, что она утонула в нем.

«Что-то во мне желало того же, что и Суния. Я не готова к смерти. Неужели сердце может разделится надвое? Одна половина предает меня, а другая сохраняет мужество».

Тем вечером, когда невольники стали убирать столы в обеденных залах, а стражники повели своих подопечных в камеры, среди гладиаторов всех трех ярусов разнесся странный слух. Император приказал Аристосу явиться на государственный банкет, чтобы отпраздновать трудную победу последнего. И вот в то время, когда Аристос, раскачиваясь всей своей тушей, шествовал во дворец по улице, сопровождаемый своими прихлебателями, расчищавшими дорогу небольшому отряду стражников, охранявших знаменитость, на него напали убийцы. Он спасся лишь благодаря тому, что у стражников под одеждой оказались спрятаны мечи, и те отбросили нападавших. У прохожих, ставших свидетелями происшествия, сложилось впечатление, что стражники ждали этого нападения и оттого действовали быстро и слаженно. По всеобщему убеждению убийц подослал не кто иной, как Музоний Гета, чтобы отомстить за девочку, ставшую жертвой Аристоса. Но Гета наотрез отрицал свою причастность к этому делу, и все были поражены, что Император поверил ему.

Ауриана догадалась об истиной подоплеке событий.

— Все это было подстроено Марком Юлианом и никем иным, — убеждала она Сунию. — Будь Гелла проклята. Ему удалось установить, кто такие Антоний и Клеопатра. Лишь боги ведают, как он узнал об этом. Твое желание исполнилось, Суния. Наш план не удался.

* * *

План действий, предложенный Юниллой Вейенто к удивлению последнего увенчался успехом. Зерна упали на подготовленную почву. Домициан охотно поверил всему, что рассказывал ему Вейенто о том, что Марк Аррий Юлиан с самого начала испытывал страсть к Ауриане и лгал Императору без зазрения совести. Эта хитрая бестия под самым носом у своего доверчивого повелителя и бога все время занималась любовными утехами с грязной и наглой тварью. Домициан воспринял это с обманчивым спокойствием, и Вейенто опасался, что тот еще не совсем разорвал чары, которыми опутал его Марк Юлиан. Но весь следующий день Император выносил суровые приговоры тем, кто подал петиции о помиловании: фальшивомонетчику, вина которого была не указана, отрубили руку и повесили на шею, подрядчика, бравшего взятки, поджарили на медленном огне и так далее.

Утром Домициан призвал к себе Петрония. Префекта преторианцев ввели в палату, которая была столь тускло освещена, что можно было лишь различить очертания головы Императора, блеск перстней на его пальцах да золотую кайму его тоги. Позднее Петронию пришла в голову мысль, что Домициан нарочно не хотел показывать своего лица, искаженного гневом и ненавистью. Но Императору не удалось изменить голос, совершенно безжизненный и лишенный чувств. Казалось, Домициан мерзнет и вот-вот велит принести себе еще одну тогу. Петроний хорошо знал, что обозначает это кажущееся безразличие — Император впал в бешенство.

— Я приказываю тебе арестовать Марка Аррия Юлиана.

Петрония словно громом поразило. «Заговор раскрыт!» — промелькнуло у него в голове. Невероятным усилием воли ему удалось сохранить самообладание. Резко повернувшись, он отправился выполнять это страшное приказание.

Шесть преторианцев чувствовали себя неловко в атриуме особняка Марка Аррия Юлиана. В этом доме было полно изображений предков, которые взирали на них мертвыми, потухшими глазами с посмертных масок, висевших повсюду — в промежутках между окнами, над дверями, на стенах. Все эти люди в течение трехсот лет жили, страдали, любили, боролись, ходили по улицам Рима. Стражники с трудом побороли в себе желание поклониться. В этих просторных, роскошных покоях они чувствовали себя неловко, словно деревенские увальни. Это был величественный храм Муз, цитадель знаний, недоступных им. Они были словно варвары, которых послали разграбить древний город, очаг цивилизации. Да и сам человек, за которым они пришли, приводил их в не меньшее смущение. Он наблюдал за ними со спокойным любопытством, и в стражниках, наслушавшихся всяких небылиц о философах, проснулись предрассудки, вызванные их невежеством. А вдруг они и в самом деле обладали сверхъестественной способностью насылать на людей порчу или наоборот, снимать заклятие, побеждать гордыню разума?

Их центурионом был Сервилий, верный цепной пес Императора. Он сохранил самообладание только потому, что избегал взгляда хозяина дома, опустив глаза в документ, с которого свисала Императорская печать. Он читал его, самодовольно гнусавя.

— Марк Аррий Юлиан, по приказу Домициана Цезаря ты подлежишь аресту и тотчас будешь препровожден во дворец.

После этих слов в атриуме послышались горестные стенания и вой, заставившие Сервилия остановиться. За Марком Юлианом стояла вся его прислуга, издававшая этот пронизанный мрачным предсмертным ожиданием вой. Справа от него находился Диокл, похожий на близорукого человека, хлопающего спросонок заспанными глазами. Старик начал горько и беззвучно рыдать.

Марк Юлиан почувствовал себя как командующий осажденной крепостью, в распоряжении которого лишь несколько мгновений для выработки плана спасения. Он понимал, что большинству из этих людей уже ничем помочь нельзя. Слуги, родственники… С ужасом подумал Марк Юлиан о своей тетушке Аррии. Неужели ее сошлют в ссылку? А уж сыновей ее наверняка лишат всех постов и привилегий.

Раскрыт ли заговор? Для таких утверждений у него пока не было оснований. Ломая голову в поисках разгадки своего ареста, он в то же время не упускал из виду ни единого взгляда или жеста преторианских стражников, сопровождавших Сервилия. Почему послали именно эту пятерку? Ведь все эти люди по иронии судьбы принадлежали к числу заговорщиков. А может быть, Петроний выбрал их не случайно? Но если так, то почему он послал вместе с ними фанатика? Заглушить всякие сомнения, которые могли возникнуть у Вейенто или Императора по поводу верности этих пятерых гвардейцев? А может быть, не стоит все усложнять? Ведь аресты производятся без всякой связи между собой, наугад. Может быть, Петроний уже в тюрьме в ожидании казни? Проклятие Харону, наше последнее совещание должно было состояться именно сегодня вечером!

Марк Юлиан поднял руку, призывая этим жестом к тишине. Вскоре служанки перестали причитать, и Сервилий продолжил чтение приказа Императора.

— …чтобы понести ответ за свои преступные деяния… — Сервилий особо выделил голосом это место в приказе, а затем поднял голову и с жадным любопытством посмотрел Марку Юлиану в глаза, желая увидеть реакцию этого когда-то всесильного вельможи, низвергнутого с огромной высоты второго человека в Империи. — … и ожидать суда и казни.

— Почтеннейший, ты должно быть, оговорился, — прервал его Марк Юлиан. — Мне еще не доводилось слышать от него такого откровения. Не дождавшись решения суда он сам уже вынес мне приговор.

Сервилий с ненавистью вытаращил на него глаза, сдвинул к переносице брови и поджал тонкие губы. Марк Юлиан подумал, что разозлившиеся бабуины выглядят точно так же.

Еще раз взглянув на документ, Сервилий, к своей досаде увидел, что Марк Юлиан прав. Он прочитал неправильно.

— … и ожидать суда, — повторил он с сарказмом, как бы говоря: пусть будет по-твоему, большой разницы тут нет. — … по обвинению в богохульстве, изменнической неблагодарности, неверности своему повелителю и суверену, недостаточному уважению к его образу и отказе присутствовать на жертвоприношении, устроенном в прошлом году в честь дня рождения Императора.

Марк Юлиан почувствовал облегчение и едва сумел скрыть улыбку. Этот странный набор обвинений убедил его в том, что заговор не был раскрыт. В противном случае его просто обвинили бы в государственной измене.

— Это все? — спокойно спросил Марк Юлиан.

— А тебе этого мало? Если хочешь, могу устроить, чтобы список обвинений пополнился еще и «грубым неуважением к слугам нашего повелителя и бога в ходе выполнения ими своих обязанностей».

— Премного благодарен, но вынужден отклонить твое предложение. Будет ли мне отпущено время сделать распоряжения по хозяйству?

— Тебе нечем распоряжаться. Суд уже вынес распоряжение о конфискации твоей собственности. Нам не хотелось обременять тебя столь утомительными хлопотами в то время, когда ты будешь чувствовать крайнее физическое недомогание.

На лице Сервилия появилась отвратительная ухмылка, и его сходство с бабуином еще более усилилось. Наконец-то он чувствовал себя в своей стихии.

Услышав последние слова Сервилия, служанки и горничные опять ударились в плач и стенания, оглашая своими душераздирающими воплями весь дом. Еще совсем недавно они вели безбедное обеспеченное существование, а теперь одним росчерком пера лишались всего. Друзьям и супругам придется расстаться, дети будут разлучены с родителями. Кто-то попадет к жестокому хозяину и будет принужден терпеть холод, голод, издевательства и побои, выполнять непосильные работы под кнутом надсмотрщика, трудиться от темна до темна и жить в грязи. Это несчастье, неразрывно связанное с их рабским уделом воспринималось ими точно так же, как подсудимый воспринимает весть о вынесении ему смертного приговора. Такие ужасные сцены повторялись снова и снова в домах и поместьях вельмож, впавших в немилость Императора. Горе этих людей усугублялось еще и тем, что они знали, что их хозяин скорбит о них.

Марк Юлиан закрыл на миг глаза и молча поклялся Немезиде, что если ему удастся выпутаться из всей этой передряги живым, то он найдет их всех и обязательно обеспечит их судьбы.

— А теперь шагай с нами, — важно сказал Сервилий.

Диокл бросился вперед и, не помня себя от горя, схватил Марка Юлиана за руку, словно краб, цепляющийся за палку. Два преторианца поволокли Марка Юлиана, а тот в свою очередь потащил Диокла. Наконец, Сервилий, рассвирепев, ударил тщедушного старика, и тот растянулся на полу. Марк Юлиан вырвался из рук стражников и бросился ему на помощь.

— Брось его!

Этот окрик Сервилия подействовал на Марка Юлиана не более, чем действуют поводья на взбесившуюся лошадь. Он с презрением встретил злобный взгляд Сервилия и, повернувшись к нему спиной, растолкал суетившуюся прислугу. Он помог Диоклу встать на ноги. Сервилий вскипел гневом, но смолчал, словно собака, которая перестает рычать, заслышав властный голос хозяина. По своему характеру он был человеком, привыкшим к подчинению и чинопочитанию, хотя и не испытывал большой любви к тем, кто стоял хотя бы на ступеньку выше его. Его стихией было исполнение приказов. Здесь он не знал себе равных.

Когда преторианцы вели Марка Юлиана по улицам, им пришлось пробиваться через толпы людей, несших дары в древний, построенный в форме рога храм Дианы на Авентинском холме. Это был день ежегодного переосвящения храма и праздник для рабов. Поэтому казалось, что на улицы Рима высыпало все его население, которое пьянствовало, играло в кости и распутничало. Завидя бредущего под конвоем Марка Юлиана, празднующие примолкли, словно заслышали барабаны похоронной процессии, когда все сердца настраиваются на печальный лад. Гуляки с тревогой смотрели вслед маленькой процессии, обмениваясь тихими репликами. Никто из них не отважился открыто выразить свое сочувствие.

Марк Юлиан прилагал всю свою волю к тому, чтобы не отдаться во власть отчаянию, которое грозило раздавить его своей колоссальной тяжестью. Теперь, будучи взятым под стражу он потерял всякую возможность спасти Ауриану от смертельного клинка Аристоса.

«О, мое потерянное, так и не успевшее родиться дитя, боги даровали нам иной мир, и я, может быть, найду тебя в нем. Однажды я был уверен в том, что для страдания существует некая трансцедентальная причина. А теперь я не могу вспомнить, в чем она заключалась. Я не буду взывать к Домициану о милости. Это бесполезно. Мне удастся остаться в живых только в том случае, если срок моей казни будет назначен на день и час после того, как Император будет убит. Однако шансы на это невелики, так же, как и на победу Аурианы над Аристосом. Поэтому можно с уверенностью сказать, скоро мы будем вместе с моей любимой. Но что бы ни сталось со мной, заговор должен дойти до своего логического завершения. Домициан должен умереть. Кто предал меня? «Неверность своему повелителю», — так гласило одно из обвинений. Ложь. Наверное, ему стало известно о моей связи с Аурианой. Кто мог открыть ему глаза и кто был заинтересован в этом? Скорее всего, Юнилла. Все еще можно исправить, если Домициан ничего больше не узнает. Однако сегодня вечером я должен уладить с Петронием важные дела».

Сервилий замыкал шествие и в оба глаза наблюдал за пленником. Слева от Марка шагал Аррунтий, который подчинялся непосредственно Петронию и знал об участии в заговоре обоих префектов гвардии. Марку Юлиану пришла в голову одна мысль, но он отверг ее. Однако уже через минуту эта идея не показалась ему такой уж неприемлемой.

«Я должен попытаться. Иного выбора нет. Если я буду действовать осторожно, то самое худшее, что может случиться — это Аррунтий примет меня за сумасшедшего».

Марк Юлиан на миг поймал взгляд Аррунтия, и тот сразу насторожился. Было ясно, что Марк Юлиан хочет передать ему сообщение для Петрония.

Ободренный тем, что ему удалось установить связь с Аррунтием, Марк Юлиан начал говорить, рассчитывая на то, что Сервилий воспримет его слова как обычный прием обвиняемого, старающегося оправдаться любым способом и представить все случившееся досадной ошибкой.

— Это случайное недоразумение, мои друзья! — сказал Марк Юлиан, заискивающе улыбаясь. Он обратился прямо к Аррунтию, и Сервилий слышал далеко не каждое слово. — Если вы позволите мне вернуться на несколько минут, я смогу уладить все и на месте доказать свою невиновность.

Сервилий угрожающе откашлялся и презрительно сплюнул на землю. Марк Юлиан не обратил на это никакого внимания.

— У меня есть письма, — сказал он Аррунтию. — Три письма, которые подтверждают ошибочность предъявленного мне обвинения.

Аррунтий чуть не вздрогнул от неожиданности. Петроний предупредил его о том, что Марк Юлиан, возможно, попытается передать заговорщикам важные сведения. Аррунтий должен был слушать и запоминать каждое слово. Письма. Должно быть он имеет в виду письма Каэнис, которые следовало зачитать на заседании Сената.

— Эти письма хранит сам Аполлон! — бормотал дальше Марк Юлиан. — Умоляю, послушайте меня!

«Что это? Если я не смогу догадаться, то может быть, кто-нибудь другой сделает это? — подумал Аррунтий. — Неужели он имеет в виду библиотеку Аполлона? Нет, должно быть, речь идет о библиотеке в его собственном доме. Когда прикажут опечатать дом, это должны будут сделать наши люди.

— Я невиновен, ты невиновен, все мы твердим о своей невиновности, когда попадаемся! — нарочито громко произнес Аррунтий, чтобы развеять подозрения Сервилия. — Боюсь, что тебе уже не помогут никакие доказательства и свидетели, дружище! Иди побыстрее и не болтай.

— Я щедро вознагражу всех вас, в библиотеке два миллиона свитков, спросите библиотекаря, одноглазого человека, он знает. Пожалейте невинного, и однажды боги тоже проявят к вам милосердие.

— Замолчи ты! — рявкнул сзади Сервилий.

Аррунтий тяжело топал ногами, лихорадочно соображая. Он еще не сообщил нам имя пятого убийцы. Наверное оно скрыто в его последних словах. Библиотекарь? Нет. Одноглазый человек. Он говорил, что Циклоп согласен присоединиться к нам. Два миллиона сестерций — цена, которую он запросил. Хвала богам, все встало на свои места. Но два миллиона! Таких денег нет ни у одного из нас. Самые состоятельные сенаторы казнены, сосланы или разорились. Нерва вложил все свое богатство в землю. Где же взять столько денег теперь, когда и этот человек арестован?

Аррунтий едва заметно кивнул Марку Юлиану, подтверждая, что послание будет передано.

Юнилла узнала об аресте Марка Юлиана из письма Вейенто, которое вместе с подарком ей принес мажордом. «Приветствую тебя. У тебя многому могут поучиться слон и лиса, — читала она. — Слон позаимствует у тебя терпение, а лиса — хитрость. За сим остаюсь твоим слугой»

В качестве подарка Вейенто послал ручную лису. Юнилла иронически подумала, что на слона у него, вероятно, денег не хватило. Лису она отослала обратно, сопроводив запиской. «Ты всегда слишком спешил делать подарки, — написала она. — Прибереги их до тех пор, пока не свершится правосудие и голова Марка Юлиана не скатится с эшафота. До тех пор, пока этот человек не утратил способность говорить, опасность для нас не миновала».

Глава 55

С наступлением темноты Сунию отвели в камеру, где она увидела Ауриану. При свете луны она сосредоточенно вглядывалась в волшебные рунические письмена, начертанные на дощечке и обозначающие календарь судеб. Сунии эта ночь показалась зловещей. Шум, не умолкающий днем на улице, наверняка разбудил ночных духов. В воздухе висел едкий запах гари. Снаружи доносились звуки беспорядков — стражники пытались усмирить бунтующую толпу.

— Ауриана! — позвала она, не приближаясь. — Ты уже знаешь?

Суния подумала, что Ауриана пытается узнать свою судьбу. Что ее ждет в поединке с Аристосом.

— Я получаю очень странные ответы, которые трудно разгадать.

— Проклятье! Говори то, что есть!

— Здесь виден знак смерти и возрождения, он повторяется три раза.

— В этом нет ничего таинственного! Духи леса и рощи пытаются предупредить тебя о том же, о чем говорит обычный здравый смысл. Смерть есть смерть. Что может быть хуже в нашей распроклятой жизни?

И хотя в ее голосе прозвучал упрек, не очень-то приятное сомнение в способности Аурианы к трезвому размышлению, все же она принесла с собой какое-то утешение, когда подошла и опустилась на колени рядом с Аурианой.

Она внимательно смотрела на Сунию, взвешивая, можно ли ей открыть то, что вселило в нее радость и тревогу, тем самым озадачив ее.

— Но может быть, это означает что-то еще? — решилась она наконец высказать свое мнение. — Суния, в моей жизни должны случиться перемены, которые трудно выразить словами, так же трудно бывает выразить вкус или запах. Понимаешь, иногда я вижу все в совершенно другом свете. Во всех предметах обнажается их скрытая суть, то, что вложено в них богами, эти перемены можно назвать смертью и возрождением. Все больше и больше я проникаюсь благодарностью к судьбе, какой бы она ни была. Любая судьба — это благо для человека, она поднимает его на своих крыльях и несет, словно могучий ветер. Такие чувства возникли у меня давно, еще когда я достала камешек из копыта лошади Рамис. Иногда меня посещают откровения, и меня можно принять за сумасшедшую, так как я думаю, что между одушевленными и неодушевленными предметами нет разницы. Иногда мне кажется, странная вещь — что все, кого я когда-либо знала, неважно, живые или мертвые, находятся вокруг меня и во мне. То, что известно людям как истина жизни, похоже на некую линию, границу. Мужчины и женщины постигали ее каждый по-своему, они начертили эту линию однажды, но во второй раз ее начертить нельзя. Это означает, что даже чужие друг другу племена — братья и сестры.

Суния нахмурила брови, пытаясь разобраться в этой мистике, а затем пожала плечами.

— Даже сама Рамис, и то не признала бы этих римских волков за родственников. Они надоели мне до тошноты, а то, что они заставляют тебя совершить круг почета перед трибунами, полными этих беснующихся подонков, иначе как издевательством не назовешь.

С грустью в душе оставила Ауриана попытки объяснить Сунии глубинную суть вещей. Эта женщина удобно жила в мире своих простых понятий и среди того, к чему могла прикоснуться руками и увидеть глазами. Ей совсем ни к чему был дух, способный перевоплотиться в кота или кого-либо еще, чтобы обрести существование.

— Новизна отношений — вот слово, которое употребляет Эрато. Это совсем не похоже на злую шутку или издевательство.

— Какая в том разница? Вот если ты прикончишь Аристоса, новизна будет для всех.

— Ты неправильно выразилась, Суния. В нашем языке нет слова, чтобы…

Ее речь заглушили громкие выкрики, долетевшие с улицы.

— Освободите его! — доносились голоса из разных мест.

Затем толпа начала бросать в стены камни, палки, черепки. Ауриана подошла к окну.

— Они орут весь день, не переставая, — произнесла Суния, пожав плечами. — Клянусь ожерельем Фрии, эти люди привыкли драться и скандалить. Наверное, арестовали какого-нибудь видного вельможу.

Ауриана внезапно замолчала и насторожилась. Страшная догадка как молния пронзила ее. На нее повеяло смертельным холодом.

— Неужели они еще не всех вельмож перехватали? — удивилась Суния, но вдруг до нее дошло, о чем думает Ауриана, и она осеклась на полуслове.

Сердце Аурианы сжалось и захлопнулось, как дверца, не желая впускать туда ту страшную весть, которую уже с фатальной ясностью воспринимал ее разум. Оцепенев от горя, она смотрела вниз, стараясь разобрать то, что там происходило.

Небольшая толпа взбунтовавшихся граждан с факелами в руках сгрудилась вокруг конной статуи Домициана, стоявшей на площади перед Колизеем, забрасывая ее тухлыми овощами и падалью. Подоспевшие отряды городских когорт, встав шеренгой, оттеснили смутьянов и зевак от памятника, загнали их на улицу Скары, там окружили и погнали в тюрьму, где их должны были рассортировать в зависимости от общественного положения: клиенты влиятельных патронов будут отпущены, а те, у кого нет покровителей или денег на взятку магистрату, подвергнутся наказанию независимо от того, принимали они участие в беспорядках или нет.

Последний вопль, который донесся до них сорвал с нее покрывало оцепенения и поразил ее в самое сердце.

— Горе нам всем! Они лишили нас единственного толкового министра.

Услышав это Суния подошла к Ауриане и обняла ее за плечи. Сначала Ауриана восприняла страшную весть как неизбежность. Шаткое сооружение, на котором так долго удавалось удерживаться Марку Юлиану, рухнуло. Иного нельзя было и ожидать. Но затем ее тело содрогнулось от приступа гнева и боли. Он во власти чудовища. Его будут пытать. Ужасающие картины пыток представились ей во всех подробностях. Она зажмурила глаза, но вся сцена стала еще более зримой и непереносимой. Ауриана хотела кричать, биться всем телом о стену, пока не сокрушит ее или не погибнет. В мыслях она перевоплощалась в копье, пронзавшее тело Домициана, видела себя во главе войска, штурмующего дворец, однако вместо солдат в ее распоряжении были лишь пылинки, собравшиеся на давно немытом подоконнике. В этом мире нет утешения. Это одна пасть, пожирающая всех. Не успел человек родиться, а уже ждет смерть.

«Любимый! У тебя нет никакой надежды на спасение!»

Суния беззвучно плакала, уткнувшись в тунику Аурианы, которая ощущала близкое дыхание призрака. Костлявые пальцы смерти были готовы сомкнуться на ее горле. Можно разорвать тунику, скрутить жгуты и…

«Нет, я поклялась, а клятва имеет силу даже на том свете. Даже здесь, в стенах этой тюрьмы мои соотечественники как могут молятся за мою победу. Тот, другой дух, который скрывается в моем теле тоже должен увидеть солнце и луну. Мои бедные, измученные невзгодами соотечественники не должны знать, что моя душа покинула этот мир. Аристос будет сражаться с призраком».

Получив известие об аресте Марка Юлиана, Домиция Лонгина призвала к себе Кариния и приказала ему умереть вместе с ней. Служанки стали нарумянивать ей лицо и натирать тело пемзой, чтобы и после смерти она выглядела не менее красивой, а Кариний тем временем собирался с духом, чтобы перехитрить ее и тайно избавиться от своей порции аконита, вылив его в порожний черепок из-под ароматической мази, валявшейся в спальне. Когда они возлегли на ложе, покрытое роскошным шелком, в ожидании вечного успокоения, Кариний подождал, пока веки императрицы сомкнулись, а затем тихонько выскользнул за дверь и разыскал личного врача Домициана, который немедленно влил ей в рот противоядие.

Когда Домициану сообщили, что его жена серьезно заболела, он тут же навестил ее, желая соблюсти правила дворцового этикета, к которому всегда относился с особым пристрастием. Поэтому, первое, что увидела Домиция Лонгина, когда вернулась с того света, было лицо ее мужа, который с притворной тревогой стоял, наклонившись над ней. Глаза же его смотрели с полнейшим безразличием. Считая себя умершей, Домиция подумала о том, почему этот монстр властвует и здесь, в царстве теней?

Домициан повернулся и направился в сторону выхода, но, передумав остановился.

— Не воображай, что тебе удалось провести меня, моя застенчивая овечка! Я знаю, что побудило тебя на это идиотское жертвоприношение — ты оплакиваешь Марка Аррия Юлиана, которому придется ответить за свои преступления по всей строгости закона. А ты думала, я не знал, что этот человек был твоим любовником? Похоже, что преступное распутство в конце концов пересилило в тебе хитрость.

* * *

Особняк Марка Юлиана стоял опечатанный, все ценные вещи из него вывезли. Их должны были продать на публичном аукционе, а полученные средства потратить на организацию следующих игр, которые должны были состояться в сентябре. Здание особняка Домициан решил отдать Вейенто в качестве подарка за его услуги. Ведь если бы не его проницательный советник, сам он никогда бы не узнал о предательстве Марка Юлиана. Вейенто же не мог не похвастаться иронией случая: теперь он будет занимать особняк того самого негодяя, из-за которого ему однажды пришлось отправиться в ссылку. Победа была полной. Лишь одно обстоятельство раздражало Вейенто. Ему не разрешили вступить во владение немедленно. Император приказал ему подождать, пока чиновники казначейства не произведут опись всего имущества обвиняемого, на что уйдет не меньше месяца.

Уже на следующий день люди, которым Марк Юлиан помог занять важные должности, не осмеливались произносить его имя. Его опустевший дом обходили стороной как зачумленный. Могло даже показаться, что такого человека и на свете-то никогда не было. И все же люди в глубине души скорбили по Марку Юлиану больше, чем по любому другому вельможе, впавшему в немилость тирана. На домашние алтари тайно приносились жертвы за его освобождение. Иногда это делалось и на уличных алтарях под покровом ночи. Некоторые страстно молились в храме Дианы, упрашивали ее отвести свое орудие возмездия от Марка Юлиана и обрушить его на Домициана.

День после ареста Марка Юлиана приходился на иды, и Сенат должен был собраться в полном составе на судебное заседание, но узнав об аресте своего авторитетного коллеги, сенаторы десятками уклонялись от явки под любыми предлогами. Они предпочитали остаться в кругу семьи, чтобы в случае чего принять быструю и легкую смерть. Однако к обеду распространился слух, что арест Марка Юлиана последовал после его ссоры с Императором один на один. Петроний известил всех заговорщиков, что им нечего бояться и что подготовка к покушению идет полным ходом.

Марка Юлиана доставили в подземную тюрьму под Старым дворцом. Когда его вели по спускавшимся вниз коридорам, со стен которых сочилась вода, у него возникло ощущение, будто его засасывает какая-то клоака, в которой собрались все нечистоты мира. Вдоль переходов из зарешеченных окон к нему тянулись руки несчастных узников, слышались какие-то шорохи, но в темноте он не мог определить их источник. Возможно, люди шаркали ногами по полу своих камер или огромные крысы бегали по стенам, примеряясь, как половчее напасть на свою жертву и оттяпать лакомый кусочек человечины в виде уха или носа. Запах крови и гниющего заживо человеческого тела пропитал все вокруг, и от него некуда было деться. Где-то впереди раздался тонкий угрожающий вой, перешедший в пронзительный визг. И нельзя было различить, кому он принадлежал — женщине, мужчине, старику, юноше. В нем не было ничего человеческого. Это кричала жертва, допрашиваемая в камере пыток.

Напротив этой камеры находилась другая, в которую поместили Марка Юлиана. Случайно так получилось, или с ним нарочно обошлись столь жестоко, ему было пока непонятно.

Здесь царил настоящий хаос звуков. Марку Юлиану показалось, что он находится в приюте для умалишенных. Заключенные соседних камер постоянно гудели, мычали, орали песни или произносили хором бессмысленные фразы. Все это делалось с целью заглушить вопли несчастных, вздернутых на дыбу.

Камера Марка Юлиана была скорее похожа на щель в стене. Когда шли пытки и истязуемые кричали, Марк Юлиан словно наяву видел перед собой палача, подносящего раскаленный прут к телу узника, чувствовал запах паленых волос и слышал шипение сжигаемой плоти или хруст костей. Но чаще всего его посещало видение Аурианы, лежащей в луже крови на песке. Не в состоянии больше выносить пытку неизвестностью, Марк Юлиан стал надеяться, что искусство палачей облегчит эту агонию разума.

Пришла ночь. На несколько часов заплечных дел мастера прекратили свою работу и ушли отдыхать. Ему снилось, что он спешит к Ауриане на помощь, но мутной волной нечистот его все время отбрасывает назад. Вскоре сон прекратился. Палачи отдохнули и с новыми силами принялись за работу, начало которой было отмечено возобновившимися криками заключенных. День проходил незаметно, но Марк Юлиан научился отсчитывать его по зычным возгласам центурионов при смене караулов.

Когда прошел второй день заключения Марка Юлиана, стражники втолкнули в камеру нового узника. Марк Юлиан, дремавший на земляном полу, встрепенулся и сел. Действительность снова нахлынула на него ледяной волной. Он сообразил, что шел уже первый час дня, раз охрана приволокла новую партию заключенных. Покушение на Домициана должно было состоятся завтра вечером, через тридцать три часа, если будет на то воля богов.

Марк Юлиан прислушался. Прерывисто дыша, новый узник, как побитая собака, подполз к противоположной стене и лег там. Вскоре к окошку двери подошел стражник с факелом, и Марк Юлиан увидел лицо своего соседа.

Похожий на ленивого хорька, с покатыми плечами и светлыми, как солома волосами, зачесанными вперед и напоминавшими крышу, этот человек был ни кем иным как помощником Петрония. Его звали Бато. В заговор его вовлек сам командир несмотря на его явную неохоту. Марк Юлиан оцепенел от ужаса. Бато знал слишком много об участии в заговоре обоих префектов.

Проклятье Харону! Он нерешителен и слаб. Его арестовали по обвинению в заговоре или предательстве, пыток ему не избежать, и тогда он выболтает все, что знает и не знает, стоит лишь палачу взяться за раскаленное клеймо.

Но его не допросили сразу же, значит, он может быть брошен в тюрьму по иной причине. Марк Юлиан подождал, пока не сменились два караула. За это время в камеру посадили еще пятерых. Судя по разговору стражников, это были бедняки-плебеи, взятые за участие в уличных беспорядках. Наконец Марк Юлиан попробовал заговорить с Бато, но тот в ответ лишь хныкал и стонал. Тогда он рассказал помощнику Петрония вымышленную версию о своем аресте в надежде завоевать его доверие. Они не называли друг друга по именам, и Марк Юлиан говорил только шепотом. Узнать его в кромешной тьме Бато не мог, в этом можно было быть совершенно уверенным. Он спросил Бато, за что тот был арестован. Бато ответил без утайки, напоминая насмерть перепуганного ребенка, который тянется к руке взрослого.

— Доносчик назвал меня в числе тех курьеров, которые доставляли приказы Сатурнина командирам рейнских легионов, но это же полнейший абсурд. С тех пор как я служу курьером, случилось уже три заговора.

«Все кончено. Мы пропали, — подумал Марк Юлиан. — Обвинение в заговоре. Его наверняка будут пытать. Трудно поверить в то, что Домициан до сих пор сажает людей по делу о давно забытом мятеже. Как только Бато назовет имена Петрония и Норбания, наши планы рухнут, и какому-нибудь моему последователю придется начинать все сначала, обрабатывать человека за человеком, двигаясь как черепаха, чтобы заручиться поддержкой преторианской гвардии и избежать гражданской войны».

Вскоре Бато совсем лишился присутствия духа и в отчаянии стал колотить кулаками по стене, сбив их до крови. Он плакал и звал кого-то по имени Кальпурния. Очевидно, эта женщина была его матерью или любовницей. Марк Юлиан тем временем лихорадочно размышлял, как спасти заговор и его участников.

Нельзя было допускать Бато на допрос. Скоро за ним придут — они водят в палату пыток людей из всех камер этого коридора поочередно. О, прекрасная Немезида, что же делать?

Остается единственный выход — выдать себя за Бато и сделать это как можно убедительнее. Надо выдержать пытки. Да, так и следует поступить. Рано или поздно они поймут свою ошибку. Чтобы свести риск к минимуму, необходимо передвинуть покушение на день ближе, тогда у них совершенно не останется времени на выяснение причин подмены Бато. Да, все сыграют отведенные им роли в назначенный час, но Домициан должен умереть сегодня.

Он подошел к окошечку в двери, забранному решеткой, и стал всматриваться в лица тюремных стражников. Ему нужно было срочно передать Петронию приказ об изменении срока, однако те стражники которых он видел, были либо преданными слугами Императора, либо ничего не знали о заговоре.

* * *

Позднее по-разному рассказывали об этом рассвете Некоторые утверждали, что как только солнце выступило из-за горизонта, его восхождение прекратилось, словно небесное светило желало предотвратить наступление дня. Другие заявляли, что при восходе солнца на западе появились две луны. Путник же, оказавшийся в тот час на одной из больших дорог, ведущих в Рим, сообщил, что внезапным порывом ветра сорвало табличку с надписью, висевшую на триумфальной арке в честь побед Домициана и разбило вдребезги о придорожную надгробную плиту. Ходили слухи, что ни одному младенцу из тех, кому выпало несчастье родиться в то зловещее утро, не удалось прожить более девяти дней.

Это был четвертый день августовских Игр. Проснувшись Суния поежилась от неприятных мыслей. Это должно было произойти сегодня.

Антоний. Клеопатра. День великого противостояния, когда решается все.

Суния поняла, что ее разбудил голос Аурианы, полный надежд и тревог, который произносил молитву к Фрии.

— Ты, являешься красно-золотой короной солнца, зажигая огнем жизни глаза каждого человека…

Эти слова напоминали Сунии о родине, о том, что они потеряли: следы ног в грязи вокруг деревянных идолов, изображавших Фрию, дождевая вода в этих следах, шорох дождевых капель, стекающих по листьям рябины, образ строгой матери в черной одежде, возлагающей лилии на могилу Бальдемара.

— … накорми меня своим молоком. Зажги огонь в моем очаге. Я знаю, что я заблудилась. Умоляю тебя, отправь меня домой! Я боюсь этого дня. Положи руку мне на лоб и иди со мной, пока солнце не окажется на середине неба. Позволь мне возлюбить месть, чтобы я смогла рассеять тьму, которая преследует мой народ. Пусть Бальдемар знает: сегодня! Я либо освобожу его, либо приду к нему. День его смерти больше не будет окутан скорбным горем. Ты, кто следит за нами глазами солнца и луны, пока мы не превращаемся в прах… Твоя природа — справедливость, твои ветры воспевают закон. Если я буду повержена, обними меня своими руками из благодатной черной земли. Я — волчица. Пусть мой меч разит насмерть. Кровь моих родных вопиет из земли к отмщению.

