Шамай Голан

Последняя стража

Моим родным, погибшим в Катастрофе:

отцу Шломо Гольдштейну

матери Симе Гольдмахер

любимой сестренке Шейнделе

бабушке Дворе Гольдмахер

Герои романа являются литературными персонажами и любые совпадения с реальными лицами случайны

Неумирающий росток над пропастью…

В романе Шамая Голана «Последняя стража» речь идет о Катастрофе. Но вы не найдете здесь описания поездов, везущих обреченных на гибель евреев в лагеря смерти или стоящих у входа в крематорий. События романа вершатся на дорогах скитаний евреев, пытающихся сохранить человеческий облик, на лесоповале в морозных провалах Сибири, на тяжких работах мотыгой недалеко от Ташкента… Нет здесь грохота боев, жестокости солдафонов. Картины убийств и крови, обагряющей землю, далеки от нас. Но мы все время не выходим из зоны тихой смерти, долгой агонии страданий от голода, холода, инфекций, безмолвного угасания жизни. У Катастрофы множество ликов.

Этот – один из них.

Героя романа Война застает ребенком, и он мужает к концу ее. Автор рисует, главным образом, внутренний мир мальчика, зеркало его души, в котором отражаются внешние события. Сами по себе они не столь важны. Важно отношение мальчика к ним, размышления его о войне, смерти, о спорах родителей по поводу религии и веры. Время в романе развивается многопланово и неоднозначно, хотя хронология выдерживается, но мера развития и осознания событий определяется силой эмоций и ограниченным числом близких мальчику людей, уходящих один за другим из жизни.

Надо признать нелегким и удивительным умение автора освободиться от своего взрослого «я» и целиком, не давая себе никаких поблажек, сосредоточиться на мире подростка, который еще не в силах понять то, что происходит вокруг, толкует мир по своему детскому разумению. С привлечением снов, мечтаний, юношеской тоски и нарождающихся страстей, ассоциаций из прочитанных книг и обрывков знаний из времен целостного, а ныне разрушенного мира, мира, в который мальчик хочет верить, надеяться на него и любить. Но он не находит этого мира, а настоящее проходит в шоке и агонии: умирает бабушка, за ней уходит младшая сестренка, отец и мать. Он ищет родственную душу в облике девочки в сиротском доме, девушки в больнице, в учительнице. Но образы эти исчезают и не хотят иметь дела с мальчиком по имени Хаймек.

При всех страданиях, герой романа является цельной натурой, действующей и ведущей себя по законам своего внутреннего мира. Он мечтатель и визионер. Не похож он на многих окружающих его подростков, вертящихся на рынке, научившихся воровать с абсолютно невинным видом. «Странный ты малый, – говорит ему русский мальчик Ваня. – Очень уж наивный… Жаль тебя, мог жить здесь неплохо». Хаймек не принимает окружающее как сухой факт, а видит в нем некие символы, в которых находит защиту и спасение. Эмоционально его отношение к столу на четырех ножках, к кости позвоночника, извлеченной из груды, к золотому зубу матери или апельсиновому раскидистому дереву, изображенному на марке. Такие душевные движения даже война не в силах сломить. Но горько изрекает в минуту глубокого разочарования души: «Нет в мире любви к сиротам».

Еще одно отделяет его от окружающих сирот: иудейство, скрытое в его мыслях, сказания и деяния из отчего дома, память праздников и историй Священного Писания.

Последние страницы книги несут некую искру оптимизма – репатриацию в Израиль. Это излечит его от ран Катастрофы, вернет ему дом и стершийся человеческий облик. Нет здесь попытки сконструировать душу подростка в условиях войны. Главное, здесь искренность автора в создании героя, мальчика 14 лет, репатриировавшегося в Израиль после Второй мировой войны.

«Последняя стража» не роман-странствие, не роман приключений в стиле модерн. Роман этот – жесткое и жестокое описание внешних сил, раздавливающих героя, а вовсе не мир, рожденный воображеним автора. Ему лишь остается найти свой особый взгляд на описываемые события. Мир мальчика Хаймека предстоит перед читателем во всей своей мощи, описан сдержанно, без особого педалирования, что, несомненно, является преимуществом романа.

Великие и страшные события проходят над миром. И во всем этом – так или иначе, больше или меньше, – принимает участие маленький еврейский мальчик, вышвырнутый из теплого родительского дома в Польше на смертельный холод бесконечных дорог эвакуации и бегства, несчастий, бед и потерь – маленький беглец, уцелевший в реке смерти, в которой навеки остались его отец и мать. Сирота, насельник детского дома в Ташкенте для таких же несчастных, с трудом вспоминающий десятилетия спустя сибирские бараки для «спецпереселенцев», объеденных вшами беженцев на станционном перроне Ташкента, и никогда не забывающий голос, долетевший однажды из черной «тарелки», голос Москвы, голос его соплеменника Юрия Левитана: «Война окончена».

Эфраим Баух

Часть первая

Сапоги в луже

Глава первая

1

Хаймек стоял у окна. За окном была улица. По улице шли солдаты. Они шли беспорядочной толпой, пропыленные, грязные, в изодранной форме. Под ногами у солдат валялись «конфедератки», но никто не наклонился, чтобы поднять их. Покрытые грязью сапоги равнодушно наступали на них и шли дальше.

Польская армия отступала. Подобно волне, солдаты накатывали на площадь, словно соревнуясь в беге. Иногда то один, то другой оборачивались на мгновенье быстрым, стремительным движеньем, но уже в следующую секунду новая волна подхватывала их и относила в общую толпу. Один такой солдат остановился прямо под окном, у которого стоял мальчик. Через лоб у солдата шла пропотевшая, с пятнами крови повязка, лицо обросло темной и редкой щетиной. Он поправил повязку, и Хаймек увидел, что глаза солдата закрыты. Мальчику показалось даже, что солдат спал – вот так, на ходу. Но нет – веки, словно налитые свинцом, поднялись. Снова упали и опять приоткрылись. Солдат тряс головой, словно вынырнул из-под воды. Через мгновенье очередная волна унесла его.

Солнце стояло высоко над отступающей армией. Мальчик видел, как шевелятся губы солдат, шепчущих одно единственное слово, повторяемое тысячами пересохших губ – «Воды»… это слово парило над разбитым войском, подобно безжалостному солнцу. Стояло, как пыль. И шло, вместе с солдатами. Тащилось по пятам за толпами потерпевших поражение. Но его, этого слова, никто не слышал.

Или все-таки слышал? Ядвига, жена дворника. Она засеменила в дом и вынесла ведро с водой, сунув его в первые же протянувшиеся руки. Как живое существо, ведро двинулось по рядам. Драгоценная жидкость выплескивалась на дорогу. Ее черпали ладонями, ее пили через край, кто-то попытался опустить в ведро голову. На глазах у дворничихи ее ведро уплывало от нее все дальше и дальше, пока не исчезло совсем. Еще какое-то время старая Ядвига стояла, не двигаясь, губы ее беззвучно шевелились. Потом она окинула взглядом как-то враз опустевшую площадь и побрела в дом.

Теперь над миром воцарилась тишина. Та же, что всегда была здесь, до того, как пришли солдаты. И которая будет еще долго, после них. Казалось, весь городок – с его домами под красными черепичными крышами и церковью в конце улицы, с крестами над церковной кровлей, со зданием суда, украшавшем дальний конец площади и с людьми, затаившими дыхание в своих домах за железными затворами, все замерли в ожидании чего-то. Но чего…

Вся семья Хаймека собралась в большой комнате. Стоя у окна, мальчик рассматривает их, словно видит впервые. Вот отец. Он сидит в дальнем конце стола в торце, ломая пальцы, и мальчик слышит, как пальцы хрустят. За все это время отец не произнес ни слова. Лишь иногда он вздыхает, и тогда вместе со вздохом до мальчика долетают обращенные к небу слова молитвы, почти неслышные здесь, на земле. Мать держит на руках Ханночку. Молча стоит, прислонившись к стенке. И маленькая Ханночка у нее на руках тоже молчит.

А мальчик переводит взгляд на бабушку. Бабушка лежит в кровати. На ее морщинистом лице живы только глаза, которые непрерывно движутся то в одну, то в другую сторону. Мальчику очень хочется сейчас быть поближе к отцу, и он уже собрался, было попросить у него разрешения присесть с ним рядом, но что-то удерживает его и он остается стоять там, где стоял – у окна с наклеенными крест-накрест полосками бумаги.

Скосив глаза, он смотрит на здание суда. Обычно там весь день торчал коротышка-полицейский в синем мундире с дубинкой в руках, но сейчас не было ни его, ни дубинки. Площадь была абсолютно пуста. И это была та самая площадь в центре городка, которая еще несколько дней тому назад буквально кишела сотнями людей, разговаривала, кричала, шумела на сотни голосов, выставляя на продажу весь мыслимый и немыслимый свой товар.

Сейчас над нею царствовала напряженная тишина.

В последний раз метлы прошлись по ее булыжникам вчера – острые глаза мальчика разглядели большую кучу свежего конского навоза. Над огромной лепешкой уже роились тучи навозных мух, сверкая прозеленью в свете холодных осенних лучей солнца. Огромный кот с черными пятнами на боках, осторожно ступая, передвигался мягкими прыжками через пространство площади, готовый в любую минуту пуститься наутек.

Внезапно послышался грохот мотоцикла, а затем появился и сам он, за ним второй и третий. Они пронеслись по той же самой улице, по которой еще недавно шли отступавшие польские солдаты. На каждом водителе была низко надвинутая каска, за спиной торчали автоматы. По улице мотоциклы пронеслись с головокружительной скоростью, затем вырвались на простор площади, запрыгали на ее булыжниках, сделали один круг, другой – и исчезли так же стремительно, как и появились.

Отец перестал хрустеть пальцами и теперь, не переставая, барабанил ими по столу, продолжая шепотом читать молитву. Пальцем он поманил мальчика, указав ему место рядом с собой. Хаймек послушно подошел к столу и сел, но хватило его ненадолго, и через несколько минут он уже снова стоял у окна. Толстый кот, управившись со своими делами, неторопливо возвращался обратно, всем своим видом показывая, что никуда не спешит. «Странно, – подумал мальчик, – если бы кот вдруг поднялся и пошел бы по площади на задних лапах, он точь-в-точь был бы похож на Абрашу». (Абраша был сыном раввина).

Кот подошел к навозной куче и спугнул сидевших на ней мух, которые взмыли в воздух. Усевшись поудобнее, кот задрал морду и огласил площадь долгим прерывистым воплем, звуки которого были слышны даже сквозь плотно закрытые окна. За окнами, прилипнув к стеклам, белели искаженные лица. Картина была мрачноватой…

Вновь затарахтели мотоциклы, заставляя окна дребезжать. Немцы возвращались. Тотчас же человеческие лица исчезли, словно какая-то невидимая волна смыла их.

Первым выскочил на площадь мотоцикл с коляской. Хаймек, прижавшись к оконной раме, остался невидим, но сам видел все. На немце, сидевшем в коляске, была отливающая синевой фуражка с идущим наискось козырьком. Мальчик удивился тому, что эта фуражка не слетела с головы немца на полном ходу. «А если бы слетела, – подумал он. – Например, от сильного ветра. Интересно, остановился бы мотоцикл, или нет?»

Немец сидел в коляске совершенно неподвижно, словно прибитый гвоздями. Он смотрел прямо перед собой, и за все время даже не пошевелился.

«Мотоциклы у немцев, – подумал мальчик, – это вещь. Немецкие мотоциклы… они такие… красивые. Завтра пойду вместе с Цвией и разгляжу их получше. Когда мотоцикл мчится, колеса у него словно не крутятся. Вот странно…»

Внезапно душераздирающий вопль заставил всех вздрогнуть еще раз. И снова все стихло. Отец замер, перестав раскачиваться. Даже бабушка встрепенулась и приставила к уху ладошку горсткой.

«Это кот», – промелькнуло в мозгу у Хаймека, и он совсем вдавил нос в оконное стекло. Но отцовская рука, словно клещами ухватила его за штаны и оттащила к столу. Мать впилась взглядом в лицо мужа. Девочка на ее руках заплакала. Она уже знала слово «мама» и теперь повторяла его: «Мама… мама…» Бабушка, оторвав голову от подушки, недоумевающе сказала:

– Кто это так орет? Что случилось?

– Они задавили кота, – сказал мальчик.

– Какой еще кот на нашу голову? – сказала бабушка, оживившись. – Кот-обормот… – Голова ее была чуть видна из впадины на подушке, словно из пещеры.

У отца лицо было белее муки.

– Это Германия, – сказал он загадочно и перестал молиться. Его рука искала, что бы ухватить. Хаймек уклонился, и рука отца тут же стала мять хлебные крошки, рассыпанные по поверхности стола.

Мухи по-прежнему осваивали навозную кучу на площади. Солнечные лучи, падая на зеленые спинки, окрашивали их золотом. Взвившись в воздух, они устремились теперь к кровавому пятну, бывшему еще недавно котом. Их прозрачные крылышки трепетали.

Хаймек смотрел на мух. Он их ненавидел. Почему кот бросился под колеса мотоцикла, а не убежал? Офицер в коляске все так же смотрел прямо перед собой, словно ничего не произошло.

– Куда ты смотришь? – спросил папа.

– Это тот, что убил кота, – сказал Хаймек, словно продолжая прерванный разговор.

– Так, – сказал папа и посмотрел на свои руки, которые безостановочно мяли и месили крошки. Мякоть уже приняла форму филактерий, что по утрам папа, молясь, накладывает на голову и руку.

– Почему он это сделал?

Папа продолжал давить на мякиш.

– Почему, папа?

– Отстань от отца со своими глупостями, – сказала мама, и Хаймек понял, что она сердится.

Бабушка заворочалась в своей постели и вдруг приподнялась на локтях.

– О чем он спрашивает? – поинтересовалась она у мамы. Но выслушать ответ у нее уже не было сил, и она снова погрузилась в перину.

Мальчик думал о своем. Этот немец… он хуже полицейского с его дубинкой. И еще он подумал, что хорошо было бы, если бы этот немец убрался отсюда куда-нибудь…

Но немец не убирался. И даже наоборот. Словно на помощь ему, появились огромные, под зелеными тентами, грузовики, наполнив весь город рычанием своих моторов. Они неторопливо объехали всю площадь и остановились прямо посредине, образовав прямую линию, и тут же из них посыпались солдаты в зеленых касках, с ранцами за спиной и оружием в руках. Как и машины, они выстроились ровными рядами. От их вида почему-то бросало в ужас. Мальчик почувствовал, как страх сжимает ему сердце. Он хотел отойти от окна, но не мог. Стоял и смотрел. Одна шеренга стояла как раз в том месте, где был раздавлен кот. Солдатские сапоги, подкованные гвоздями, стояли в кровавой каше. Зеленые мухи бесстрашно садились теперь на сапоги.

Мальчик смотрел.

Офицер выбрался из мотоциклетной коляски и встал на бетонную ступеньку, окружавшую водонапорную колонку. Спина его опиралась на ржавый рычаг, лицо было обращено прямо к окну, за которым притаился Хаймек. Мальчику казалось, что офицер видит его.

Офицер что-то крикнул, после чего достал монокль и вставил в правый глаз. Затем вытащил из планшета лист бумаги, который показался Хаймеку необыкновенно белым. Тяжелый лающий голос забарабанил по стеклам, проникая сквозь закрытые ставни, проникая внутрь сквозь самые незаметные щели. Стройными рядами, не шевелясь, стояли серо-зеленые солдаты, не шевелясь, не двигаясь – за спинами ранцы, в руках винтовки, на головах зеленые каски. Солнце лежало на касках причудливыми пятнами. Мальчику казалось, что он видит нарисованную картину. Или сон. Только не явь.

Хаймек слышал слова – отдельные и по нескольку вместе, но, увы, не мог понять, о чем идет речь. Но и от окна он не мог отойти. Его словно заколдовали. Он смотрел на офицера, то и дело заглядывавшего в лист белой-пребелой бумаги, он видел неподвижные ряды серо-зеленых солдат. У него кружилась голова. Он стоял у окна с раскрытым ртом. Он все видел, но ничего не понимал. «Может быть, это и есть те солдаты из страшной сказки, которую когда-то рассказывала бабушка – у них сердца из железа, а тело из свинца». А потом он подумал вот о чем: «А что, если одна из тех зеленых мух, что сначала сидели на навозной куче, а потом перебралась на кровавую кашу, что осталась от кота – что, если одна из этих мух сядет вдруг солдату на нос – он прогонит ее, или так и останется стоять недвижим?»

Офицер закончил читать и убрал бумагу. Вынул из глаза монокль и, резко повернувшись всем туловищем, отдал короткую, резкую команду.

И мальчик увидел чудо: солдатские зеленые прямоугольники вдруг ожили и рассыпались. Они больше не казались единым целым. Квадраты разбились на более мелкие фигуры, а те в свою очередь на еще более мелкие. Вместо стальных рядов площадь заполнили люди в серо-зеленых мундирах. И все. Колдовство исчезло. Солдаты жестикулировали, похлопывали друг друга по спине, болтали и смеялись. «Как самые обыкновенные люди, – подумал мальчик, и эта мысль почему-то обрадовала его. – После обеда спущусь и подойду к ним», – решил он и отошел от окна.

Мама уже стояла у плиты и варила манную кашу для Ханночки. Папа все так же мял хлебный мякиш, только теперь это уже были не филактерии, а усеченные конусы.

– Жаль, что мы не уехали в Варшаву со всеми беженцами, – сказал папа и оставил мякиш в покое. Мама бросила на него быстрый взгляд.

– А что мы забыли в Варшаве?

– Там вся семья.

Мама перестала помешивать кашу. Она выпрямилась, словно от удара, потом шагнула к столу и, глядя на отца сверху вниз, сказала задыхающимся шепотом:

– Нет, Яков. Нет. Кто хочет… Только не я. Я не заставлю своих детей голодать.

– О чем ты говоришь?

– Я знаю о чем. Где беженцы, там голод. Наш дом здесь. Кладовые полны еды. Здесь нам нечего бояться.

Автоматная очередь прервала мамину речь. Стреляли близко, совсем рядом с домом. «На первом этаже», – подумал мальчик и прижался к отцу. Мама умолкла на полуслове. В комнате запахло пригоревшей манной кашей. Хаймек хотел сказать: «Каша горит», но слово застряло у него в горле и никак не хотело выходить. Отец медленно приблизился к окну, выходившему на широкий двор, окруженный другими домами. Хаймек из-под отцовской руки попытался хоть что-нибудь разглядеть, но увидел лишь начищенные сапоги, тут же исчезнувшие через широко раскрытые ворота.

А потом он увидел Шию.

Шия был городским нищим. Его знали все. Мальчишки – и Хаймек не был исключением, любили дразнить его. Теперь Шия сидел на земле, привалившись к воротам и был похож на мешок тряпья. Хаймек видел, как из дыры в виске старого Шии накрапывал кровавый дождик. Кровь стекала по щеке, окрашивая розовым редкую седую бороду.