Замок в камере тихо щелкнул, и дверь медленно отворилась.

— Нет! — сказала Суния, вставая на ноги. — Не сейчас!

Ауриана повернулась, вздрогнула, а затем быстро подошла к Сунии. Их время вышло.

— Суния, послушай меня! — волнуясь, начала Ауриана, чей голос звучал мрачно. — Если меня постигнет неудача и если он… разыщет тебя — не говори ему о ребенке.

— Не скажу. Зачем доставлять ему еще большее страдание!

На пороге стояли два стражника из ночного караула и наблюдали за ними.

— Передай ему, что я пошла на это потому, что меня нельзя отделить от моего народа. Мы — единая плоть. Скажи, что я люблю его больше, чем может любить человеческое существо. Я никогда раньше не думала, что способна на такую любовь. Я не помню, говорила ли я ему это. И еще, Суния…

— Не эта? — грубо перебил их один стражник. — Это же любимица Эрато. Лаций, ты делаешь ошибку, и бьюсь об заклад, она станет твоей последней ошибкой в этой школе.

— Это не ошибка. Выводи ее, да побыстрее.

— Но Эрато…

— Эрато здесь не причем. Делай, что тебе велят, или ответишь перед Планцием и устроителем Игр.

Стражник неохотно вошел в камеру и прикоснулся к руке Аурианы тупым концом своего копья.

— Пошли, Клео. Пора одеваться для аудиенции!

Ауриана прижала к себе Сунию.

— Не грусти! Наши земляки будут судить о ходе поединка по твоему лицу. Держись поближе к Торгильду и Коньярику. Суния! — Ауриана взяла в руки аурр и протянула ей. — Это очаг мира. Для чего он был возвращен мне судьбой, если не для того, чтобы помочь нам вновь обрести свою родину?

Суния осторожно дотронулась губами до амулета землей. Затем Ауриана отстранила ее от себя и одела плащ с капюшоном, который стражник давно держал наготове. Суния заметила, что руки Аурианы при этом дрожали.

— Помни, что я любила тебя! — сказала Ауриана тихим голосом. — Ты моя сестра. Пусть судьба еще сведет нас вместе на земле.

* * *

В третьем часу утра толпа зрителей в Колизее была похожа на море в безветренную погоду. Никто не догадался бы, что она может превратиться в разъяренную стихию, захлестывающую амфитеатр титаническими волнами. Хоть сегодня выступления фаворитов и не ожидалось, Колизей был заполнен до отказа Тысячи людей стояли на деревянной верхней галерее Прошел слух, что рядом с Планцием и Претором, который был устроителем Игр, появится сам Император. Хотя особой любви к Домициану никто не испытывал, все же люди тянулись к нему, как мухи к меду.

Эрато не спал. Ему с трудом удалось взять себя в руки после страшного удара, когда он узнал об аресте Марка Юлиана. Потеря такого патрона повлекла за собой катастрофические последствия в тот же день. Так, Планций нагло обманул его, не заплатив и полцены за пятьсот мужчин и двадцать женщин, которых Великая школа поставила для августовских Игр. Когда же он поднял этот вопрос на встрече с прокуратором Планция, его тут же обвинили в клевете на представителя знати. Против такого обвинения трудно было вести борьбу, а Планций всерьез угрожал разбирательством в суде. До падения Марка Юлиана Эрато просто бы посмеялся над попытками Планция надуть его. Но теперь, беспомощный и одинокий, он вынужден был противостоять безжалостному аристократу. С рассвета Эрато сидел за бумагами, высчитывая убытки, чтобы подтвердить свою правоту в суде, заранее зная, что занимается безнадежным делом, поскольку больше половины судей были обязаны своим назначением Планцию.

И естественно, его мрачное настроение нисколько не улучшилось после того, как он вошел в свой кабинет на рассвете и обнаружил, что бюст Домициана валяется на полу разбитый вдребезги. У него сердце ушло в пятки после такого святотатства, словно он наткнулся в переулке на отрубленную руку или окровавленные перья петуха. Что может означать эта дурная примета? Когда он начал проклинать незадачливого слугу, то понял, что это ничего не меняет: он позволил надругаться над образом Императора. Многие люди попадали на эшафот и за меньшие прегрешения. Поспешно Эрато собрал с пола осколки и спрятал их, опасаясь доверить эту работу рабу, который мог разболтать о случившемся. Молва могла дойти до соглядатаев Вейенто, и тогда ему не сдобровать.

Все эти беды доконали бедного Эрато, и когда к нему в полдень пришел Метон, сообщивший, что Аристос пропал, он не смог даже сразу среагировать.

— Метон, если ты пристаешь ко мне с подобной чепухой, а сам еще не обыскал все таверны и бордели…

— Но они закрыты. Сегодня праздничный день, — ответил Метон, недоумевая, как мог забыть об этом Эрато.

— Тогда бери пример с Пенелопы и терпеливо жди. Я бы на твоем месте не слишком беспокоился. Это вредно для цвета лица и темперамента.

Метон покраснел. Он не любил намеки на свою женственную внешность.

— Но даже Акробат и Угорь не знают, где он. А что если Музоний Гета сделал еще одну попытку отправить его в Гадес?

— Это чушь, которую распространяют бездельники! Иди, займись чем-нибудь, Метон. От тебя можно заразиться ленью. Когда я смотрю на тебя, мне так и хочется прилечь и вздремнуть. Твои люди готовы? Иди и завивай волосы. Оставь меня.

Если бы в этот момент пришел Акко и сообщил о пропаже Аурианы, Эрато сопоставил бы эти факты, наводящие на определенные подозрения. Но Акко выбивался из сил, пытаясь успокоить возбужденных хаттских пленников, поведение которых отличалось какой-то особой нервозностью. Он подумал, что так ведут себя животные перед землетрясением. Два хатта напали на стражника, и их пришлось убить. Эта потеря была чувствительным ударом, поскольку убитые должны были участвовать в инсценировке морского сражения, назначенной на одиннадцатый час.

В специальных помещениях вовсю трудились костюмеры и гримеры. Они тщательно причесывали и наряжали гладиаторов. Подготовка же Аурианы и Аристоса шла своим чередом, и о ней никто не ведал.

В третьем часу утра Петроний сидел у себя в кабинете, погруженный в обычные заботы, которые обычно донимали любого командира преторианской гвардии. Когда он просматривал список подчиненных, раздумывая, кого из них можно было повысить в чине, к нему на прием попросился один из его старших центурионов. Этот человек поприветствовал его, а затем произнес простую фразу.

— Сегодня ты должен принести в жертву Венере пять голубей.

Петроний вздрогнул, словно получил сильную пощечину. Смысл этих слов знали только он и Марк Юлиан. Они символизировали свободу и мир, которые принесет устранение тирана. Но сегодня? Двусмысленно истолковать эти слова было невозможно. Не было сомнений и в том, что центурион принес эти слова от Марка Юлиана. Петроний сразу же догадался, что в тюрьме произошло серьезное событие, поставившее под угрозу успех покушения, и что у них есть еще некоторое время, но нужно спешить.

Марк Юлиан что-то от кого-то узнал и опасается, что о заговоре могут узнать враги. Ну что ж, сегодня, так сегодня.

Теперь Петронию срочно и тайно предстояло сообщить о перемене планов в Сенат и тем центурионам, которые были посвящены в планы заговорщиков. Те же, в свою очередь, должны были поставить в известность своих подчиненных. А что с Нервой? Он начал принимать противоядие только вчера и не успеет за столь короткий срок восстановить силы. Скорее всего в девятом часу он даже не сможет держаться на ногах без посторонней помощи. В добавок ко всему сегодня будет трудно убедить Домициана оставить Игры и вернуться во дворец из-за этих глупейших боев ряженых, к которым Император питает какое-то извращенное пристрастие. Окончательно разозлившись, он мысленно выругал Марка Юлиана, вздумавшего спешить, но тут же одумался, зная, что тот никогда бы не передал подобное сообщение, если под угрозу не попали их жизни.

В тот же час утра в толпе зрителей, заполнивших амфитеатр Колизея, прекратились разговоры, споры, ругань, и над огромной чашей стадиона повисла почтительная тишина. В роли открывателя Игр сегодня решил выступить сам Император, который неподвижным, тяжелым взглядом уставился на двери гладиаторского выхода, откуда появились двенадцать одетых в золотые шлемы бойцов. Они маршировали по два в ряд.

Домициан видел все сквозь какую-то дымку, словно во сне, который, впрочем, рассеялся сразу, как тот вспомнил арест Марка Юлиана. Император почувствовал внутри себя волну какой-то необъяснимой тревоги, будто им было нанесено оскорбление некоей властной силе, которое не останется безнаказанным. Инстинктивно он даже слегка пригнулся, словно ожидая, что с небес протянется карающая рука и молнией поразит его прямо на месте. Однако в следующий миг ему удалось стряхнуть с себя это неприятное ощущение, заменив его ощущением, словно его рука сжимает скипетр Юпитера.

«Я сильнее тебя, старого искателя правды. Это и есть истина, а ты ее и не заметил. Наблюдатель и философ, как же это случилось, что ты не увидел собственного падения?»

Нумидийские невольники сняли с двенадцати соперников шлемы и алые плащи. Домициан встрепенулся. Его глазам открылись двенадцать светловолосых женщин-варварок, одна краше другой. На них была одежда амазонок. Короткие туники из леопардовых шкур свисали с одного плеча, оставляя полгруди обнаженной. Все они имели на вооружении плетеные щиты и самнитские мечи. На лицах этих несчастных женщин застыло выражение смертельного ужаса. Раздался рев трубы, и на арену вышли двенадцать карликов, одетых как фракийские гладиаторы. Они построились в шеренгу напротив амазонок. Труба взревела еще раз, возвестив о начале схватки. Бойня длилась меньше четверти часа. Когда было убито десять женщин и восемь карликов, труба подала сигнал к остановке боя. Зрители аплодировали без усердия из одного только уважения к организатору представления. Домициан отдал приказ, чтобы оставшихся в живых женщин в том виде, в котором они были, потных, окровавленных, грязных и с оружием прислали во дворец для ночных забав. Он впился в них похотливым взглядом, когда их, чуть не сошедших с ума от пережитого, провели мимо Императорской ложи. Его охватило горячее томление в чреслах. Да, они возбуждали его гораздо сильнее, чем Ауриния. На их лицах не было и намека на ее сумасшедшее упрямство. Они были подавлены и устрашены его величием.

«Когда я овладею ими, они будут думать, что их изнасиловал Зевс».

Затем герольд объявил, что с этого момента все бойцы должны выходить на арену только в исторических костюмах и что ставки можно делать лишь до того, как будет раскрыто инкогнито соперников.

— Хватит с нас этих глупых спектаклей! Подайте нам Аристоса! — прогнусавил кто-то с места для плебеев, выбрав для этого момент, когда над стадионом была тишина.

Стражники схватили нарушителя порядка и поволокли его прочь. На трибунах возникло замешательство. Планций, устроитель Игр, сидевший справа от Домициана, почувствовал гордое удовлетворение.

«Вы получите его, презренное стадо идиотов в человеческом облике. А мои Игры запомнятся навсегда», — подумал он.

Глава 56

Великая школа была отдана во власть толпы, которая заполнила все переходы, лестницы и залы и напирала на огороженное веревками пространство, по которому гладиаторы могли выбраться из арсенала и добраться до прохода, ведущего в Колизей. Повсюду давили друг на друга, шумели, кричали, ругались, дрались. В воздухе висел невообразимый гвалт, отражавшийся гулким эхом от кирпичных сводов. Любой прохожий, закрыв глаза, легко мог представить себе, что находится в бане.

Суния старалась пробиться поближе к веревочному ограждению. Она чувствовала себя как выжатая тряпка. Эта толпа состояла в основном из тех, кто не мог себе позволить билет в амфитеатр или просто пришел слишком поздно. Многие просто старались поближе рассмотреть гладиаторов и оценить их возможности перед тем, как делать ставки.

Спустя несколько минут Суния услышала тихие, непонятные звуки, словно приманивали какое-то животное. Вскоре в проходе показались дрессировщики, ведущие маленького индийского слона. Сунии были видны лишь его макушка и часть сбруи из красной кожи, украшенной сотнями крошечных ослепительных зеркал. На слоне ехал гладиатор в костюме Ганнибала Его противник ехал сзади. Он был в одежде Дария, персидского царя. Суния заметила мелькание красно-золотистого плаща, смешную накладную бороду и верх балдахина, усыпанный ярко блестевшими стекляшками, имитирующими драгоценности. Ганнибал и Дарий проследовали дальше, навстречу своей судьбе. Вскоре просочился слух, что Ганнибал проиграл несмотря на свой пышный въезд в Колизей. Напряженное ожидание, сопровождавшееся то и дело вспыхивавшими драками, кончилось, и проигравшие принялись выплачивать ставки. Толпа снова загудела, ожидая следующую пару.

Наконец-то Сунии удалось пробраться к самой веревке. Теперь у входа в школу она могла видеть Акко. Он суетился возле закованного в цепи стада своих подопечных хаттов, большинству из которых суждено было погибнуть в морском сражении, которое предполагалось начать сразу же после костюмированных боев.

Земляки Сунии походили скорее на диких животных, только что пойманных и помещенных в загон. Они были готовы, выпучив глаза от испуга, таранить стену головами. Суния подумала, что у нее был все же не такой глупый вид, когда она попала в плен. Затем она устыдилась этой мысли и того, что чувствовала себя не такой, как эти невольники.

Хаттов построили узкой колонной вдоль одной стороны прохода, чтобы они не мешали движению. Они жались друг к дружке, словно скот, оказавшийся в грозу под открытым небом. Скорее всего это были не воины, а простые смерды-землепашцы, взятые в плен во время набега.

Изумлению Сунии не было предела, когда она услышала их крики.

— Дочь Пепла! Подари нам месть! — взывали они.

«Молчите, дураки! Вы же выдадите ее», — мысленно кричала Суния, нервно озираясь по сторонам.

У нее не было никакой уверенности в том, что никто в толпе зрителей не догадывается, к чему призывают хатты. Однако римляне воспринимали слова варваров как бессмысленный набор звуков.

— Дочь Пепла, веди нас в бой!

Суния закрыла глаза, чтобы никто не увидел ее слез. Эти дрожащие, слабые голоса обреченных на смерть соплеменников разрывали ей душу. Сунии казалось, что она видит перед собой когда-то могучего, отважного и благородного воина, ныне иссушенного болезнью.

И тут толпа пришла в неистовство. Послышались крики, вернувшие Сунию к действительности.

— Клеопатра! Идет Клеопатра!

— Да здравствует Клеопатра, дочь Исиды, богиня Нила!

Суния перегнулась через веревочное заграждение и стала всматриваться вперед, до боли напрягая глаза, но там было пусто еще в течение нескольких десятков секунд, показавшихся ей часами. Затем показалась упряжка из четырех козерогов, кивающих головами. Эти сильные, похожие на козлов животные были увенчаны великолепными изогнутыми рогами, которые придавали им величественный вид. И хотя дрессировщики обычно давали козерогам успокоительное снадобье, сейчас эти гордые, надменные животные вели себя беспокойно, то и дело вскидывали вверх головы и шли неровным шагом, испуганно косясь на толпу. Они тащили за собой колесницу Клеопатры, которая представляла собой нелепое до комичности сооружение, аляповато раскрашенное под слоновую кость. Вся она была испещрена значками, которые по мысли художников должны были соответствовать египетским магическим символам. К ее переду были прикреплены рога Гора, элегантно приподнятые, словно руки жреца в благословляющем жесте.

Клеопатра ехала в колеснице торжественно и неподвижно. Толпа напряженно замерла, всматриваясь в застывшее, покрытое воском лицо египетской царицы, внушавшее ужас. Клеопатра была не столь уж древним историческим персонажем по сравнению с Ганнибалом, превратившемся в миф. Угроза для Рима, которую она представляла, была еще свежа в памяти старшего поколения. Эти люди часто слышали легенды о ней из уст своих престарелых родителей. Кое-кому из них привелось и в самом деле повидать эту внушавшую дикий ужас царицу, которая была близка, чтобы стать повелительницей всего Средиземноморья. Зрители кивали головами, считая, что так и должна выглядеть эта ненасытная чужеземная царица.

Когда колесница с Клеопатрой приблизилась, Суния содрогнулась от страха и жалости. Что они сделали с Аурианой? Она выглядела кошмарно и не была похожа на ту простую и добрую Ауриану, которую все знали. Сунию кольнуло в сердце ощущение одиночества. Не такой представляла она эту последнюю, может быть, встречу в их жизни. Прощание оказалось жестоким.

Лица Клеопатры почти не было видно, его скрывала накидка из множества мелких полированных бусинок из слоновой кости, и со стороны казалось, что на плечи женщины спадают густые волосы из чистого жемчуга. Накидку венчала бронзовая диадема со змеей впереди, у которой была поднята голова. По обе стороны тяжелой накидки красовались соколиные крылья. На самом лице маски не было, но на нем лежал такой слой красной, черной и белой краски, что узнать его было невозможно. Ее красивое, мертвенно-бледное лицо казалось высеченным из пентелийского мрамора. Эти алые губы, искривленные в безжалостной складке, принадлежали кому-то другому. Однако больше всего Сунию напугали глаза, грубо подведенные черной краской. На висках эти линии, шедшие из уголков глаз, напоминали хвостики. Выражение ее лица было застывшим и спокойным, как вечность. Казалось, что душа уже покинула тело Аурианы, которое теперь было лишь безжизненной, пустой оболочкой.

Колесница поравнялась с Сунией, и та увидела наконец настоящие, живые глаза, полные энергии и борьбы. По ним сразу можно было узнать прежнюю Ауриану.

Поверх одеяния гладиатора на Клеопатре была просторная белая мантия, и в толпе никому не удалось сразу разобрать, что под ней скрывался не мужчина с заурядными физическими данными, а женщина. Однако постепенно у людей начали возникать кое-какие подозрения. Мраморщик, что стоял рядом с Сунией что-то бурчал себе под нос.

— Никогда еще мне не доводилось видеть такой тощей Клеопатры. Должно быть, они держали этого парня на хлебе и воде, — услышала Суния.

— Кто бы он ни был, но этот человек здорово смахивает на Ганимеда, — отозвалась женщина, напиравшая на Сунию сзади. — Это женщина, клянусь поясом Юноны!

— Чепуха! — возразил ей мраморщик и ткнул пальцем в направлении колесницы с Клеопатрой. — Они бы никогда не выставили женщину против этого бегемота!

И тут Суния заметила, что почти сразу же за Клеопатрой следовал Марк Антоний.

Аристос! Сунию чуть не вырвало от острого отвращения.

Колесницу Марк Антония тащила четверка месопотамских львов. В толпе раздались восхищенные восклицания в адрес дрессировщиков этих свирепых хищников. Всем было хорошо известно, что эта порода львов почти не поддавалась дрессировке и требовала настоящего таланта, чтобы научить их ходить в упряжке. На спинах животных лежали золотые сетчатые покрывала, сквозь которые пробивался рыжевато-коричневый мех. Ошейники были усыпаны фальшивыми рубинами. От тяжелой и неторопливой поступи животных веяло скукой и безразличием. Колесница Марка Антония заметно выигрывала в сравнении с неказистым сооружением Клеопатры. Она выглядела куда прочнее и солиднее, а по бокам ее были прикреплены бронзовые пластинки, изображающие вакхические сцены.

Если Суния узнала Ауриану хотя бы по глазам, то лица Аристоса не было видно совсем. На нем была пестро раскрашенная деревянная маска, стилизованная под лицо Юпитера. Глаза совершенно затерялись в ее больших, миндалевидных глазницах. Длинная грива волос была окрашена в черный цвет. С толстенных бесформенных плеч свисала алая мантия с вышитыми на ней пальмами. Два похожих на огромные булыжники кулака в кожаных рукавицах сжимали поводья так агрессивно, словно Аристос не правил колесницей, а пытался вытряхнуть из кого-то последние остатки жизни.

— Обними ее! Обними ее! — раздались в толпе игривые призывы.

Явное несоответствие соперников озадачило многих зрителей. Почему устроители Игр выставили быка против газели? Некоторые решили, что у Клеопатры было какое-то тайное преимущество и сделали на нее ставки. Однако большая часть благоразумно предпочла Марка Антония.

Когда обе колесницы удалились на значительное расстояние, и Суния могла лишь различать белую мантию Клеопатры, послышался знакомый скрипучий голос.

— Ауриния! Ауриния!

У Сунии перехватило дыхание. В тридцати шагах от себя она увидела Фебу, торговку травами. Да, это была она. Суния хорошо запомнила ее глаза, полные коварства и злобы. Они так и норовили залезть в душу и выведать ее тайны.

«Нас предали. Какими-то неисповедимыми путями, колдовством или хорошенько пораскинув мозгами, но эта отвратительная ведьма узнала Ауриану».

Лицо Аурианы не было укрыто маской, как у Аристоса, достаточно было одному человеку увидеть под слоем краски знакомый изгиб скул, решительный и чуть приподнятый подбородок, как остальные тоже начали узнавать ее. Теперь выбор соперников казался публике более или менее убедительным, теперь они поняли, почему маленькому бойцу противостоял настоящий гигант, который без сомнения был неуклюжим новичком, чья устрашающая фигура не даст ему преимуществ против волшебного искусства их любимицы.

— Ауриния! Ауриния! — раздались восторженные крики.

Так кричат озорные шалуны, внезапно обнаружившие то, что им не полагалось видеть. Суния живо представила себе страх и растерянность, охватившие сейчас Ауриану. Если люди догадаются, кто скрывается под личиной Марка Антония, то все пропало, так как публика любила Ауриану и никогда бы не допустила схватки, в которой ее любимицу ожидала верная смерть.

Эти крики распространились, словно пожар в сухую и ветреную погоду. Через несколько секунд о ее приближении знали зрители в Колизее. Когда обе колесницы подъехали к забаррикадированному проходу, соединявшему Великую школу с амфитеатром, Суния заметила, как глаза пленных хаттов загорелись огнем надежды. Многие стали произносить различные заклинания, целью которых, как догадалась Суния, было помешать публике узнать Аристоса. При приближении Аурианы хатты простерли к ней руки.

— Водан, предай силы священному мечу! — восклицали они.

Ничего не понимавшие римляне рассмеялись. Слова пленников напоминали им лай собак.

Когда эти крики достигли ушей Эрато, он находился в своем кабинете и осторожно, пытаясь избежать ареста за клевету, пытался объяснить прокуратору Планция, что он и его хозяин были ворами и вымогателями. Услышав крики, он грубо оттолкнул прокуратора и, подбежав к колоннаде второго этажа посмотрел вниз. Вдали виднелись Клеопатра и Марк Антоний, фигуры которых, неестественно прямые, возвышались над людским морем, подобно изображению богов в олимпийском шествии.

Если Клеопатра была Аурианой, ему стало совершенно ясно, кто скрывается под маской Марка Антония.

— Отродье черного козла! — выругался он и с раздражением швырнул на пол стиль, который держал в руке. — Ах, ты несносная идиотка! И как только я не сообразил, что ты слишком упряма и никогда не послушаешься тех, кто пытается образумить тебя? Ты считаешь себя умнее всех, но на это раз ты провела себя, а не меня! Чтобы эта школа провалилась в Гадес!

И тут он понял, что Ауриане никогда бы не удалось обмануть его без помощи устроителей Игр. Он медленно повернулся и угрожающе двинулся к Тиро, прокуратору Планция.

— Ты знал об этом и не сказал мне!

Притворство было отброшено, все встало на свои места. Эрато вполне мог вытащить кинжал, и Тиро это бы не удивило, но вместо этого пальцы префекта школы стальной хваткой впились в плечо Тиро.

— Убери свою лапу, раб и сын раба!

Тиро был физически слабым человеком с нездоровой бледной кожей. Самая тяжелая работа, которую ему пришлось выполнять в жизни, заключалась в поднятии чернильницы. Он перепугался до смерти и попятился было назад, но хватка Эрато не ослабевала.

— Скользкий червяк и лжец! Это Аристос! Ты подло орудовал за моей спиной и заплатил за него как за новичка. Такой падали как ты наплевать, погибнет эта женщина или нет. Ее смерть значит для тебя и для твоего хозяина не больше, чем смерть бродячей собаки.

Резко толкнув Тиро, Эрато прижал его к стене.

— Злодей! Убийца! Помогите! — вопил Тиро, пытаясь вывернуться из рук Эрато.

Он безуспешно норовил лягнуть своего обидчика по голени. В ответ на это Эрато влепил ему оглушительную затрещину, и Тиро рухнул на колени. В этот момент четыре вигила из городских когорт выскочили из-за колонн верхнего яруса, где они прятались до поры, до времени. Это Планций решил не рисковать своим прокуратором, с которым привык обделывать неблаговидные делишки, и дал ему сопровождающих. Вигилы напали на Эрато сзади и оттащили его в сторону.

Спасенный Тиро не спешил вставать с пола.

— Приказываю вам арестовать этого человека за покушение на убийство или вы ответите перед Планцием! — торжественно указывая перстом, обратился Тиро к вигилам.

До падения Марка Юлиана стража порядка не решились бы выполнить этот приказ, но ныне префект школы больше не имел защиты и значил не больше обычного плебея. Один из вигилов нанес Эрато мощный удар в живот, а другой ловко надел на него цепи.

Метон увидел эту сцену и рванулся на помощь Эрато, но остановился, поняв, что это дело безнадежное.

«Проклятие Фортуне! — подумал он. — С Эрато покончено. Дни его сочтены».

Эрато поволокли к выходу, но он упирался.

— Метон! Останови этот поединок! Мне все равно, как ты это сделаешь! Там Ауриана и Аристос! — успел выкрикнуть он.

— Ауриана и… — Метон осекся и, посмотрел на Клеопатру и Марка Антония, а затем опять на Эрато. В его взгляде появилось отчаяние, он мгновенно рванулся с места.

Все произошло так быстро, что Метон с трудом мог поверить в это. Школа была уже без префекта, хотя сотни ее наставников и их помощников, стражников и гладиаторов еще не знали об этом. Метону казалось, что он бежит по палубе судна, у которого сломался руль и которое несет на рифы. И хотя арест префекта сам по себе уже был катастрофой для школы, ее подстерегала еще одна беда. Ауриану — одно из самых ценных приобретений школы — везли сейчас на смерть. Зло разбушевалось в этот день, но это было не удивительно. После ареста Марка Юлиана Метона не покидало ощущение, что над школой витает дух обреченности.

Метон нагнал колесницы Клеопатры и Марка Антония.

— Приказ Эрато! Этот поединок отменяется!

Отчаянно замахав руками, он повторил этот приказ несколько раз от имени Эрато и убедил стражников, расставленных вдоль прохода, повиноваться ему.

Колесницы тем временем поравнялись с тем местом, где стояли закованные в кандалы невольники-хатты. Стражники, повинуясь приказу Метона, покинули свои посты у каната и преградили путь обеим колесницам. Несколько человек из них подбежали к козерогам и схватили их под уздцы. Животные встали на дыбы и затем попятились, пытаясь вырваться из упряжки. Львы же в повозке Аристоса стояли с надменным спокойствием царственных особ.

В этот момент хатты издали боевой клич и огромной, беспорядочной толпой двинулись вперед. Они врезались в цепочку стражников, нанося удары цепями своих кандалов. Стражники были застигнуты врасплох, не ожидая нападения безоружных людей, и хаттам удалось освободить путь.

Вскоре служители порядка опомнились и обнажили мечи. Разгорелась страшная, кровавая схватка, напоминавшая бой с акулами.

Ауриана не могла смотреть на происходящее и отвернулась в сторону. Отчаянное самопожертвование ее соплеменников привело к тому, что путь для обеих колесниц какое-то время оставался свободным. Они умирали, чтобы поединок с Аристосом все-таки состоялся. Крики хаттов, погибавших под безжалостными ударами мечей римлян, повергли Ауриану в шок, и она была не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Стыд обжигал ее сердце.

«И я осмеливалась сомневаться в необходимости священного обычая мести! Они не сомневаются. И я — единственное орудие этой мести. Моя нерешительность в прошлом, благодаря чему Одберт остался в живых, стала причиной и этой трагедии. Вперед, дочь болот! Не стой на месте! Перед тобой лишь один путь принести себя в жертву. Твоя жизнь — ничто Решайся!»

Суровая печаль пронзила сердце Аурианы, и она с силой хлестнула поводьями по спинам козерогов. Животные рванулись вперед, но в разные стороны, отчего колесница стала двигаться рывками. Ауриана чуть было не повалилась назад, с трудом сохранив равновесие. Но все же прежде чем бунт хаттов был жестоко подавлен, ей удалось отъехать на порядочное расстояние от места схватки. Ауриане казалось, что вся ее белая мантия испещрена каплями крови соплеменников.

«О, Фрия, прояви к ним ласку и милосердие хотя бы на том свете, если ты оказалась столь немилосердной, когда они были живы!»

Козероги успокоились и побежали рысцой, то слегка отставая, то догоняя друг друга. Ауриана изо всех сил держалась за рога Гора, стараясь не выпасть из колесницы, раскачивающейся из стороны в сторону, словно шарик на веревке. Львы Аристоса хуже слушались поводьев, но несмотря на это, его колесница следовала по пятам. Они беспрепятственно добрались до выхода из Великой школы, благополучно миновали ворота и углубились в отгороженный с обеих сторон проход, который вел прямо в Колизей.

Далеко позади кричал Метон, надеясь что его кто-нибудь услышит.

— Остановите их! Это Аристос!

Многие зеваки улыбались, восхищенно покачивая головами и считая это ловко подстроенным спектаклем, чтобы повысить ажиотаж и ставки.

— А я — Геркулес! — крикнул в ответ Метону один плебей.

Однако стражники, разделавшись с хаттами, пустились в погоню. А в это время Клеопатра и Марк Антоний уже въехали в тень Колизея. Когда обе колесницы исчезли за воротами для гладиаторов, стражники Колизея спокойно закрыли их створки перед лицами запыхавшихся стражников школы.

— Приказ Эрато отменить поединок? Пусть об этом нам скажет сам Эрато.

Ауриана и Аристос ожидали в полутемном коридоре со сводчатыми потолками, который заканчивался обитой железом дверью, открывавшейся прямо на арену. Два служителя, налегая со всей силы на обе массивные половины ворот, открыли их и встали рядом. Впереди зияла пустота.

Запахи этой бойни раздражали козерогов, которые галопом пустились вперед. Колесница Аурианы сразу же увязла в песке. Публика разразилась громовым хохотом при виде Клеопатры, едва не вставшей на четвереньки. Аристос догнал ее и ехал теперь рядом. Его львы сонно перебирали лапами. Этим кровожадным хищникам, в отличие от козерогов, нравился сырой, густой запах крови.

— Ауриния! Ауриния! — доносились крики с ярусов плебеев.

Они гремели раскатами, в которых чувствовался привкус грозной вольницы. Эти люди, доведенные до отчаяния, уже были почти готовы выступить против Императора. Они напоминали стадо зубров в тесном загоне, стенки которого трещат под напором их тел.

Ауриана бросила один короткий взгляд в их сторону. Ей очень хотелось увидеть лицо Рима, но смотреть пристальнее она не решалась. Сейчас ей, как никогда, нужна была непоколебимая уверенность в себе и в своих силах.

Нижние ярусы амфитеатра превратились в подобие банкетного зала. Там повсюду, куда хватало глаз царил разгул роскоши, которой услаждали свои дух и тело богатые патриции. Они возлежали на огромных, мягких кушетках, увенчанные гирляндами роз, отчего казалось, что рука какого-то небожителя окропила эту толпу кровью. На солнце сверкало множество кубков и заздравных чаш. Целые легионы юношей и девушек — императорских слуг в одеждах лесных эльфов и фей, в коротких туниках из лосиных шкур и с прическами, увитыми плющом, сновали по проходам. Одни разливали вино, разносили засахаренные фрукты в корзинах и держали позолоченные чаши для омовения рук. Другие обмахивали гостей большими веерами из перьев. Музыканты играли на своих инструментах и пели, но их голоса были почти не слышны в гуле огромной массы зрителей.

За всей этой праздничной мишурой скрывались внутреннее напряжение и надлом. Этим мотовством и бьющей в глаза роскошью сильные мира сего, повинуясь некоему подсознательному рефлексу, старались как бы перекричать, заглушить вопли истязуемых в подземельях дворца заключенных и бесконечные домашние скандалы. Многие патриции находились уже в изрядном подпитии и потому инстинкт самосохранения у них отступал на задний план, о чем свидетельствовали их крамольные высказывания. Кто-то, явно не рассчитав силу своего голоса, выкрикнул: «Свободу Марку Аррию Юлиану!» Стражники немедленно бросились на поиски смутьяна.

Услышав этот возглас, Ауриана внезапно почувствовала во всем теле огромную слабость, сделавшую ее вялой и безвольной. Страх за Марка Юлиана поглотил ее, и она никак не могла заставить себя сосредоточиться на предстоящем поединке.

«Заткни свои уши! Притворись глухой! — приказала она себе. — Захлопни дверь в свое сердце! Пусть весь твой разум вселится в твой клинок!»

Прошло всего мгновение, и бурный поток энергии разлился по всем клеточкам ее тела. Арена стала высоким алтарем, она Первой жрицей, а Одберт жертвой. Ауриана превратилась в святой очистительный огонь. Дым от этого жертвоприношения поднимется к небесам и достигнет Бальдемара. Крики: «Ауриния! Клеопатра!» падали на землю бесполезной шелухой. Она не была не одной из этих женщин.

Аристос слегка повернул голову и посмотрел на нее. Она заметила вспышку ненависти в его сузившихся глазах и почувствовала, как этот оборотень страстно жаждет ее мучительной смерти.

Они миновали место, где располагались музыканты. Три трубача равнодушно ждали начала боя. Рядом с ними лежали их инструменты овальной формы. Женщина с бронзовой кожей не двигаясь стояла у водяного органа. Три барабанщика уже были заняты делом. Они, словно нехотя, ударяли в свои огромные кожаные барабаны, и эти удары напоминали биение усталого, слабого сердца.

Колесницы остановились перед императорской ложей, где в ожидании гладиаторов уже стояли оруженосцы. Солнечные лучи, струившиеся сквозь отверстие в гигантском тенте, ударяли в короткий меч Аурианы, лежавший на ярко-красной подушке и словно заряжали его энергией. Клинок блестел и искрился. Ауриане показалось, что он ожил при ее приближении.

Раздался резкий, неприятный звук фанфар, сопровождаемый переливами водяного органа. Оттрубив свое, фанфары умолкли, замолк и орган. Наступила тяжелая тишина. На подмостки для лучников выступил герольд и зычным голосом провозгласил: «Да здравствует Антоний! Да здравствует Клеопатра!»

— Снимите маску с этого шарлатана! Кто сказал, что ты подойдешь для нашей Аурианы? — долетел возглас с мест для всадников.

Кто-то швырнул в Аристоса целую корзину с фруктами, но тот даже не шелохнулся. Лопнувшая спелая слива, расплющившись, медленно соскользнула вниз по руке.

Голос герольда звучал выразительно и спокойно с оттенком женственности. Так могла говорить мать, недовольная поступком своего любимого чада.

— Ваше поведение сегодня серьезно огорчило нашего повелителя и бога. Я предупреждаю вас, не испытывайте далее его милосердие и терпение! Пусть те из вас, у кого есть преступные побуждения, оставят их при себе, пока возмездие правосудия и справедливости не настигло вас. Если что-нибудь еще будет брошено с трибун на арену, эти Игры не состоятся. Как смеете вы на столь щедрую заботу о вас отвечать непослушанием и бунтом!

Сделав это предупреждение герольд мгновенно сменил тон на легкий и непринужденный.

— А теперь, друзья, пусть все держатели ставок встанут, несмотря на то, что инкогнито нашей Клеопатры уже раскрыто. Как только они сойдут с трибун, никакие заклады больше приниматься не будут.

Остальное Ауриана пропустила мимо ушей, пристально вглядываясь в лицо Домициана. Император почувствовал это и едва заметно вздрогнул. Ауриане стало ясно, что он тоже смотрел на нее и не хотел выдавать себя. Она с трудом разглядела черты его лица в затененной ложе, и увиденное не могло не насторожить ее. Голова Императора казалась окруженной черным нимбом, а на лице застыло выражение смертельного ужаса. Он обречен и предчувствует это. «Грядут великие потрясения, — подумала Ауриана. — Я чувствую это так же верно, как если бы они возвещали об их приходе задолго до своего свершения. Должно быть, убийство назначено на сегодня».

В ее сознание вновь ворвался баритон герольда.

— А теперь пусть начнется бой!

Клеопатра и Марк Антоний сошли со своих колесниц на землю. Пара нумидийских юношей приняла поводья, а к гладиаторам подошли помощники наставников, чтобы снять с них головные украшения и маску.

Сквозь гул амфитеатра Ауриана слышала, как Аристос бормотал заклятье.

— Пусть ее сердце станет приютом для червяков Пусть этот вечер увидит ее труп, облепленный мухами…

Ауриану неприятно поразило гигантское туловище ее противника. Необъятная грудь Аристоса колыхалась в такт его дыханию. На какой-то миг сама мысль о возможности победить это чудовище показалась ей полным абсурдом. Она ощутила вдруг себя так, словно три Парки в серых одеяниях, над которыми парил их повелитель Пепел, эти три суровые и гордые судьи разделили ее на мельчайшие части и стали перебирать их, то соединяя, то разъединяя. Они нашли ниточку, на которой держалась ее жизнь, и стали обсуждать, стоит ли перерезать ее.

«Парки, вы женщины и потому любите детей Пожалейте моего ребенка, не дайте ему умереть!»

Ауриана осенила себя руническим знаком Фрии и закрыла глаза.

Помощники наставников, стоящие сзади, рывком сдернули с них плащи Привычным жестом они сняли с Антония и Клеопатры короны и заменили их на золотые шлемы с чеканным изображением на их поверхностях.

По амфитеатру прокатился дружный изумленный гул. Перед зрителями оказался сам Аристос. Увидев его страшное лицо, слуга, снимавший маску, уронил ее на песок. Сотни людей, сидевших над императорской ложей, успели узнать его прежде чем оно скрылось под шлемом с алым плюмажем. Впрочем, они все равно узнали бы Аристоса по особому, ему одному присущему стилю боя. Но к тому времени их поединок уже невозможно было остановить. Из уст Аурианы вырвалось проклятье. Аристос лишился своего инкогнито слишком рано. Эта новость в считанные мгновения разнеслась по всему амфитеатру. Многие плебеи вскочили на скамейки и стали топать ногами.

— Отменить поединок!

Разрозненные выкрики слышались все чаще, пока не слились в грозный рев, похожий на большой кулак, которым потрясают в гневе.

— Подвесить Планция за большие пальцы! — завопил кто-то неподалеку от императорской ложи. И этот клич был встречен бурным одобрением. Публика жаждала видеть Аристоса и Ауринию, но никому и в голову не приходило, что их можно увидеть одновременно. Почти всеми это было воспринято как дурная шутка со стороны устроителей Игр. Лишь иностранные послы, занимавшие почетные места напротив императорской ложи, сохраняли в этом хаосе полное спокойствие. Эти бородатые, одетые в красочные халаты и туники посланцы из Абиссинии, Анатолии, Парфии, Аравии наблюдали за происходящим с несколько удивленными лицами. Они не понимали, чему можно возмущаться в этом месте, где царят безвкусица и гротеск.

Слух о поединке уже проник за стены Колизея и достиг тех, кто по разным причинам не смог туда попасть, но отирался поблизости в ожидании результатов поединка. Эти люди тоже стали шумно выражать свое недовольство.

— Отменить поединок! — скандировали они хором из сотен глоток, не боясь стражников.

Ауриана показала себя отважной и великодушной женщиной. Зрители не желали ее гибели от рук безжалостного существа, во много раз превосходящего ее в силе. Это подавляющее превосходство делало в их глазах поединок совершенно бессмысленным, поскольку его исход был предрешен. И поскольку в эти времена справедливость была явно не в чести, ее днем с огнем было не сыскать, люди хотели, чтобы в призрачном мире арены она все-таки существовала.

Десять преторианцев, охранявших императорскую ложу, то и дело посматривали на Императора, ожидая приказа об отмене поединка, который нельзя было устраивать даже в шутку. Кто-то совершил грубейшую ошибку.

Но никаких распоряжений не последовало. Император сидел неподвижно, словно скала. Его глаза были остекленевшими как у глупого карпа. Гвардейцы были встревожены тем, что он не предпринял ничего для успокоения толпы и тем самым совершил серьезный просчет. Сначала он угрожал публике карами за непослушание, а теперь оставил без последствий новые его проявления, являвшиеся по сути дела прямым вызовом его авторитету.

Планций украдкой взглянул на Домициана и догадался, что он не спал уже много ночей. Его лицо выглядело опухшим и сильно помятым, словно кто-то задал ему серьезную трепку. Холодные, словно ледышки, и неподвижные как у змеи глаза смотрели куда-то вдаль, не различая ничего вокруг. Время от времени в них мелькали сумасшедшие огоньки. Он был похож на человека, объятого приступом лихорадки. Белки приобрели цвет прокисших сливок. Глубокая складка вокруг плотно сжатых губ сильно состарила его, делая похожим на человека по меньшей мере вдвое старше его. Когда-то мускулистое и поджарое тело разбухло, не выдержав обжорства последних лет. Планций сидел рядом с ним и на прошлых Играх, но не помнил, чтобы у него так выдавалось брюхо, а ноги стали непропорционально длинными и тонкими. Планций даже заподозрил, что Император страдает какой-то болезнью, которую тщательно скрывает.

Наконец Домициан заговорил, но слова его были обращены не к застывшим в ожидании преторианцам, а к Планцию.

— Марк, на тебя напало какое-то странное молчание, а ведь ты знаешь, что это здорово донимает меня Как у длинноволосых рабов всегда водятся вши, так и у тебя на любой случай всегда подготовлено какое-нибудь едкое высказывание или совет. Я-то уж точно знаю. Ты любишь меня поддеть. Давай, говори!

Планцию стало зябко, словно его окутал полночный холод. Он не мог определить, что это было — результат переутомления или же Домициан свихнулся подобно Калигуле. «Если он принимает меня за Марка Юлиана, то что же он собирается сделать со мной?» — размышлял Планций, беспокойно ерзая по кушетке Ему отчаянно захотелось встать и уйти.

Преторианцы с негодованием отвернулись. Эта сцена глубоко удручала их. Она показывала, что управление огромной Империей находится в руках больного человека.

Домициан между тем вглядывался в две фигуры, стоявшие внизу. Его истощенный бессонницей мозг то вспоминал, то забывал. На глаза словно опускались какие-то полупрозрачные занавески. Когда его зрение прояснялось, он понимал, что от происходящего внизу зависит его жизнь или смерть. Ауриана несла с собой зловещие предзнаменования и уже дважды, а он в этом был уверен, предсказывала ему своим мечом насильственную смерть. Что-то в ее судьбе переплеталось с его собственной, и он желал получить от нее еще одно пророчество. Домициан решил ни в коем случае не вмешиваться в то, что должно было идти своим чередом. Разница теперь была в том, что он знал исход поединка заранее, так же как и предзнаменования, которые так или иначе являются ценой жизни Аурианы, ибо шансов на победу у нее не было ни малейших. Если он руками Аристоса быстро расправится с этим отродьем Немезиды, то проживет долгую и счастливую жизнь. Если же Аристосу вздумается позабавиться с ней или ему придется попотеть, чтобы убить ее, это будет означать жизнь, полную опасностей, но с благополучным концом. Все соответствовало замыслам Домициана как нельзя лучше. Предзнаменования должны оказаться благоприятными, и никакой прорицатель не сможет обвинить его в манипулировании обстоятельствами, потому что Ауриана сама пошла на этот поединок.

Пока Домициан блаженствовал в своих мечтах, Метон, Акко и четыре дюжих младших наставника, вооруженные сетями, плетьми и клеймами с шумом ворвались из гладиаторского коридора. Они бросились к Антонию и Клеопатре. Метону потребовалось время, чтобы собрать этих людей и добраться до обоих гладиаторов. Они были уверены и ни секунды не сомневались, что такова воля Императора и что их ждет суровое наказание, если им не удастся быстро остановить поединок.

Аристос и Ауриана быстро шагнули вперед и одновременно схватились каждый за свое оружие. Руки Аурианы с нетерпением сомкнулись вокруг костяной рукоятки ее меча.

«Пусть Фрия знает, что этот меч не выпадет из моих рук, пока один из нас не окажется мертвым».

Глава 57

Увидев бегущих к ним Акко и Метона, Ауриана отступила в сторону, чтобы освободить Аристосу путь в центр арены, но тот стоял, упрямо наклонив голову и не двигался, внимательно наблюдая за пришельцами из Великой школы. Они остановились, поняв, что Аристос ждет именно их.

Вскоре помощники наставников плотным кольцом окружили гладиаторов, выкрикивая угрозы. Послышались резкие, сухие щелчки бичей, которыми они иногда задевали ноги Аристоса и Аурианы. Со стороны могло показаться, что укротители пытаются развести двух опасных хищников, которые вот-вот вцепятся друг в друга. Ауриана без труда фехтовала с ними, отбивая все их попытки ткнуть в нее клеймом. Одновременно она старалась выскользнуть из окружения. Аристос совершал такие же маневры. В гуще стычки оказался один нумидийский юноша, который от страха заплакал.

— Аристос! — крикнул Метон, находившийся в некотором отдалении и понявший, что клейма годятся лишь для того, чтобы заставить людей броситься друг на друга и сражаться изо всех сил, но помешать двум бойцам, исполненным решимости биться до конца, они не могли. — Я приказываю тебе бросить меч. Поединок отменяется. Это приказ самого Эрато!

Но Аристос продолжал двигаться по направлению к Ауриане, словно и не слышал Метона.

— Аристос! — сделал еще одну попытку Метон, и в его голосе зазвучали нотки отчаяния. — Ты с ума сошел! Ты слышишь публику? Это приказ Эрато! Брось меч! Иначе тебя на целый год отлучат от арены!

Точно таким же способом Акко пытался воздействовать на Ауриану, которая чуть было не задела его мечом. Она понемногу смещалась в сторону, напоминая своими движениями змею, выпустившую жало и приготовившуюся к броску. Сильный удар бича по щиту заставил ее отступить, но она тут же восстановила равновесие. Еще один удар — и по руке Аурианы потекла кровь. Но она совершенно не обратила внимания на эту царапину.

Это зрелище начало возбуждать интерес у публики, с удивлением наблюдавшей за странной группой людей, которые дрались между собой. Двигаясь в этом направлении, они неминуемо должны были столкнуться с музыкантами и зрителями, что сулило еще более потешную забаву. Зрители стали заранее покатываться со смеху.

— Аристос! Безмозглый болван! — властные нотки в голосе Метона сменились озабоченностью на грани истерии. — Ты играешь с огнем. Если она пострадает, я прикажу сечь тебя розгами, пока от твоего тела не останутся одни окровавленные кости. Я приказываю тебе бросить меч.

Раньше Аристос всегда повиновался ему даже тогда, когда больше никому не удавалось на него воздействовать. Метон не мог примириться с тем, что полностью утратил власть над своим подопечным.

Музыканты до последнего момента сохраняли хладнокровие, находясь рядом со своими инструментами. Однако вскоре мужество изменило им всем одновременно. Побросав на песок трубы и барабанные палочки, они бросились врассыпную, но было уже поздно.

Из-под шлема Аристоса прозвучал вдруг низкий утробный звук. Так рычит плотоядный хищник перед тем, как кинуться на свою жертву и разорвать ее в клочья… На миг все замерли, словно завороженные. Затем Аристос резко отвел руку с мечом назад. В этот момент он походил на какое-то первобытное чудовище, на летающего многоголового дракона, спустившегося с неба.

В следующую секунду все его тело пришло в движение, похожее на бешеный танец, который был столь быстрым, что публика не могла понять, что же случилось. Она видела лишь результат — все пространство вокруг Аристоса было усеяно телами, медленно опадавшими на песок.

Первым ударом он вышиб клеймо из руки младшего наставника, которое, зазвенев, взвилось в воздух и упало где-то на трибуне. Следующий удар наполовину отделил голову этого человека от туловища. Потом с плеч одного их служителей-нумидийцев упала голова и, подпрыгивая, покатилась по арене. Барабанщик, в панике заметавшийся из стороны в сторону, сам напоролся на клинок Аристоса, мгновенно сухим треском вскрывший ему живот, откуда на песок вывалились кишки. Со стороны казалось, что в действие приведена какая-то нечеловеческая, безжалостная машина убийства, работавшая методично и безошибочно. Каждый удар разил без промаха. Он или убивал, или отсекал конечность. Аристос превратился в косу, которая вместо пшеницы косила живую плоть, делая в ней широкий прокос, который с каждым взмахом становился все шире.

— Гром и молния! — воскликнул Метон. — Бегите прочь! Он сошел с ума!

Но спастись удалось лишь самому Метону, Акко и одному из барабанщиков. Тела остальных валялись на арене, дергались в конвульсиях и обильно орошали кровью песок. Аристос достиг своей цели. Теперь между ним и Аурианой не было никаких препятствий.

Смертельно раненый оруженосец делал отчаянные попытки встать. Аристос обернулся и ленивым движением человека, привыкшего убивать мух своим стилем, вонзил клинок в грудь несчастному, который, изогнувшись всем телом, рухнул на песок и забился в агонии. Аристос опустился на свое огромное колено и тщательно вытер окровавленный меч о волосы жертвы. После этого он откинул забрало и ухмыльнулся Ауриане, от которой его отделяло пространство, усеянное трупами.

— Я приготовил его для тебя, Ауриния! — крикнул он, находясь в прекрасном расположении духа и медленно поворачивая меч, чтобы продемонстрировать чистоту лезвия.

Страх заполнил все ее тело. Его волны неистово кидались на Ауриану, грозя смыть ее и унести с собой. Она цеплялась за остатки своей решимости как за ствол мощного, прочного дуба. В ее ушах барабанным боем отдавались слова Эрато: «Держись от него подальше. Это чудовище в облике человека».

«Я не устою, — думала она. — Со мной покончено. Рамис, ты победила. Приди за мной, я не буду противиться. Или удели мне хотя бы крупицу своего непостижимого равнодушия к смерти. Я должна довести его до бешенства прямо сейчас. Это моя единственная надежда».

Она подняла забрало и заговорила чистым спокойным голосом.

— Отличная работа, Одберт! Ты расправился с семью безоружными людьми, четверо из них почти еще мальчики. Это не удивительно. Убийство невинных — твое любимое занятие. У тебя в этом давний опыт, не так ли?

Аристос злобно зарычал и взмахом руки опустил забрало. Однако Ауриана еще не была уверена в успехе. Это мог быть легкий гнев как тогда, на тренировочной арене.

— Приготовься к смерти, зачумленная ведьма! — раздался его голос. — Как тебя лучше подать на стол? Нарезать на ломти для поджарки или разделать как окорок для копчения?

Отшвырнув пинком труп, валявшийся у него под ногами, Аристос пошел вперед.

Укрывшись в проходе, Акко и Метон стали соображать, как лучше остановить поединок. Разгорелся ожесточенный спор, грозивший перейти в драку. В этот момент показался центурион преторианцев. Ни на кого не глядя, он торжественно прошествовал к окованной железом двери и с лязгом захлопнул ее. Путь на арену был отрезан.

— Пошли вон отсюда! Убирайтесь! — скомандовал центурион голосом, привыкшим к беспрекословному подчинению.

Метон и Акко с отчаянием посмотрели друг на друга. Центурион наверняка действовал по приказу, полученному с самого верха. Поединок должен был состояться. Оставалось лишь смириться с этой неизбежностью.

Метон пожал плечами.

— Значит, эта женщина умрет.

Аристос и Ауриана продолжали медленно сближаться, а тем временем тысячи зрителей вскочили на ноги. Поклонники обоих гладиаторов осыпали друг друга оскорблениями, а некоторые схватились за грудки. В воздухе над огромной чашей амфитеатра, казалось, навис дым катаклизма. Колизей походил на огромный бурлящий вулкан, готовый взорваться и исторгнуть из своих глубин лаву и огонь. Некоторым диссонансом в этом хаосе звучали голоса фанатичных поклонников Аристоса.

— Молодец! Отличное зрелище! Нет ему равных! Аристос — король!

Аристос сегодня явно был настроен порезвиться — таково было общее мнение. Ему всегда удавалось оживлять скучные представления, в которых все было известно наперед. Он вносил в них свежую струю импровизации. Ну кто, кроме него, мог так позабавить публику, убрав этих наглых оруженосцев и музыкантов, давно надоевших своей музыкой?

Однако большая часть публики была настроена в пользу Аурианы и требовала спасти ее.

— Отменить поединок! — мощно скандировала она, сотрясая небесные своды словно ударами молота.

Голос народа заставил Домициана очнуться от летаргии. Его глаза загорелись лютой ненавистью.

— Эй, ты! — зарычал он в адрес центуриона гвардейцев, что стоял по стойке «смирно» у розовых занавесок.

Повелительно кивнув головой, он сделал небрежный жест правой рукой, который означал: «Делай все необходимое, чтобы утихомирить этих смутьянов». Центурион с облегчением увидел, что Император наконец-то вернулся в свое обычное состояние, и тут же отправился выполнять приказание.

Через пару минут небольшой отряд лучников из числа тех, кто располагался на деревянной крыше верхней галереи, скрытно, по-разбойничьи спустился вниз и занял проходы напротив мест для плебеев. Выбрав дюжину самых заядлых крикунов в качестве мишеней, лучники спустили тетивы своих луков. Стрелы пронзили шеи смутьянов. Воздух огласился криками и стонами умирающих. Те, кто стоял рядом, завыли от ужаса. Зрители сотнями бросились на пол между рядами и поползли по проходам, забегали по скамейкам, не зная, куда деться, словно птицы, попавшие в ловушку в горящем здании. Людской поток в панике хлынул к выходам, но стражники, стоявшие у дверей, ведущих на лестницы, не пустили их. Всем пришлось вернуться на свои места.

Когда лучники исчезли так же тихо и незаметно, как и появились, толпу зрителей охватил кошмарный страх, опустившийся на нее подобно туману и парализовавший языки. Это было чрезвычайно эффективное средство. В мгновение ока грозная разъяренная толпа была приведена в повиновение и из свирепого тигра превратилась в жалкого, скулящего щенка.

Домициан злорадно улыбнулся и, подавшись вперед, словно нехотя двумя пальцами потянулся к серебряной чаше, где во льду лежали улитки, выкормленные молоком. Съев одну из них, он нашел ее превосходной на вкус. К нему опять вернулось благодушное настроение. Он чувствовал себя искусным наездником, который знает, как обращаться с непослушной лошадью.

Аристос и Ауриана стояли друг против друга, застыв в напряженной тишине. Их мужество, воля и решительность молчаливо противостояли друг другу Ей все еще не верилось, что наконец-то сбылось то, о чем она думала все эти годы. Гонка со смертью должна была вот-вот начаться. Громадная туша Аристоса, по сравнению с которой она казалась подростком, стала еще больше, словно распухнув от всех страхов и опасений Аурианы. Она воображала, что смотрит на него сквозь дым и волны тепла, поднимающиеся от погребального костра.

Солнце, блеснувшее на золотом орле, украшавшем шестиугольный щит Аристоса, ослепило Ауриану, и она немного сдвинулась влево, чтобы не давать ему этого преимущества. Однако Аристос в точности повторил ее движения, и солнце по-прежнему било в глаза. Да, это был опытнейший, закаленный хищник, от которого не ускользнет ни малейшее движение противника.

Долгое время они стояли как завороженные. Никто не решался нанести удар первым — оба прекрасно умели пользоваться нападением противника, чтобы найти малейшую ошибку в атаке и нанести смертельно опасный контрудар. Напряжение бездействия становилось все более угнетающим. Публика чувствовала, что эта предгрозовая обстановка вот-вот разрядится ураганом невиданной силы. Все ожидали первого раската грома.

Ауриана начала кружить вокруг Аристоса, сосредоточив все свое внимание на поисках незащищенного места, стараясь застать его врасплох. Однако Аристос поворачивался так, словно его тело покоилось на хорошо смазанных шарнирах. Он слегка согнул в коленях ноги, и от этого мускулы его толстых, зашнурованных в кожу, икр напряглись словно канаты. Из-под шлема было слышно прерывистое дыхание. Он с шумом втягивал в себя воздух, а затем с еще большим шумом, похожим на завывание ветра в морских пещерах, выпускал его обратно. Чудовище. От него исходил острый дух ненависти, окружавший его тело словно плотным облаком. Под нелепым шлемом нельзя было разглядеть ничего человеческого, а пустое, словно барабан, сердце уже давно не испытывало никаких симпатий, жалости или сострадания. Это существо было целиком соткано из чистейшей злобы.

Внезапно Аристос сделал вид, что собирается нанести удар. Он отвел руку с мечом назад и запрыгал. Ауриана тут же разгадала его истинное намерение, и призвав себе на помощь всю свою выдержку, не поддалась на эту уловку. Она не встала в оборонительную стойку. Это вне всякого сомнения спасло ей жизнь.

Видя, что маневр не привел к успеху, Аристос сильно ударил правой ногой по песку, который тучей осыпал лицо Аурианы, но и тут просчитался. Ауриану не так-то легко было сбить с толку. Все свое внимание она сосредоточила на его центре тяжести и посчитала уловку с песком за попытку отвлечь ее внимание.

Она увидела, что ее стойкость несколько озадачила Аристоса. Инстинкт подсказал ей, что настал подходящий момент для атаки. Она прыгнула вперед, изогнувшись всем телом. Еще в прыжке ее меч как бы сам собой описал дугу и готов был обрушиться на Аристоса, но тот опередил удар и сам прыгнул навстречу, отстав ровно настолько, насколько вспышка света отстает от разряда молнии. Публика ахнула и замерла в тишине.

Наконец-то грянул гром.

Оба гладиатора сшиблись лоб в лоб, щит ударился в щит, меч в меч. В момент удара Ауриана подалась назад под тяжестью Аристоса, иначе ее рука, державшая щит, сломалась бы в запястье. Затем последовал обмен ударами. Звенела сталь, воздух наполнился ритмичными пронзительными звуками.

Так звучит праведный гнев.

Звон металла рос, поднимался вверх под самый тент, и публика невольно попала под его колдовские чары. Многих охватил суеверный страх — в этом яростном взрыве присутствовало нечто темное и зловещее. Зрители просто не успевали следить за смерчем ударов, сыпавшихся градом с обеих сторон. Аристос и Ауриана воспринимались как существа иного, высшего порядка, потому что обычному человеку было не под силу выдержать такой темп боя. Искры снопами разлетались в разные стороны. Напряжение схватки достигло такого накала, что некоторые слишком впечатлительные зрители закрыли глаза. Другие же сидели, стиснув зубы и желали, чтобы этот невыносимо страшный поединок кончился поскорее.

Суния пробралась через толпу к наблюдательной камере для новичков как раз к началу поединка и обнаружила, что помещение было до отказа забито наставниками и другими служителями школы и Колизея. Она поняла, что ей не удастся посмотреть поединок. Коньярику и Метону повезло гораздо больше. Они стояли почти у самого забранного решеткой окна. Время от времени Суния жалобно взывала к Коньярику, умоляя его сообщить, что творится на арене, но тот, похоже, отгородился от посторонних воздействий, окружив себя стеной собственного страха.

И лишь Метон снизошел, наконец, к ее мольбам. С высоты своего авторитета он обратился ко всей аудитории.

— Взгляните на него! Глаза как у Харона. Он стоит десяти бойцов с мечами. О, Немезида! Аристос сегодня в прекрасной форме! Теперь идет простой обмен ударами. Ничего примечательного, обычное состязание в скорости, ага… ее выпад, прямой удар в туловище… его… а теперь женщина отступила на шаг…

Продолжая говорить, Метон не заметил, как в его голос вкрадывалось возбуждение.

— Они сошлись вплотную, их мечи словно срослись вместе, атака, вторая! Неужели меня подводят глаза? Кажется, она не уступает ему! Удар приходится на удар!

Метон был ошарашен. Ему казалось, что Аристос мимоходом разделается с Аурианой, разрубив ее надвое, причем для этого ему потребуется не больше усилий, чем для расправы с нумидийскими юношами. Некоторое время он молчал.

— Невероятно! — наконец произнес он.

— Клянусь котлом Геллы, я прикончу тебя, если ты сейчас же не расскажешь, что там происходит! — крикнула Суния, разозлившись.

Метон взволнованно продолжал.

— В это невозможно поверить! Просто с ума сойти! Посмотрите на нее! Она слишком близко подошла к нему слева, и он не может наносить удары в полную силу! На нее обрушился целый дом, а она думает, что эта стратегия спасет ее! О, Венера, это не отвага. Это просто безумие!

Почувствовав усталость, Аристос и Ауриана отпрянули друг от друга и разошлись в разные стороны, не спуская друг с друга глаз. Так две армии расходятся после первой безрезультатной стычки, чтобы учесть ее опыт и спланировать второе сражение. Вся душа Аурианы содрогалась от ударов меча, словно гигантский молот, обрушившийся на ее щит. Ей казалось, что она сражается с каменной стеной, настолько непробиваемой была защита Аристоса, через которую ей не удавалось пробиться, словно он был окружен стальной сетью. Зато ее оплошности не оставались незамеченными. Они притягивали его как одинокое дерево притягивает молнию. К своему крайнему огорчению ей пришлось признать, что Аристос не поддался на ее попытку разжечь в нем неуправляемое бешенство. Нужно было придумать новый способ.

Было ясно, что в первой стычке Аристос не показал всего, на что он способен. Он явно хотел усыпить ее бдительность и пробудить в ней ложные надежды. Некоторая небрежность и расслабленность его позы, а также надменное потряхивание плюмажа на его шлеме подсказали ей, что Аристос вполне удовлетворен тем, как пошли его дела с самого начала.

Следующая атака была одновременной с обеих сторон, словно взаимная ненависть объединяла их разумы, и они теперь знали мысли друг друга с точностью влюбленных. После быстрого обмена ударами ей удалось зацепить его клинок и отвести его в сторону. Аристос под нажимом соперницы чуть опустил меч. Ауриана, воодушевившись этим первым успехом молниеносно подняла меч и всю свою силу вложила в выпад, направленный к его горлу.

В ту же секунду ее щит чуть было не разлетелся вдребезги от удара небывалой силы, словно в него лягнул ногой взбесившийся осел. Ауриану отбросило назад. В смятении она изо всех сил старалась удержать равновесие. Прозрение пришло к ней слишком поздно. Это был обманный прием, который Аристос великолепно разыграл. Он сделал вид, что был вынужден несколько уступить ее нажиму, а на самом деле он хотел выманить ее немного вперед, чтобы со страшной силой ударить ногой в ее щит. Как только она отлетела назад, он бросился на нее, не скрывая больше своей силы и ярости. Ее атаковал носорог, только вместо клыка у него был меч.

Аристос вдруг заревел, и этот жуткий рев, шедший из-под шлема, производил сильное впечатление. В ярости он казался выросшим до размеров Титана. От первого удара у нее подогнулись колени, он пришелся прямо по ее клинку и отозвался резкой болью во всем теле. Она мгновенно сделала полный оборот и второй удар встретила щитом. Прежде чем Аристос успел нанести третий удар, она отпрыгнула назад и встала в оборонительную стойку. Ауриана отдавала себе отчет в том, что ситуация катастрофически изменилась не в ее пользу, потому что Аристос применил ту мощную тактику, которая приносила ему победу за победой. Он перехватил инициативу и потом уже не выпускал ее до конца, ломая волю противника и приводя его в панику своими непрерывными атаками, не оставляющими времени опомниться для контратаки.

Увидев перед собой прежнего Аристоса, его поклонники разразились бурными аплодисментами.

Ауриану охватила паника. Случилось то, чего она так старалась избежать: совершив ошибку, она дала ему возможность использовать свое превосходство в физической силе.

Тяжелая рука поднималась и опускалась без устали, в одном и том же ритме. У Аурианы не было шансов нанести хотя бы слабый ответный удар. Все ее мысли были сконцентрированы на одном — остановить этот разбушевавшийся клинок. Спасло Ауриану только лишь ее искусство фехтования, ненадежный барьер, который едва защищал ее плоть от меча противника, проносящегося порой в невероятной близости от нее и обдававшего ледяным дыханием смерти. Даже в своих худших предположениях она не могла представить всю мощь этих ударов. Познать в полной мере настоящую силу Аристоса можно было испробовав ее на себе. И хотя ей удавалось пока уходить от его ударов, гася их силу, все же каждый раз, подставляя свой меч, она опасалась, как бы ее руку не вырвало из плеча или не расщепило кости.

То, что происходило на арене, нельзя было назвать поединком на мечах, это была тщетная попытка остановить разъяренного буйвола.

Широко размахнувшись, он нанес ей удар снизу вверх, пытаясь раскроить живот. Клинок чуть было не достал ребенка в ее чреве. Затем последовал удар сверху, нацеленный наискосок от правого плеча до левого бедра. Ауриана опять подставила свой меч, с ужасом подумав, что не удержит удар, и ее череп разлетится на мелкие кусочки. Ей все время приходилось отступать. Она представляла себя истоптанной землей, в которую бьет копытами сорвавшийся с привязи, ошалевший жеребец. До ее ушей уже не доносились подбадривающие крики поклонников, которые искренне восхищались тем, что ей удалось так долго противостоять натиску Аристоса. Танцующей походкой она отходила назад, совершая немыслимые пируэты, лишь на полпрыжка опережая смерть. Даже от огромной выносливости Аурианы было мало проку, поскольку Аристос поставил ее в такие условия, что он расходовал гораздо меньше сил, чем она. И что еще хуже — ей приходилось бороться еще и с отчаянием, а эта борьба отнимала не меньше сил. У нее было ощущение, что она медленно соскальзывает по крутому горному склону в пропасть. Она могла еще продержаться какое-то время, но конец был неизбежен.

Она старалась отпрыгнуть не назад, а вбок, чтобы не оказаться прижатой к барьеру. Однажды она споткнулась о труп, перекатилась через него, выставив вперед щит, и встала на ноги как раз вовремя, чтобы уклониться от удара, направленного в горло. Аристос двигался вперед, ступая вперевалку, слоновьим шагом в противоположность мягким, грациозным прыжкам Аурианы. В ее движениях была красота отчаяния. Публика воспринимала это как трагедию отважного лося, из последних сил отбивающегося от окружившей его стаи волков.

— Бедняжка! — негромко воскликнул Метон. — Она прекрасно владеет мечом, но чтобы победить Аристоса, этого мало. Он должен прекратить эту игру в кошки-мышки и не мучить ее дольше. Наверное, она родилась под двумя лунами. Как она хороша! Какая глупая, ненужная смерть!

Суния замерла с рукой, поднесенной в отчаянии к горлу. Горе настолько потрясло ее, что не было сил даже заплакать.

«Я не должна пережить ее. Она умирает за всех нас!» — Суния вцепилась в руку Акко, стоявшего позади Метона.

— Умоляю тебя, дай мне свой кинжал!

— Замолчи, женщина! Если ты хочешь умереть, это можно устроить, но не при помощи моего кинжала.

Ауриана почувствовала себя при смерти. Все ее мускулы, казалось, превратились в мягкую, бесформенную массу. Ни одна ее уловка не действовала. Бессчетное количество раз она пыталась начать атаку, и ничего не получалось.

«Я зашла слишком далеко в течении, и оно оказалось слишком сильным. Фрия, Водан, святая земля, почему вы покинули меня?»

Ее народ, надежда, любовь казались смутными и далекими как звезды. Жизнь заканчивалась так же, как и началась — в страхе и боли.

И вдруг за спиной она почувствовала препятствие. Слишком поздно до нее дошло, что Аристос прижал ее к водяному органу. Сначала она ударилась о его бронзовую вертикальную часть, а затем прокатилась по клавишам. Сложный механизм сразу же был приведен в действие. Маленькие бронзовые дельфины передали усилие поршням, которые зашли в цилиндры. Сжатый воздух поступил в трубы, и над ареной раздались резкие нестройные звуки, вызвав веселье у публики. К этой какофонии присоединился торжествующий смех Аристоса. Она доставила ему много хлопот, но в конце концов случилось то, что должно было случиться.

По рядам, где сидели плебеи, прокатился стон возмущения. Лишь кое-где слышался разрозненный смех. Воздух огласился воплями протеста с галереи для женщин.

Завывание органа вызвало ухмылку на лице Домициана.

— Ауриния играет на этой штуке куда лучше, чем твои музыканты! — заметил он Планцию.

В то же самое время безвыходное положение, в котором находилась Ауриана, возбудило в нем похоть, и он с вожделением подумал о двух амазонках, ожидавших его во дворце.

«Аристос, дай же мне сейчас мое доброе предзнаменование!» — подумал он.

Ауриана почувствовала, как в спину ей больно впилось дубовое основание органа. На нее упала тень от огромного туловища Аристоса.

— Насладись своим последним дыханием жизни, мерзкая отцеубийца! — прокричал он, еще не успев отдышаться, и тут же попытался проткнуть ее мечом насквозь.