– Папа, – сказал Хаймек ровным голосом. – Они убили его. Они убили Шию. Они убили его, как…

Мальчик замолчал. Он не сказал того, что хотел. Отец очень рассердился бы на него за такое сравнение.

Когда отец ответил мальчику, голос его звучал торжественно. Словно он читал недельную главу Торы в синагоге:

– Да, – сказал он. Это так. Они его убили. Шию.

Мама сделала несколько быстрых шагов к окну. Ханночка залепетала: «Деда… деда…» и захлебнулась плачем от неожиданной пощечины, первой в ее короткой жизни. Ничего не понимая, она повторяла сквозь слезы: «Деда… деда…» Мать обняла малышку и изо всех сил прижала ее к себе. Потом осыпала поцелуями ее головку, шею, щеки. Хаймек поднял глаза и увидел, что лицо матери все залито слезами.

2

Утром Хаймек спустился во двор. К сновавшим по площади солдатам он еще не осмеливался подойти. Но ему очень хотелось посмотреть вблизи на мертвого Шию. Однако того в подворотне уже не было. Только жирные мухи густо вились над ржавым пятном. Мальчик разогнал мух, топая ногами и размахивая руками. Немца он увидел лишь тогда, когда тот вырос посреди двора. Мальчик вжался в углубление каменной стены. Ему было страшно, но любопытство перевесило страх. Немец показался ему очень красивым. Ладно облегала его отутюженная форма, кожаные ремни портупеи подчеркивали ширину груди, тонкую талию охватывал широкий ремень. На ремне висела кобура. Мальчик подумал, что кобура очень похожа на пистолет, а ведь сам пистолет должен был прятаться где-то внутри. Таким образом получалось, что у немца было при себе не один, а целых два пистолета…

Сейчас он обратил внимание на правую руку немца. Она вдруг ожила и медленно-медленно двинулась куда-то вниз.

«Если бы пистолет был у меня, – подумал мальчик, – моя рука двинулась бы прямо к черной рукоятке, которая торчит из кобуры».

Рука немца двинулась именно туда. То, что его догадка оказалась правильной, почему-то очень обрадовало Хаймека. И он, наморщив лоб, стал думать дальше. «Если немец вытащит пистолет, то совершенно ясно – он будет из него стрелять. Я просто не могу представить, чтобы кто-нибудь вытащил пистолет и не стрелял. Но в кого же он собирается стрелять в нашем дворе?»

Правая рука немца выхватила из кобуры сверкнувший на солнце маслянистой смазкой пистолет, и в эту же минуту мальчик увидел своего отца. Тот быстро шел из хасидской синагоги, «штибла», торопясь пересечь двор и добраться до лестницы напротив. При этом обеими руками он прижимал к себе Тору, завернутую в вышитую занавеску, обычно покрывавшую ковчег. Не только глазами, всем своим существом мальчик видел, как глаза немца вцепились в маленькую фигурку его отца.

«Боже, – только что не вслух произнес мальчик, – боже, этого не может быть. Этот немец собирается выстрелить в моего папу. А что, если он и в самом деле сделает это? Он ведь может в него попасть пулей… он может его даже убить…» И поскольку мальчик этот, Хаймек, не был до конца уверен, что Бог его услышал, он мысленно обратился к немцу.

«Послушай, немец, – сказал он. – Зачем ты хочешь стрелять? Не стреляй в папу, слышишь? Посмотри на себя. Ты такой красивый. А если ты выстрелишь из своего пистолета, Бог на тебя за это очень рассердится. И накажет. Знаешь, как он может наказать!»

Рука немца с пистолетом двигалась медленно-премедленно. Один глаз у немца был прищурен. Мальчик заговорил быстрее, потом еще быстрее, потом еще.

«Погоди, остановись! Это же мой папа! Знаешь, кто он? А-а, ты не знаешь. И откуда тебе знать, ведь ты же не еврей. А мой папа – он… он… он староста в синагоге, в «штибле». Любой еврей в городе знает его. Он заботится обо всех, кто приходит молиться. И евреи очень рассердятся на тебя, если ты будешь в него стрелять. Мой папа – хасид, радзиминский хасид, ты, конечно, этого не знал. В «штибле» висит портрет этого великого мудреца, ребе из Радзимин. Папа сказал, что ребе был знаком с самим Богом. И если ты причинишь папе такую боль, ребе пожалуется Богу, да, да… Ребе попросит, чтобы Бог тебя наказал и тут уже тебе мало не будет. Стой, не стреляй, слышишь. Я же тебе только что все объяснил. Неужели тебе не страшно? И не только ребе попросит Бога, я тоже попрошу. Я буду молиться день и ночь. Я выучу всю Гемару[1]. Да! Я буду читать молитвы без пропусков, произнося отчетливо каждое слово. А по субботам полдня я не буду играть с друзьями и не буду рвать бумагу. О, Господи, прости меня! Я не буду стоять на коленях, не буду свистеть и никогда не буду спать с непокрытой головой. Пожалуйста, Господи! Поторопись и останови руку этого немца!»

Губы мальчика двигались непрерывно, неслышные слова слетали с них, а взгляд метался то к небу, то к немцу.

Звук выстрела оглушил его. Что-то, блеснув, упало у его ног. Он видел, как отец его вздрогнул и из последних сил побежал. Мальчик смотрел на маленький металлический предмет, который крутился у него под ногами. Он поднял его. Это была гильза. Она была еще теплой. Позднее отец скажет ему, что выстрел попал в Тору, и священная книга спасла ему жизнь.

Мальчик, перебрасывая гильзу с руки на руку, думал: «Он все-таки выстрелил. Сейчас начнется. Сейчас с небес сверкнет молния и поразит немца. Я же договорился с Богом…»

Но молния не сверкнула. Грянул второй выстрел, но отец уже взбегал по лестнице, прижимая к груди драгоценную ношу. «Почему нет молнии?» – растерянно думал мальчик. Он посмотрел на окна, выходящие во двор, и увидел белое лицо матери, и ее руки, вцепившиеся в подоконник. «Мама! – закричал про себя мальчик, – мама, прикажи немцу, чтобы он перестал пугать папу. Он ведь может в него нечаянно попасть, и тогда наш папа тоже будет лежать, как лежал нищий Шия…»

Немец тем временем колебался. Отличный стрелок, он с двух выстрелов не попал в эту крысу, в этого вонючего маленького еврея! Ноги сами сорвали его с места. Не выпуская из рук пистолета, он бросился через двор к лестнице, к подъезду, в котором только что скрылся еврей. До слуха мальчика донесся пугающе непонятный громкий крик:

– Хальт! Хальт! Доннерветтер! Ферфлюхтер юде! Ду, швайн, хальт![2]

Мальчик закрыл глаза, моля о чуде.

И чудо свершилось! Не добежав до лестницы нескольких шагов, немец неожиданно остановился и посмотрел на часы. Неохотно сунул пистолет в кобуру, поправил съехавшую набок фуражку, еще раз посмотрел на часы и, медленно ступая, вышел со двора.

Но мальчик-то знал, что это Бог заставил его это сделать!

3

В тот раз, когда немцы пришли и забрали у бабушки все ее доллары, дома не оказалось никого, кто смог бы ее защитить. Точнее, так: отец был дома и мама тоже. Но отец прятался в тайнике за шкафом, куда он взял с собой только книгу Торы. А мама молчала, хотя она и знала немецкий – в отличие от папы. Хаймек был убежден – его мама знала немецкий всегда, еще со времен предыдущей войны, а может быть и еще раньше. Во всяком случае, она время от времени вспоминала ту, предыдущую войну и при этом всегда говорила: «Я отлично ее помню! Тогда тоже были немцы. Ну и что? Культурная нация. В предыдущую войну они хорошо относились к людям. Так что ничего плохого, я уверена, с нами и сейчас не случится».

При этом папа предпочитал прятаться в шкафу вместе с Торой.

Мама говорила еще:

– Немцы – люди как люди. Очень важно говорить с ними на их языке. На языке, который они понимают. Если разговариваете с мужчиной, говорите ему: «Герр». Говорите почаще: «Данке шен»… Немцы очень ценят вежливость. Надо только уметь с ними разговаривать.

Хаймек был уверен, что мама умела.

Но в последнее время мама почти совсем не говорила. При малейшей опасности она замолкала и словно прирастала к табуретке. Садилась на табуретку и молча сидела. Только взгляд ее все время буравил шкаф, за которым прятался ее муж, прижимая к себе Тору.

А у бабушки были доллары. И она их очень любила. Или нет, не так. Она была к ним очень привязана. Когда она думала, что ее никто не видит, она доставала их и по нескольку раз пересчитывала. Она верила, что доллары могут все – точно так же, как отец думал, что все может Тора. Да, доллары. Издалека добирались они до этих мест, из-за гор и морей. Из неведомой страны, про которую Хаймек знал только, что она называлась Америка. Тоненький пакет, проштампованный многими печатями время от времени появлялся из сумки почтальона. Появившись на пороге, почтальон каждый раз спрашивал, может ли он видеть уважаемую госпожу Сару Гольдин. И тут же из своей комнаты, поправляя на голове парик, появлялась бабушка, очень важная. Глядя в эти минуты на нее, можно было подумать, что наступил праздник. Не без кокетства подходила она к почтальону. Глаза ее весело поблескивали, и даже сутулой она почти не казалась.

– Сара Гольдин – это я, прошу пана, – говорила она почтальону, словно видела его в первый раз.

Работник почты тоже играет в эту игру. Он почтительно снимает с головы круглую форменную фуражку, кланяется, смешно переламываясь в пояснице и успевая при этом тайком подмигнуть мальчику, после чего произносит странную фразу:

«Госпожа, не надо слез,

Я вам доллары принес».

Поразительный, все-таки, народ, эти взрослые. Однажды мальчик не утерпел и спросил почтальона – почему он говорит о слезах, когда бабушка, наоборот, получая пакет с печатями, всегда выглядит очень довольной? Почтальон смеялся так, что звенели окна.

– Хаймек, ну какой же ты потешный! Ты знаешь, что такое «рифма»? Ах, ты не знаешь… Тогда спроси у своей мамы. А сейчас не мешай нам, хорошо?

Мальчик про себя повторяет «рифму». А бабушка, как ни в чем не бывало, нагибается и, слюня кончик химического карандаша, выводит свое имя на почтовой квитанции, после чего почтальон протягивает ей долгожданный конверт и снова приподнимает фуражку. У него на голове лысина, очень смешная – гладкая посередине с густыми волосками по бокам, отчего голова похожа на бублик с маком. Уже после того, как передача ценностей из рук в руки закончилась, и бабушка остается один на один с конвертом и сургучными печатями, она вдруг произносит ну совсем как почтальон:

«Больше долларов со мной,

Легче справиться с войной».—

И, высказавшись таким вот неожиданным образом, бабушка прячет конверт между накрахмаленными простынями в бельевом шкафу. Среди таких же конвертов…

А потом пришли немцы и забрали все конверты. Они пришли. А вот человек с головой, похожей на бублик с маком, с тех пор больше не приходил ни разу.

Немцы пришли ранним утром. Мальчик слышал, как прогрохотали их сапоги по лестнице. Затем они стали колотить в дверь, и каждый удар заставлял сердце мальчика трепетно сжиматься. Мама отодвинула засов, прошла в кухню и села на табуретку. Немцы ввалились все сразу. Они ничего не говорили и ни о чем не спрашивали. Похоже было, что они знали, что им нужно. Без лишних слов они принялись переворачивать все вверх дном.

Они заглянули даже – интересно, зачем, в потухшую плиту, открыли все заслонки в печах, выдвинули и вытряхнули все ящики… они даже сорвали обои, на которых распускались яркие розы, они разбросали по полу постельное белье и ходили по накрахмаленным наволочкам и простыням грязными сапогами.

Потом дошла очередь до бабушкиного шкафа. Когда солдат подошел к нему и взялся за резные дверцы, бабушка, раскинув руки, заслонила шкаф и сказала ровным голосом:

– Нет. Сюда нельзя. Это мое, – и указала себе на грудь.

Наступила минута молчания. Мальчик с восхищением подумал о том, какая смелая у него бабушка.

Но на немца, похоже, бабушкина смелость не произвела большого впечатления. Он положил ей на плечи свои руки в кожаных перчатках и надавил с такой силой, что бабушка оказалась на полу. После чего немец погрозил ей кожаным пальцем – точь-в-точь, как делала мама, когда Ханночка начинала капризничать. В следующую минуту он открыл шкаф и один за другим вытащил кучу конвертов. Бабушкины глаза провожали каждое его движение, вплоть до того момента, когда конверты исчезли у немца в сумке. Хаймек заметил, что на глазах у бабушки слезы. Внезапно у него сдавило горло так, словно кто-то сжал ему горло клещами. Неожиданно для самого себя он шагнул к немцу и схватил его за рукав. С немой мольбой взглянул он наверх в бледно-голубые глаза и испугался. В них, этих глазах, не было ничего. Абсолютно ничего.

Мальчик кивнул головой в сторону онемевшей от всего происходящего бабушки, все еще горестно сидевшей на полу, потом дотронулся до сумки в руках солдата и начал бормотать что-то непонятное ему самому, что, по его разумению, должно было звучать по-немецки и быть понятно солдату – если не сами слова, то хотя бы выражение их и тон. Мальчику казалось, что он говорит с немцем на языке, во всем мире понятном только им двоим.

Немец, не меняя выражения глаз, осторожно освободил свой рукав и начал его отряхивать, словно счищая с него какую-то грязь или насекомых. А потом, не торопясь, затянул ремешки на своей сумке.

Мальчик был смущен. И обескуражен. Что же это делается! И почему все молчат?

– Мама! – сказал Хаймек, громко и с возмущением. – Мама! Почему ты молчишь? Скажи ему, что это бабушкины деньги. Она их так долго копила… Их же нельзя вот так, просто, забрать и все. Скажи ему, мама, на его языке, он точно тебя послушает.

Немец при этом стоял, как истукан, широко расставив ноги, и цепко переводил свой взор с одного лица на другое. Потом произнес несколько фраз, в которых – мальчик отметил это – несколько раз повторялось одно и то же слово «капут». Потом он повернулся, открыл дверь и затопал вниз по лестнице. Немцы, производившие обыск в других комнатах, не говоря ни слова, последовали за ним.

Некоторое время никто не проронил ни слова.

– Что он сказал напоследок, мама? – спросил мальчик.

– Не важно, – сказала мама.

– Он все время говорил про какой-то «капут»… Это плохо?

– Плохо то, что сегодня ты еще не молился, – сказала мама. – Иди и прочитай молитву.

Когда мама говорила с мальчиком подобным образом, это могло означать лишь одно – мама сердится. Потому что в иное время она нисколько не ценит молитвы, обращенные к небесам. Ибо, считает мама, Бог находится здесь, на земле.

«Бог, – думает Хаймек, – это тот, в чьих руках наша жизнь и смерть. Так? А в чьих руках наша жизнь и смерть?

В руках немца.

– Значит, – продолжает размышлять далее умный еврейский мальчик, – значит, что Бог – это немец».

При мысли об этом Хаймек в страхе втягивает голову в плечи.

4

В самые первые дни прихода немцев Хаймек, поднабравшись смелости, несколько раз выходил из дома и пробирался на базарную площадь. Если ему удавалось мягкой ветошью вымыть немцам машину, он получал за это целую банку консервов, а, кроме того, мог насобирать множество окурков. Всю свою добычу он приносил с собой в дом. Мама добывала из окурков табак, рассыпала его для просушки на плите, а потом сворачивала в длинные красивые сигареты, которые прятала в картонной коробке из-под сигар. «На всякий случай, – бормотала она, а мальчик слушал. – Иногда табак, это те же деньги…» и мальчик смотрит, как мамины длинные ловкие пальцы скручивают тонкую бумагу, вкладывают ее в специальную железную формочку и сжимают. Смотреть, как мама что-то делает, ему не надоедает никогда. Так же, как и просто смотреть на маму – такая она красивая. Иногда, работая, она напевает какую-нибудь песенку, не важно какую. Мальчик понимал это так – мама подает этим условный знак его папе, который в эту минуту молится в тайнике за шкафом. Мальчик даже знает, что мама хочет сказать папе. «Сколько я твердила тебе, – хочет она сказать, – чтобы ты оставил должность старосты в синагоге, в «штибле». Да, да, знаю – ты так ее хотел, так добивался. И что теперь? Сидишь в каморке и слепнешь, читая Тору при свече. И всем на свете наплевать, что ты староста. Особенно немцам. Уж им-то абсолютно наплевать, что ты знаешь Тору наизусть. Для них ты такой же еврей, как нищий Шия. Если не хуже. Ты не знаешь немцев, а я знаю. Они народ организованный. Знаешь, что у них вместо Торы? Я скажу тебе. «Орднунг» – вот что для них главное. «Порядок». И чтобы при этом каждый человек приносил им пользу. А теперь скажи мне – какая им польза от человека, который сидит за шкафом и читает Тору?»

Мама знает немецкий, и потому считает, что немцев она знает тоже. Она любит поговорить о «немецком характере». «Знаете, что я вам скажу? – повторяет она без устали. Немцы – они такие… Любят порядок и любят, чтобы была чистота. Они называют это словом «заубер» Посмотрели бы вы на их кладбище. «Заубер». И еще раз «заубер». А когда они видят непорядок и грязь, сразу начинают морщить нос и говорят: «Дрек». По-немецки это слово означает просто грязь, а на идише, как вам хорошо известно, «дрек» – это отбросы, нечистоты и просто дерьмо. Теперь понятно, что немцы, как культурный брезгливый народ любят «орднунг» и «заубер», а всяческий «дрек» ненавидят. Для них, культурных немцев (говорит дальше мама, а мальчик, Хаймек, слушает, раскрыв рот), попрошайка Шия – это тоже «дрек», бесполезный отброс, точно так же, как и твоя книга Торы, Яков, из-за чего тебя чуть не убили, а дети остались бы сиротами. Думаешь, я не знаю? Ты всех их считаешь извергами, а вот к Хаймеку они относятся безо всякой злобы. Каждый раз, когда он помогает им наводить чистоту, они обязательно дают мальчику какой-нибудь, пусть самый маленький, но подарок.

– А я каждый раз говорю им «Данке». Им это нравится, – добавляет Хаймек.