Однако острие его меча не успевало застать Ауриану на одном и том же месте. Она лихорадочно металась из стороны в сторону, но все пути отхода были закрыты этим дубовым инструментом. Из попытки проскользнуть у Аристоса под рукой ничего не вышло, он преградил ей дорогу ногой, обутой в кожаный сапог, а затем ударил в плечо выпуклостью щита. Воля и решительность ее таяли с каждой секундой.

С дразнящей ясностью Ауриана вдруг увидела рунические знаки, нарисованные на белой ткани: руны смерти и возрождения. Возрождению всегда предшествует смерть. «Я твоя, Одберт! Парки отвергают меня».

В этот момент Петрония впустили в императорскую ложу. Очень волнуясь, он остановился у императорского ложа и стал ждать, когда Домициан обратит на него внимание. При этом он старался не смотреть на руки Императора. Пухлая плоть, пережатая перстнями, в изобилии унизывавшими пальцы, напоминала ему колбаски из телятины с укропом, которые продавали сегодня на рынке. Мрачный, насупленный взор Домициана остановился на полпути между схваткой у водяного органа и начальником преторианской гвардии.

— Робость не является достоинством начальника преторианцев. Живо выкладывай, что там у тебя.

Петроний про себя воздал хвалу Немезиде, чтобы та дала твердость его голосу, когда он наклонился к самому уху Императора, чтобы сообщить важные известия. На какой-то момент нервозность начисто отшибла ему память, и он к своему ужасу обнаружил, что не помнит того, о чем должен был говорить. Злобная гримаса на лице Домициана тоже не способствовала красноречию. Пауза затянулась. Петроний подумал, что если Домициан сочтет его приход бессмыслицей, то следующая его аудиенция состоится с парой весьма недружелюбных молоссианских псов на арене.

— Мой повелитель, прими почтительнейшие извинения твоего покорного слуги за это несвоевременное вторжение, — начал Петроний, проклиная свой голос за неестественный, высокопарный тон. — Если бы дело не касалось твоей безопасности…

— Почему бы тебе не продекламировать всю Энеиду, прежде чем приступить к главному? Говори немедленно! — прорычал Домициан и переключил свое внимание на арену.

Каким-то непостижимым образом эта ведьма сумела увернуться от трех выпадов подряд, сделанных почти в упор, но все же ее конец был неминуем.

— Раскрыт заговор. Они собираются предать тебя смерти через час прямо здесь, на том самом месте, где ты сидишь.

Домициан вдруг подскочил и выпрямился, встав как копье. Его лицо застыло в страхе, а глаза сузились и смотрели остро и враждебно, словно резали кинжалами. Он больше не смотрел на арену. Все заботы об Аристосе и связанных с ним предзнаменованиях испарились перед лицом угрозы, серьезность которой была очевидна, если о ней сообщил начальник преторианцев. Он подал знак Петронию говорить потише, потому что не желал доверять эти сведения ушам Планция.

— Это злодейство замыслили ваши самые надежные камергеры, — продолжал Петроний. — Парфений, Стефаний и Сатур… У нас есть основания полагать, что они совратили несколько офицеров-преторианцев низшего ранга, лишившихся рассудка и поддавшихся…

Услышав эти имена, Домициан почувствовал особенно глубокое разочарование. Итак, даже собственные придворные восстали против него. Почему богам так нравится смущать его тем, что они позволяют сбываться предсказаниям этого негодяя?

«Мои придворные! О, Минерва, я так и знал, что пригрел змей на своей груди. Это очень опасное и запутанное дело. Ниточки потянутся и к другим вельможам. Камергеров нужно допросить умело, с толком, чтобы выпытать у них имена всех их тайных сообщников. Марк, ты хитрейший распутник, ловкий обманщик и лицемер, который думает, что лучше меня знает моих придворных. Несомненно, что ты уже что-то пронюхал, когда давал мне советы по этому поводу… Нет, будет несправедливо, если я опять обращусь за помощью к человеку, которого однажды унизил, удалил от себя и бросил в тюрьму».

— Все они бестолковые и бездарные подлецы и предатели. Устроить им западню оказалось не труднее, чем вырвать динарий из рук слепого. Я подослал своего человека на одну из их встреч и арестовал всех заговорщиков, когда они пытались посулами и уговорами привлечь его на свою сторону. Я умоляю тебя перебраться туда, где ты будешь находиться под надежной защитой. В стратегическом отношении лучшего места, чем твои покой во дворце, не найти. Арестованные изменники находятся сейчас в твоей спальне. Я все устроил так, что ты можешь допросить их сам, не возбуждая любопытство посторонних и покончить с этим неприятным делом еще до того, как о нем распространятся сплетни. Если мы будем действовать быстро, то никто об этом не узнает.

Домициан встал и приказал преторианцу задернуть занавески, чтобы публика не видела опустевшего ложа.

— Значит, пока все спокойно?

— Именно так. Закрытые носилки уже стоят наготове в караульном помещении.

— Отлично. Ты все предусмотрел и будешь вознагражден за верную службу. Я воспользуюсь твоими носилками. Иди передо мной. И еще, Петроний… — Император замялся, на лице его появилась мимолетная робость и неуверенность. — Сначала я должен побывать в тюрьме. Перед тем, как допросить этих преступников, я должен переговорить со своим бывшим Первым советником.

Петроний чуть было не вздрогнул от неприятной неожиданности.

«Он увидится с Марком Юлианом сейчас? А времени уже нет. Через час караулы из моих преторианцев сменятся, и на следующее дежурство встанет этот преданный раб и блюдолиз Сервилий. Если Домициан задержится в тюрьме чуть дольше, лоялисты уничтожат нас всех. Остается лишь надеяться на сообразительность и чутье Марка Юлиана. Он понимает, что механизм заговора уже пущен в ход и постарается побыстрее избавиться от Домициана».

Когда они спустились из императорской ложи по устланным ковром ступенькам, крики публики слились в один сплошной рев, похожий на шум водопада, извергающегося с горы. Домициан улыбнулся. Это наверняка был клич во славу Аристоса. Ауриния погибла. Заговор будет раздавлен, завтра настанет, жизнь и страх будут продолжаться как обычно.

* * *

Дверь подземной камеры со скрипом отворилась, и в черную тьму ворвался яркий свет факела. Постепенно Марку Юлиану удалось рассмотреть лица обоих пришельцев: один был молодым тюремным стражником, а другой имел на себе широкий кожаный фартук и черные рукавицы мастера пыточных дел.

Марк Юлиан соображал медленно, ибо его мысли до сих пор витали в облаках печали, щемившей сердце. Из разговора стражников ему стало известно о начавшемся поединке между Аристосом и Аурианой. За последние четверть часа тюремщики больше ни о чем не говорили. К этому времени, несмотря на свое мастерство, Ауриана, должно быть, уже пала, пронзенная мечом своего заклятого врага. Аристос есть Аристос. Марк Юлиан почувствовал себя так, словно в его сердце впились зубы какого-то зверя и отрывали у него кусок за куском. Теперь ему были безразличны все и вся. И все же его мозг начал работать помимо его желания. «Палач. Они пришли за Бато, как я и предполагал. Покушение должно состояться через час. Нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока Бато выложит им все. Мы должны освободиться от тирана. С первым ударом кинжала Домициан заплатит за Ауриану»

Увидев палача, Бато трусливо пополз в самый дальний угол камеры, натыкаясь на тела лежащих и сидящих пленников. За участие в уличных беспорядках было арестовано много людей, и только за последний час к ним в камеру втолкнули еще семнадцать человек, набив и без того тесное помещение до отказа.

Бато стал яростно царапать ногтями скользкую стену, словно хотел вырыть углубление в ней и спрятаться там от мучителей.

В мозгу у Марка Юлиана промелькнула спасительная мысль. Эти стражники из недавнего набора и в Риме совсем недавно, они знают меня по списку, но хорошо ли запомнилось мое лицо? К тому же теперь оно перепачкано сажей, щека разбухла от загноившейся царапины, а вместо хорошей одежды остались одни лохмотья. Если вместо Бато назовется другой, узнают ли они об обмане? А если у них даже и появятся сомнения, кто поверит, что найдется человек, добровольно пошедший на пытки? Его мог узнать Сервилий, но была надежда, что он не заявится на допрос.

— Бато! — скомандовал стражник холодным, отчужденным голосом. — Выходи!

Бато всхлипнул и заскулил как щенок. Юлиан в темноте быстро подполз к нему и закрыл его рот рукой.

— Молчи! — прошептал он. — Успокойся. Вместо тебя пойду я. Сиди тихо и никому не говори.

Затем Марк Юлиан не спеша встал и подошел к палачу, всей своей походкой изображая насмерть перепуганного человека. Когда он оказался рядом со стражниками, палач поднес к его лицу факел и увидел перед собой искаженное гримасой страха лицо, темное от сажи и похожее на сову. Застывшие в ужасе остекленевшие глаза почти выкатились из орбит. Весь он сильно походил на лемура. Говорят, что духи предков со светящимися глазами часто появляются и бродят по кладбищам в лунные ночи. Вот только руки у него тряслись совсем по-человечески.

— Ты Бато?

— Я.

Стражник окинул его с головы до ног подозрительным взглядом. Марк Юлиан в этот момент усердно произносил про себя молитву Меркурию, покровителю плутов и обманщиков. Наконец палач взял его за конец цепи и дернул вперед.

— Тогда пошли. У нас есть к тебе дело.

Глава 58

Клинок Аристоса глубоко вонзился в дубовое основание водяного органа и застрял там. С проклятием он поднатужился и вытащил его. Следующий удар попал в плечо Аурианы и глубоко рассек его. Закусив губу, она с трудом удержалась от крика. Рана была довольно глубокой, но не опасной. Боль и злость придали ей силы. Она сумела отбить его меч кверху и в те доли мгновения, пока тот готовился к новому удару, успела проскользнуть у него под рукой. И сразу же ее спина почувствовала за собой открытое пространство — она освободилась от этого проклятого водяного органа.

Сжав в кулак всю свою волю, она приготовилась к обороне. В этот миг ее осенила мысль, которая сначала могла показаться сумасшедшей. В следующий миг она поняла, что это ее единственный шанс, который нужно использовать во что бы то ни стало.

Она отбросила все, чему ее учили в Великой школе. Теперь она будет сражаться так, как сражаются воины на ее родине — просто, без всяких ухищрений. Быстро освободив руку из кожаного ремня щита, она бросила эту громоздкую и неудобную вещь на песок.

Аристос был озадачен. Он шагнул вперед чуть позже, чем следовало, и его горизонтальный удар пришелся по пустому месту. Меч со свистом резал воздух. Выиграв еще несколько драгоценных секунд, Ауриана сдернула с себя шлем и тоже отбросила его подальше. По трибунам прокатился ропот изумления.

Иного выхода у нее не было. Она уставала быстрее Аристоса, а теперь ничто не стесняло ее движения. Она будет биться так, как всегда бились хатты — с головой и сердцем, открытым солнцу, небу и богам.

В наблюдательной каморке все удивленно покачали головами. Кое-кто не удержался от презрительного смеха.

— Вы неправы, — сказал Метон напряженным голосом, прижавшись лицом к решетке, неотрывно следя за схваткой. — Конечно, кому-то этот поступок может показаться безумием, но она сделала то, что подходит только ей. Она все рассчитала точно. Теперь Аристос не сможет утомить ее. Теперь она может парировать удары, держа меч обеими руками. Это дает ей выигрыш в силе и скорости, а мастерства, чтобы воспользоваться этим преимуществом, ей не занимать.

Аристос тут же обрушил на нее град ударов, которые посыпались подобно дротикам на ее теперь уже не защищенную левую сторону. Затем с таким же усердием и зловещей улыбкой он принялся целить в ее обнаженную голову. Но она уклонялась от ударов и выпадов с новой легкостью и ловкостью. Со стороны ее изящные движения казались красивым ритмичным танцем, исполняемым под барабан, бой которого еще более участился. Отталкиваясь от земли, она буквально парила в воздухе, испытывая огромное удовольствие от своей невесомости. Она успевала повсюду, словно рой пчел. Ее движения были непредсказуемы. Наконец Аристосу это надоело. Он зарычал как мастиф и ударил ее своим тяжелым щитом в окровавленное плечо.

В эту секунду она поняла, что ей надо делать. От удара она покачнулась, а затем резко прыгнула в сторону. Аристос по инерции проскочил мимо нее и стал разворачиваться, но Ауриана успела повернуться раньше. Ее меч блеснул в воздухе и обрушился два раза на спину сопернику, прочертив ее по диагонали крест накрест глубокими кровавыми надрезами. Это воодушевило ее, и когда Аристос наконец повернулся к ней лицом, ее клинок успел еще дважды поразить его в корпус чуть ниже правого предплечья. В кожаной тунике Аристоса появился разрез в форме клина. Ауриана поняла, что задела ребро. Из клиновидной дырки в тунике обильно заструилась кровь. Совершенно случайно получилось так, что эта рана имела форму страшной и могущественной руны, при помощи которой святые обычно вызывали Фрию.

Аристос сразу же увидел этот знак на своем теле, и в его глазах мелькнул страх. Она пометила его колдовским знаком, приманивающим порчу. Теперь его кровь смешалась с ядом. Аристос дотронулся до волчьей пасти, которая в качестве амулета теперь была всегда с ним, и сердито произнес слова заговора против колдовства.

— Кто-то из них ранен! — с тревогой прокричал Метон. — О, шалости Немезиды! Она задела его мечом! Невероятно!

Эта весть так поразила присутствующих, что, сгорая от любопытства, они оттеснили Метона от окна.

— Рана серьезна? — спросила Суния тихим голосом, полным надежды.

— Это место сильно кровоточит, — ответил Метон. — Он будет постепенно слабеть, но достаточно ли быстро это произойдет, чтобы Ауриана успела получить преимущество? Впрочем, это было ошибкой, она и в самом деле довела его до белого каления.

Поклонники Аристоса никак не могли понять, почему их кумир до сих пор не покончит с этой наглой стрекозой, которая на свою беду случайно поцарапала его.

— Накажи ее за это! — орали они ему. — Наколи ее на вертел! Искроши эту сучку на кусочки для поджарки!

Аристос ранен. Эта новость вскоре долетела до городских ворот.

Но Аристос тоже решил отказаться от своего тяжелого самнитского щита. Заодно он стянул с головы позолоченный шлем и кинул его туда же, куда и щит. Это вызвало аплодисменты вперемежку с хохотом. Поклонники Аристоса полагали, что хитрая уловка Аурианы теперь полностью нейтрализована таким же приемом. Открывшееся лицо его не внушало особых симпатий. Его щеки, сизые как сливы, раздувались от жары и злости, на лбу отпечатался след от шлема. Голова вспотела, и с нее начала стекать черная краска, волосы слиплись и торчали в разные стороны. Кое-где краска уже исчезла, и в шевелюре показались рыжеватые пятна. Он ухмылялся, тяжело дыша и раздувая ноздри. В полуоткрытом рту виднелись два больших, похожих на клыки, зуба. Мощная грудь Аристоса вздымалась, словно волны на море в сильный шторм. Казалось, даже цепи не выдержали бы такого напряжения и лопнули бы. Он разжал и снова сжал свой волосатый кулак левой руки, как бы наслаждаясь полученной свободой.

Последовала новая атака Аристоса. Теперь их мечи служили одновременно как оружием, так и защитой от него. Он сумел нащупать брешь в ее обороне. Его меч выскочил вперед как язык гадюки и неглубоко вонзился в бедро Аурианы. Рана быстро набухла кровью, красный ручеек побежал по ноге прямо в зашнурованный сапог. Сторонники Аристоса вскочили на ноги, разразившись победными криками и громом аплодисментов. Поклонники же Аурианы были куда более сдержаны. Они застонали, словно меч поразил их бедра, и стали молиться Юноне. Страх перед лучниками был еще слишком силен. Никто еще не знал, что Домициан покинул Колизей, потому что занавески его ложи частенько были завешены и тогда, когда он оставался там. Но даже если бы они и знали, это бы мало что изменило. Домициан ушел, но ужас посеянный им, еще долго господствовал над зрителями.

Аристос стоял, расставив свои огромные, как бревна, ноги. Казалось, что они вырастали прямо из земли. Он оценивал свою работу. К нему опять вернулась уверенность в себе. Он снова ощутил себя хозяином арены. Рана, нанесенная этой мерзкой колдуньей, давала о себе знать, но нет такой раны, которую не смог бы вылечить искусный лекарь, особенно за хорошее вознаграждение. При виде окровавленной ноги Аурианы он скривил лицо в отвратительной гримасе, означавшей удовлетворение.

— Это потрудней, чем убить отца, не так ли? — поддел он ее. — К тому же руки у него были связаны!

Но как Аристос ни старался, вывести Ауриану из себя ему не удалось. Ее глаза остались чистыми и спокойными, она слушала все его издевки так, как слушают детскую колыбельную песню.

Внутренне это ее даже позабавило. «Одберт, ты отстаешь от меня! — подумала она. — Чтобы такая клевета принесла успех, необходим не только клеветник, но и тот, кто поверит ему».

Теперь она чувствовала, что ее дух, свободный и быстрый, как сокол, поднялся вверх и парил над прежним полем битвы, местом ее позора.

И теперь Ауриана поняла. Почему она не догадалась об этом раньше? Она осознавала, что ее стыд был своего рода занавесом, вуалью, которая мешала ей вглядеться в сердца других. Теперь она насквозь пронзала взглядом Одберта, словно ясновидящая. То, что вначале появилось в ее мозгу как догадка, теперь высветилось в твердую, сверкающую гранями определенность. Преступление, в котором снова и снова обвинял ее Одберт, совершено им самим. Позор, который он старался похоронить все эти годы, не поддается захоронению, и его призрак, мучает Аристоса. Поэтому в попытке избавиться от него, он бросает ложные обвинения Ауриане.

— Одберт! — сказала она так тихо, что ему даже пришлось податься немного вперед, чтобы услышать ее. При упоминании своего настоящего имени глаза Аристоса засветились тревогой. — Ты — убийца Видо.

Воспоминания вихрем закружились у нее в голове: битва у хребта Антилопы. Темная луна. Сеть неизвестного охотника, брошенная сверху. В ней-то и запуталась лошадь Видо, что позволило дружинникам Бальдемара без помех наброситься на Видо и стащить его с седла…

— Ты убил собственного отца, — спокойно продолжала она. — Это ты бросил сеть.

Ей сразу же стало ясно, что удар достиг цели. Лицо Аристоса исказили конвульсии страха и злобы. В его глазах появилась пустота, бездонная и пугающая, словно где-то внутри зрачков захлопнулись тяжелые двери.

— Нет! — вырвалось из его уст.

Это прозвучало как стон и как вой животного одновременно. Сказанное слово несло в себе тяжелый груз жуткого ужаса человека, который болтается на веревке над ямой с демонами и видит, как нож медленно перерезает веревку.

— О, да. И я вижу это так же ясно, как тебя сейчас, — продолжала Ауриана. — Как умно ты все задумал в тот раз! Все свидетели вскоре тоже были убиты, и ты оказался чист, вне подозрений. Но твои руки никогда уже не будут чистыми. Невозможно смыть с рук сына кровь убитого им отца.

Эти слова действовали на него словно раскаленные щипцы, сдирающие с него кожу пласт за пластом. Он чувствовал себя обнаженным перед всеми соплеменниками и предками. Смотрите на него! Вот он, кто совершил тягчайшее преступление, какое только мог совершить человек! Ему казалось, что эти слова произносит хор боевых сильфов, показывающих на него Паркам, готовившимся подвергнуть его наказанию.

Но она не могла видеть этого! Никто этого не видел! И все-таки эта полная яда колдунья, эта сестра Хеллы, знает.

В его голове зазвучало множество голосов, спорящих между собой. Это окончательно запутало Аристоса, и он вообразил себе, что весь амфитеатр слышал слова Аурианы. Их тоже до немоты поразило зло, совершенное им. Аристос дрожал так, словно под ним тряслась земля.

Нежелание признать правду перешло в бешенство.

— Я вырежу твой лживый язык!

С этими словами он бросился вперед. Ауриана праздновала победу. Она стояла наготове и ждала именно этого момента. Наконец-то им завладела слепая злоба, которая сделает его таким же беспомощным, как корабль без руля в бурном потоке.

— Он опять сбился с ноги! — объявил Метон. — Должно быть, на него нашло умопомрачение!

Поклонники Аристоса дружно подбадривали его, полагая, что он задумал поиграть с Аурианой в новую игру. Аристос стал размахивать мечом еще до того как начался новый тур поединка. Но клинок лишь свистел в воздухе, не причиняя ни малейшего вреда Ауриане. В каждый удар он вкладывал не мастерство, а силу, бессмысленно истощая себя и не заботясь о защите. Ему хотелось заставить ее замолчать навсегда. Многим зрителям он показался прежним, лишь энергии прибавилось. Ауриана же знала, что теперь имеет дело с телегой без коня и возницы, спущенной вниз с крутого склона.

Она шагнула в сторону после его очередного выпада, но клинок прошел так близко, что распорол ее тунику. Затем она стала упорно водить его за собой, почти не применяя никаких усилий и позволяя ему тратить силы на слишком размашистые удары, напрягать ноги в ненужных выпадах и бросках, которые ни разу не достигали цели.

— Умри! Умри! Грязная колдунья! Ведьма! Отродье ночи! — выкрикивал он при каждом взмахе, пока у него не перехватило дыхание.

Наконец, когда его очередной удар сверху находился уже в стадии завершения, Ауриана ударила изо всей силы по его клинку под прямым углом. Мечи зацепились друг за друга рукоятками, и Аристос качнулся в сторону, не успев перевести центр тяжести. Ауриана тут же дернула противника туда, куда двигалось его тело. Аристос вынужден был сделать несколько лишних шагов, чтобы не упасть, и раскрылся. Ауриана мгновенно сделала выпад, и ее клинок вонзился врагу между ребер грудной клетки. Из раны хлынула густая темная кровь. Это уже было серьезно. Меч Аурианы прошел рядом с сердцем Аристоса, и она это почувствовала. Ее грудь затрепетала от радостного возбуждения, но она тут же смирила в себе это преждевременное чувство.

Острая боль заставила Аристоса выбросить вперед руку с мечем. Ауриана не успела отбить этот неожиданный для них обоих выпад, происшедший из-за спазма мышц, и конец клинка распорол ей мякоть левой руки. Рана горела огнем, и глаза Аурианы наполнились слезами дикой боли. Снедаемый свирепой ненавистью, Аристос ни на миг не прекращал своих атак. Он шел и шел вперед, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Волосатая грудь, видневшаяся из располосованной туники, была вся перепачкана в крови. Это свидетельствовало о том, что рана Аристоса была гораздо серьезнее, чем могло показаться с первого взгляда. Ауриана почувствовала всем своим существом, что скоро должен наступить конец.

«Я должна прикончить его сейчас или умереть. Фрия, снизойди ко мне своей милостью!»

Ауриана вызвала в себе неукротимую ярость, наполнившую ее тело свежим запасом энергии. Скорость ее движений была поистине фантастической. Публике она могла показаться безумной Менадой[23], одержимой Дионисом, которая распарывает зверям глотки и разрывает их на части, насыщаясь их кровью и плотью. Трибуны, завороженные невиданным зрелищем, затаили дыхание. Метон не мог больше следить за ее ударами, как не может зритель, сидящий далеко на ипподромной трибуне, различать все удары копыт лошади, галопом несущейся к финишу. Ее действия казались непоследовательными, но Аристос знал, что это не так. Она всегда опережала его на неуловимое мгновение. Это ее бесспорное превосходство лишало Аристоса душевного равновесия. Сама же она совершала эти движения бессознательно и естественно, словно свободно резвящаяся газель. Однако при каждом ее ударе Метон видел невероятно сосредоточенный ум и волю.

Когда оба гладиатора оказались неподалеку от окна наблюдательной камеры, Метон заметил, что даже глаза служили Ауриане оружием. Она опускала взгляд, когда ей приходилось наносить удар сверху или наоборот сверлила глазами Аристоса, хотя целилась в нижнюю часто тела. Метон понял, что его невменяемое бешенство Ауриана полностью обратила себе на пользу, устраивая ему ловушки на каждом шагу и заставляя его делать все более грубые ошибки в защите Бреши в его обороне расширялись медленно, но верно Все чаще он бросался в атаку очертя голову, не заботясь ни о чем, и едва не напарывался на меч Аурианы.

Метон подумал, что никто на земле не мог научить ее так драться. Это дар богов. Он вспомнил слова Эрато: «Наверное, никому не дано знать истинные пределы ее возможностей».

Настало время, когда она должна была показать все, на что была способна. Метон был свидетелем ее звездного часа.

Аристос уступал. Стон разочарования прокатился по рядам, где сидели его поклонники. Самые фанатичные из них пришли в невменяемость и стали выкрикивать оскорбления в адрес Аурианы. Среди ее сторонников раздался смех. И в самом деле — августейший король гладиаторов Аристос оторопел настолько, что ошалело крутил головой и скорее походил на паяца из какого-то фарса, но не на бойца. Зрелище это напоминало кое-кому праздник Сатурналий, когда рабы, испытывая крайнюю неловкость, смирно сидят за столами, а хозяева им прислуживают.

Многие чувствовали, что на их глазах совершается настоящее чудо. Их благоговейное молчание было вызвано страхом оказаться самим под воздействием этого колдовства, словно они присутствовали при рождении теленка о двух головах.

Публика с любопытством посматривала в сторону императорской ложи. Какова же будет реакция Императора на такое неслыханное унижение своего любимца? Однако занавески оставались неподвижными даже в самые захватывающие и драматические моменты.

У Аурианы возникло ощущение, что этот последний запал начал иссякать. Все ее мускулы пылали. Смерть запустила свои щупальца в ее конечности, и яд усталости стал постепенно распространяться по всему телу. Но и в глазах Одберта тоже была смерть. Он пыхтел, широко раздувая ноздри, как бык, разъяренный многочисленными ранами. Глаза его горели не пламенем победы, а лихорадочным блеском животного, пойманного в капкан. Им овладело полное безрассудство, приводившее к непредсказуемости действий. Это делало Аристоса опасным.

Истощив все свои силы, они словно повинуясь какой-то неслышной команде, одновременно отпрянули в противоположные стороны и остановились, опустив руки и настороженно следя друг за другом. Между ними лежали трупы, нагроможденные один на другой. Казалось, схватка началась несколько лет назад, с тех пор на земле остались лишь эти двое, окровавленные и смертельно усталые.

«Я сражаюсь слишком долго, так долго, что стала уже забывать, с чего все это началось. Мне хочется лишь мира и, если это возможно, жизни для того, чье сердце уже бьется в моем чреве».

Ауриана подумала, что Марк Юлиан вероятно уже находится среди духов и с любовью смотрит на нее, ожидая скорой встречи.

Тут Аристос стал вести себя так, словно он и в самом деле сошел с ума. Подняв труп красивого нумидийского юноши, он правой рукой нежно откинул окровавленную прядь волос, словно это перед был его возлюбленный, погибший случайной смертью. Ауриана стала кружить вокруг него в поисках бреши в защите, но Аристос надежно прикрылся трупом как щитом и начал бормотать слова любви. У Аурианы возникло подозрение, что жара и усталость вызвали у него галлюцинации. Тем не менее она с любопытством стала следить за происходящим. Столь необычная форма безумия ее противника наполнила ее душу отвращением. В горле встал ком тошноты. Аристос же нашел губами рот юноши и звучно его поцеловал.

Уловка сработала. Сама того не сознавая, Ауриана вышла из состояния крайней сосредоточенности ума и воли. Она перестала чувствовать своего противника. Обостренное чутье Аристоса подсказало ему, что настал подходящий момент. Со всей силой, оставшейся еще в его руках, он кинул тело юноши в Ауриану и застал ее врасплох. Труп сильно ударил ее в живот и повалил на песок. И тогда Аристос, страшно взревев, прыгнул вперед. В падении она успела парировать удар, но не смогла удержать меч в своей руке. Он со звоном отлетел на десяток шагов.

Ауриана быстро выкарабкалась из-под трупа нумидийца, едва успев отклониться от удара, который мог отсечь ее левую руку по самое плечо. Правой рукой она лихорадочно шарила по песку, пытаясь дотянуться до меча, но тот, к ее несчастью, лежал ближе к Аристосу. С радостным возгласом он поднял его и показал своим поклонникам, которые неистовыми криками выразили свое восхищение. Аристос доказал свое превосходство.

— Смотрите! Вот судьба лживой, позорной отцеубийцы! — патетически изрек он.

— Браво! — откликнулись его сторонники. — Отличное зрелище! А теперь приколи ее к земле!

Он повернулся и, размахнувшись, забросил подальше меч Аурианы, который вонзился в песок под императорской ложей. Теперь от меча ее отделяло расстояние в половину арены.

Со скамеек амфитеатра, круто поднимавшихся вверх, то здесь, то там раздавались горестные восклицания пришедших в смятение поклонников Аурианы. Она сама уже безропотно примирилась с тем, что Фрия оставила ее. По своей собственной воле вышла она на бой, чтобы обрести себе приговор, и Парки вынесли его наконец. Это была воля земли и небес. Она стояла на мертвой, бесплодной пустоши.

И все же прекратить бой было невозможно, хотя дальнейшее сопротивление было бессмысленно и похоже на корчи теленка, которому только что всадили в сердце нож.

Медленно, как бы предвкушая удовольствие, Аристос пошел на нее. Невыносимая усталость вытеснила из Аурианы все другие чувства, и для страха не осталось места. Качаясь из стороны в сторону, она не давала Аристосу сделать меткий выпад, но при этом ей приходилось отступать все дальше и дальше от того места, где лежал ее меч. Она понимала, что Аристос никогда не подпустит ее туда. Задача у него теперь была не из трудных — прижать к барьеру и прикончить. По мнению публики у нее остался последний выбор: прекратить сопротивление и покорно ждать смерти или же заставить соперника погоняться за собой и выиграть этим самым еще несколько лишних секунд жизни.

Ауриану окружал ореол смерти, похожий на никогда не рассеивающийся болотный туман. Меч Аристоса то и дело со свистом разрезал воздух. Много раз он проносился на расстоянии толщины пальца от ее тела.

Ауриана сделала последнюю отчаянную попытку опять вселить силы в свое вялое тело, позаимствовав их у земли. Она совершила в своем сознании путешествие к священному огню Рамис, от которого исходил непобедимый мир. В этот раз она и впрямь словно наяву почувствовала слабые толчки, шедшие из-под земли, затем что-то открылось, и в ее тело хлынул поток тепла. Ауриана ощущала себя высохшим деревом, единственный оставшийся живым корень которого наконец-то глубоко под землей наткнулся на источник живительной влаги. Входящая в нее сила постепенно наполнила тело и продолжала поступать. Теперь Ауриана сама словно стала источником тепла и света. Огонь дал ей все. «Хвала земле, хвала солнцу и луне!» — думала она. Волшебный свет сделал ее своей пленницей, а затем, подержав в себе, отпустил. Он мерцал теперь внутри и снаружи Аурианы, словно далекий факел, мерцающий за деревьями. Она поняла, что боги не оставили ее.

«Рамис, я чувствую твое присутствие здесь. Это ощущение похоже на поток воздуха от взмаха перьев орла. Ты чем-то возбуждена. Ты пришла взять. Да, я догадалась. Ты хочешь забрать мою душу после смерти тела и унести ее на север».

В ушах Аурианы зазвучал призрачный голос Рамис, доносившийся из далекого прошлого: «Никогда не забывай о силе волос. Это щит и пуповина, которая связывает тебя с землей».

То, что она должна сделать, просто и очевидно. У нее есть оружие, причем более святое и древнее, чем меч.

Теперь Ауриана стояла прямо под трибуной, где расположились иностранные послы. Позднее эти сановники рассказывали, что она будто бы погрузилась в божественный экстаз. Для них это было сродни безумию. Пот, стекавший по лицу, размыл черную краску, которой были подведены ее глаза, и струился по щекам, оставляя след, похожий на хвост кометы. Ее глаза сузились и заблестели. Издали казалось, что на ее лицо надели маску кошки. Послы с изумлением наблюдали за тем, как Ауриана вытащила из волос скрепляющий их костяной гребень. Затем она встряхнула головой, и красивые, шелковистые локоны рассыпались бурным потоком, укрыв ее плечи.

Тело Аристоса дернулось, словно он шел по лесной тропинке и зацепился за корень. Что за колдовскую уловку приготовила эта ведьма теперь? Волосы бронзового цвета струились по ее плечам до самой талии. Они словно шевелились сами по себе, в них чувствовалась грозная волшебная сила. Еще с детского возраста Аристосу было известно, что женские волосы обладают чарами, способными творить добро и зло. Вот почему в Германии всем женщинам, кроме жриц, запрещалось появляться ночью с распущенными волосами. Непослушание каралось смертью.

Сначала она пометила его руной зла. Затем ей удалось выведать его самую страшную тайну. Теперь она хочет околдовать его при помощи своих волос. Изрыгая проклятия, он прижал пасть волка к сердцу. Слабость во всем его теле усиливалась. Он начал чувствовать головокружение. Наверное, он потерял слишком много крови. А может быть, уже сказывается это проклятое колдовство?

Его сторонники откровенно потешались над Аурианой, не видя серьезной опасности, нависшей над их кумиром.

— Постриги ее! — весело орали они. — Из этих волос получится неплохой парик.

«Идиоты! — подумал Аристос. — Они не имеют ни малейшего понятия, о чем говорят».

— Лживое отродье! В твоих жилах течет яд, а не кровь! — забормотал он, устремляясь вперед.

Его меч описал широкую дугу. Ауриана двигалась легко, чуть пританцовывая. Ей удалось уловить ритм его выпадов и ударов, и она стала их зеркальным отражением.

— Пощади ее! — вырвалось из тысяч глоток мощный призыв.

Они опять бросили мятежный дерзкий вызов Домициану. Очевидно, эти люди устали от вечного страха и решили, что лучники не смогут перебить их всех.

Ауриана остановилась и замерла. Все ее гибкое тело напряглось. Через секунду оно оторвалось от земли и полетело навстречу Аристосу. Тем, кто сидел ближе всего к месту схватки, показалось, что она прыгнула прямо на клинок Аристоса. Они недоумевали. Это было бессмысленным, так как через несколько секунд он все равно бы прижал ее к барьеру и прикончил.

Но меч Аристоса пронзил воздух! Прыжок Аурианы был рассчитан мастерски. Она увидела, что на долю секунды Аристос раскрылся и использовала это, вцепившись в него как обезьяна. Аристос потерял равновесие, и оба упали на песок. Теперь он бился под ней, пытаясь избавиться от колдовских волос. Эти отвратительные волосы казались живыми и были везде. Ему казалось, что они шипели как змеи и жалили как осы.