Так оно и было поначалу. Но потом (и довольно скоро) все закончилось, и Хаймек уже больше не решался выходить на улицу, не говоря уже о том, чтобы прогуляться на площадь. Сидя дома он, сжавшись в комочек, с ужасом прислушивался к грохоту подбитых гвоздями сапог, ожидая стука в дверь. У него был тонкий слух, и он слышал шаги немецких солдат еще тогда, когда те были в самом начале улицы, рядом с костелом. Тогда по спине у него пробегал озноб, и что-то сжимало ему голову. В эту минуту ему хотелось стать маленьким-премаленьким, меньше даже, чем Ханночка, стать таким маленьким и незаметным, чтобы можно было забраться в тонюсенькую щель и там замереть. С той минуты, когда – близко ли, далеко ли, раздавались солдатские шаги, его губы начинали безостановочно повторять одни и те же слова, неизвестно к кому обращенные и похожие не то на заклинание, не то на молитву. «Только не к нам, – шептал мальчик, натягивая на голову одеяло, – только не к нам». И так до тех пор, пока не замирало вдали последнее эхо, пока чья-то злая воля не прекращала его мученья воплем, полным отчаянья и страданья.

Или выстрелом.

После чего настанет тишина.

А потом дошла очередь и до них. Топот подкованных гвоздями сапог. Громовые удары в дверь. И грубый голос, выкрикнувший громко и повелительно:

– Юден, раус! Раус[3]!

Вышла мама и встала в проеме двери, прижимая к себе Ханночку. Откинула задвижку и лицом к лицу столкнулась с молодым красивым немцем, улыбавшимся во весь рот. Мама хотела что-то спросить, но голос у нее сел, и только губы шевелились так тихо, что мальчик едва разобрал мамины слова.

– Варум? Почему?

У мальчика была очень красивая мама. А на руках у мамы была очень красивая Ханночка. Может быть, поэтому Бог явил одно из своих чудес. Немец не стал больше кричать тем своим грубым и злым голосом, которым еще несколько минут назад он возглашал, что евреи должны убираться, а, блеснув красивыми ровными зубами, улыбнулся маме вполне приветливо, потрепал Ханночку за подбородок, показал ей язык и дважды цокнул, как сойка:

– Цо… цо…

Ханночка радостно залилась смехом. Мальчик перехватил мамин взгляд. Этот взгляд словно говорил ему: «Вот видишь. Немцы совсем нормальные люди. Как все мы. А если к тому же говорить с ними на их языке…»

И мама стала говорить что-то молодому красивому немцу по-немецки. Мальчик почувствовал невольную гордость. Вот какая у него мама. Мало того, что красивее ее нет никого, она еще и такая умная. Сразу поняла, чем может усмирить этих страшных немцев – их же собственным языком. Когда все-таки успела она выучиться этому немецкому языку? А теперь у нее есть ключ, которым она может открыть все дверцы к немецким сердцам. Когда он вырастет, решил мальчик, он первым делом выучит немецкий язык, на котором мама сейчас так свободно говорит с красивым немцем, а немец улыбается маме и все щекочет Ханночку под подбородком, так что девочка заливается смехом. Как жаль, думает дальше мальчик, как жаль, что вот так же, как мама, с немцем не может поговорить его папа. Потому что в свое время папа выучил только один язык, иврит, древнееврейский. А знай он, как мама, немецкий, уж он-то наверняка объяснил бы немцу, что за великая книга Тора.

Так объяснил бы, что немцы бы все поняли.

Но немецкого папа не знает. Зато уж на иврите, древнееврейском, он непрерывно разговаривает с Богом. С раннего утра и до поздней ночи. Даже в такие вот дни, когда долгие часы он проводит в тайнике за шкафом – чуть свет он выбирается из этой дыры для прочтения утренней молитвы, закрепляет свои филактерии на голове и руке и начинает раскачиваться, объясняя что-то Всевышнему. Мальчику кажется, что папа, дай ему только волю, разговаривал бы с Богом бесконечно. Но в доме есть мама, и она говорит папе:

– Хватит, Яков. Хватит. Ты не боишься надоесть Господу своими молитвами? Чего тебе не хватает? Ты в большей безопасности, когда без всякой молитвы сидишь за шкафом, чем вот сейчас со всеми своими молитвами.

Когда мама говорит так, а это случается часто, мальчику кажется, что мама не слишком верит в чудодейственную силу папиных молитв. Но – и это едва ли не самое удивительное, папа никак не реагирует на мамины язвительные речи. Он очень любит маму. Потому он и женился на ней, несмотря на возражения родных. А родные возражали, потому что мама была воспитанницей светской еврейской организации «Ха-шомер ха-цаир», в которой без должного пиетета относились к ортодоксальному иудаизму. Доходило до того, что своей Торой они называли «Капитал». Однако, несмотря на то, что общение с безбожниками, по словам папы, «испортило маму», ее красота перевесила все возражения и папа женился на ней, продолжая, раскачиваясь, читать молитвы и жаловаться на непорядок в этом мире «куда-то запропастившемуся» (по словам мамы) Богу. Мальчик, обдумывая все это, вынужден был признать: не исключено, что мама в чем-то права – немец на земле, похоже, сильнее того, что на небесах. Потому что Тот – безмолвствует, а немец тем временем, творит здесь все, что пожелает. Вот, захотелось ему – и нет уже на свете безобидного Шии-попрошайки. Вздумалось ему пострелять – и он без колебаний стреляет в папу, прижимающего к груди священную книгу. Или вот еще – забирает бабушкины деньги, ее доллары, которые ей прислали из далекой Америки. Немец, когда ему вздумается, топает своими сапогами по лестнице, вламывается в дом, кричит «Юден – Раус!» и, улыбаясь маме, щекочет Ханночку под подбородком, в то время, как папа, замерев, прячется в крохотном тайнике за шкафом.

Мамин вопрос: «Варум?» Все еще висит в воздухе. Поскольку мама спросила по-немецки, немец отвечал ей тоже на своем красивом, четком языке, как-то особенно подчеркивая звук «р».

«Юденрейн» – улыбаясь, сказал немец. Мама начинает бледнеть. Мальчик глядит на ее шевелящиеся губы и угадывает это слово – «юденрейн». Он чувствует, что мама смертельно испугана. Из-за одного только слова? Наверное, оно означает что-то важное.

Да, скорее всего. Важное и… хорошее. Мальчик судит по улыбке, с которой было произнесено это слово. Улыбка предназначалась не то маме, не то Ханночке, которую немец непрерывно смешил. А человек, который так хорошо относится к маленькому ребенку и слова произносит соответствующие. Успокаивающие слова, в которых ничего плохого не может быть. И совершенно непонятно, чего так испугалась мама.

Вот о чем думает Хаймек.

Когда за немцем и сопровождавшими его солдатами захлопнулась дверь, отец как-то неожиданно и быстро выбрался из своего убежища за шкафом и заметался по квартире, что-то бормоча, а мама положила Ханночку на кровать и стала заламывать пальцы. Она не металась, как папа. Она монотонно шла вдоль стен, натыкаясь на все подряд, и мальчик слышит, как раз и другой и третий она говорит без всякого выражения одно и то же:

– Что… что… что делать, что теперь делать, что мы будем делать, что теперь будет со всеми нами, куда мы пойдем, как мы все это бросим? Ведь это же наш дом, это наш дом… наш дом…

А папа носится по квартире, мечется по комнатам, словно он сошел с ума, не произнося ни слова, хватает то одну вещь, то другую, не переставая шевелить губами и кивать. Вот папа схватил тонкое серое одеяло и стал бросать на него какие-то вещи, в то время, как мама все вышагивала вдоль стен, повторяя свои бесконечные что… что… что… и пальцы ее трещали в такт ее шагам. Хаймек нерешительно спрашивает у мамы:

– Мама! А почему мы должны куда-то идти? Ведь этот немец никого не ударил, он не стрелял, он только улыбался тебе и играл с Ханночкой. А, мама?

Мама смотрит на Хаймека, но такое впечатление, что она не видит его. И не слышит.

– Мама…

– Что… что… что… – снова начинает было мама и только тут вспоминает про мальчика.

– Хаймек, – говорит она так, как никогда не говорила. – Бедный ты мой… Ты же слышал, что сказал этот немец? Слышал?

– Он сказал «юденрейн». А что, это плохо?

Мамины пальцы вот-вот сломаются.

– Плохо? – говорит она. – Плохо? Это, Хаймек, так для всех нас плохо, что хуже некуда.

– А что это значит, мама?

– Это значит, что немцы хотят очистить от нас город.

Мальчик ничего не может понять.

– От нас?

– От евреев. «Юденрейн» это и обозначает «очищенный от евреев». Город должен стать «заубер», чистым, – говорит мама, и по лицу ее ползет какая-то кривая улыбка, раньше Хаймек никогда ее не видел.

Он обводит взглядом всю свою семью, словно ожидая, что кто-нибудь скажет ему, что все происходящее просто шутка. Но никто ничего не говорит. Мама стоит, сжимая руки. Папа судорожными движениями продолжает упаковывать вещи. И бабушка молчит. Значит то, что сказала мама – не шутка?

И мальчик начинает принимать всерьез то, что происходит. Но это означает, что они – все, вся семья, должны куда-то уйти, уехать. Тогда почему бы им не поступить иначе? Не спрятаться, к примеру, в тайнике за шкафом? Он задает этот вопрос взрослым, но вопрос падает в пустоту. Вот что значит быть маленьким, с горечью думает Хаймек. Никто не слушает твоих советов.

– Ну, так, – думает мальчик дальше. Значит, взрослые уже что-то решили. Наверное, они решили, куда все поедут. И тут он широко улыбается, этот умный еврейский мальчик, Хаймек. Потому что он понял – куда. Они едут к дедушке.

Эта догадка утешает его.

Дедушка живет в Варшаве. У него густые широкие брови. Если положить на них ладошку, волосы щекочутся, словно мухи.