Долгое время каждый из противников старался дотянуться до единственного меча. Эта сцена походила на схватку борцов, безуспешно пытавшихся провести захват. Руки постоянно соскальзывали с тел, измазанных кровью. Глубокая рана под сердцем ослабила Аристоса куда больше, чем различные порезы и царапины на теле Аурианы. Теперь их силы были почти равны. Вся публика, подчиняясь какому-то единому внутреннему порыву, встала на ноги и зашлась в неистовых криках, подбадривая обоих. Все их призывы слились в один невообразимый гвалт. Это было море неразличимых звуков. Наконец Аристосу удалось подмять под себя Ауриану. Ее волосы, темные и блестящие, разметались на песке. Они напоминали почему-то лист кувшинки, плавающей по поверхности пруда, залитого белым лунным светом.

«Я отрублю голову этой проклятой колдунье, как только разделаюсь с ней», — подумал Аристос, нависая над Аурианой всей своей тушей.

Оскалив зубы подобно дикому зверю, он утробно рычал. Его меч уже был готов вонзиться Ауриане в горло чуть пониже кадыка, но она сильно ударила его в живот обеими коленями. Аристос взревел и свалился на бок. Ауриана быстро вскочила на его широкую спину, чуть поскользнувшись на скользкой, словно политой маслом коже. Аристос стал брыкаться как конь, пытаясь сбросить ее, но она ухватилась за его кожаный наплечник и прилипла к нему как репей. Волосы Аурианы упали вниз и пристали к его потным плечам. Они хлестали по лицу и расползались по песку как сотни маленьких змей. Ауриана быстро выбрала из них длинную толстую прядь и захлестнула петлей вокруг его бычьей шеи. Она стала изо всех сил затягивать эту петлю. Наступил главный момент поединка. Одберту-Аристосу, оборотню и предателю своего племени, злодею и отцеубийце осталось жить несколько мгновений. Он надсадно хрипел, пытаясь освободиться. Руки Аурианы онемели, но она упорно продолжала тянуть. Ее силы тоже убывали. Не хватало воздуха, поэтому ее дыхание тоже участилось. Мгновения растягивались в вечность, глубокую и необъятную как ночь. В голове Аурианы мелькали картины далекого детства. Вот она сидит у очага и слушает тихий надтреснутый голос Херты, которая рассказывает зимнюю сказку: «А когда враг окружил их убежище в горах плотной стеной, и не осталось путей к спасению, девушки-воины подумали, что лучше отдать себя Фрии, чем умереть на жертвенном алтаре вражеских богов. И вот они распустили свои длинные волосы и с их помощью задушили друг друга. Поступив так, они остались свободными».

В криках зрителей чувствовалось замешательство. Густые волосы Аурианы полностью скрыли обоих гладиаторов, и публике были видны лишь их ноги. Покрывало таинственности упало на последние секунды борьбы.

Ауриана представила себе, что вокруг нее не песок арены, а море, по которому гуляют высокие волны, покрытые пеной. Они вскоре сомкнутся, поглотив их обоих. Ее начало укачивать, словно она сидела не на спине Аристоса, а плыла на корабле. Сладкая полудрема приятно ласкала ее тело. Она почувствовала, как сопротивление Аристоса стало ослабевать, и его огромная туша обмякла. Напряжение оставило его мускулы, отхлынув разом, словно волны морского отлива. Затем его тело изогнулось и задрожало, мускулы сократились в бешеных спазмах. Должно быть, из него выходит дух демона и проклинает ее, ему не хочется покидать свою земную обитель. Он свирепствует и сопротивляется Ауриане, изгоняющей его.

Меч выпал из руки Аристоса. «Одберт, ты не зря боялся моих волос!»

В следующую секунду она поняла с ужасающей ясностью, что тела людей населяет один и тот же дух. Ее охватил страх из-за того, что, убивая Одберта, она выжимает последние остатки жизни из своего собственного тела, убивает себя. И все же Ауриана затягивала петлю. Инерция ненависти, сжигавшей ее, оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Он должен умереть. Задыхаясь от невероятного напряжения сил, Ауриане все же удалось выдавить из себя слова положенной в таких случаях ритуальной молитвы.

— Именем Фрии, богини созидания… Именем Водана, бога копья! Я требую отмщенья за все преступления Одберта. И да возвратится честь всем тем, кого он предал! Пусть очистятся от его крови руки, призванные совершить это возмездие!

Она не чувствовала слов, когда произносила их. Казалось, что они были сказаны жрицей, проповедующей иную веру. Принесет ли эта смерть утешение тем, кто еще час назад бросался на клинки стражников?

«Я не знаю, утешит ли это кого-либо. Я не знаю, утешит ли это меня. Я не вижу души, отлетающей на небеса. Все, что я вижу — еще один труп на арене».

Аристос еще раз содрогнулся. Это была агония. Затем Аристос, урожденный Одберт, проклятие ее народа и ее личный многолетний враг, испустил дух.

Ауриана, совершенно обессиленная, рухнула на его тело и соскользнула в крепкие объятия сна без сновидений. Ее волосы покрывали их обоих блестящим на солнце покрывалом. Трибуны замолкли в благоговейной тишине, такой глубокой, что было слышно, как хлопает тент на ветру. Многие зрители дрожали, будто по Колизею пронесся ледяной сквозняк. Зрители ощущали сейчас присутствие странных, незнакомых богов, собравшихся над амфитеатром и наблюдавших за исходом поединка. Это были крикливые боги Севера, обитатели тамошних болот. Их жуткие вопли и хохот могли разрушить все храмы, тогда рухнули бы все законы и воцарился хаос. Эти темные духи неизвестны их собратьям, белокурым олимпийцам, которые правили при свете солнца. Весталкам придется выполнить обряд очищения в Колизее, чтобы удалить пятно зла, иначе оно расплещется по всему городу.

Первыми пришли в движение те, что любили Ауриану.

— Ауриана! Встань! — раздались робкие возгласы с галереи для женщин.

Затем подали свои голоса приверженцы Аристоса.

— Аристос — король! — неуверенно прозвучал их клич, больше похожий на вопрос.

Многие считали, что он затеял какую-то странную игру. Однако не пора ли ее закончить? Почему же он не встает?

Ауриана ничего не слышала, потому что ее дух давно оставил Колизей. Сейчас она парила соколом над берегами озера, где Рамис жгла костры. Наступали сумерки. Отливающая серебром нарядная луна показалась над верхушками сосен. Откуда-то из глубокой темноты между деревьями шел голос Рамис.

— А теперь ты знаешь, Ауриана. Лилия распускается. И поэтому ты сейчас должна прийти ко мне.

Дух Рамис проник в мозг Аурианы и ждал. Ауриана отвечала молча, не облекая свои мысли в слова.

— Это знание не так уж много стоит… Это все равно, что снять закипевший чайник с очага… Или дать грудь голодному младенцу.

— Все великое просто…

— В чем была причина всех наших горестей и бед?

— Причина была в тебе еще до твоего рождения. В полной мере ты все узнаешь лишь после своей смерти. А сейчас пойми это как твое желание поверить в то зло, которое было предназначено тебе с детства. Из-за этого тебе пришлось стать причиной смерти твоего отца. Из-за этого тебя привезли сюда. Урок усвоен. И поэтому ты — моя.

Затем она увидела себя жрицей, чье могущество и ослепительная слава поражали всех. Весь мир преклонялся перед ней. Старое изречение Рамис: «Катастрофа полезна, она рождает новые миры», звучало как громкий гимн, воспевавший темные силы. Его значение было слишком очевидно. В сознании Аурианы закончился большой жизненный цикл. Война была его главным содержанием. Теперь сражения казались жалкими и отвратительными, словно кто-то вооружил отряды детей и послал их убивать друг друга. Мертвец под ней был ее собственным порождением, точно так же как она была рождена им. С самого начала она заблудилась в кошмарном лабиринте, созданном из страха и обмана, а затем им пришлось драться так же, как дерутся боевые петухи, которых заставляют это делать. В этом не было ничего постыдного, так был устроен мир. А теперь у нее возникло такое чувство, словно она протянула руку мира живым и мертвым. Если бы она сохранила способность бояться, то боялась бы лишь одного — что это чувство может оставить ее.

И опять мысли Рамис обрели форму слов в голове Аурианы.

— Значит, это смерть, о которой говорится в рунах: ты погибла смертью змеи и избавилась от старой жизни, сбросив ее с себя, как змеи сбрасывают отжившую свое кожу. И ты сможешь теперь родиться в новую жизнь, куда более широкую. В ней ты познаешь, где кончается небо. И по этой причине тебя побудили выполнить последнее задание с помощью твоих волос. Потому что на нашем последнем собрании мы назвали тебя в числе Девяти Святых, царствующих над всеми племенами, а Девяти Святым запрещено прикасаться к железу.

Онемевшие конечности Аурианы снова заполнились быстрой кровью, оживившей их, и к ней постепенно вернулось сознание. Она подумала: «Со мной сыграли идиотскую шутку! Подарить мне ту самую судьбу, которой так опасалась моя бедная мать, чтобы избавить меня от нее!»

— Ты долго удивлялась, почему я пришла на твое рождение и дала тебе имя жрицы. Ты спрашивала, почему тебя привели на мой остров в священный полуночный час. Слушай хорошенько, теперь я могу сказать тебе причину. Когда я умру, ты станешь Веледой вместо меня. Ты, и никто другой, поднимешься на высокую башню Той, Кто Видит.

Глава 59

По истечении некоторого времени дверь гладиаторского выхода отворилась. Из нее вышли Акко и Метон. Осторожными шагами направились они к лежавшим на песке Аристосу и Ауриане, которые хоть и не подавали признаков жизни, тем не менее внушали благоговейный ужас и почтение. За Акко и Метоном, выстроившись в ряд, следовали пять младших наставников, вооруженные копьями и мечами.

Тупым концом копья Метон дотронулся до плеча Аурианы, но та не пошевелилась. Со стороны могло показаться, что она мирно спит, положив для удобства голову на плечо Аристоса. Ее темно-бронзовые волосы разметались во все стороны, образуя большой круг, накрывший этих двоих подобно савану. Метон с опаской обошел вокруг тел. Повернув копье, он острым концом откинул волосы в сторону и увидел лицо Аристоса. Поразившись увиденному, он попятился, со свистом втягивая в себя воздух, и столкнулся с Акко.

Никаких сомнений быть не могло. Аристос умер. Его лицо производило ужасное впечатление. Глаза выкатились из орбит и ошеломленно уставились в пустоту. Щеки приобрели багрово-черный оттенок, а открытый рот был похож на отверстие пустого бурдюка для вина. Вывалившийся из него язык придавал лицу жуткое сходство с физиономией Горгоны.

— Клянусь челюстями Цербера! — прошептал Метон, опять уронив волосы Аурианы на лицо Аристоса. — Она задушилась!

Успокоенные этим известием, младшие наставники поспешили подойти и окружили оба тела. Метон долго всматривался в человека, обучению которого он посвятил столько сил и времени, и чьи успехи обеспечивали ему неплохой доход. Его взгляд был полон печали. Так сожалеют о смерти любимой гончей или любимой певчей птице. Такого гладиатора, как он, больше не будет.

Тонкий слой песка, налипший на влажное тело Аристоса, делал его похожим на гигантского призрака. Огромная рука с мощнейшими мускулами бессильно валялась на песке. Теперь в ней не было мощи, она была не способна поднять даже себя. Метон держался от тел на почтительном расстоянии, словно там лежала только что убитая гадюка. Трудно было поверить, что Аристос больше не сможет причинить вреда даже мухе. Какой печальный и несолидный конец для одного из величайших гладиаторов, которых когда-либо воспитала Великая школа!

— Отважная женщина! — произнес Акко. — Она совершила невозможное и заплатила за это своей жизнью. Да это же чудо из чудес! Она убила Аристоса! Только подумать! Одна из моих учениц, ты же знаешь! Мы устроим ей похороны не хуже, чем Родану. Если понадобится, я сам соберу деньги.

С разных сторон стали доноситься крики недоумевающей публики.

— Кто победил?

— Аристос! Хватит! Вставай! — орали его поклонники. — Аристос — король!

Однако большая часть зрителей пребывала в замешательстве, не зная, радоваться или грустить.

Первым от шока, поразившего всех, оправился Метон. Он подошел к Ауриане, намереваясь стащить ее труп с тела Аристоса. За его спиной уже показались бежавшие рысцой нумидийцы, несшие двое носилок для мертвецов. Но едва лишь Метон протянул к Ауриане руку, она внезапно встрепенулась. Метон в испуге вздрогнул и резко отдернул руку.

Устало, с невероятными усилиями Ауриана приподняла голову — сонная Афродита, поднимающаяся из океана своих волос. Даже это простое движение показалось ей землетрясением и произвело титаническое воздействие на ее тело.

— Ауриния жива! — восторженно взревели тысячи глоток, заставив Метона заткнуть уши. — Да здравствует наша Ауриния!

Она протянула руку в запекшейся крови Метону, чтобы тот помог ей встать. Ее глаза не светились победным огнем, Метон это видел явственно. В них было лишь странное, теплое спокойствие, как будто она побывала в объятиях матери, утешившей ее после ночного кошмара.

Сторонники Аристоса стали снимать свои сандалии и швырять их в своего любимца, тщетно пытаясь заставить его встать. Они были уверены, что он жив и смеется в лицо смерти. Даже после того, как они увидели его лицо и после того, как нумидийцы кое-как взгромоздили его тушу на носилки, подняли их на плечи и направились к выходу, в их сознании никак не укладывалась мысль, что их кумир, непревзойденный король арены, погиб.

— Наказать ее! Отрубить ей голову! — злобно орали эти люди, оскалив рты и захлебываясь пеной.

Сторонники Аурианы откровенно потешались над ними, показывая на них пальцами. Многие же завсегдатаи Колизея еще долго упорствовали в своем заблуждении относительно мнимой смерти Аристоса, зловещий призрак которого никак не мог успокоиться. Некоторые утверждали, что видели его поздно ночью, когда он, войдя в свой излюбленный кабачок, потребовал кувшин вина. Другие настаивали на том, что он продолжает тренироваться втайне от всех. Они говорили, что Аристос очень ловко провел всех и обязательно вернется на арену, если не на этих Играх, то на следующих. Даже после его нынешних похорон, которые по своему размаху затмили государственные, все же оставались и такие, которые ничему не верили и утверждали, что сожгли тело другого, а Аристос жив.

Поднявшись с помощью Метона, Ауриана услышала бурю аплодисментов и восторженный рев публики, волнами захлестнувший Колизей. Ей показалось, что эти волны подхватили ее и понесли.

«Они ничего не знают обо мне, — подумала Ауриана, — ничего о том, почему я это сделала, однако нужно ли волне знать того, кого она несет?»

— Приведи коня! — приказал Метон помощнику. — Иначе мы не пробьемся сквозь толпу.

Ауриану поразило опьяняющее чувство свободы, какого ей еще не доводилось испытывать. Многолетняя погоня за Одбертом подавляла ее дух и господствовала над каждым ее поступком, а теперь все это внезапно кончилось, и Ауриана ощутила себя в совершенно ином состоянии — она могла быть женщиной или одиноким волком. Или туманом, встающим над озером. Перед ней словно тихо открылись ворота, о которых она даже не подозревала. Эту свободу у нее не могло отнять даже позорное рабство, как бы ее ни угнетали эти римляне. Эта свобода была внутри Аурианы. Однако такое состояние имело и некоторые особенности: она ощутила какой-то толчок, сопровождавшийся шумом, и вспышку холодного, неприятного света, словно она была младенцем, только что выползшим на свет из материнского чрева. Ей захотелось по-волчьи выть.

«А не избрать ли мне заодно и новое имя?» — мелькнуло у нее в голове, но она тут же передумала.

По амфитеатру распространилось озорное, бесшабашное настроение. Люди радовались смерти императорского фаворита, забыв о лучниках. Ауриане это напоминало ритуальный танец, который ее племя устраивало после победы. К этому времени все уже знали, что Домициан в спешке отбыл из своей ложи. Говорили, что он бежал в страхе, потому что главный прорицатель предупредил его о судьбоносном значении поединка. Выбором победителя Немезида должна была определить — жить или умереть Домициану. Все восприняли победу Аурианы как знак. Неужели тиран, называвший себя их повелителем и богом, надолго переживет своего фаворита?

К Ауриане подвели тяжелую ломовую лошадь серой масти. Помощники Метона наскоро перевязали ей раны кусками серой ткани, помогли сесть на широкую спину животного. Ауриана тут же наклонилась вперед, обхватив шею лошади руками. У нее сильно кружилась голова. Метон вовремя поддержал ее и не дал упасть на землю.

— Король умер! — доносилось с плебейских мест. — Да здравствует королева!

Эта реплика вызвала бурю свиста и возмущенных криков сторонников Аристоса, которые пустили в ход сандалии, градом посыпавшиеся на сторонников Аурианы. В ответ на это стены Колизея потряс мощный громовой клич, исходивший, казалось, из одной глотки и бросавший вызов не только приверженцам Аристоса, но и самому Императору.

— Ауриния царствует!

И если до этого у кого-то были сомнения относительно победителя, то теперь даже на самой отдаленной улочке узнали его имя.

Ауриана — царица.

Она почувствовала легкий толчок в сердце, вспомнив странное пророчество Рамис: «Ты будешь царицей смерти».

Царица без царства. Они лишь представляют ее царицей в своих мыслях, и то не долее, чем цветет мак. Для внешнего мира это пустяк, которым можно пренебречь, но во внутреннем мире он приобретает совершенно иное значение.

Разозлившиеся поклонники Аристоса рявкнули из последних сил, что король — Аристос, но этот последний клич послужил сигналом, по которому враждующие стороны тут же набросились друг на друга. Разгорелось настоящее побоище с проломленными черепами, носами, выбитыми зубами. Проходя под аркой победы, конь-тяжеловоз, на котором сидела Ауриана, испуганно храпел и мотал головой.

В амфитеатре, между тем, опять воцарилось относительное спокойствие. Увидев лучников, с кошачьей ловкостью спускавшихся к проходам, зрители поумерили свой пыл. Сложнее было утихомирить толпу, буйствующую перед Колизеем и на прилегающих к нему улицах. Те, кто любил Аристоса, оказались в явном меньшинстве, но несмотря на это, превосходили в агрессивности сторонников Аурианы. Выкрикивая хором его имя как своего рода боевой клич и вооружившись чем попало, они стали бродить по городу и громить лавки и кабачки тех, кто, по их мнению, отличался недостаточной преданностью к погибшему кумиру. Однако их противники, поначалу опешившие, тоже недолго дремали. Они схватили обломки амфор, плетки, которыми погоняют волов, палки и под аккомпанемент здравиц в адрес Аурианы напали на приверженцев Аристоса. Каждая вторая улица стала полем боя. Чтобы навести порядок, власти вынуждены были пустить в ход городские когорты и привести в готовность пожарные команды, оснащенные ведрами, потому что обилие лепящихся друг к другу деревянных строений делало угрозу пожара чрезвычайно реальной. Планций объявил об отмене оставшихся в программе выступлений, но покинуть императорскую ложу до начала беспорядков не успел и теперь вынужден был оставаться там. Приверженцы Аристоса частично возлагали на него вину за гибель их кумира. Зная это, он не рискнул высунуть нос из Колизея без охраны в несколько сотен стражников, которых не было в его распоряжении.

Когда Ауриана въехала в отгороженный деревянными щитами проход, ей стало ясно, почему Метон приказал привести коня. Щиты были сломаны и опрокинуты, и в проходе толкались возбужденные люди. Если бы не рослый, мощный конь, ее запросто могли затоптать ногами в суматохе. Эта толпа, по крайней мере, была настроена дружелюбно. Люди простирали к ней руки, старались дотронуться до нее. Они тянули коня за узду, вешали на его шею венки из роз. Никто на этот раз не бросался на ее одежду с ножницами. Было похоже, что к такому великому предзнаменованию, как ее победа, они предпочли отнестись с почтением, опасаясь гнева богов.

Для этих людей Ауриана была крайне странным зрелищем, которое их беспокоило. Она была мало похожа на гладиатора, который только что покинул пределы арены. Ее облик скорее напоминал вакханку, возвращающуюся домой после бурно проведенной ночи где-нибудь на вершине горы, заросшей лесом. Они ощущали влияние той дикой, первобытной силы, которая пока затаилась в ожидании своего часа на окраине цивилизации. Волосы, рассыпавшиеся в полном беспорядке и скрывавшие ее лицо, во многих местах слиплись от крови и были усыпаны лепестками роз. Вся голова Аурианы была похожа на заброшенное поле, заросшее дикими цветами. Повязки, сделанные наспех, размотались. Казалось, что она скакала на коне по лесной чаще и в клочья изорвала одежду. Раскрасневшиеся щеки, пылающий взор, следы черной краски, которой были подведены ее глаза, делали ее похожей на некую яростную, не знающую преград амазонку, живущую охотой на зверей. Теперь же, надеялись многие, доставив предзнаменование и возвестив о начале краха мирового порядка, она удалится в тот суровый, пустынный край, откуда она пришла.

Ауриане казалось, что весь мир перед ней мерцал и поблескивал, словно омытый чистым дождем. Воздух дрожал от звуков труб, хотя, и она это прекрасно знала, музыка звучала только в ее голове. Вдыхая этот воздух, она вдыхала разум Фрии и чувствовала в себе огромную любовь к жизни, которая роднила ее со всеми вещами, живыми и неживыми. Эта любовь вытеснила из нее страх и давала способность ночью пройти по кладбищу. Она слышала, как где-то в глубине земли били большие барабаны, а высоко в небесах ее глаза ясно различали Фрию, восседавшую на троне из цветов. Взгляд Аурианы был по-прежнему устремлен в толпу, но в какой-то момент ее восприятие обострилось, а в глазах появилась дымка неопределенности. В этот момент к ней явилось внутреннее озарение, и она вдруг получила знание, широким потоком вливающееся в ее мозг. Переживая это, Ауриана сидела на коне очень спокойно, вслушиваясь в себя. Ей захотелось вскричать от радости, но знание, полученное сейчас, принесло с собой странную и не лишенную приятности немоту.

Приближался катаклизм. Она знала это так же точно, как то, что ехала на лошади. Она почувствовала жуткий шорох, что-то огромное напряглось, собираясь с силами и готовясь к прыжку.

Сегодня зашатается земля.

Ауриана хотела сказать людям: «Успокойтесь Перестаньте буйствовать. Скоро на вас снизойдет благодать. Случится чудо, когда земля перестанет трястись, у вас будет сто лет мира, вами будут править разумные и добрые Императоры».

Затем к ней пришла уверенность, что Марк Юлиан жив и парит в центре этого катаклизма. В действительности он и является его причиной.

Марк Юлиан жив! От радости ей захотелось обнять коня за шею. Но затем она почувствовала, что вокруг Марка, окутывая его, словно болотный туман, сгущаются темные, свирепые силы. Ауриана сильно встряхнула головой, пытаясь избавиться от этого наваждения. Когда же видения будущего оставили ее, лишь крайняя физическая слабость помешала ей закричать и броситься на землю, в отчаянии заколотив по ней руками. Она уверяла себя, что Марка не пытают. Возможно, это ошибка. Лихорадочно она стала перебирать в уме случаи, когда ее предчувствия оказывались ошибочными.

«Фрия, сделай так, чтобы и в этот раз я ошиблась. Он жив, одно это само по себе хорошо. А если ему повезет, он выберется оттуда, как выбирался из других опасных положений».

Но эти размышления мало утешили ее.

Приблизившись к арке въезда в Великую школу, Ауриана заметила с полдюжины гладиаторов Первого яруса, которые стояли в тени, отбрасываемой этой аркой. Они буквально сверлили ее взглядами, от которых веяло ненавистью и желанием расквитаться с ней. Все обитатели Первого яруса представляли собой тесно сплоченное братство и лишь они одни имели право на убийство своего собрата. Многие из них относились к Аристосу как к брату или как к сыну. Но даже те, кто не испытывал к нему особо теплых чувств, считали, что Ауриана обесчестила и насмеялась над всем их сословием. Уже одно то, что она была женщиной, само по себе было для них оскорблением. Еще хуже было то, что она задушила его своими волосами, отказав ему в его естественном праве умереть от меча. Как только Ауриана оказалась рядом с аркой, один из них встретил ее взгляд, ухмыльнулся и медленно провел рукой наискосок по горлу.

Они убьют ее. В этом не было никаких сомнений. На арене или вне ее, на тренировке или за обедом. Если она останется жить в Риме, дни ее сочтены.

— Мы отведем тебя в казармы Второго яруса, — крикнул ей Метон. — Придется приставить к тебе стражника и держать его днем и ночью. Я не знаю, что делать с тобой дальше.

Ауриана кивнула. Затем ей вдруг вспомнился Эрато.

— Ты спасешь меня от дружков Аристоса, но кто спасет меня от Эрато? Должно быть, он уже готовится поставить меня во дворе в качестве мишени для тренировок копьеметателей. Боги дают мне время собраться с силами, прежде, чем состоится наша встреча.

Метон вздрогнул. Ему показалось, что она уже все знает, однако это было не так. В его глазах вспыхнула скорбь, которую он сейчас же постарался заменить своей обычной циничной отчужденностью и безразличием. Он схватил Ауриану за руку и притянул поближе к себе.

— Тебе не придется больше увидеть его, Ауриана, — сказал он приглушенным голосом. — Эрато уже уплатил дань за перевозку Паромщику. Зная его характер, можно с уверенностью сказать, что он попытался сбить цену.

— Что? — шепотом спросила она, внезапно оцепенев, словно из нее мощным ударом вышибли дыхание, и черная грусть медленно стала просачиваться в ее сознание. — Это что, нелепая шутка?

Да, она это не предвидела.

— Я сказал правду, Ауриана. Мне сообщили эту весть незадолго до конца вашего поединка, — он заставил Ауриану наклониться еще ниже, посмотрев при этом направо и налево, опасаясь соглядатаев. — Это сделали головорезы Планция. Они засекли его розгами насмерть в казармах городских когорт.

На глаза Аурианы навернулись слезы. Ее тело встряхнули судороги, но она все же овладела собой и удержалась от рыданий. Потупив голову, она закрыла глаза, и тут же перед ней предстала нарисованная воображением картина зверской расправы с Эрато. Ей стоило большого труда избавиться от этого видения.

«Эрато! Неужели это случилось именно с тобой? Ты был добрым человеком, и я тебе многим обязана. Ты подарил мне проблеск надежды, когда я была раздавлена горем. Благодаря тебе я смогла вздохнуть чуточку свободнее. Ты был честен, хотя никто тебя к этому не принуждал. Я не верю в твою смерть! Как бы ты удивился, увидев, что я оплакиваю тебя! Я знаю, что ты думал, будто бы ничего не значишь для меня, но это не так. Фрия, будь добра и нежна к его душе, хотя он почти забыл тебя и знал тебя только в образе Немезиды».

Она положила руку себе на живот, и ощущение новой, пробуждающейся жизни внутри себя подействовало на нее как целительный бальзам. Одну жизнь боги забирают, а другую дают взамен. Обмен никогда не бывает равноценным. Забирают больше, чем дают, но потеря восполняется надеждой. Фрия — хитрая и милосердная мать.

Хаос печали вернулся, ужалив ее острой болью, когда перед ней вновь возник образ Марка Юлиана. Теперь она заплакала и не стыдилась своих слез. Она беззвучно оплакала их обоих.

«Марк, это невыносимо. И все же было бы еще хуже, если бы этого никогда не случилось, если бы я никогда не узнала тебя. Что станет со мной и с Сунией? Я хочу выплакать свою боль и тревогу луне. Меня одолела такая усталость, что я смогу проспать семь лет не просыпаясь».

Толпа еще продолжала шуметь, а конь вместе с растрепанной всадницей уже растаял в темном, зияющем пустотой проходе под аркой. В воздухе витала одна мысль, бывшая у всех на уме: «Она не могла сделать то, что сделала». Для многих было бы легче поверить, что Ауриана никогда не существовала, что она — плод коллективного воображения, один из призраков, который материализовался на перекрестках времени, чтобы обозначить смену эпох.

Глава 60

Поединок уже близился к концу, хотя его победитель еще не был известен. Восемьдесят рослых преторианцев, что стояли двойными рядами вдоль коридора со сводчатым потолком, который вел к спальным покоям Императора, не обращали особого внимания на рев, доносившийся из Колизея. Да и что могла значить еще одна победа Аристоса в такой день? Особенно в этой идиотской схватке с женщиной. Домициан втоптал в грязь добрую старую репутацию Игр, допустив на арену женщин. Ну что ж, это еще одна причина, по которой нужно избавиться от него.

Скоро должен был начаться девятый час. Преторианцы изнывали от жары. Их шерстяные, обильно смоченные потом туники прилипли к спинам. Мокрые ладони скользили по древкам копий.

Все вздрогнули, услышав звонкую команду, раздавшуюся во внутреннем дворе многоэтажного дворца, где происходила очередная смена караула. Их роль была несложной. Они должны были сохранять молчание и спокойствие, пока не совершится намеченное, какие бы странные звуки ни доносились из спальни Домициана. По их мнению заговор был инспирирован Петронием, а остальное их не интересовало. К тому же посвящать их в детали заговора никто не собирался в интересах безопасности Нервы на тот случай, если кто-то из восьмидесяти окажется предателем. Все они были из недавнего набора и чтили одного Петрония, который пообещал каждому повышение в чине и щедрое вознаграждение. Тем не менее, страх гнездился в сознании каждого из них. Не так-то просто было бросить вызов священной клятве защитить Императора. Большая часть этих преторианцев уже начала сожалеть о том, что дала себя втравить в это смертельно рискованное дело. Если бы сейчас была какая-то возможность отказаться от участия в покушении, они тут же воспользовались бы ею.

Жара, обычная для августа, казалось, совсем не знает удержу. Вместе с растущей напряженностью это не лучшим образом сказывалось на настроении преторианцев, которые уже начали сравнивать все эти неудобства с пыткой на колесе. Одна и та же мысль постоянно лезла им в голову — а почему, собственно, это покушение обязательно должно увенчаться успехом? Что если об этом узнают гвардейцы из другой центурии, которые остались верными Императору? Тогда участь их будет весьма незавидной — с ними быстро и жестоко расправятся. К завтрашнему утру все они будут стоять в очереди на дыбу.

Прозвучали фанфары, возвещавшие, что их повелитель и бог прибыл во дворец через довольно скромный и незаметный вход со стороны Форума и теперь движется по огромному вестибюлю. Многими в этот момент овладел приступ отчаяния. Они уже надеялись на то, что Петронию не удастся убедить Императора покинуть Колизей, и все их страхи на этом закончатся. Через час их сменит другой караул, а они спокойно вернутся в казармы и больше об этом не вспомнят.

Издали послышалась мерная поступь обутых в массивные сапоги ног, и вскоре показались двадцать четыре ликтора Домициана, которые несли фасции — древний символ безграничной власти на земле. Преторианцы завороженно уставились на тускло поблескивающие топоры, торчавшие из связок прутьев. Они означали волю Императора казнить и миловать. Потом они увидели Петрония, шагавшего рядом с Императором. Лицо центуриона выглядело каким-то нездоровым, одутловатым, и это не очень-то ободрило его подчиненных, не рассеяло их страхов. Однако наибольшее впечатление на них произвел сам Домициан.

По иронии судьбы никогда еще он не выглядел столь авторитетно и внушительно, как в этот день. Он как бы вырос в их глазах, превратившись в великана, который движется среди облаков с безразличием Зевса. Густые брови были свирепо насуплены, а глаза метали молнии, которые могли вот-вот испепелить побледневших заговорщиков. Он не смотрел по сторонам, считая зазорным обращать внимание на присутствие караула, который воспринимался им как ряд колонн. Многие опасались, что Император своей божественной проницательностью сумеет распознать запах измены, исходивший от них.

«Это преступление и богохульство. Его невозможно убить. Мы все погибнем из-за корыстных расчетов Петрония».

Они чувствовали себя глупыми слугами, испытавшими гнев своего повелителя. Их сверлила одна и та же мысль: нужно действовать чрезвычайно быстро, ведь остался всего час до смены караула. И тогда их сменят лоялисты.

Когда свита Императора проследовала мимо них, из Колизея донеслись глухие рокочущие звуки, словно гора взорвалась огнем. Наконец, все крики и шум слились в один продолжительный гул, и преторианцам стало ясно, что поединок закончился. Их очень удивило, что обычное скандирование: «Аристос — король!» звучало как-то робко и было лишено прежней яростной энергии. Вскоре оно совсем прекратилось. Именем Марса, что же они там кричат?

И вот раздался оглушительный клич, в значении которого ошибиться было невозможно. Победительницей провозглашалась Ауриния.

Этого не могло быть. Это была чья-то изощренная шутка. Но снова и снова толпа выкрикивала имя этой женщины, и постепенно все поверили в победу Аурианы. Долгое время преторианцы пребывали в мрачном замешательстве, не зная, как истолковать это вопиющее нарушение всех законов природы. Удачу сулило это или крушение их планов? Затем высказался один всеми уважаемый, храбрейший молодой человек.

— Никогда еще воля богов не была выражена с такой ясностью, настал час, когда слабые должны нанести удар и разбить сильных!

В течение нескольких секунд это истолкование поединка между Аурианой и Аристосом облетело всех караульных и произвело поразительное воздействие. Через победу этой варварской женщины божественная вселенная дала им ответ и благословение.

Заговор увенчается успехом. Те, кто только что собирался покинуть ряды заговорщиков или даже переметнуться в ряды лоялистов, моментально изменили свое решение и кинулись в другую крайность. Каждый новый клич в честь победительницы еще больше заряжал их энергией и придавал им отваги.

Услышав возгласы в Колизее, Домициан остановился на середине шага. Петроний увидел, как на его лице появилось по-детски недоверчивое выражение, словно он страшился поверить в очевидное и хотел, чтобы его в этом разубедили.

— Что они кричат? — прошептал Домициан, словно он выпрашивал милостыню.

Всем показалось, что он съежился и на фоне огромного зала с высокими колоннами выглядел чуть ли не карликом. Вслед за выражением недоверчивости его лицо посетила гримаса жуткого ужаса, словно он проснулся и увидел в своей спальне сонм приведений.

На улицу тотчас же отрядили часового с заданием изловить там какого-нибудь малолетнего оборванца из тех, что за плату в несколько медных монет рассказывали любые новости, и притащить его во дворец.

— Какой ужас! — прошептал Домициан, когда узнал все подробности, включая удушение Аристоса волосами. — Аристос заслуживал лучшей смерти. Эта женщина — отвратительная змея, мерзкое пресмыкающееся, от которого исходит яд гниения, отравляющий нас!

Третье предзнаменование незаметно подкралось к нему из-за спины, словно убийца на темной ночной улице. Он чувствовал себя как осужденный на смерть преступник, которому снится, что перед казнью его освободили, но, просыпаясь, с горечью осознает крах своих надежд.

«Аристос, идиот, ты должен был принести мне предзнаменование жизни! А теперь я погиб. Она убила не тебя, безмозглого болвана, а меня. Когда ее меч входил в твое тело или петля из волос затягивалась на твоей шее, она представляла меня на твоем месте и направляла в мою сторону свои колдовские чары. Чтоб чума побрала этих мерзавцев и жуликов вместе с их Аурианой! Ну, погодите, вы у меня еще попляшите! — думал Домициан, брызгая слюной от злости. — В течение всех дней Игр над ними не будет больше навеса. Я повелю убрать его, и пусть эти негодяи поджариваются на солнце или мокнут под дождем. Перед ними будут выступать не гладиаторы, а акробаты и обезьяны. И сколько бы они ни орали от злости, я буду непреклонен, хоть бы они выдохлись от крика. Этой черни нельзя давать спуску. Они у меня еще попрыгают, эти подонки, этот сброд, которому место в клоаке!

В конце коридора появился Сервилий, спешивший к ним с взволнованным лицом. Судя по всему, он собирался сообщить какую-то неприятную новость. Остановившись на почтительном расстоянии, он замер в нерешительности.

— Мой повелитель, я обязан сообщить, что… что случилась очень странная и непредвиденная вещь… — начал Сервилий, в страхе склонив голову, словно желал облегчить работу воображаемому палачу. — Ты приказал нам привести сюда из тюрьмы твоего бывшего Первого советника, но нам не удалось сначала найти его. То есть, его не было в камере, куда он был, согласно докладу надзирателя, посажен после своего ареста. В конце концов я обнаружил его в камере для допросов. Очевидно, его забрали туда по ошибке…

— Какое тупоумие! Разве эти идиоты не знают его в лицо?

— Точно такой же вопрос возник и у меня. Я не знаю, как это случилось, но я немедленно расследую это дело и докопаюсь до истины, — продолжал Сервилий, которому никак не удавалось справиться со своим голосом, дрожащим, словно разболтанное колесо повозки.

На самом же деле ему было прекрасно известно, как все случилось. Однако, если бы правда стала известна Императору, то он вполне заслуженно обвинил бы Сервилия в некомпетентности. Император был суровым, но справедливым богом, которого можно было умилостивить только безупречной службой и точным исполнением всех его приказаний. Сервилий тоже подвел его, допустив грубую ошибку, которая, как он предполагал, могла не только отразиться на его карьере, но и стоить ему головы. Чувствуя, что в любой момент на него могут посыпаться громы и молнии, он все же рискнул продолжать.

— Конечно, это непростительная оплошность с моей стороны. Я подам в отставку…

— Перестань трепать своим бесполезным языком! В отставку ты уйдешь, когда я этого захочу. Ты о многом умалчиваешь. Все, что происходит с этим человеком, никогда не бывает случайным. Если его вывели из камеры на допрос, значит, это было ему нужно. Ты спрашивал его, почему он это сделал?

— Он не станет разговаривать со мной, мой повелитель. И… кроме того, в нем уже почти не теплится жизнь.

В глазах Домициана блеснул проблеск догадки.

— Если ты лжешь, я все равно узнаю об этом. Чьим именем он назвался?

— И-и-именем Бато, мой повелитель.

— Чтоб вы все передохли, кретины и недоумки! А тебе не приходило в голову, что Бато и есть тот самый человек, который нам нужен? Что наш храбрейший Юлиан хотел помешать выдать под пытками этому Бато? Какую тайну, которая могла повредить ему или его сообщникам?

— О, да, я думал над этим и перед тем, как явиться сюда по вашему приказу, я велел допросить Бато. Но он… он умер на дыбе.

— Так быстро? А в чем причина? И не вздумай врать, говори правду!

— Он был сильно напуган и скончался от страха, едва лишь его подвесили. Слабое сердце… Да, наверняка у него было слабое сердце…

— Мой дорогой Сервилий, почему ты прячешь от меня глаза? У тебя такой вид, словно ты упал в ушат со свинцовыми белилами. Да, ничего не скажешь, повезло Марку Аррию Юлиану, крупно повезло. Смерть Бато оказалась для него как нельзя кстати. А может быть, и ты в этом замешан?

Сервилий в отчаянии замотал годовой.

— Нет, мой повелитель! Ни в коем случае!

В действительности же Сервилий сам убил несчастного Бато. Когда ему стало известно, что Марк Юлиан ловко провел стражников, прикрыв собой этого человека, в голове Сервилия возникло много предположений, в том числе и правильное. Однако животный страх за свою жизнь пересилил все остальное, потому что он знал, что Бато был одним из главных соглядатаев Марка Юлиана в среде преторианской гвардии и знал очень многое, в том числе делишки самого Сервилия, которому было что скрывать. В частности, он помог бежать в Каледонию своему двоюродному брату после того, как он дезертировал из Десятого легиона. Еще Сервилий брал крупные взятки со своих подчиненных за предоставление им дополнительных отпусков и увольнений. За такие проступки при Домициане полагалось куда более суровое наказание, нежели понижение в должности или разжалование в простые легионеры.

Сервилию не составило большого труда пробраться в камеру пыток и прикончить Бато кинжалом прежде чем туда пришли палачи, чтобы допросить его.

— Я самый преданный из всех слуг моего повелителя…

— Самое печальное в твоих словах то, что скорее всего они являются правдой. Как жаль, что собачья верность и обычное человеческое здравомыслие, не говоря уже об уме, никогда не идут рука об руку. Ты свободен.

По пути в подземелье Домициан весело сказал Петронию, что, возможно, с ним Марк Юлиан окажется более разговорчивым. На его губах появилась зловещая улыбка.

«Проклятье Немезиде! — подумал Петроний. — Если Марк Юлиан погибнет, то вина за его смерть целиком ляжет на меня, потому что я вовлек Бато в число заговорщиков. Все начинает рушиться. Дело кончится тем, что мы займем место рядом с Сатурнином и всеми другими, кто пытался свергнуть Домициана и оказался в царстве Харона».

В это время Домиция Лонгина находилась в восьмиугольной спальне своего супруга. В нерешительности она стояла перед императорским ложем с балдахином в виде крыши храма, который покоился на деревянных столбах, вырезанных в форме змей и покрытых золотой краской. Ее сердце трепыхалось как ласточка, застрявшая в зарослях терновника. Она откинула тяжелое восточное покрывало и увидела подушку, расшитую золотыми нитями.

«Трусиха! Сделай это сейчас же!»

Ее рука скользнула под перину, подбитую гусиным пухом, и наткнулась на прохладную сталь. Она испуганно вздрогнула и отдернула руку, слегка поранив палец о лезвие меча. Посмотрев на капельки крови завороженным взглядом, Домиция Лонгина, высунув язык, медленно и чувственно слизала их, вообразив на миг, что это была кровь ее мужа. Затем она быстро вытащила из-под перины короткий меч, который Домициан всегда держал здесь на всякий случай.

«А теперь, чудовище, тебе нечем будет защищаться. Ты окажешься в таком же положении, в каком была я все эти годы».

Она должна была спрятать его под своей паллой[24], после чего спокойно покинуть опочивальню Домициана. Время уже подгоняло ее — преторианцы, верные Императору, только что закончили проверку императорских покоев. Это означало, что через полчаса Домициан должен будет появиться здесь и приступить к допросу изменников. Однако вид лезвия завораживал ее. Ощущение его смертоносной тяжести, давившей на ее руки, постепенно изменяло ее.

«Это то, чего мне не хватало в жизни. Оружие».

И вдруг самообладание, доставшееся ей ценой огромных усилий, оставило ее. Оно разбилось вдребезги, и наружу вырвалась неистовая, клокочущая ненависть, похожая на поток лавы. Домиция откинула вышитое покрывало. Неуклюже держа меч обеими руками, она начала рубить, резать крошить в клочья простыни, перину, подушки, воображая, что перед ней находится тело ее мужа.

«Это тебе за то удовольствие, которое ты получил, устроив мне спектакль со смертным приговором! Это тебе за убийство Париса, который любил меня! Это за то, что ты заставлял меня смотреть на твои совокупления с наложницами!»

Совершенно забыв о времени, Домиция Лонгина продолжала упиваться своей местью, превратив ложе Императора в страшную мешанину из тряпок и пуха.

Наконец чей-то шепот, быстрый и прерывистый, стал мягко, но настойчиво пробиваться к ней сквозь стену слепой ярости, подобно мотыльку, постоянно порхающему вокруг пламени свечи.

Это был Кариний.

— Моя госпожа! Перестань! Пожалуйста! Возникнут подозрения! Где-то поблизости шныряет Сервилий, я только что видел его в коридоре по пути сюда!

Домиция Лонгина опустила меч, постепенно приходя в себя, и в ее сознание с ужасающим шумом хлынула действительность. На ее щеках появился густой девичий румянец. Промокшая от пота стола из аметистового шелка прилипла к высоко вздымающейся груди. Не веря своим глазам, она в смятении смотрела на дело собственных рук.

— Что нам делать, Кариний? Я погубила нас всех!

Любовь, которую испытывал к ней Кариний, была слишком велика, чтобы осуждать Домицию Лонгину даже молча, в глубине души. Поэтому все его мысли вертелись вокруг одного — как им выпутаться из этого щекотливого положения и избавиться от подозрений.

— Я сейчас все это уберу и застелю ложе сверху покрывалом, чтобы оно выглядело как прежде. А ты, госпожа, побыстрее уходи и не забудь прихватить с собой меч. Спрячь свои страхи! В опочивальне Венеры около восточного сада есть гобелен из точно такой же ткани и с таким же узором. Я принесу его.

Домиция уставилась на него бессмысленным взором, полным жуткого страха, ведь опочивальня Венеры находилась в четверти мили отсюда, а чтобы попасть туда, нужно было пройти по целому ряду коридоров и переходов.

Кариний, не дожидаясь ее ответа, припустился бегом.

Глава 61

Палач распростерся ниц на полу пыточной камеры у ног Домициана. Он притворялся, что испытывает невероятный страх и благоговение перед особой повелителя и бога, хотя на самом деле его отношение к Домициану было отношением послушного зверя и не более того. Казалось, что долгие годы, проведенные им возле человеческих мук и страданий, высушили его душу, умертвив в ней все чувства, какие только могут быть у человека. Эти мускулистые руки научились ловко орудовать многочисленными инструментами и приспособлениями для изощренных пыток. Он управлялся с воротом дыбы с такой легкостью, с какой застегивал свои сандалии. Его лысая голова медленно приподнялась, напоминая при тусклом свете факелов унылую, равнодушную луну, и глаза палача с загадочным самодовольством уставились куда-то вдаль. Он был рабом, которому однажды довелось испытать на себе допрос с применением пыток, когда он проходил главным свидетелем по очень громкому делу об убийстве. Как воспоминание о тех днях, во рту у него зияла дыра — изобретательный следователь выдернул клещами шесть передних зубов. Его улыбка производила жуткое впечатление на всякого, кто с ним сталкивался впервые.

— Он жив? — спросил Домициан.

Палач едва заметно кивнул головой, стараясь не смотреть в глаза августейшему посетителю. У него был вид робкого ночного животного.

Домициан негромко зарычал и резко встряхнул головой, махнув рукой в сторону смежной комнаты. Палач провел его мимо дымящейся жаровни по коридору, стены которого были увешаны различными аксессуарами его профессии. Там были клейма различной формы, плетки со вшитыми в ремни стальными шариками, целый набор зловещих щипцов и клещей для выдергивания ногтей, зубов, выдирания из тела целых кусков кожи вместе с мясом, зажимы для дробления костей рук и ног. Все это находилось в строгом порядке, и любому вошедшему на ум приходило сравнение с мастерской столяра. На полу справа была установлена дыба — сложный механизм из веревок, шкивов и блоков, покоившаяся на деревянных козлах. При его помощи можно было расчленить конечности без единого перелома — выдернуть руку из плеча или ногу из туловища. Они перешагнули через желоб, проложенный в углублении земляного пола коридора. По нему из обоих помещений стекала кровь. Сделав еще несколько шагов, Император и палач оказались во втором помещении, где стояла такая тошнотворная вонь, что Домициан тут же был вынужден достать носовой платок, пропитанный ароматом кассии, и поднести его к носу.

На цепях, вделанных в стену, повис человек, обнаженный по пояс. Домициан тут же подавил в себе порывы желания, возникшего в его чреслах при виде этого стройного, мускулистого тела, вызывавшего у Императора против его воли восхищение своими безупречными пропорциями. Оно находилось полностью в его власти, с ним можно было творить что угодно, удовлетворять самые противоестественные наклонности, но Домициан не хотел, чтобы этот человек имел над ним даже такую власть.

Жертва находилась в бессознательном состоянии. Голова бессильно повисла набок, лицо было настолько изуродовано побоями, что Домициану не сразу удалось узнать его, однако имея довольно большой опыт в таких делах, он ясно понял, что сделал палач. Вдоль хребта протянулась цепочка отвратительных алых пятен, оставшихся после пытки раскаленным клеймом. Красновато-черные рубцы, из которых сочилась бурая жидкость, были доказательством того, что человека избивали железными прутьями. Это зрелище доставило Домициану несравненное наслаждение.

— Приведите его в сознание! — тихо скомандовал Домициан.

Палач плеснул в лицо человека ведро пенистой воды. Тот закашлял, потряс головой и чуть приоткрыл глаза, превратившиеся в узкие щелочки из-за распухших бровей и век. Из этих щелочек мерцали зрачки. Вскоре они зажглись гневом. Только после этого Домициан увидел в этих глазах знакомый блеск разума, привыкшего трезво оценивать все события и явления действительности. Император убедился, что перед ним был Марк Аррий Юлиан.

Домициан подошел поближе, чувствуя, как его влечет какая-то неведомая сила, которой он подсознательно опасался. В нем возникли противоречивые ощущения, вызвавшие нечто вроде эмоционального расстройства. Триумфальная радость быка, поддевшего на рога свою жертву, смешивалась с огромной жалостью, заставляя его грезить как во сне. Ему казалось, что это он сам висит на цепях, истекая кровью.

— Ну что ж, старина! — произнес Домициан с наигранной непринужденностью. — Я вижу, ты занял тут неплохое местечко, хотя тебя вроде бы никто не приглашал. Ну раз уж ты так нагло ворвался в камеру пыток, то, думается мне, пребывание здесь доставит тебе немалое удовольствие. Может быть, клейма остыли, и ты начал замерзать? Не волнуйся, мы их быстро разогреем. Но что я вижу?! Да, мой палач явно нерадиво исполняет свои обязанности, поскольку до сих пор не спустил шкуру с твоей спины. Прими мои почтительные извинения. Я, кажется, понял, чем ты недоволен. Эту дыбу придется заменить. Бьюсь об заклад, что ты подумал, что я не замечу этого непростительно покоробившегося дерева.

Марк Юлиан вначале взирал на Домициана бессмысленным взором, не узнавая его и не понимая, чего хочет от него этот человек. Ему казалось, что он бредет в кровавом тумане и что вдали показался слабый свет. Его невероятно измученное тело отчаянно сопротивлялось усилиям мозга вновь обрести сознание и заставить его испытать новые мучения. Он то и дело снова погружался в бессознательное состояние. Его пробуждение было долгим и шло мучительными рывками.

«Кто этот идиот, который рычит на меня? О, да, припоминаю. Домициан. Проклятье Немезиде. В эту пору ему следовало бы уже быть в своей опочивальне. Петроний, ты плохо сыграл отведенную тебе роль, ты отпустил его от себя. Время, отпущенное нам, стремительно истекает. Я должен превратить его визит в пытку для него, чтобы вынудить его побыстрее уйти».

Домициан избрал теперь более доверительный тон, в его голосе звучали раскаяние и жалость, было даже завуалированное заискивание.

— Неужели ты думаешь, что мне и в самом деле хочется видеть тебя в таком положении, дружище? Меня это крайне огорчает. Иногда мне хочется, чтобы появился новый Нерон, и мы бы стали снова друзьями и союзниками. Что заставило тебя пойти на этот шаг? Плохое настроение, вспышка злобы, а может быть, хорошо скрытая ненависть ко мне побудили тебя плюнуть мне в лицо своей связью с этой варварской женщиной? Я пытаюсь понять мотивы твоего поступка. Неужели ты все еще наслаждаешься видом слюны, капающей с моего языка, или ты затеял какие-нибудь новые козни? Ах, у меня не хватает мужества вынести тебе окончательный приговор. Марк, я умоляю тебя как слепой, который живет под мостами! Удели мне чуточку того уважения, которого я заслуживаю. Скажи мне, что я заслуживаю одной или даже двух триумфальных арок, одной золотой стадии или хотя бы одного доброго слова, сказанного обо мне историками в их трудах!

Марк Юлиан закрыл глаза и призвал себе на помощь остатки всех сил, которые еще могли быть в его израненном теле.

— Я окажу тебе услугу и скажу честно, чего ты заслуживаешь. Зачем взваливать тяжесть такого вопроса на мои плечи? — сказал он голосом, исходившим из пересохшего горла. — Будет справедливо, если мы зададим его всем твоим жертвам.

После этих слов Марк Юлиан почувствовал, как что-то сгущается в воздухе. Домициан весь встрепенулся и подобрался в тревоге, предчувствуя подвох.

— Как бы тебя оценили в Гадесе! — продолжал Марк Юлиан. — Перед судом, состоящим из всех невинных, которых ты умертвил. Позволь мне предвосхитить их приговор: за ничем не оправданную жестокость, которую встретишь не во всяком разбойнике, не говоря уже о высшем предержателе власти в государстве…

Марк Юлиан остановился, чтобы перевести дух. Он услышал злое участившееся дыхание Домициана. С ожесточением в сердце он заговорил опять.

— За проявления зверства и лицемерия, перед которыми бледнеют все представления о Нероне… в совокупности с подозрительностью, граничащей с безумием… и за насмешку над правосудием, которое было ничем иным, как грубой местью за правду, сказанную в твой адрес, потому что твоя душа не могла вынести этого… мы приговариваем тебя… к чему? Какое наказание было бы для тебя наиболее справедливым?

Домициан почувствовал себя как кошка, брошенная в воду. Что это? Его тело вопило всеми своими клетками. Где-то в закоулках души у него всегда скрывалось предположение, что Марк Юлиан недолюбливает его. Но лишь сейчас Домициан впервые осознал, что до сих пор в нем тлела слабая надежда на любовь Марка Юлиана, ведь добрый отец лелеет своего сына несмотря на все его проделки. Прочное сооружение из лжи, притворства и лицемерия, защищавшее его всю жизнь, начало давать трещину в самом основании.

— Ах, да, я придумал, — продолжал Марк Юлиан. — Лучше этого ничего быть не может! Твои жертвы приговаривают тебя к смерти в ящике со льдом!

— Что значат эти грязные намеки? — взвизгнул не своим голосом Домициан и заткнул уши руками.

Марку Юлиану показалось даже, что его опалило огнем той звериной ненависти, которая внезапно вспыхнула в Императоре. Вся камера походила на большую топку. Спокойным голосом он закончил свою мысль.

— Точно так же, как ты убил своего брата.

— Ты не знаешь ничего! Скользкая гадюка! Нет! Меня это все даже забавляет! Как можно обижаться на измышления сумасшедшего! — сжав кулаки, он подскочил к Марку Юлиану. — В эту лживую глотку я сейчас волью расплавленный свинец!

— Ты все еще воображаешь, что в состоянии уничтожить правду, убив того, чьими устами она говорит? Лишь малые дети способны так думать. Возможно, из-за этого ты так и не стал зрелым мужем.

Домициан злобно взревел и ударил Марка Юлиана наотмашь по лицу Почти сразу же по подбородку того заструилась кровь.

— Ты чума! — выдохнул с яростью Император. — Ты знал. Все эти годы. Кабинетный червь! Злодей! Враг рода человеческого! Твой отец нашел уличного оборванца, а не своего сына — все твои поступки служат тому прекрасным доказательством. У тебя натура раба, глупая, хитрая, двуличная! Как смеешь ты судить меня? Что ты знаешь о моей жизни, о том, как меня презирал мой старший брат, постоянно строивший против меня злобные интриги, этот всеобщий кумир, любимец отца, который его холил и лелеял! Да и кто ты такой? Ты умираешь неизвестным и забытым, Эндимион!

Домициан приказал палачу принести свинцовую плетку.

Плешивый изувер снял со стены плетку-семихвостку с вшитыми в ремни свинчатками и привычным ловким жестом ударил с оттяжкой по спине жертвы. Семь рваных борозд появились на коже Марка Юлиана. Палач посмотрел на Императора, но тот молча кивнул ему, и плетка начала мерно и не спеша работать, словно хорошо отлаженный механизм. Тело Марка Юлиана сжималось при каждом новом ударе — естественная реакция организма на невыносимые страдания. После пятнадцатого удара спина его оказалась исполосованной настолько, что стала похожа на сплошной кусок кровавого мяса. Марк Юлиан не кричал, но издавал едва слышные стоны.

Мучения Марка Юлиана не просто помогали Домициану излить свой гнев, но и заряжали его силой, пока он не почувствовал себя могущественным великаном. Тело же его жертвы наоборот сникало, превращаясь в искалеченную, безобразную, никому не нужную плоть.

«Теперь я для него бог Он нуждается во мне больше, чем в бессмертных Парках, ведь только я могу прекратить его страдания».

После двадцати ударов Домициан дал палачу команду остановиться. Ему на память пришел вопрос, который он хотел задать своему бывшему советнику. Нужно было спешить, пока жизнь еще теплилась в Марке Юлиане. Палач опустил плетку, и тело жертвы бессильно повисло на цепях, похожее на разделанную тушу барана или теленка.

— Подлец и предатель по имени Бато получил заслуженную кару. В каких отношениях ты с ним состоял? Почему ты пустился на обман, чтобы спасти его от допроса? — негромко, но требовательно спросил Домициан.

Марку Юлиану казалось, что его грудь и горло вот-вот лопнут от усилий, прикладываемых, чтобы не закричать от боли. Какое-то время он совершенно не мог пошевелить языком, как ни старался. Вся спина горела нестерпимым огнем. Боль пронзила все его тело, утопив в потоке расплавленной лавы. Она пульсировала судорожными толчками, то ослабляя хватку, то усиливая. Домициану пришлось повторить вопрос. Марк Юлиан подумал, что это был не голос, а железная спица, которой палач пытался проткнуть его барабанные перепонки.

— Этот человек, Бато, — удалось наконец Марку Юлиану выдавить из себя несколько слов свистящим шепотом, — знал о заговоре… против тебя… который не должны были преждевременно раскрыть…

— Так ты знал обо всем этом? Ты — бесстыжий лицемер!

— Перестань, ты сам ожидал, что я когда-нибудь предам тебя… Ты ожидаешь этого от каждого, кто служит тебе. И чем старательнее и вернее они служат, тем больше ты их подозреваешь.

— Как только у тебя хватает совести смотреть мне в глаза!

— На тебя нелегко смотреть… поверь мне… Бато пришел ко мне одолжить денег и посоветоваться, я дал ему и то, и другое. Я знал, что у него нет сил вынести пытку… поэтому я вызвался на допрос вместо него… и это все, что ты узнаешь, чудовище… Ты никогда не узнаешь их плана… Я скорее откушу себе язык и выплюну тебе в лицо!

Домициан, затрясся в тихом, злобном смехе.

— Ну что ж, пусть твой язык останется в целости и сохранности! Сейчас я сам назову тебе их. Парфений… Стефаний… Сатур… Клодианий… а также некий гладиатор по кличке Циклоп.

Домициан расставлял между словами долгие паузы, словно смаковал их, наблюдая, как с каждым разом возрастает отчаяние в глазах Марка Юлиана.

— Итак, как видишь, твой маленький заговор раскрыт. Все эти люди уже закованы в цепи, и мне очень жаль, что ты совершенно зря принес себя в жертву.

Марк Юлиан молчал и не двигался. Сейчас главной его задачей было убедить Домициана в том, что теперь он находится в абсолютной безопасности.

— Твоя бездарность просто поражает меня, Марк Аррий Юлиан. Ты знаешь, я всегда думал, что если когда-нибудь тебе вздумается устроить против меня заговор, то мне нужно заранее одевать саван. Советник, разучившийся хитрить и изворачиваться, похож на слишком растолстевшую любовницу, не так ли?

Марк Юлиан лихорадочно размышлял: «Почему он не уходит? Он презирает меня, он победил, так что же ему нужно? О, Немезида!»

Он сделал последнюю попытку.

— Как бы я ни ненавидел тебя, отродье Нерона, — прошептал Марк Юлиан, — все же… на свете есть еще один человек, который испытывает к тебе гораздо большую неприязнь.

Домициан приблизил к нему свое лицо, перекосившееся от жгучего желания немедленно вырвать из горла жертвы признание, причем если понадобится, вместе с языком.

— Кто? Ты, грязная тварь, блюющая софистикой! Петроний? Норбаний? Этот не способный стоять на ногах, старый дурак Нерва? Говори мне! Тебе уже теперь все равно!

— Ты слишком забегаешь вперед, не утомляй себя.

— Зачем я трачу время с сумасшедшим? Ни один человек не будет презирать и ненавидеть самого себя. Это противно законам природы. Я запрещаю тебе даже думать об этом.

— Это довольно любопытное явление, но оно случается иногда. Несмотря на то, что ты сидишь на самом высоком троне в мире, то, что тебе видится в зеркале, когда ты смотришь на самого себя — это грязный, отвратительный, полубезграмотный бродяга, помесь воришки и раба. Твое невежество преследует тебя как чума. Ты принялся убивать людей, чтобы те, кто превосходит тебя многократно во всех отношениях, стали уважать тебя, однако к своему несчастью ты обнаружил, что это еще больше укрепило их веру в правильность оценки твоих способностей, данной твоим отцом: ты годишься лишь в погонщики мулов, не более того.

Домициан издал бешеный рык, настолько жуткий и громогласный, что даже видавший виды палач побледнел и отшатнулся, словно его ударили по лицу. После кивка он нанес Марку Юлиану еще пять ударов плетью, и тот провалился в полное беспамятство, оставив Домициана наедине с его агонизирующим самолюбием и непонятной тревогой. Слова Марка Юлиана упрямо вгрызались в его мозг, словно черви, поедающие труп.

«Я победил его. Он признался в своей постыдной неверности. В чем состоит его секрет? Почему он выглядит победителем, даже стоя у Стикса в ожидании Паромщика?»

Домициан грубо встряхнул Марка Юлиана за плечо.

— Ты не отделаешься от меня так легко, скорпион, жалящий в спину! Привести его в сознание!

Палач опять выплеснул ведро грязной воды в лицо Марку Юлиану, но на этот раз не добился желаемых результатов. Бывший советник Императора в себя не приходил долго.

«Я мог бы забить его плеткой до смерти, — озарила догадка мозг Домициана, — но и это не смогло бы стереть с его лица презрительную улыбку. Надо сломать его изнутри, пусть побудет в моей шкуре, попробует, каково жить с искалеченной душой!»

И Домициан додумался наконец, как ему это сделать. Он наклонился так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Марка Юлиана, вкрадчиво улыбаясь.

— Прости, но мне еще раз придется побеспокоить тебя, дружище! — сказал Домициан с деланной веселостью. — Но кажется, я так и забыл сообщить тебе главную новость, которую ты, без сомнения, еще не слышал, зарывшись, как крот, так глубоко под землю. Твоя варварская Цирцея все-таки поплатилась за свою преступную наглость. Аристос изрубил твою Ауринию в мелкие кусочки, как она и напрашивалась. Она умирала в долгих мучениях. Он прикончил ее не сразу, а после того, как вдоволь наигрался. Что ты скажешь, если мы на часть выручки от продажи твоего поместья устроим ей похороны? Разумеется, если от нее осталось что-нибудь для погребального костра.

Он пытливо всматривался в выражение лица Марка Юлиана, словно был скульптором, желавшим изобразить в камне его черты, и вскоре увидел то, что несколько безошибочных слов принесли успех там, где оказалось бессильным искусство палача.

Поначалу казалось, что Марк Юлиан ничего так и не услышал. Затем в его глазах явственно проступила боль души. Домициан заметил, как взгляд его врага словно задрожал в агонии, а затем погас. Император алчно упивался зрелищем поверженного и раздавленного Марка Юлиана.

«Это жизнь, дурак! Вот к чему привело твое умничанье и высокомерие. Ты слишком высоко занесся. Знай то, что знаю я — мир бесконечно жесток и холоден. Любовь — это надгробный камень».

Домициан выпрямился, чувствуя себя гордым и сильным львом с пышной гривой, который только что оборвал цепь, на которую его посадили.

«Никогда больше не склонюсь я перед этим человеком, даже в своих тайных мыслях. Я свергнул наземь идола и перепахал место, где он стоял, посыпав его солью».

— Ты потерпел полное поражение, Марк Юлиан! Несмотря на все твои козни, победителем в конечном итоге оказался я.

Домициан одарил палача только что отчеканенной монетой с его профилем, имевшим, как он думал, исключительное сходство с оригиналом. Палач принял золотой без каких-либо эмоций, буднично и деловито, даже не поблагодарив дарителя.

Затем Император кивнул на Марка Юлиана.

— Пусть повисит там. Впереди у него будет целая ночь, чтобы поразмыслить над тем, что я ему сказал. Завтра на рассвете он умрет на эшафоте вместе с остальными.

* * *

Сенатор Нерва впал в бешенство и изрыгал проклятия, когда его носилки попали в гущу толпы. Мощным потоком их стало относить назад. Он и без того чувствовал себя не в лучшей форме. Смерть притаилась в каждой клеточке его тела, и сенатору хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое, позволив прилечь и провести во сне все дни, оставленные судьбой. Сейчас он опасался, что толпа не скоро еще разойдется, и он не сможет вовремя попасть в курию, чтобы Сенат провозгласил его Императором.

Строгие колонны здания Сената бесстрастно возвышались над людским морем, дразня Нерву своей недоступной близостью. Добраться туда сейчас было, пожалуй, не легче, чем до берегов Африки. В возбуждении толпы чувствовалась какая-то исступленная злоба и ненависть, словно в жилы этих людей попала кровь той варварки, чье имя они так яростно выкрикивали.

«Идиоты! — подумал Нерва. — Вы лишь путаетесь под ногами моей победы».

Из восьми каппадокийских носильщиков двое были сбиты с ног толпой. Носилки резко покачнулись, и Нерва выкатился на грязную мостовую. Сразу же чей-то сапог наступил ему на руку. Трое каппадокийцев поспешили подхватить сенатора и уволокли его в узкий проход между двумя большими домами.

«Это катастрофа! — подумал Нерва. — Если я не окажусь там в нужный час, когда дело будет сделано, у гвардии слишком много времени для раздумий, а их нельзя оставлять без присмотра даже на час. В отместку они могут разнести весь город. Но это лишь в том случае, если покушение свершится. Пока же обстоятельства не в нашу пользу. Слишком многие знают, что должно произойти. С самого начала заговор обладал одним существенным недостатком, которого, к сожалению, нельзя было избежать — чтобы обеспечить победу, нужно привлечь на свою сторону как можно больше влиятельных лиц».

Вдруг в глаза Нервы с порывом ветра попал смрадный, густой дым, и они заслезились. Сверху донеслись жуткие визги и вопли, а затем на землю поблизости от Нервы стали падать различные пожитки бедняков — грязная, рваная одежда, засаленные матрацы, глиняные черепки с продовольствием, завернутые в тряпье, чтобы не разбились при падении. Какая-то мать кинула сверху плачущего ребенка, которого подхватил снижу мужчина. Здание, за которым сенатор укрылся от разъяренной толпы, было ею подожжено.

Сердце Кариния сжалось от страха в крошечный комочек, когда он обходил все пять служебных входов, надежно запирая их на засовы и предотвращая тем самым спальные покои Императора в палату смерти, выбраться откуда без посторонней помощи будет невозможно.

И вдруг изнутри опочивальни послышался какой-то приглушенный шум — негодующий женский возглас. Кто-то яростно против чего-то протестовал, а затем последовали рыдания.

«О, мать богов, Император застал мою госпожу у себя в спальне как раз в тот момент, когда она меняла покрывало на ложе. Она упадет ему в ноги и во всем признается. Можно считать, что мы уже в могиле».

От жуткого страха у Кариния задрожали коленки, сердце ушло в пятки. Он приложил ухо к двери и уловил обрывки слов из разговора между супругами, который представлял собой поток взаимных оскорблений и грязных ругательств. Сначала быстро затараторила Домиция Лонгина. Вскоре ее голос повысился до пронзительного визга, от которого у Императора наверняка заложило уши. После этого Кариний различил голос Домициана, который что-то бубнил, оправдываясь. Вялость тона показывала, что он воспринимал ее как досадную помеху и никак не угрозу.

Постепенно картина прояснилась. Император и в самом деле застал Домицию Лонгину у себя в спальне, но, как догадался Кариний, Юнона явно благоволила в этот вечер к его госпоже. Домициан не увидел изрубленных в мелкое крошево постельных принадлежностей. Императрица разыграла превосходную сцену ревности, для которой выбрала заносчивое поведение новой наложницы Домициана, постоянно угрожавшей и оскорблявшей ее.

«Ты очень умно поступила, моя мудрая матушка. Похоже, что он поверил тебе. Все кончилось благополучно».

Домициан уселся в курульное кресло из золота и слоновой кости, стоявшее на помосте под балдахином возле восточной апсиды его спальных покоев. Справа от него возвышалась пышная Минерва, изваянная из парфянского мрамора. В ее правой руке было сжато копье, которое, будучи изящно наклонено вперед, как бы охраняло его. Далее возвышалось императорское ложе, как всегда аккуратно застеленное, без единой морщинки или складки, словно оно никогда не знало тепла человеческого тела. И от этой безукоризненной, сухой аккуратности веяло чем-то похоронным.

Фигуру Императора в кресле освещал поток мягкого, спокойного вечернего света, падавшего из светового колодца.

Домициан сидел, не двигаясь, с восковым лицом, предавшись раздумьям. Он был похож на существо без жизни, его глаза застыли как у изображения египетского бога на надгробии. Его взгляд был устремлен поверх голов пяти арестованных заговорщиков, стоявших перед ним в кандалах. Император уже успел сменить одежду, так как старая пропахла тюремной вонью, и выкупаться в ванне. Его тело было намаслено ароматическими мазями, а на голове красовался лавровый венец. Одет он был в роскошную пурпурную тогу, вышитую серебряными звездами.

На него снизошло прекрасное настроение. Уже давно он не чувствовал себя так превосходно. Префект городских когорт заверил его, что с беспорядками на улицах города будет покончено в самое ближайшее время. Только что раскрыт и ликвидирован заговор. На душе Императора, однако, остался неприятный осадок после смерти Аристоса, но разве этот знак недовольства богов не был компенсирован тем, как ловко он перехитрил Марка Юлиана?

Домициан давно уже привык решать все щекотливые дела, в которых следовало избегать огласки, в своей спальне. Решения, принимавшиеся здесь, явно способствовали прославлению его имени. И вот теперь ему опять предстояло разбирательство с теми, кто осмелился посягнуть на святое святых, на его жизнь. Но он не спешил, продолжал лениво рассматривать стену над головами пяти жалких негодяев, закованных в цепи.

Каждому живому существу, каждому народу боги уготовили свое место. В такие моменты он особенно остро ощущал свое величие и любил пофилософствовать. Когда люди выпадают из ниши, которую им определила Минерва, случается беда. Именно в этом и заключается источник богохульства, раздоров и преступлений.