Если они едут к дедушке, ничего особенно плохого в этом «юденрейн» нет. И тут он вспоминает о Цвии, своей подружке. Ведь если все евреи уедут, значит, он уже не сможет подолгу играть с ней в доктора и больного или в папу и маму?

Мама Хаймека увидела, что мальчик чем-то расстроен. Положив свою руку ему на голову, она произносит:

– Немцы нас не любят. Они считают, что мы пачкаем это место.

Мальчик поражен. Это просто какая-то глупость!

– А разве Стефан, наш дворник, не убирает каждое утро весь двор? – с недоумением говорит Хаймек. Он мог бы добавить к этому еще, что Стефан совсем недавно просмолил дегтем всю уборную и побелил ее известью снаружи, а, кроме того, каждый вечер он берет большую метлу и подметает улицу.

И снова Хаймек видит на маминых губах эту странную улыбку.

– Этот немец, – говорит мама, – имеет в виду совсем другое, Хаймек. Город грязен, потому что в нем живут евреи. Живем мы, все мы. И мы этим самым его загрязнем. Загаживаем.

Ну, нет! Хаймек с этим абсолютно не согласен!

– Ох, он и врун, этот твой немец, – горячо говорит мальчик. – Правда, папа? Я только раз видел, как Шмулик нагадил возле орехового дерева, что во дворе хедера. А я не делал так ни разу. А у Шмулика в тот раз схватило живот…

Мама положила мальчику ладонь на губы и сказала:

– Ты еще маленький, Хаймек. Если бы это было так, как ты говоришь. Но немцы… раньше они были другие. А теперь они уверены, что евреи… все евреи очень-очень плохие только потому, что мы есть, что мы ходим, разговариваем, просто живем.

– Но почему? Почему?

Мама начала что-то объяснять, но чем больше она говорила, тем меньше понимал ее Хаймек. В чем он ей и признался.

– Я ничего не понимаю.

И он горько заплакал. Это происходило с ним всегда, когда он чего-нибудь не мог понять. Так было и в хедере, когда раввин объяснял главу Торы, повествующую об исходе из Египта. И, в особенности, о «казнях египетских», которыми Моисей и Аарон покарали фараона. Хаймек сидел, раскрыв рот, и следил по книге за чтением раввина. Когда тот добрался до фразы: «и отяжелил он сердце свое»… мальчик вдруг ясно увидел, как вода превращается в кровь – и кровь эта течет везде; и в реках была кровь и в прудах и даже в бочках, в которых египтяне хранили питьевую воду; а потом точно так же он увидел нашествие жаб, бесчисленные количества огромных мерзких жаб, заполонивших всю землю. И как он ни старался, он все равно не мог понять, что ж это все-таки такое «и отяжелил он свое сердце», и как все это связано с реками крови и жабами, заполонившими всю землю, хоть умри, не мог. Как ни старался Хаймек – а он старался изо всех своих сил, понять этого он был не в состоянии – как сердце может стать тяжелым. Ему почему-то очень важно было узнать именно это. И он собрался, было спросить у раввина, но тот объяснял уже следующее наказание, постигшее непонятливого фараона, нашествие вшей, которые кишели на людях и на скотине и везде, где только можно. И Хаймеку почудилось, что маленький раввин в эту минуту превратился в огромного исполина, каким он представлял себе Аарона из Торы, своим посохом совершающего чудеса и насылающего на египтян совершенно немыслимые кары, чтобы не упрямились. И вот теперь, вспомнив о раввине, мальчик произносит громко вслух:

– Были бы сейчас здесь Моисей и Аарон, никто не выгнал бы нас отсюда…

Отец замер и перестал паковать вещи. Потом подошел, ущипнул сына за щеку и сказал:

– Увы, сынок. Хотя истинную и святую правду изрек ты сейчас. Нет у нас сейчас здесь ни Моисея, ни Аарона. Нет и пророков наших и великих коэнов.

Постоял, подумал и добавил:

– Это все наша вина, сынок. И ее мы сами должны искупить. – Наклонившись, он зашептал мальчику в самое ухо:

– Ах, если бы отыскался сейчас среди евреев святой человек, мудрец, хахам, цадик, который был бы достоин предстать перед Всевышним, чтобы взять и возложить это бремя на свои плечи.

– Какое бремя? – не понял Хаймек.

– Бремя Торы, – сказал папа. – Вот в чем наша вина. Мы – поколенье, захотевшее жить легко. И мы сбросили со своих плеч бремя обязанностей, налагаемых на человека Торой. Мало ли среди евреев таких, что курят в субботу, едят свинину, да мало ли еще чего… Такое вот поколенье…

– Ты чего это пристал к мальчику?– железным голосом сказала мама. Другого времени для своих проповедей не нашел? Оставь ребенка в покое и заканчивай лучше с упаковкой…

Но папа на этот раз не спешил выполнить мамино указание. Он притянул сына к себе и увлек его в дальний угол. Обернулся по сторонам, убедился, что отсюда его никто не услышит, и снова зашептал Хаймеку прямо в ухо:

– У женщин, сынок, в голове всегда полная каша. Ты слушай, что говорю тебе я, твой отец. Ты уже большой. Тебе пошел уже восьмой год. Мне тут пришла в голову одна мысль… как раз в то время, когда я прятался за шкафом. То, что я скажу тебе сейчас, очень важно. Так вот сынок, в Торе сказано, что перед приходом Мессии нас ожидают несчастья. Так может быть это они уже и начались сейчас? В Торе есть все, поверь мне. Приближается круглая дата, ты знаешь это? По нашему, еврейскому календарю. От сотворения мира – пять тысяч семьсот лет. Ой-вавой, сынок, ведь это – «год сотни», и, скорее всего именно про это время сказано в Книге: «на пятый год стали воскресать умершие, сблизилась кость с костью своей…», и все это произойдет вот-вот, через пять лет, в 5705 году. Об этом сказал великий пророк Иезекииль…

Хаймек слушал, пораженный до глубины души доверием отца, у которого от вдохновения горели глаза. В эту минуту, как никогда раньше, мальчик чувствовал, как он восхищается им. А тот продолжал, уже не умеряя голоса:

– Теперь ты понимаешь, сынок, что происходит и куда это идет. Все идет к несчастьям перед приходом Мессии. К войне Гога и Магога. После чего и наступит 5705 год. Нам, взрослым, погрязшим в многочисленных прегрешениях, уже вынесен смертный приговор. Нам… но не тебе, сынок. Ты должен жить… и ты доживешь до этого пятого года, ибо ты свободен от грехов и не нарушил заповедей.

– Ты оставишь ребенка в покое, или мы уйдем из дома, так и не собравшись, а, Яков?

Отец посмотрел на маму. Потом приложил палец к губам, как бы заключив с сыном союз вечного молчания.

– Я пойду, скажу Стефану, чтобы он присматривал за домом, пока мы не вернемся, – сказала мама. – Если вернемся…

– Мы вернемся, – сказал папа каким-то торжественным голосом. – Если господь Бог захочет, мы вернемся целые и невредимые. И я обещаю тебе… если с этим домом что-нибудь случится, я построю тебе другой дом, еще красивее этого.

– А если не вернемся?

– Если не вернемся… Папа широко развел руками и ничего не добавил.

Потом папа и мама сообща принялись за работу. Упаковывали, укладывали, связывали. Все делали споро и молча.

Хаймек стоял и смотрел. Папа разглядывал маленький сверток, перевязанный посередине, а потом еще крест накрест.

– Вот это понесешь ты, Хаймек, – сказал папа. – Возьми, попробуй. Не тяжело?

Хаймек взял сверток. Подержал. Потом сказал с обидой в голосе:

– Такое может и Ханночка донести. Я ведь уже большой, папа. Ты сам сказал.

Папа улыбнулся Хаймеку, сверкнул глазами, хотел что-то сказать, но не сказал, просто произнес: «Ну-ну…» И снова вернулся к своему занятию. Отбирал вещи, укладывал, уминал. И связывал в очередной тюк. Похоже было, что к нему вернулось хорошее настроение. Занимаясь своим делом, он легкомысленно напевал, мурлыкая, Бог знает что. Звучало это так:

«И сказал Господь Аврааму, бим-бам, бим-бим-бам, из земли твоей уйди, от родства твоего, бим-бим-били-били-бам, и из дома… из дома отца твоего, йо-хо-хо, в землю, которую укажу тебе, бим-бим-бам, бим-бара-бим, ой-вэй…»

Мальчик ощутил, как волна радости заливает его. Он понял, о чем поет отец. Он пел о том, что давно было описано в Торе, об исходе их далекого предка, праотца Авраама, которому Господь повелел вот так же бросить все и отправиться в неведомые края. Его, Хаймека, папа, так и понял замысел Господа, и в конце концов все будет, как в Торе – хорошо и прекрасно.

Он смотрел на своего отца, и слушал его мелодичный голос, в такт которому двигались его проворные крепкие руки, завязывавшие очередной узел перед тем как покинуть дом и землю, где они родились…

Глава вторая

1

Да. Крепкой и тяжелой была рука у отца. Виной тому была его работа. Папа Хаймека был портным. Ну-ка попробуй, кто не пробовал! В обычные дни отец часами работает без перерыва, не щадя себя – наносит на материале линии плоским куском мела, а затем одним движением режет его широкими портновскими ножницами, похожими на клешни огромного рака. Ткань на месте разреза угрожающе шипит, но отец тут же отпаривает ее тяжелым чугунным утюгом, работающем на угле. Мальчик очень любит наблюдать за волосатой смуглой рукой, так ловко орудующей всеми этими предметами – мелом, ножницами, метром и утюгом. Надо сказать, что рука у отца не остается всегда одного цвета. Природно-смуглая она только в будничные дни. А по вторникам и пятницам, когда на площади вовсю шумит базар, она временами становится красной, и, даже темно-красной.