В течение долгого времени Домициан зловеще смотрел на пятерых предателей, вставших на колени и ползающих около стены. Они явно собирались молить его о пощаде. Задача перед Императором стояла не из трудных. Он даже мысленно сравнил ее с работой дворцового раба, следившего за уборкой мусора и вывоза его на свалку.

Первым слева стоял гладиатор, которого звали Циклоп. Своим прозвищем он был обязан большому округлому шраму, впившемуся в его широкий лоб ровно посередине и походившему на огромный пристально смотрящий глаз. Приземистое, кряжистое, обросшее мускулами тело и длинные руки придавали ему поразительное сходство с обезьяной. В мозгу Домициана нехотя зашевелилась мысль о том, что существует какая-то не совсем ясная причинная связь между преступными наклонностями человека и его внешностью. Циклоп смотрел на него настороженно и внимательно. Домициан рассудил, что эти качества были результатом упорных тренировок и многочисленных боев на арене. «Тебя ждет верная смерть, ты, невежественная тварь! На арене твои шансы были значительно выше».

Рядом с Циклопом находился Стефаний, давний мажордом императорского дворца, чье простодушное, доверчивое лицо было знакомо Домициану еще с детства. Участие Стефания в этом деле не было для него сюрпризом. Мажордом был уличен в растрате казенных средств из дворцовой казны, предназначенных на хозяйственные расходы. Взгляд Домициана на секунду задержался на перевязанной руке Стефания — три дня назад он сломал ее, оступившись на лестнице. Он улыбнулся Стефанию, подумав, что не следовало ее перевязывать. Все равно она не успеет срастись. Стефаний застенчиво улыбнулся в ответ.

Затем Домициан перевел взгляд на следующего злоумышленника, Клодиания, центуриона гвардии, и поспешил отвести глаза, поскольку в живых, черных глазах этого человека было столько откровенного презрения, что прекрасное настроение Императора могло испариться как дым. Рядом с Клодианием был Сатур, высокий ливиец с медной кожей, служивший камердинером у императрицы. Глаза Домициана с трудом оторвались от пухлых, чувственных губ Сатура. В мыслях он уже ласкал это стройное гибкое тело. У Императора уже давно чесались руки отправить этого камердинера на плаху, ибо он знал, что присутствие Сатура возбуждающе действует на кровь императрицы. Домициан на расстоянии ощущал желание своей жены насладиться этим совершенным мужским телом. Совершенно случайно ему однажды выпал случай самому убедиться, что Сатуру не было равных в искусстве ублажать собой других мужчин. Поэтому мысль о том, что придется расстаться с источником невероятных наслаждений, была для Императора непереносима.

Последним был Парфений, его собственный главный камердинер, которому до сего дня он доверял более чем кому бы то ни было. Парфению, единственному из всех придворных, было даровано право носить меч. Он был самым высоким из всех придворных, и Домициан подумал, что возможно, не один его рост был причиной неловкого поведения главного камердинера, отличавшего его от всех остальных. Он обладал довольно потрепанными, но приятными чертами лица и печальными коричневыми глазами. Его кожа отливала желтизной, что, как утверждали лекари, было признаком болезни печени. В голове Домициана мелькнуло, что это очень странный набор преступников. Каждый из них являлся превосходным воплощением какого-то качества, прекрасным образчиком физического совершенства. Вся группа же выглядела, словно персонажи из комедии, которым предстояло вступить в драку из-за того, кому достанется исполнять роль царя Приапа.

Необъяснимым образом у Домициана вдруг появилось нехорошее предчувствие, что этот час отмечен чем-то особенным, что в окружающем мире произошли какие-то изменения, которые должны пробудить в нем настороженность. Его душа съежилась, словно он услышал в ночи зловещее уханье филина.

«Почему я чувствую здесь незримое присутствие какого-то шестого человека, тень которого словно подсматривает за всеми нами, всеми руководит? Ага, я ощущаю, причем очень отчетливо, присутствие Марка Юлиана в лице каждого из них. Я почти наяву вижу эти глаза, постигающие с первого взгляда то, что большинству людей бывает доступно лишь через сутки».

С огромными усилиями Домициану удалось наконец изгнать из своих мыслей этот призрак.

— Марш вперед! — скомандовал он звонким и гневным голосом.

На какое-то мгновение бесстрастное поведение Циклопа вызвало в Императоре смутные опасения, но позвякивание тяжелых цепей на подозреваемых и сознание того, что рядом в прихожей находится двойной караул, развеяло их.

Все меры предосторожности приняты. Но откуда же взялось это постоянно возвращающееся к нему чувство смертельной опасности, которое покалывало его своими холодными иголочками?

— Все вы — безбожное отродье, и вы знаете это. Лишь одним богам известно, какое поразительное сочетание животной хитрости, изворотливости, алчности, неверности могло подвигнуть вас на этот поступок, — важно изрек Домициан. — А теперь я хочу, чтобы вы сказали мне сами, почему вы попытались убить вашего повелителя и бога. Если ваши ответы будут честными и подробными, вы получите быструю смерть и приличные похороны. После этого я поговорю с каждым наедине, и вы назовете имена остальных заговорщиков. Тот, кто назовет меньше всех имен, будет распят на кресте.

Они наблюдали за ним с каким-то напряженным ожиданием. Вообразил ли он себе это, или же они в самом деле начали потихоньку приближаться к нему? Они казались замершими перед прыжком. В коридоре громко хлопнула дверь. Грубым, басовитым голосом караульный объявил о начале девятого часа. Кариний неестественно выпрямился и застыл как изображение на алтаре богов-покровителей домашнего хозяйства, который стоял в прихожей. В этот момент он наливал вино в жертвенную чашу. Его руки затряслись, и густое, красное вино выплеснулось на пол и на алтарь.

«О, мать богов, даруй мне сердце льва… Сейчас извергнется вулкан! А мне придется стоять на пути, по которому потечет лава».

Находившаяся в своих покоях Домиция Лонгина взяла табличку, на которой было написано имя ее мужа с многочисленными титулами и бросила в горящую жаровню.

«Падите стены тюрьмы! — молилась она. — Теперь! Юнона, либо моя жизнь, либо его!»

В полумраке Великой школы четверо стражников, поставленных охранять камеру Аурианы, переглянулись в изумлении, когда их подопечная вдруг зашевелилась и встала. Она кое-как подтащила свое израненное тело к окну камеры. При этом на бинтах из шерстяной ткани, которыми было перевязано ее бедро, выступило свежее пятно крови. В ее глазах появилось возбуждение. Позже стражники сообщили, что в девятом часу она смотрела прямо на дворец, словно наблюдала за событием, которое случилось именно в тот момент и стало главной темой разговоров на многие дни вперед.

Домициан заметил, что Стефаний медленно, украдкой стал разбинтовывать свою повязку на сломанной руке. Император резко встал.

— Стой! Что ты делаешь?

И вдруг все пять арестантов в едином порыве кинулись вперед, словно они стояли на дорожке перед началом состязаний по бегу. На ходу они стали стряхивать с себя кандалы. Циклоп немного опередил всех.

Кариний вцепился в алтарь, закрыл глаза и стал невнятно бормотать молитву Атаргагис, сирийской богине, которую почитали у него на родине.

В императорской спальне царил полный хаос, слышались рычание и визги, звуки падающих тел. Пол уходил из-под ног Кариния.

Домициан с побледневшим лицом остолбенело уставился на заговорщиков. Их кандалы лопнули, словно были сделаны из дерева, а не из металла. Крик застрял в его глотке, когда в руке Стефания что-то блеснуло. Конечно же, в повязке был кинжал.

Предатели.

Домициану показалось, что на него нахлынули все те сотни кошмаров, которые снились ему до этого. Происходящее не укладывалось в голове, но все же оно происходило наяву.

— Умри, тиран! Умри! — голос Стефания перекрыл все остальные голоса, когда они, толкая друг друга, старались схватить Императора.

Домициан стоял столбом в то время как убийцы окружали его, словно стая волков. Циклоп заключил его сзади в свои медвежьи объятия и крепко держал, чтобы Стефаний мог нанести меткий удар кинжалом в сердце. Но Домициан наконец очнулся от паралича и стал бешено сопротивляться, пустив в ход свои кулаки и ноги. Смертельная опасность удесятеряла его силы. Сатур мгновенно был повержен на пол мощным ударом ноги. Затем Император бросился на Стефания, пытаясь выдавить ему глаза. Стефаний в страхе отмахивался кинжалом от подбиравшихся к его лицу пальцев Императора.

Клодианий, быстро оценив ситуацию, пришел на помощь Циклопу. Постепенно им удалось прижать руки Домициана к его туловищу. Сатур, лежавший на полу, мертвой хваткой вцепился ему в ногу.

Кариний в страхе заткнул себе уши, не в силах перенести рычание и визги, доносившиеся из спальни. Казалось, что там истязают не меньше дюжины собак одновременно.

Домициану удалось схватиться за кинжал, но он уцепился за лезвие. Пытаясь вырвать оружие из рук Стефания, Император глубоко порезал себе пальцы. Туники убийц и их руки обагрились кровью их жертвы.

Этого не должно было быть, но это случилось. У Домициана возникло странное чувство удовлетворения. Это покушение блестяще подтверждало его прежние предположения. Его и взаправду окружали волки, алчущие крови. Все преследования были справедливы, и теперь это было совершенно ясно.

Марк Юлиан, ты ошибался!

— Стража! — что было сил завопил Домициан, перекрывая рычание и проклятья убийц.

Ему казалось, что все происходит как во сне, в каком-то особом, замедленном ритме, словно жизнь в этом мире постепенно останавливалась. Ему не показалось странным, что стража не явилась на его зов.

Навалившись на свою жертву своими телами, пяти убийцам удалось наконец пресечь ее дальнейшие попытки оказать сопротивление. Кинжал Стефания вонзился Императору в пах. Взвыв от бешенной боли, Император стал опять вырываться с нечеловеческой силой. Устремившись к своему ложу, он потащил за собой всех пятерых. По пути они опрокинули хрупкий столик и высокую урну. Домициан уцепился за одну из колон возле своего ложа, затем подтянулся поближе. Наконец ему удалось сбросить покрывало и перину.

Меча не было. Черные собаки из Гадеса забрали его.

— Стра-а-а-а-жа! — сорвался с губ Домициана повторный призыв, который был гораздо более жалобным и молящим, чем первый.

В этот отчаянный момент, пытаясь изо всех сил отвести от себя смерть, он краешком глаза заметил Домицию Лонгину, которая спокойно взирала на происходящее из смежной комнаты. Ее глаза блестели как у совы, а на щеках проступил румянец от удовольствия Ее губы растянулись в колдовской улыбке Цирцеи.

«Моя жена! Грязная сучка, потаскушка, утонувшая в разврате! Ты знала об этом!»

С ее плеч медленно сползла расшитая золотом палла, и из-под нее показался меч.

«Мой меч! Как только у нее хватило наглости! Медуза! Клитемнестра[25]! Воплощение всего отвратительного, что только может быть в женщине! Ты стоишь на виду у центуриона преторианцев и хладнокровно наблюдаешь за тем, как меня убивают собственные слуги!»

И только теперь Домициан вдруг осознал: стража не идет к нему на помощь. Проклятье бессмертным богам! Против него ополчился весь дворец.

Кинжал Стефания разил часто, но беспорядочно, попадая Домициану в шею, живот и бедра. Один раз Стефаний промахнулся и глубоко ранил Циклопа в плечо. Тот обругал его последними словами, но продолжал крепко удерживать Домициана за руки. Схватка на полу представляла собой клубок конечностей и тел. Кариний даже не мог отличить нападавших от жертвы. Он дрожал от их громоподобных криков.

Повсюду разлетались брызги темной крови, попадавшей на светлый пол, обдавая белоснежные колонны и стены, украшенные фресками. Кариний прижал к своему сердцу амулет из бараньего рога.

— Пусть все побыстрее покроется мраком! — прошептал юноша. — Дай мне сил, мать Атаргатис, иначе я ослепну от этого дикого зрелища.

Но где-то в глубине души он думал, что все идет правильно, как повелели боги, и что Атаргатис улыбается… Пришло время принести в жертву старого бога-царя — его плодородная кровь пойдет на поля и принесет новый рассвет. Скоро об этом будет знать весь город, и наступит блаженство.

Домициан продолжал сопротивляться, но силы его шли на убыль от потери крови. Алая тога наполовину обнажала его тело, все испещренное ранами.

«Весь дворец и вся гвардия… Я попал в челюсти колосса… Кто же, именем бога?..»

И вдруг все прояснилось у него в голове. Он понял. Марк Аррий Юлиан. Кто еще мог совратить столько умов? Злодей из всех злодеев!

«Нет, я отказываюсь поверить в это. Я всегда буду помнить тебя таким, каким видел в последний раз — сломленным, павшим духом, уничтоженным моей собственной рукой».

Кинжал еще раз пронзил его. Домициан понял, что умирает.

«Итак, арена пришла за мной, наконец. Я знал, что так и произойдет. Все эти высокие барьеры и лучники могут сдержать ее лишь на один-два десятка лет. Мир вместе со всеми своими радостями — не что иное, как жестокий обман, скрывающий свою ужасную правду. Вся жизнь — это упорная, безжалостная борьба до самой смерти. Мы все время стараемся забыть, что боги уже опустили свои большие пальцы вниз, едва мы успели появиться на свет. Боги безмолвно взирают на то, как безумствует толпа скотов, как она попирает закон и порядок. Я был слишком снисходителен и добродушен в то время, как нужно было обрушить на них всю строгость закона».

Он был уже не в силах подняться с колен и продолжал сопротивляться, повинуясь лишь одному инстинкту. У него начала кружиться голова, на глаза наползал густой туман, приятный туман, все предметы словно отдалились, став какими-то расплывчатыми и непонятными. Он был словно воин многовековой давности, нашедший свою смерть на развалинах Трои.

Когда Сервилий услышал первые крики, раздавшиеся в спальных покоях Императора, он коротал время в игре с другим преторианским центурионом в ожидании времени, когда нужно будет заступать в караул. Он сразу же бросился опрометью по коридору к месту, откуда шли вопли о помощи, прихватив с собой десяток легионеров, свободных от дежурства. Обнаружив, что новобранцы Петрония с бесстрастными лицами загородили все проходы, он сначала пришел в замешательство, потом в ярость, поскольку жуткие крики, доносившиеся изнутри, принадлежали вне всякого сомнения самому Домициану. Коридор заполнялся прибывающими лоялистами. Сервилий обнажил меч и попытался войти в спальню через служебный вход. Обнаружив, что все двери надежно заперты с обеих сторон, он ринулся назад в прихожую и к своему удивлению обнаружил там подмогу Петронию. Это была отборная когорта Норбания, солдаты которого бесшумно проникли в коридор и выстроились по всей его длине, скрестив копья. Их лица были неумолимы.

Лоялисты сделали попытку прорваться через этот заслон, выставив перед собой щиты. Раздались взаимные угрозы и звон металла, но дальше ушибов дело не пошло. Обе стороны остерегались пускать в ход оружие, не желая проливать кровь своих же товарищей.

Сервилия изумило большое количество преторианцев, мешающих ему пройти к спальне. Лоялисты впали в замешательство, граничащее с унынием. Однако Сервилий не оставил своих попыток проникнуть в спальню и самому увидеть весь ужас происходящего там. Но теперь он действовал угрозами и просьбами.

Домициан, все еще живой, лежал на спине. Циклоп вырвал кинжал из руки Стефания, бормоча себе под нос, что Император преспокойно встретит свой сотый день рождения, если продолжать в том же духе. Парфений, задыхаясь, навалился всем телом на Домициана, прижимая его к полу. Он был близок к панике и готов расплакаться. В этот момент их глаза встретились, и Домициан словно загипнотизировал его. Парфений не мог отвести от его глаза.

— Парфений, почему? — с трудом выдохнул Домициан. — Я же доверял тебе. Чего тебе не хватало? Ведь я дал тебе все!

Парфению удалось, наконец, освободиться от взгляда Императора. Он отвел глаза в сторону.

— Прости меня! — прошептал он. — Не я обрек тебя на смерть. У меня не было иного выбора, кроме как идти с ними. Ты должен знать своего убийцу. Все это задумал и подготовил Марк Аррий Юлиан.

И в этот момент Парфению показалось, что душа вылетела из тела Домициана, словно смертельный удар Императору был нанесен этими словами, а не кинжалом, которым Циклоп аккуратно перерезал ему горло.

Домициан не почувствовал боли. Еще некоторое время его мозг продолжал работать.

«Итак, Марк, дружище, ты выиграл пальмовую ветвь. Ты — царь, а я остался в дураках. Думаю, что ты теперь испытываешь огромное наслаждение от того, что твой план удался не благодаря грубой силе, а благодаря твоей хитрости и невероятному терпению. Должно быть, это отняло у тебя целые годы. Ты был одержим манией убить меня. Лишь поэтому тебе удалось совратить преторианцев, мой двор, мою жену и вне всякого сомнения — Сенат. Ты добровольно обрек себя на пытки, лишь бы твой зловещий умысел не стал известен раньше времени. В тебе говорила ненависть эпических пропорций. Да, когда-то ты уважал меня, но это чувство было кратковременным и неустойчивым. Что заставило этот огромный и таинственный разум восстать против меня и спланировать это убийство? Если ты думаешь, что я хоть что-то понимаю, ты ошибаешься. Нет, мне ничего не понятно. Не обольщайся этой якобы достойной и благородной победой, Марк. Я умираю так, как умер Аристос, которого погубило подлое жульничество».

В спальню ворвался Сервилий. С обнаженным мечом он ринулся на пятерых убийц, которые все еще стояли на коленях, склонившись над телом Домициана. Стефанию выпало несчастье первым оказаться на его пути. Сервилий мгновенно расправился с ним, поразив метким ударом прямо в сердце. Не успел Стефаний повалиться на тело Домициана, как здесь уже оказались преторианцы Петрония, которые обезоружили Сервилия, рухнувшего под ударами их щитов и кулаков.

Остальные убийцы — Клодианий, Циклоп, Парфений и Сатур — были похожи на людей, которых грубо растолкали и заставили очнуться от одного кошмара, чтобы тут же погрузить в другой. Они медленно встали и с дрожью в коленях стали отодвигаться от страшного месива того, что несколько минут назад было Домицианом.

Преторианцы быстро заполнили помещение спальни. Заговорщики беспрепятственно добрались до двери. Легионеры мрачно наблюдали за ними в зловещей тишине, испытывая противоречивые чувства. Они не могли не презирать этих людей, запачкавших свои руки, их мучил стыд за то, что убийцы спокойно уходят, а они не могут их задержать. Разве можно отпускать злодеев, если на их руках еще не высохла кровь жертвы? И в то же время им было неудобно осознавать себя неблагодарными бездельниками. Ведь это убийство было подвигом, эта четверка отважилась убить тирана, и за это они должны были вынести их отсюда на плечах как героев.

Легионеры, стоявшие в прихожей, расступились, чтобы пропустить убийц. Выйдя в коридор, все четверо бросились бежать. Двое побежали к восточному выходу, двое — к западному. Яростное стаккато их удаляющихся шагов звучало для солдат насмешливым упреком: «Вы отпустили нас, дураки, вы нас отпустили!» Сервилий стал вырываться из рук легионеров Петрония и завопил во весь голос.

— Вы что, обезумили все? Немедленно в погоню за ними!

Все эти крики казались Домициану не более, чем воркование голубей. Его многочисленные раны ощущались не более, чем ушибами и совершенно не болели, если не шевелиться. Ему теперь совершенно не хотелось сопротивляться. Он чувствовал, как все дальше и дальше, кругами, подобными кругам на воде, в нем расходятся умиротворение и покой. Ему казалось, что все его тело погружается в теплую и приятную жидкость. Затем эта жидкость внезапно превратилась в толпу призраков, обступивших его со всех сторон, шептавших, трогавших его своими руками. Затем в его жилах заструилась замечательная морская вода, которая освободила его от тени и стала быстро поднимать его вверх. Домициан вообразил, что его сознание слилось с мудрым разумом Минервы. Теперь он мог ощущать все прошлое и настоящее с такой необычной, пугающей силой, что вся его жизнь оказалась чем-то вроде прозрачного водоема, дно которого было прекрасно видно на глубине сто саженей.

«Я был безумцем и не знал этого. Я думал, что иду по жизни в одном направлении, удаляясь от своих начал, где я чувствовал себя еще более никчемным, чем раб-убийца, сосланный в рудники. Однако я был как ослик с завязанными глазами, который ходит по кругу, крутя жернова. Я ступал по одной тропе всю жизнь, но всегда думал, что сменил ее. Все и всех я воспринимал одинаково — мне было неведомо многообразие жизни. Теперь я вижу, как мой отец и Марк Юлиан наблюдают за мной одними и теми же глазами, одним и тем же проницательным, проклинающим взглядом, от которого во рту становится горько. Марк, ты напоследок сказал, что я ожидал от тебя измены. Ну конечно же. Мой отец был первым в этом ряду предателей, а ты всего лишь его последователь. Мы все рождаемся опутанными узами проклятий, и редко кому удается выпутаться из них. Я, во всяком случае, не принадлежу к числу последних. С самого начала моя ревнивая ненависть была построена на страхе великого холода. Однако великого холода не существует. Почему я жил так? Я растратил свою жизнь как некто, родившийся богатым, но промотавший свое состояние в дурацких кутежах».

Призрак Домициана ощутил смятение и страх в умах людей, суетившихся вокруг его тела, этих маленьких, беспокойных, испуганных зверьков, попавших в ловушку внутри своих тесных черепов. Он же наслаждался своей свободой, не осознав еще в полной мере факта своей смерти. А когда он понял это, то «смерть» приобрела для него совершенно иное значение, нежели час тому назад.

«Вы, бедные насекомые, копошащиеся вокруг и притворяющиеся занятыми очень важными делами, вы освободили меня! Вы промучаетесь в суете мирской жизни лет пятьдесят или больше, пытаясь все это время в ужасе избежать того, что нисколько не страшно. Вы воздвигаете памятники смерти, почитая ее своим страхом. Я не завидую вам, тем, кто еще обладает жизнью».

Петроний склонился над телом Домициана, пересчитывая его раны. Двадцать семь. Затем он стал с трудом стаскивать кольцо с еще теплого, но уже вялого и безжизненного пальца Императора. В этот момент его охватил суеверный ужас. Эти страшные руки никогда больше не напишут еще один указ, который, например, изменит весь уклад жизни в какой-нибудь деревне Баэтики или повлияет на события в городах, расположенных в долине Нила. Тело, которое познало все наслаждения, которые только может дать жизнь, не испытывает больше ничего. Последний отпрыск династии Флавиев, принесших мир всему миру, построивших Колизей, превратился в бездушную плоть, которая вскоре будет смердить и разлагаться и которой будет посвящено целых несколько строчек в трудах историков.

— За это тебя поджарят в Гадесе! — взвизгнул Сервилий, обращаясь к Петронию. — Предатель, убийца, грязная свинья!

Петроний встал, спокойно подошел к Сервилию и посмотрел ему в глаза.

— Я оставляю твои слова без последствий, Сервилий… Будем считать их случайной оговоркой. Успокойся… Иначе я буду вынужден приговорить тебя к тридцати ударам плетью.

— Нет! — Сервилий задыхался в бессильной ненависти. — Ты больше не…

Он намеревался сказать: «Больше не начальник гвардии», но вовремя одумался, осознав наконец, что остался в меньшинстве. Несколько десятков преторианцев враждебно уставились на него, ожидая приказа Петрония.

— Люций Сервилий, выслушай меня внимательно, — сурово сказал Петроний, приподняв кулаком подбородок центуриона. — Предупреждаю тебя последний раз. Ты должен молчать. Твои слова — это речь изменника. Не твое дело определять, кто эти люди, убийцы или нет. Приговор на сей счет вынесет Император Нерва.

— Император кто?

И тут Сервилий наконец-то понял весь ужас и все величие содеянного. Если Нерва уже занял место на троне, значит, в заговоре участвовал весь Сенат. Петроний мог повести за собой гвардию, но он не располагал влиянием в высших сферах аристократии. Стало быть, ему принадлежала роль исполнителя и не более того. Да и сенатор Нерва не мог привести весь этот сложный и громоздкий механизм заговора. Он был человеком совершенно иного склада. За ним никогда не замечалось особого честолюбия. Кто же является автором этого великого преступления?

Сервилий убедился, что все прошло как в отлично отрепетированной пьесе. Все актеры прекрасно знали свои роли. Некоторого беспорядка, разумеется не удалось избежать. Слуги и придворные, охваченные паникой, бегали по коридорам, издавая душераздирающие вопли, а среди преторианцев случались ожесточенные препирательства и ссоры, но в целом заговорщики были хозяевами положения.

Кто бы ни организовал этот переворот, он знал свое дело в совершенстве и привлек к участию в нем только тех людей, без кого нельзя было обойтись. Все было расписано как по нотам. Главное — удалось избежать гражданской войны. Верные Домициану легионеры были моментально окружены и обезврежены ценой всего лишь одной смерти. Последний Император династии Флавиев был устранен от власти очень хитрым и ловким способом, который трудно было назвать преступлением.

Глава 62

Весть о гибели Домициана облетела весь город. Чернь высыпала на улицы низших кварталов и неистово вопила: «Смерть тирану! Да здравствует свобода!» Толпы, сгрудившиеся вокруг здания Сената, получали сведения из первых рук и знали поэтому истинную картину событий. Люди поднимали вверх факелы, словно праздновали какую-то военную победу и провозглашали здравицы Императору Нерве. Вино лилось рекой, дома украшались гирляндами, блестели потные от жары и разгоряченные вином лица. Совершенно незнакомые люди обнимались и целовались. К храмам Юноны Фортуны спешили процессии римлян, тащивших с собой кто овцу, кто козу, чтобы этими жертвами возблагодарить богинь за избавление города от кровожадного правителя. Перед храмом Минервы как из-под земли вдруг возникла целая группа музыкантов и стала играть на своих инструментах. Скачущий ритм их барабанов можно было слышать даже за рекой — это был упрямый, своевольный голос анархии, заражавший всех своим свободным ритмом.

Тем временем во дворце Петроний полностью овладел положением и приказал всем удалиться из спальни, сделав исключение лишь для бывшей няньки Домициана, выносившей его в младенчестве на руках. Эта пожилая греческая рабыня по имени Филия оказалась единственной из всех близких покойному Императору людей, кто изъявил желание приготовить тело к погребению.

В Сенат уже был направлен гонец с известием о смерти Императора, а следом Петроний отрядил еще одного, чтобы уведомить сенаторов о настроениях в гвардии. В свою очередь специальный курьер Сената доставил Петронию тревожные вести: Нерва пропал, так и не явившись на заседание курии.

Петроний понимал, что преторианцы не должны были знать об этом. Чтобы не допустить разброда в умах своих подчиненных, он уже заставил их принести клятву верности Императору Нерве.

«Пусть будет проклят этот день! — со злостью подумал он. — Нерву необходимо отыскать как можно скорее, иначе весь город и гвардия будут похожи на разлитое масло, к которому достаточно поднести огонь, чтобы вызвать огромный пожар. Им был нужен вождь. Неужели Нерва струсил в последний момент и сбежал?»

Петроний еще раз выступил перед солдатами с краткой речью, заверив их, что Нерву видели, когда он направлялся в курию. Затем быстро последовал в подземную тюрьму. Ему пришло в голову, что Марк Аррий Юлиан лучше других сообразит, что могло случиться с исчезнувшим новым Императором.

Начальник гвардии обнаружил Марка Юлиана висящим в цепях в камере для допросов. Одним из первых приказов Петрония был приказ об освобождении этого человека, но в суматохе его забыли выполнить. Увидев Марка Юлиана, Петроний с трудом удержался от возгласа отчаяния. У него мелькнула мысль, что теперь ни один врач не в силах будет помочь ему.

Петроний все же влил в рот Марка Юлиана немного вина, от которого в глазах того появилась искра сознания.

— Тиран испустил дух, — сказал с радостью Петроний. — Вслед за богами мы должны возносить хвалу тебе за это.

Начальника гвардии не удивила слабая реакция на это известие со стороны Юлиана. Что можно ожидать от человека, который одной ногой уже в могиле? Но первый же связный вопрос застал его врасплох. Главный вдохновитель и организатор заговора хотел всего лишь знать, востребовал ли кто-нибудь тело мертвой женщины по имени Ауриния.

— Что? Кто? — воскликнул ошеломленный Петроний. — Откуда мне знать? Ты говоришь о варварке? Но ведь она жива. Говорят, что она не получила даже серьезных ранений.

Глаза у Марка Юлиана оставались по-прежнему пустыми и безучастными.

— Ну хорошо, давай вместе убедимся в этом, — произнес тогда Петроний, во что бы то ни стало желавший уверить Марка Юлиана в том, что с Аурианой ничего не случилось, потому что видел, насколько глубоко тот был затронут вестью о смерти этой женщины.

С помощью двух тюремщиков Петроний осторожно помог Марку Юлиану встать на ноги, а затем они поднялись в помещение тюремной стражи, находившееся этажом выше. Петроний попросил Марка посмотреть в окно по направлению Авентинского холма.

В ослепительном потоке солнечного света Марк Юлиан сначала не увидел ничего, кроме скопища крыш из красной черепицы, а в промежутках между ними какие-то зеленые и шафрановые пятна. Кое-где видны были дымки от кухонных печей, столбиками поднимавшиеся к небу. На дворцовой кухне готовили завтрак. За крышей служебных построек дворца в направлении Цирка его взгляд с трудом различил белую, стену храма Геркулеса. На ней уже в течение двух лет поклонники Аристоса постоянно писали одни и те же слова: «Аристос — король». Но теперь там было написано что-то другое. Напрягая зрение, Марк Юлиан прочитал надпись, сделанную красивыми красными буквами: «Ауриния — королева».

— Она жива! — воскликнул он едва слышно, как бы разговаривая сам с собой. И сразу же его захлестнул поток самых разнообразных чувств — радостный подъем, гордость за нее, безграничное умиротворение и покой. Ему казалось, что боги угостили его волшебным олимпийским напитком. Ужасная боль отошла куда-то на задний план и почти не беспокоила. Все вокруг наполнилось вдруг замечательным, бодрым солнечным светом — темные подворотни и закоулки, дряхлые лавчонки и лачуги, устремившие к небу свои высокие крыши. Все казалось гармоничным, спокойным и правильным.

«Ауриана, как тебе это удалось, известно лишь одним богам. Ты сдержала свою клятву. У тебя не было никакой надежды на победу, однако ты победила! Невероятное создание!»

Петроний помалкивал. На его глазах с Марком Юлианом происходили какие-то глубокие перемены, суть которых была ему недоступна. Он заставил его еще выпить вина, а затем решился продолжить.

— Мы столкнулись с проблемой, которая нас сильно тревожит. Пропал Нерва. Как ты думаешь, не мог ли он удрать в самый последний момент?

Марк Юлиан посмотрел на Петрония своим обычным пытливым взглядом, глаза его были остры и сосредоточены.

— Ни в коем случае. Думаю, не ошибусь, если скажу, что из дома он отправился к курии именно тогда, когда ему полагалось это сделать, в восьмом часу. Скорее всего, он застрял в толпе на улице Сакры.

— Прекрасно. Но эта толпа не разойдется и до завтрашнего утра. Все стражники городских когорт прибыли туда и пытаются оттеснить людей от курии, но пока все их усилия были тщетными.

— Нам нужно как-то отвлечь их от курии, — сказал Марк Юлиан, и та решимость, с которой он это произнес, ободрила Петрония. — Что, кроме землетрясения или пожара могло бы… Я понял! Это Ауриана. Она убила Аристоса, и я готов побиться об заклад, что толпе еще не наскучило глазеть на нее. Петроний, отправь кого-нибудь из тех, кому ты доверяешь, в Великую школу. Пусть они приведут Ауриану туда, откуда ее будет хорошо видно. Лучше всего для этой цели выбрать окно где-нибудь на втором этаже, чтобы ей ничто не угрожало. Скажите собравшимся, что она хочет предсказать будущее новому правителю. Да, и еще, Петроний… обязательно скажи ей, что эта просьба исходит от меня. И еще передай ей, что со мной все в порядке. Это наш, может быть, единственный шанс.

Лицо Петрония постепенно начало расплываться в улыбке.

— Это безумная идея, и настроение толпы непредсказуемо, но что делать? Попробуем.

Нерва подтянулся на руках из ямы, где он прятался, и с опаской осмотрелся вокруг. Его носилки были подожжены, а то, что не успел уничтожить огонь, было разграблено. Ручки носилок были отломлены, чтобы использовать их в качестве дубинок. Подушки и документы валялись на мостовой. Один из каппадокийцев был убит и лежал поблизости. Его проткнули насквозь ручкой от носилок. Остальные носильщики, скорее всего, разбежались. Его тога выглядела так, словно ею подметали улицу. Толпа по какой-то неизвестной причине потихоньку редела, откатываясь назад и оставляя за собой перевернутые повозки, горы перебитых черепков и его самого среди этих обломков. Кто или что побудило их уйти отсюда? Однако времени раздумывать над этим у Нервы не было, и он поспешил воспользоваться представившимся случаем.

Его глаза постоянно слезились и плохо видели. Желудок корчился в болезненных спазмах. Из криков толпы Нерва понял, что Домициан уже мертв. Ему нужно было спешить. Он распустил тогу и набросил часть ее себе на голову, чтобы скрыть свою внешность. Ему было стыдно показаться среди этих людей, которые с обожанием выкрикивали его имя, и выглядеть при этом как старьевщик. Он покопался в остатках носилок и к своему великому облегчению обнаружил там папирус с текстом речи, которую ему предстояло произнести в Сенате. Этот документ уцелел просто чудом.

По пути Нерва чуть приостановился у уличного фонтанчика, собираясь вымыть лицо и волосы на голове, густо заляпанные грязью, но потом передумал. Он не мог рисковать и терять время. Остается надеяться, что его коллеги не утратили чувство юмора.

«А может быть, мне следует ввести новую моду? Пусть молодые бездельники-аристократы начнут покрывать грязью свои волосы перед тем, как отправляться в свои ночные похождения. Ведь многие странные обычаи зарождались на пустяках!»

Всю ночь и весь следующий день в городе праздновали победу над тираном. На каждой улице и площади люди ставили лестницы к позолоченным статуям Домициана и, обвязав их веревками, валили их на землю. Та же участь постигла и мемориальные доски с его изображением. Имя Императора, где бы оно ни было высечено, вырубалось молотками.

Одна из статуй по недосмотру скульпторов носила особенно гротескный характер. Бунтовщики водрузили ее на тележку и специально возили по улицам Рима, а жители, высыпавшие из домов, закидывали ее грязью.

Накануне второго дня на ступенях курии появился герольд, известивший граждан о постановлениях, принятых Сенатом после смерти Домициана. Как только Нерва благополучно вступил на престол, сенаторы дали волю своему гневу, обрушиваясь на Домициана и его правление в своих выступлениях. Сначала они приняли акт о проклятии памяти Домициана на века. Его имя не должно было упоминаться в официальных документах и подлежало полному забвению. Был отдан приказ стереть его имя, красовавшееся на многих зданиях по всей Империи и разрушить все памятники, воздвигнутые в его честь во всех городах от Британии до Египта. Все акты и законы его правления были отменены Месяц, который он переименовал в «домицианий», снова стал октябрем. Сенат и весь народ должны были вести себя так, как будто Домициана никогда не было.

В своей первой речи после восшествия на престол, Нерва клятвенно обещал Сенату и народу, что времена кровавого деспотизма миновали безвозвратно. В его правление ни один сенатор не будет казнен. Вся собственность, конфискованная Домицианом, будет возвращена прежним владельцам. Все лица, отправленные в ссылку, смогут беспрепятственно вернуться домой Были объявлены амнистии, и ворота тюрем распахнулись. Нерва пообещал, что впредь ни один закон не будет принят без предварительной консультации с Сенатом и что он впредь не допустит обожествления своей персоны при жизни. Больше никто не будет обращаться к нему как к повелителю и богу.

* * *

Многим удалось дожить до конца своих дней в покое и довольстве. Домиция Лонгина продолжала как ни в чем ни бывало жить еще в течение тридцати лет в своих покоях дворца Флавиев, занимаясь своей библиотекой и общаясь с литераторами. Она так и не вышла больше замуж. Вместо этого она предпочитала пользоваться услугами все более молодых любовников, которых было предостаточно на театральных подмостках. Ее никогда не покидало восхищение обретенной свободой, казавшейся когда-то немыслимой. Кариний, достигнув зрелого возраста, стал ее главным камердинером. Вейенто удалось избежать заслуженной кары за свою долгую карьеру, в течение которой он преследовал и уничтожал неповинных. Из-за него Нерва подвергся жестокой критике за недостаточную жесткость в этом вопросе. Но уже тот факт, что печально известный палач и доносчик был удален из общественной жизни, успокоил население. Вейенто не осмелился остаться в Риме, опасаясь мести родственников замученных им жертв. Через месяц он тайно перебрался на свою виллу в Пранесте, где и жил долгое время в безвестности и страхе.

В день после покушения на Домициана Юнилла приказала забить досками свой особняк на Виминальском холме, заперла свои драгоценности в потайных сейфах и отослала рабов на виллы в Террачине и Байе. После этого она надела на себя жалкие лохмотья и попыталась присоединиться к христианам. Этот последний шаг был вызван скорее страхом перед местью Марка Юлиана, чем истинной приверженностью к новому, таинственному вероучению. Она знала, что имея опыт многолетних преследований, робкие и скрытные христиане устроили целую сеть тайных мест встреч и укрытий, неизвестных городским когортам. В них Юнилла надеялась спрятаться от гнева бывшего мужа. Однако вскоре ее отношения с христианами ухудшились. Это случилось после того, как Марта, твердая и суровая вольноотпущенница, возглавлявшая общину, узнала, что однажды на рассвете Юнилла имела свидание с Циклопом в заброшенном амбаре для зерна, где христиане отправляли свои обряды. Там ее и застали во время совокупления со своим любовником. Кроме того, Юнилла не выполнила обещания отказаться от всех мирских сокровищ, которые она припрятала, в пользу христиан, у которых были серьезные опасения, что она была заслана к ним властями. После всего этого христиане выгнали Юниллу из своей общины.

К этому времени ее страх перед Марком Юлианом миновал, поскольку он к тому времени уже покинул Рим с великими почестями. Юнилла наблюдала за его проводами с презрительным удивлением. Он пользовался исключительным расположением Императора и мог сделать с ней все, что ему заблагорассудится, но ни разу он не попытался причинить ей хотя бы малейший вред. Марк Юлиан не только забыл или простил Юниллу, но и отказался от всех постов, которые предлагал ему Император. Этот человек оказался по мнению Юниллы совершенным глупцом.

На третий день после восшествия Нервы на престол, Ауриана очнулась от сна, скорее похожего на вечное забвение. Она села на постели, проникнувшись странным и неожиданным духом меланхолии, который говорил ей, что ее дни пребывания в школе сочтены. Лучи света уже начали робко проникать в камеру. Она положила руки на живот, инстинктивно пытаясь успокоить ребенка, ворочавшегося внутри. Шум и гам на улице уже значительно стихли. В коридоре послышались шаги и резкие голоса стражников школы, становившиеся все громче по мере того, как они приближались к ее двери.

Ауриана настороженно и бесшумно вскочила на ноги. Стражник с лязгом откинул засов двери. На пороге со стражником стоял писец из канцелярии префекта школы, сохранявший на своем лице скучное, официальное выражение. В руках его был свиток папируса. Чуть далее стояла Суния, робко переминавшаяся с ноги на ногу. Ее лицо светилось какой-то странной приподнятостью. Подруга была одета в грубый шерстяной плащ, что удивило Ауриану. Куда это она собралась в такой неурочный час?

Бесстрастным голосом канцелярский чиновник произнес слова приветствия, которые прозвучали так, что Ауриана почувствовала в них предвестие чего-то важного, способного перевернуть всю ее жизнь.

— Мы пришли сообщить тебе, что по приказу Императора Нервы ты отпускаешься на волю. Тебе дается статус свободнорожденной — честь, которой удостаиваются немногие. Вот все твои документы, подписанные самим Императором Нервой в присутствии свидетелей. Ауриния, теперь ты гражданка Рима.

Последние слова он произнес с чуть ощутимым оттенком презрения.

Гражданка Рима? Она остолбенело уставилась на него, не веря своим ушам и в то же время в глубине души уверенная, что все сказанное чиновником — правда. Суния перехватила ее изумленный взгляд и озорно подмигнула ей. Но Аурина не ответила, ее лицо приняло бесстрастное выражение. Она не желала радоваться тому, что ей вернули отнятое ранее.

Писец жестом приказал выйти из камеры.

— Закон не разрешает удерживать тебя здесь, и ты должна покинуть школу.

— А что будет с Сунией?

Глаза Сунии радостно вздрогнули, ее лицо озарилось светлой улыбкой. Ауриана подумала, что та скрывает от нее нечто важное.

— Я тоже свободна. Правда, у меня другой статус. В настоящее время я принадлежу Марку Аррию Юлиану, который выкупил меня из школы, чтобы отпустить на волю. Осталось выполнить кое-какие формальности.

— А… Коньярик и Торгильд?

— С ними он поступил точно так же. Торгильд уйдет вместе с нами, а Коньярик решил остаться здесь — он хочет выступать на арене в качестве свободного гладиатора. Он надеется стать знаменитым и заработать кучу денег, чтобы не зависеть ни от кого. Меня такое решение не удивляет.

Ауриана печально кивнула, соглашаясь с Сунией. Она давно уже заметила, что пребывание Коньярика в школе изменило его, и он стал смотреть на мир другими глазами.

Наступила краткая пауза, а затем раздался голос стражника.

— С нами пришла женщина, которая хочет поговорить с тобой. Ее прислали из дворца.

Он повернулся и приказал женщине, стоявшей позади всех, пройти вперед.

— Женщина? — недоуменно произнесла Ауриана.

Здесь, в Риме, у нее не было никаких знакомых женщин, кроме Сунии. Она вопросительно посмотрела на подругу, лицо которой расцвело в широкой улыбке.

В коридоре прятались ночные тени. Ауриана увидела, как из полумрака к ней медленно двинулась маленькая, ссутулившаяся фигурка женщины. Разум Аурианы еще бездействовал, но обостренное восприятие уже говорило ей: «Да, это она. Не сомневайся».

Рука Аурианы инстинктивно поднялась к горлу, а колени вдруг задрожали. Радостное изумление теплой волной пробежало по всему телу. «Нет!» — хотела было крикнуть она, но нахлынувшие чувства парализовали голосовые связки, и из горла вырвался лишь шепот.

— Нет, этого не может быть…

В ее мозгу проносились страшные образы прошлого: белая плоть на черной, выгоревшей земле — это было все, что запомнилось ей с того страшного дня, когда сгорел их дом, а на мать напали чужие воины и повалили ее на землю. А вот она стоит на краю своего поля, подобно печальному стражу, совершенно одинокая и покинутая после смерти Бальдемара. А вот крепость в огне, желтые языки вздымаются в холодную голубизну утреннего неба. Римские легионеры, словно туча ос, штурмуют стены, срываются вниз, врываются в крепость. Звучат душераздирающие крики детей, которых они, взрослые, не смогли защитить. Она почувствовала под собой скачущего Беринхарда, руку матери, пытающейся остановить коня за поводья, страшный щелчок, когда она ударила по натянутым поводьям мечом.

«Мать, что бы ни случилось теперь с тобой, отныне я всегда буду рядом. Ты прощаешь меня? Я оставила тебя рухнувшей в грязь. Как ты жила с тех пор?»

— Мама? — тихо произнесла Ауриана таким голосом, словно она творила молитву.

Сильные руки обняли ее за плечи, но сомнения все же оставались. В ее памяти Ателинда была выше ростом — гордая, добрая женщина, одно лишь присутствие которой всегда успокаивающе действовало на маленькую Ауриану. Однако теперь совершенно белая голова ее едва доставала до подбородка. Ауриана подвела ее к светильнику, висевшему на стене, и увидела эти добрые, знакомые глаза, пристально смотрящие на нее, рот, точно такой же, как у нее самой, только со складками печали и горя. Он был плотно сжат, как обычно его сжимают люди, которым приходится подолгу молчать.

Ателинда долго смотрела на нее, опасаясь принять за самозванку и претерпеть горькое разочарование.

— Мама!

Сомнений быть не могло. Это была ее дочь. Мысль об этом молнией пронзила сознание Ателинды, ее руки задрожали, и она заключила Ауриану в крепкие объятия, бросавшие вызов времени и самой смерти. Ауриане тело матери показалось удивительно легким и хрупким, как высохший осенний лист, но глаза ее были такими же зелеными, полными веры и надежды.

— Мама, ты простишь меня? — прошептала она, стыдливо потупив глаза. — Я это сделала во имя спасения… Я даже не знала, что у них был приказ взять меня живой…

— Ты осталась все такой же глупенькой, если думаешь, что я могу судить о таких вещах сейчас! — она слегка отстранила от себя Ауриану, чтобы как следует, по-матерински оценить ее. — Ты здесь, мы обе живы и снова вместе на земле… Безмерны милости великой Фрии!

Сердце Аурианы сжалось от сострадания. При мысли о том, какие муки пришлось пережить ее матери, лицо Аурианы омрачилось.

— Не изводи себя понапрасну, — просто и уверенно произнесла Ателинда. — От этого не умирают. Я уже стара, и ничто не может напугать меня. А ты выглядишь хорошо, просто замечательно.

— Да, здесь кормят неплохо, мама, — сказала Ауриана, стараясь придать своему голосу жизнерадостность и непринужденность. — Да и камеры здесь вполне сносные… И взамен за это от тебя требуют лишь одного — время от времени убивать кого-то на потеху публике.

Ателинда резко махнула рукой, показывая этим жестом, что теперь, когда со школой и Римом покончено, не стоит больше говорить о неприятных вещах.

— Весь этот город кишит презренным отродьем. Почему боги позволили им расплодиться? Вся Средняя Земля заполнена ими. Я ничего не понимаю. Ну да ладно. Не обращай на них внимания, боги презирают их, — она заботливо погладила рукой волосы на голове дочери и, несколько понизив голос, пророчески вымолвила. — Боги благоволят к тебе. Ты отомстила за Бальдемара! Небеса расступились, когда ты выдавила жизнь из этого чудовища, и я увидела Бальдемара. Он сидел на высоком кресле. Ты женщина или львица?

— Самое необъяснимое в этом было то, что смерть Одберта ничем не отличалась от других смертей, — сказала Ауриана. — Это была всего лишь еще одна смерть, такая же, как твоя или моя. Или какого-нибудь жаворонка.

— Не говори богохульных слов. Не нарушай спокойствия небес в такой день. Как неожиданно сбылось пророчество, сделанное при твоем рождении! — догадка блеснула в глазах Ателинды, она обеими руками взяла лицо Аурианы. — Твоя душа горит двойным светом. Ты зачала дитя?

— Да.

Ателинда долго всматривалась ей в глаза, осмысливая эту новость.

— Да благословится душа его! У этого ребенка будет душа Арнвульфа, я знаю точно… Такая маленькая душа, легкая, как дуновение ветерка. Такая короткая жизнь…

Их перебил стражник.

— Ауриния, ты должна собираться. Нам поручено сопровождать тебя до дома Марка Аррия Юлиана. Бери свои вещи и иди за нами.

Ауриана стала собирать свои скромные пожитки — корзину, в которой они с Сунией хранили еду, присылаемую Марком Юлианом, терракотовый кувшин для воды, коричневый шерстяной плащ, тяжелый от въевшейся в него грязи. Связка папирусов с нацарапанными на них любовными посланиями от поклонников. И вдруг она остановилась. Нет, брать эти вещи с собой — значит, цепляться за старое. Она не возьмет ничего, кроме того, что на ней, да связки рунических палочек, обернутых белой тканью, что висели у нее на поясе. В новый мир следовало вступать с пустыми руками, как новорожденный.

Дверь камеры захлопнулась, и их маленькая процессия двинулась по коридору. Ауриана ступала очень осторожно. Да, каждый шаг приближает ее к свободе, но ведь сколько раз она сталкивалась с подлостью и подвохом. Это оставило где-то в закоулках ее сознания крохи недоверия. Казалось невероятным, что теперь никто не может преградить ей путь, что она вольна идти куда ей вздумается. Она с горечью подумала о том, как глубоко въедается в человека рабство, проникая до мозга костей. Даже такой простой поступок, как взять и выйти из главных ворот школы, казался противозаконным и противоестественным, словно хождение рыбы по берегу.

В последний раз она спустилась по каменным ступенькам из Второго яруса. Когда они оказались на первом этаже и проходили мимо тренировочной арены, зиявшей своей огромной пустотой, Ауриане показалось, что там витает злой дух, состоящий из темноты и боли. Как много людей перебывало здесь по пути к смерти! Ауриана обернулась и посмотрела назад. У нее возникло ощущение, что она забыла что-то. Затем она поняла, что кто-то испытующе смотрит ей в спину. Этот взгляд, строгий и добрый, был ей знаком. Он принадлежал Эрато и с тревогой наблюдал за ней, желая ей добра. В школе он был единственным человеком, о чьей смерти она долго и глубоко скорбела. Мысленно она сказала его духу: «Прощай, мой славный друг!» И пошла к выходу.

Впятером они вышли на улицу. В небе занималась заря. Это Фрия открывала свои глаза. Камни мостовой под ногами казались Ауриане ложем возлюбленных. Все в этом мире ждало ее прихода и радовалось ему. Из высоких окон на нее смотрели эльфы и феи. В слабом предутреннем свете вода уличных фонтанов играла и искрилась, словно там плясали духи в бронзовых доспехах. Каждый перекресток казался дорогой в новый мир. Эта Срединная Земля обладает какой-то странной привлекательностью. Сердце так и замирает от неожиданных и быстрых поворотов здешней жизни, и никогда не знаешь наперед, что может случиться с тобой через час или даже через минуту.

«Авенахар, никто на свете больше не сможет разлучить нас. Знаешь ли ты, что я скоро вернусь к тебе? Ты уже достаточно взрослая, чтобы постигнуть волшебство полей. Скоро мы все будем расти на одной почве. Моя судьба войдет в плоть того, кому еще расти. Любая судьба — это скелет, основа, от которой нас невозможно отделить. Неужели мне это стало наконец понятно? Я, которая так не любила Рамис, теперь проповедую ее учение».

Они поднимались на Эсквилинский холм по старой каменной лестнице с потрескавшимися ступеньками, заросшими травой и сорняками. Оказавшись наконец перед особняком Марка Юлиана, Ауриана увидела распахнутые настежь двери, украшенные гирляндами цветов, и глаза ее наполнились слезами радости.

* * *

Марк Юлиан проснулся, и на него сразу же пахнуло успокаивающим ароматом лечебного благовония, шедшего из специального окуривателя. Это был аромат сладкого бальзама, листьев розы и александрийских стручков. Тупая, мозжащая боль в спине уменьшилась и стала терпимой благодаря густому отвару, который дал ему Анаксагор. Это снадобье было приготовлено из макового сока и белены. Оно отличалось очень сильным действием. Когда Марк Юлиан спал под его воздействием, ему казалось, что он лежит где-то на облаках. Он попытался пробиться глазами сквозь пелену, мешавшую видеть, но не смог и опять соскользнул в приятную дрему.

Кто-то осторожно и ласково трогал его волосы, причем, как понял Марк Юлиан, это происходило уже в течение некоторого времени. Может быть, какая-нибудь собака или кошка, забравшись в спальню обнюхивают его?

Марк Юлиан решил заставить свой мозг работать, надеясь, что это поможет ему рассеять туман перед глазами. Он стал вспоминать, как и кто внес его в эти покои его собственного дома. Кто открыл дом, убрал его, вызвал Анаксагора, ему было неизвестно. Он предположил, что скорее всего это сделал Петроний. Затем Марк Юлиан вспомнил, как на вторую ночь после убийства Домициана к нему за советом пришел Нерва. Он сидел рядом с Марком Юлианом, лежавшим на спине, и их окутывали клубы лечебного дыма. Анаксагор промывал его раны миррисом, растворенном в вине, а они обсуждали первоочередные меры, которые следовало принять новому Императору и его правительству. Марк Юлиан вспомнил также о своей просьбе немедленно освободить Ауриану. Все ли было сделано? Даже сейчас он опасался, что какой-нибудь злой рок мог отнять ее у него. Почему ее до сих пор не привели к нему? Лишь после того, как это случится, он сможет спокойно перевести дух.

Опять он почувствовал, что кто-то тревожит его волосы. Кто был с ним сейчас? И кто впустил этого человека или животное? Раздражение придало ему силы разлепить ресницы.

И он увидел пару серых глаз, которые с огромной тревогой и болью вглядывались в него. Эти глаза, полные нежности и любви, почти ощутимо прикасались к нему, ласкали его.

— Ауриана! — произнес он охрипшим и тихим голосом, на глазах у него выступили слезы, но он даже не пытался скрыть их. — Это действительно ты? Та, кто дороже жизни для меня!

Его неуверенная рука потянулась вперед. Он хотел обнять ее за шею и привлечь к себе, но лежа на животе, ему было весьма затруднительно это сделать. Даже самое слабое и незначительное движение причиняло ему невообразимые мучения.

Ауриана осторожно взяла его руку и нежно положила туда, где она лежала, не сводя с него глаз. Оба чувствовали в этот момент близость к богам, словно им довелось увидеть в храме какое-то небольшое, тайное чудо.

— Прости меня! — сказала она наконец. Ее голос звучал глухо и с хрипотцой, и Марк Юлиан догадался, что она плакала. — Я разбудила тебя. Мне нельзя было этого делать.

— А мне кажется, что я так и не проснулся. Вероятно, это происходит во сне. Он пройдет, и ты исчезнешь, — Марк Юлиан улыбнулся. — Только посмотрите на нее! Из всех этих жутких передряг ты вышла почти без потерь, не то, что я. Тебе повезло, моя маленькая плутовка, а я не могу даже на ногах держаться. Зато ты выглядишь по-прежнему, и это несмотря на то, что совсем недавно избавила мир от присутствия одного бешеного бегемота! По тебе этого даже не скажешь.

Ауриана улыбнулась, выслушав эти комплементы. Тревога, которая не оставляла ее с самого первого момента, когда она вошла и увидела Марка Юлиана, лежавшего в забытьи, стала рассеиваться и уступать место умиротворенности, похожей на ту, что она испытала после рождения Авенахар. Затем она кивнула на дверь, через которую иногда входил и выходил Анаксагор.

— Мне не по нраву этот человек. Кто-то схватил его душу и бросил в негашеную известь. А лечит душа — одного знания растений недостаточно. Но хвала Паркам, он обещает, что ты будешь жить и к тебе вернется сила. Но случится это благодаря Фрии, а не ему!

Такое безаппеляционное суждение о самом знаменитом враче во всех греческих провинциях вызвало у Марка Юлиана веселую улыбку.

— Но у меня нет другого выбора… Слишком многое зависит от меня. Однако, как бы то ни было, мне не придется в скором времени встретиться с Домицианом лицом к лицу. Он в Гадесе, а я здесь. Меня вполне устраивает это расстояние между нами.

Ауриана слушала Марка Юлиана и все ближе подвигалась к нему всем телом, словно изнемогла от любви и была не в состоянии сидеть прямо. Нежно, но настойчиво она искала его губы своими и, наконец, нашла. Этот поцелуй заключал в себе все: приветствие, обещание, утешение. Это соприкосновение носило настолько интимный характер, что Ауриана задрожала всем телом. Ей вдруг показалось, что они лежат рядом, прикасаясь друг к другу обнаженными телами. Наступила тишина, наполненная особым значением для двух любящих сердец. Затем, словно очнувшись от прекрасного сна, Ауриана решила рассказать Марку Юлиану обо всем.

— Марк, есть две важные новости, которые я обязана тебе сообщить. Одна радостная, во всяком случае, я надеюсь, что она обрадует тебя. А вторая слишком серьезная…

Она замолчала. Что-то вдруг насторожило ее. Нахмурившись, она взяла одну из ступ Анаксагора и стала рассеянно трогать пальцем ее гладкую поверхность.

— Сейчас мне не следует говорить тебе об этом! — наконец решительным голосом заявила она.

— Ты поступаешь нечестно. Сначала возбудила мой интерес, а теперь отказываешься его удовлетворить, — Марк Юлиан улыбнулся. — Неудовлетворенное любопытство замедляет лечение. По-моему, Анаксагор написал по этому поводу целый трактат.

— Но это может сильно взволновать тебя. Я не знаю…

— Мне даже трудно представить себе, что ты можешь сообщить мне такого страшного… Если только… Может быть ты решила не ехать со мной? Ты это хотела сказать, Ауриана?

— Нет! Всем своим сердцем я хочу отправиться с тобой и собираюсь это сделать! Но ты должен знать… — она замолчала, положила на место каменную ступу и внимательно посмотрела ему в лицо. — Через пять месяцев нас будет трое.

В глазах Марка Юлиана мелькнуло смятение. Он опустил веки и отвернулся.

— Нет границ бесчеловечности судьбы! — послышался его шепот.

Острая тревога заполнила сердце Аурианы.

— Ты не хочешь детей от меня?

— Не будь смешной! Конечно, я хочу, чтобы у нас были дети. Но все эти месяцы ты была одна… Ты билась с Аристосом, а у тебя под сердцем уже был ребенок. Меня даже оторопь берет, когда я подумаю, что могло с тобой случиться! Это ужасно. Ты должна была известить меня об этом.

— Но тогда мне бы пришлось обо всем рассказать Эрато. Да и ты бы обязательно помешал моему поединку с Аристосом.

— Да, уж это точно. Я бы остановил это безумие. Мне следовало быть с тобой, а я…

— Что сделано, то сделано. Все окончилось хорошо. Исполнилась воля богов.

— Ребенок… — задумчиво произнес Марк Юлиан. — Твой, мой… Совершенно новая жизнь… и с ней возникнет тысяча разных проблем, которые нам придется решать вместе…

Он заботливо обнял Ауриану и прижал ее к себе, хотя это стойло ему немалых усилий.

Ауриана почувствовала себя на седьмом небе от счастья.

— Все объясняется достаточно просто, Марк. Горная рысь долго стерегла добычу и наконец дождалась своего. А теперь она собирается залечь в укромное местечко, чтобы ощениться и выкормить выводок. Что еще ожидать от дикой, отсталой женщины?

— Так значит я должен поскорее сделать эту дикую женщину своей женой.

Теперь настала очередь Аурианы испытать неловкость, и Марк Юлиан по ее глазам понял, что его желание не вызвало у нее особого восторга.

— В чем дело на этот раз? — тихо поинтересовался он, нежно улыбаясь.

— Ты подвел меня к ответу на очень щекотливый вопрос, — она слегка отстранилась от Марка и посмотрела ему в глаза. — Я не должна говорить об этом сейчас.

— Но ты же знаешь, что я думаю о наших отношениях.

— Ну ладно. Все равно рано или поздно ты бы узнал, — она посерьезнела. — Я могу ехать с тобой. Я могу жить с тобой в одном доме. Но я не могу быть твоей женой.

— Да, с тобой не соскучишься! Рим кишмя кишит женщинами, которые готовы на любое преступление, лишь бы выйти замуж. Они расставляют сети женихам, предпочитая, разумеется, богатых, и при этом у них нет ни малейшего желания обзаводиться детьми. А наша горная рысь ставит все с ног на голову.

— Тебя это обидело?

— Обидело? Нет, скорее удивило, позабавило и опечалило. Что случилось? Ты имеешь виду то, о чем мы говорили ранее?

— Это и кое-что еще. С тех пор, как мы виделись в последний раз… я узнала, что избрана преемницей нашей главной жрицы и однажды займу ее место. Правда, это случится еще не скоро — наша Веледа полна сил и не собирается покидать этот мир в скором времени. Но те, кому суждено отправлять высшие ритуалы Фрии, не должны связывать себе руки ее высшим даром — земной любовью. Наши боги презирают эту постоянную связь между мужчиной и женщиной. Это все равно, что сковывать их вместе кандалами. А разве ваша Диана думает иначе? Брак — проклятие новых времен, которые принес с собой век железа.

— Та моя часть, которая служит философии, прекрасно понимает тебя. Нет цели выше, чем поиск божественной истины. Но в остальном мне это решительно не нравится. Безбрачие порождает много проблем. Например, с наследованием имущества, с…

— Но это не мешает мне поехать с тобой просто так, как с любимым человеком и остаться с тобой надолго… отлучаясь лишь для участия в наших священный ритуалах.

— Когда я спорю с тобой, мне кажется, что я иду против естественного права человека, нарушаю закон природы. Уговаривать тебя свернуть с твоего пути все равно, что пытаться вырастить дерево на голой скале или скрестить осла с ланью. Мне пришлось в свое время знавать одного человека, философа по имени Изодор, который находился под сильным воздействием Сатурна. Думаю, что он превознес бы тебя как образец человека. Давным-давно в свою предсмертную ночь он просил меня присмотреть за его учениками. Я так и не понял, что он имел в виду, ведь у него не было школы, а его ученики жили в канавах под мостами. Но теперь до меня дошло, что он говорил о тебе.

Ауриана, затаив дыхание, наблюдала за ним задумчивыми, печальными глазами, в которых горел свет убежденности в своей правоте.

— И все-таки я считаю, что наш брак — единственно правильное решение, поскольку здесь затрагиваются интересы третьего человека, нашего ребенка. Будь проклята Немезида — почему в этой жизни все так сложно и запутано, хотя должно быть наоборот?

* * *

Через два месяца они отправились на виллу Марка Юлиана на Рейне. Их поезд выглядел внушительно. Нерва послал в помощь Марку Юлиану большой штат помощников, чтобы он мог успешно трудиться на новом месте в качестве министра общественных работ провинции Верхняя Германия. Эти чиновники в свою очередь прихватили домочадцев и слуг.

Сам Марк Юлиан взял с собой всю свою прежнюю челядь — тех, кого удалось разыскать и выкупить у новых владельцев, разумеется. Ауриане казалось, что с ними отправляется целый город. Повозки растянулись по дороге на необозримую длину.

Ауриана возвращалась домой. Несмотря на это у нее было ощущение, что впереди ее ждут многие тайны. Сможет ли она жить в доме, построенном совсем по-другому или будет чувствовать себя как дикая лошадь в загоне? Примут ли хатты, еще не оправившиеся от войны с Домицианом, ее подарки и помощь или будут презирать ее за то, что она живет с одним из ненавистных чужестранцев?

Когда-нибудь ей придется отлучиться, чтобы изучить искусство жрицы, но будет ли она по-прежнему желанна для Марка Юлиана после своего возвращения?

Но странно было то, что эти вопросы не беспокоили ее, а наоборот, скорее доставляли удовольствие, словно жизнь без них была бы для нее скучной и постылой.

Скоро они оказались в стране ее предков, где Ауриане было известно название всех трав. Она чувствовала знакомые души деревьев. Часто, когда вся процессия останавливалась в сумерках на привал, она взбиралась на какую-нибудь возвышенность, иногда с Марком Юлианом, иногда с Сунией и всматривалась в знакомые холмы, рощи, перелески, ручьи, овраги. Она терпеливо ждала, чтобы родная земля узнала ее.

Сначала она ощущала мрачную настороженность и холодное безразличие, но шли дни, и постепенно в порывах ветра стала чувствоваться заботливая ласка, а в осеннем шорохе листьев слышались приветствия вязов, дубов и рябин.

Они помнили ту, которая любила их.

Что же изменилось? Внешне почти ничего, но это кажущееся спокойствие скрывало в себе катаклизмы. Целые государства возвышались и рушились.

Многие скажут: как все это удивительно и необычно!

Ее доставили в Рим в рубище, закованной в цепи, на простой телеге, а уехала она оттуда в позолоченной карете.

Природа не объясняет ничего, но и не удивляется ничему и поглощает всех людей после смерти. Природа одевает нас, а затем снова обнажает, словно землю, которая бессчетное количество раз переходит из зимы в лето, и наоборот.

«Но теперь я знаю, что вы, и зима, и лето, неразделимы».

КОНЕЦ КНИГИ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Церера — богиня полей, земледелия и хлебных злаков. Ежегодно 19 апреля отмечался праздник священной троицы — так называемые цериалии. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Герма — первоначально символ Гермеса в виде столба с грубо, а иногда тщательно обработанной головой и половыми органами.

3

Фидий — древнегреческий скульптор периода высокой классики, современник Мирона и Парменида. 5 век до н. э.

4

Зенон Элейский — греческий философ, ученик Парменида, основатель субъективной и понятийной диалектики. Зенон из Китона — греческий философ, основатель стоической школы. Автор, скорее всего, имел в виду Зенона из Китона.

5

Эсквилин — один из семи холмов Рима. Первоначально там находилось кладбище для бедняков. На западном склоне были сооружены Золотой дворец Нерона и термы Траяна. На восточной стороне располагались большие сады богатых римлян.

6

Эдил — городской магистрат. В обязанности эдилов входили надзор за строительством, состоянием улиц, храмов, рынков, раздача хлеба, проведение общественных игр и охрана государственной казны.

7

Конкордия — древнеримское божество, олицетворявшее согласие граждан государства Изображалась в виде зрелой женщины, державшей в левой руке рог изобилия, а в правой — оливковую ветвь, иногда чашу.

8

Самниты — италийские племена, населявшие центральную и южную часть Аппенин. В 88 году н. э. они получили права римских граждан.

9

Приап — бог плодородия.

10

Дакия — страна даков, примерно соответствующая современной территории Румынии.

11

Всадники — в Древнем Риме второе сословие после сенаторов с имущественным цензом 400 тысяч сестерциев. Впоследствии развилось в римскую денежную аристократию. Его представители в императорскую эпоху занимали высокие и доходные должности в администрации.

12

Домициан повелел, чтобы его именовали еще и богом.

13

Таблиний — в римских домах примыкавшая к атрию комната, служившая вначале спальней, а затем столовой. Сообщался с атрием большой дверью и имел вид открытой эскерды, а при наличие атрия и перистиля становился проходной комнатой, ведущей во внутренние комнаты.

14

Патрон — патриций, бравший под свою защиту отдельных лиц, становившихся клиентами. Римское право ставило всех вольноотпущенников под патронат своего прежнего господина.

15

Латрина — туалет.

16

Ниобея — дочь царя Тантала, жена царя Фив Амфиона. Гордая своими детьми, а у нее было семь дочерей и семь сыновей, она смеялась над богиней Лето, родившей только двух сыновей — Аполлона и Артемиду. В отместку за стыд, причиненный его матери, Аполлон вместе со своей сестрой Артемидой поразили стрелами всех детей Ниобеи. От горя она окаменела и была превращена Зевсом в скалу, источающую слезы. Ее образ стал символом надменности и невыносимого страдания. В данном случае сравнение автора не совсем удачно.

17

Исида — египетское божество материнства, изображавшееся в человеческом облике. Почиталось и за пределами Египта, во всей Римской империи.

18

Апиций М. Гавий — известный чревоугодник времен императора Тиберия. Промотав большую часть своего состояния, покончил жизнь самоубийством от страха, что не сможет вести жизнь на подобающем уровне. Его именем назывались различные блюда.

19

Ростры — носы кораблей, взятые в качестве победных трофеев. Им обычно украшали ораторскую трибуну в римском форуме.

20

Гипербореи — живущий по ту сторону северного ветра Борея легендарный народ, пребывающий в вечном блаженстве на крайнем Севере. Согласно греческим поверьям Аполлон Дельфийский на зиму оставался у них.

21

В VII в. до н. э. у римлян была проведена реформа календаря, и к десяти месяцам добавилось два новых — януариус и фебруариус. Эта реформа была попыткой перейти на упорядоченный лунный календарь по греческому образцу. Продолжительность года была принята равной 355 суткам. Суеверные римляне не любили четных чисел, считая, что они приносят несчастья. Поэтому из двенадцати месяцев четыре (мартиус, майус, квинтилиус и октобер) получили по 31 дню, семь по 29 дней и лишь один, фебруариус, имел 28 дней.

Тогда же римляне выработали своеобразный способ подсчета дней в месяце. Первые дни месяца назывались календами. Седьмой день в четырех долгих месяцах и пятый в восьми остальных назывался ноном. Ноны приближенно совпадали с первой четвертью фазы Луны. Пятнадцатое число (полнолуние) в долгих и тринадцатое в коротких месяцах назывались идами. День перед календами, идами и нонами назывался кануном. При этом римляне считали дни не вперед, как это делаем мы, а в обратном направлении: столько-то дней осталось до нон, ид или календ (включая их). Так, 2 января — это четвертый день от нон, так как в январе ноны наступали 5 числа, 7 января — это четвертый день от ид. Январь имел 29 дней, поэтому идами в нем называлось 13 число, а 14-е было семнадцатым днем до февральских календ.

22

Асс — мелкая медная монета весом около одиннадцати граммов.

23

Менады (греч.) — безумствующие спутницы бога Диониса, почитавшегося также под именем Вакха. Поэтому их называли вакханками. Во время культовых шествий Диониса размахивали факелами и тирсами, в безумном танце устремлялись в леса и горы. В экстазе они терзали детенышей зверей и пили их кровь.

24

Палла — древнеримское женское одеяние.

25

Клитемнестра — в греческих преданиях дочь Тиндарея и Леды, сестра Елены и Диоскуров, жена Агаменона, мать Хрисофемиды, Ифигении, Электры и Ореста. Была убита Орестом, мстившим за убийство ею Агаменона.

Content

Донна Гиллеспи
Несущая свет
Том 3

РИМ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Примечания