Происходит это так. В базарные дни папа чуть свет натягивал палатку в портновском ряду впритык с другими такими же мастерами. Внутри палатки он развешивал пальто и матерчатые костюмы, а у входа – самые разнообразные брюки. По пятницам, едва только раввин отпускал своих учеников чуть-чуть пораньше, (из уважения к наступающей субботе), Хаймек, не теряя ни минуты, мчался к отцовской палатке, чтобы в который раз убедиться, насколько крепка рука его отца.

Многое, конечно, зависело здесь от покупателя. Как только таковой появлялся, мама тут же приходила на помощь и, не теряя достоинства, принималась расхваливать выставленный товар. «Посмотрите сюда, – говорила она своим мелодичным голосом… а теперь посмотрите сюда». Покупатель, обычно польский крестьянин, недоверчивый, медлительный и молчаливый, как бы нехотя оглядывал товар. Он стоял настороженно, не высказывая ни к чему явного интереса, сунув под мышку свой кнут. Он мог простоять так, не произнося ни слова и пять минут, и десять, а то и полчаса, больше всего интересуясь кнутовищем. Но не сомневайтесь – он уже углядел то, что ему надо, допустим, пальто, но пройдет еще не менее получаса, а то и целый час прежде, чем кнутовище отправится в сапог, и он, как бы совершенно случайно спросит о цене – вот того пальто… и вот этого… и того, что висит рядом…

Это – не дело само, а лишь подход к делу. Действие начинается спокойно, даже вяло, совсем неспешно и словно бы даже нехотя. Потом обе стороны разогреваются, голоса становятся громче, температура в палатке поднимается, а дальше уже дело идет всерьез, когда воздух начинают сотрясать проклятья, божба и клятвы. Но заканчивается все тогда лишь – и только тогда, когда продавец и покупатель начинают битву за цену, для чего они должны рано или поздно ударить по рукам. Вот здесь смуглая папина рука становится иногда темно-красной. На самом последнем этапе крестьянин берет папину правую ладонь, кладет ее на тыльную сторону своей левой руки и бьет по ней правой своей ладонью со всего размаха.

– Пятнадцать злотых, так? – говорит крестьянин.

Папина рука чуть покраснела и припухла, но ведь это только начало. Он не остается в долгу. Он берет свою правую руку и с размаху бьет ею по левой руке покупателя.

– Двадцать пять злотых, – говорит он. – Чтоб я так жил.

Крестьянин в свою очередь бьет, что есть силы. А силы есть:

– Пусть будет так, пан. Семнадцать злотых.

Папа тоже добавляет силы:

– Только для вас, пан. Двадцать три…

Нет в это время на всем рынке человека, более счастливого, чем Хаймек. Он с восхищением смотрит на своего отца. Лицо у того покраснело, на лбу выступил пот, шляпа чуть сползла на лоб, а из-под нее мальчику видны сверкающие азартом отцовские глаза, и Хаймек в эту минуту уверен, что глаза эти улыбаются именно ему, Хаймеку…

Да… но дело еще не завершено. Крестьянин снимает свое старое пальто, кладет на стул, рядом кладет свой кнут, прочно ставит обутые в сапоги толстые ноги и уважительно рычит из-под усов:

– А, господин еврей… и здоровая ж у тебя рука!

На что папа только усмехается, но вполне добродушно. Он даже немножко польщен. Пора завершать сделку. В итоге новое пальто достается крестьянину ровно за двадцать злотых. И, пожав напоследок друг другу покрасневшие руки, покупатель и продавец расстаются, довольные друг другом и собой.

2

Да, надежны отцовские руки, и кому, как не Хаймеку, знать это. Вышло однажды так, что вызволили они его как-то из полицейского участка, вот как. Никто в целом мире даже не догадывался об этом, потому что все происходило во сне. И тем не менее…

Этот сон запомнится мальчику навсегда.

Накануне Хаймек долго наблюдал за полицейским участком, расположенном на другой стороне рыночной площади. Как раз напротив окна, возле которого мальчик так любил стоять. Из-за большого расстояния и надвигавшейся темноты он не мог разглядеть все детали происходившего – напрягая зрение, он мог лишь увидеть движение, тени, и – при свете, падавшем из освещенных окон полицейского участка – блеск латунных форменных пуговиц на синих мундирах двух полицейских, которые волокли по земле отчаянно извивающегося человека, который делал безуспешные попытки вырваться. Мальчик слышал крики этого человека, то ужасные и пронзительные, когда на него обрушивался очередной удар дубинки, то умоляющие и едва слышные ему. Казалось ему, что различает он даже и сами эти дубинки, обычно свисавшие у стражей порядка с пояса, а сейчас походившие на безжалостные живые существа, которые то взмывали в воздух, то с тупым звуком опускались на беззащитное тело бедняги. Задержавшись на мгновенье у входа, вся троица, наконец, исчезла за дверями участка. А мальчик услышал за своей спиной голос бабушки:

– Смотришь? Смотри, смотри… Будешь вести себя плохо, то же произойдет и с тобой. Придут эти двое и уведут тебя…

Хаймек вовсе не собирался вести себя плохо. Но от этих слов он все равно содрогнулся. И той же ночью, едва он успел уснуть, они за ним пришли. И повели в участок. За что? Во сне, по крайней мере, он этого не знал. Сначала был коридор, стены которого сочились холодом, затем он и полицейские стали подниматься по лестнице, этаж за этажом, пока не добрались до узкого входа. Его втолкнули в эту дыру – так оказался он в просторном зале с глухими стенами без окон. На одной из стен мальчик увидел две короткие дубинки, которые, казалось, только и дожидались его, Хаймека. И не успел он приглядеть безопасного местечка, как дубинки соскочили с гвоздя, на котором висели, и набросились на него, обрушивая за ударом удар… Хаймек бросился бежать. Он бежал очень быстро. Но куда там! Дубинки настигали его повсюду. Удар следовал за ударом. И так продолжалось до тех пор, пока он без сил не упал на пол. Упал, закрыл голову руками и зарыдал… Ожидая новых ударов, он вздрагивал всем телом. И вдруг сильные теплые руки, пахнувшие маком, подняли и понесли его через расступившуюся стену туда, где светило яркое солнце.

Это были руки его отца.

3

Ну и еще был случай, когда Хаймеку – не во сне, а очень даже наяву, довелось испытать на себе крепость отцовской руки. Дело было так. Он, Хаймек, играл с соседской девочкой, Цвией. Играли они в «доктора и больного». За этим занятием и застал их папа Хаймека. Они с Цвией забрались под повозку Стефана, дворника. И на Хаймеке, и на Цвие была новая одежда, но это их не остановило. Почему новая одежда? Очень просто. В этот день, первого сентября, дети должны были в первый раз в своей жизни пойти в школу. Но утром началась война. На Цвие было коричневое бархатное платье, и Хаймек то и дело проводил пальцем по его складкам. Потом они договорились, что Хаймек в этот раз будет доктором, и они устроились между передними колесами повозки. Цвия добросовестно изображала больную. Она лежала неподвижно, глядя на Хаймека своими огромными черными глазами, и не сказала ни слова, когда доктор стал стягивать с нее трусики. Хаймек уже знал, что девочки отличаются от мальчиков, но у него не было случая изучить это различие более детально. Он много размышлял по этому поводу. Почему-то именно этот вопрос очень занимал его…

Цвия доверчиво смотрела на Хаймека. У мальчика сильно билось сердце. «Хорошо, – подумал он, – что именно сегодня началась эта война, очень удачно. Папа казался страшно озабоченным. Может быть он в поднявшейся суматохе забудет обо мне?»

Но вышло иначе. Сильная папина рука с твердыми ногтями нашла его под телегой и медленно потянула наружу. Мальчику казалось, что у его папы не руки, а клещи. «Если он все-таки вытащит меня, то, наверное, убьет», – как-то безразлично думал мальчик. Краем глаза он видел искаженное гневом лицо своего отца, непреодолимая сила продолжала тащить его из-под телеги. Хаймеку было очень больно. Ему казалось, что его рука вот-вот оторвется от туловища. «Неужели папа оторвет мне руку?» – думал он.

О Цвие он даже не вспомнил…

Между двумя перегородками в спальне стояла широкая кровать, на которую он и был брошен. Под мышкой он ощущал странное жжение, но не произнес ни слова. Он весь утонул в пуховой перине; теплая волна окутала его. Он вспомнил субботние утренние часы. Он лежит на этой самой кровати между мамой и папой, облаченными в свои ночные рубашки… Почему-то именно в этот момент он вспомнил о Цвие. Твердые ногти отца причиняли ему боль. Отец лихорадочно расстегивал пуговицы на его штанишках. Теперь у Хаймека огнем горела вся рука – та, за которую отец вытащил его из-под телеги. «Сейчас мне достанется», – подумал мальчик, – «он будет меня пороть». Он подумал об этом так, словно речь шла о каком-то другом, совсем ему незнакомом Хаймеке. Тем временем папины руки до половины стащили с Хаймека штаны, и сотни холодных муравьев побежали у него по спине прямо на обнаженный зад. Ничего такого уж абсолютно нового в этих ощущениях не было – Хаймека пороли и раньше. Особенно верил в целительность и действенность этой воспитательной меры раввин в хедере. Но и папа, судя по всему, целиком был с ним согласен. Розовые ягодицы Хаймека в момент порки становились почему-то белыми, как мел. «Интересно, каким ремнем его сегодня накажет отец?» –думал мальчик, машинально пытаясь прикрыть голый зад руками. «И вообще непонятно, из-за чего он так сегодня рассердился? Я ведь, кажется, не успел сделать ничего плохого». В эти минуты он ненавидел своего отца. «Пользуется тем, что он взрослый». И еще одна мысль промелькнула у него в голове: хорошо, что в эту минуту его не видит Цвия. Не видит своего доктора…

4

И еще о папиных руках. Как однажды они вытащили Хаймека из церковной купели. Из желтой воды для крещения.

Залезть в купель уговорил Хаймека Стас, сын дворника. Признаем: Хаймек завидовал Стасу. Да и кто бы не позавидовал – отец Стаса частенько разрешал сыну не только подержать свою метлу, но и провести ею по блестящим булыжникам во дворе. Хаймек отдал бы все свои пуговицы, которые он собрал, нашел, выиграл или выменял за то, чтобы хоть раз подержать в руках настоящую дворницкую метлу. Можно было бы однажды просто попросить об этом дворника… но тот был столь величествен, столь огромен, а его усы были настолько великолепны… словом, Хаймек, есть основания полагать, никогда так и не решился бы на такой отчаянный шаг.

Как полагается, в праздничные и воскресные дни Стаса водили в костел. Его обряжали в синий костюм с длинными брюками, подвернутыми выше щиколоток, затем дворничиха тщательно расчесывала ему золотистые волосы, оставляя посередине белый пробор, после чего все дворницкое семейство под колокольный звон присоединялось к другим христианам, которые, словно ручейки, образующие, в конце концов, реку, неторопливо текли по улице – Хаймек до самой смерти будет помнить пронзающий небесную синь острый шпиль, венчающий квадратную башню с крестами на каждом углу, в дополнение к тому, что завершал сам шпиль – Хаймеку казалось почему-то, что центральный крест похож на отполированный кинжал, вонзившийся в голубую плоть неба. Да, внешний вид католического костела Хаймек видел ежедневно – удивительно ли, что он запомнил его навсегда? Но вот того, что находилось внутри – этого Хаймек не видел, не знал, да и знать не мог, разве что мог попытаться нарисовать внутреннее убранство костела в своем воображении. Или увидеть во сне.

Он увидел во сне.

Во сне он увидел уходящие в небо каменные своды собора. Увидел католических священников, ксендзов, расхаживающих в длинных черных сутанах, перебирая бледными пальцами сухо постукивающие янтарные четки. Ему казалось даже, что после рассказов Стаса он воочию видит даже саму купель – бассейн для крещения и желтую воду в нем, очень похожую на ту воду, что он и вправду видел в микве[4] – с той только разницей, что добрые католики входили в бассейн для крещения совершенно обнаженные, и женщины не были отделены от мужчин. Точно так же – нагие и вместе шли они после пребывания в бассейне, садились голышом на мраморный пол и ели крутые, крашеные в красный цвет яйца. Хаймек пытался все это представить – мысленно, но как можно более явственно. Вот он, Хаймек, идет вслед за Стасом. Раздевается. Идет к бассейну. А теперь он входит в воду – и тут же белая рука ксендза окунает его в воду цвета янтаря. Хаймек проделывает все эти процедуры с закрытыми глазами, а когда открывает их, обнаруживает, что окружен со всех сторон красивыми, абсолютно голыми женщинами – длинные волосы вились у них по плечам, обнаженные руки касались его тела. Они подходили к нему все ближе и ближе. Чтобы остановить их, Хаймек заявил: «Я хочу попробовать свиного мяса!» И тут же служка принес откуда-то большое деревянное блюдо, полное жареной свинины. Женщины придвинулись еще ближе. Хаймек почувствовал неизвестное ему ранее очень сильное возбуждение, но вот что именно явилось причиной этого возбуждения, аромат ли жареной свинины или перебивающий его запах, исходивший от окружавших его обнаженных женщин, кивавших ему красивыми своими головами и говоривших ласково: «Ешь, Хаймек, ешь», – этого он не понял. Внезапно появился отец, и Хаймек, к величайшему своему стыду, голый, как при появлении на свет, был вытащен отцом на всеобщее обозрение…

Глава третья

1

В час, точно определенный приказом немецких властей, мальчик и вся его семья покинули свой дом. Закрыли его на ключ, подхватили тюки и свертки и присоединились к толпе евреев, которые тащились по вымощенной булыжником дороге, пересекавшей городок из конца в конец. То здесь, то там взгляд мальчика выхватывал из толпы знакомые лица соучеников по хедеру. Никто из них не улыбался, никому из них не суждено было вернуться. Сгибаясь под тяжестью поклажи, слишком для них тяжелой, семи и восьмилетние дети шли, сгорбившись, похожие на маленьких старичков, стараясь быть поближе к полам отцовских сюртуков. Их пейсы, недавно еще такие вьющиеся и длинные, были сейчас накоротко острижены, обнажив бледноватую голубизну висков. Над скорбной этой процессией стояла тяжелая тишина. «Как на похоронах», – подумал Хаймек. С той только разницей, что не слышно было позвякивания монет в кружках для пожертвований. Изредка эта тишина нарушалась лишь бряцанием винтовок – то немецкие солдаты стояли на тротуарах по обе стороны дороги на равных расстояниях друг от друга: ноги на ширине плеч, каски, мундиры, сапоги, винтовки. Мальчик старался даже не глядеть в их сторону, ему было страшно. Чтобы было не так страшно, он начал считать шаги от одной пары сапог до другой. Нет-нет, да и решался он взглянуть чуть выше – и тогда все начинало повторяться, как в плохом сне: сапоги, мундир с ярко начищенными пуговицами, винтовка, упертая прикладом в землю, серо-зеленая каска… Все живые звуки исходили оттуда.

В конце городка провели первую селекцию, отделив мужчин от женщин, детей и стариков. Когда рослый солдат грубо толкнул папу в сторону, мама рванулась к нему.

– Яков! – крикнула она. – Не уходи! Здесь дети!..

Папа обернулся, нашел взглядом белое лицо жены и, ничего не помня, бросился обратно, но уже через несколько шагов наткнулся грудью на штык. Штык надавил, потом еще сильнее… Повесив голову, папа отступил назад, где смешался с другими отцами и вскоре мальчик не мог уж его различить в толпе отчаявшихся мужчин.

Один из солдат посмотрел на маму мальчика и спросил ее что-то по-немецки. Мама покачала головой. Солдат знаками показал им, что надо положить вещи на землю и снять с себя одежду. Мама замерла и стояла неподвижно. Хаймек стоял рядом, ничего не понимая. Но потом увидел, как люди вокруг стали раздеваться – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Через несколько минут кое-кто стоял уже без обуви, другие остановились, не решаясь снять нижнее белье. Появился откуда-то еще один немец, видимо, старший по чину. Он ругался хриплым прокуренным голосом. «Шнель! – кричал он угрожающе. – Шнель, юдише швайн!»

У Хаймека задрожали руки. Непослушными пальцами, торопясь изо всех сил он стал расстегивать пуговицы. При этом украдкой он поглядывал по сторонам. Ему пришла в голову мысль, что в эту минуту где-то здесь может оказаться и Цвия. Пальцы его замерли. Но нет, Цвии нигде поблизости видно не было, и мальчику стало легче.

– Шнель! – снова раздался нестерпимо хриплый рев того, что был поглавнее, и как слабое эхо повторил за ним тот немец, что стоял к Хаймеку и его семье поближе:

– Шнель, юден…

Подгоняемые этими выкриками и командами, они оказались в просторном зале, где их построили рядами. У каждого в ногах неопрятной кучей лежали сброшенные вещи и снятая одежда. От множества обнаженных тел исходил острый запах страха.

Немцы стали методично рыться в разбросанном по земле имуществе. После чего приказали всем раскрыть рты, затем нагнуться и раздвинуть ягодицы. Все, что в глазах немцев представляло хоть какую-то ценность, они, без лишних слов и, не опускаясь до объяснений, забирали. Бабушкины серьги, к примеру, они вытащили у нее прямо из ушей.

– Это свадебный подарок моего мужа, – попыталась, было отстоять свои права бабушка, но ее даже никто не выслушал. Немцы забрали все драгоценности, кроме обручального кольца на пальце у мамы, да и то лишь потому, что его прикрыла своим платьем Ханночка, которую мама держала на руке. Когда немцы двинулись дальше, мама задумчиво произнесла:

– Кто знает… может быть благодаря этому кольцу мы встретимся с папой…

«Вот хорошо бы», – подумал Хаймек.

Обыск подошел к концу.

«Всем одеться и занять свои места с вещами», – прозвучала команда. И все вернулись на свои места. К своим разбросанным тюкам и разоренным сверткам. Повсюду картина была одна и та же: груды, горы простыней, подушек и перин. Трясущимися руками бабушка стала перебирать валявшиеся в беспорядке пожитки; нащупала горку накрахмаленного постельного белья, запустила руки глубже, еще глубже… Горестный крик ее, похожий на стон, повис в воздухе.

– Подсвечники! Мои подсвечники! Люди, что это творится! Они забрали мои серебряные пасхальные подсвечники… Ой-ва-вой, столько лет, сколько я помню себя, они были у нас в доме – а теперь их нет!

Бабушка пыталась заглянуть то в одно лицо, то в другое… но кого интересовали в эту минуту пасхальные подсвечники какой-то старухи. Люди равнодушно смотрели перед собой, механически покачивая головами. И бабушка умолкла.

В эту минуту жалость к ней переполняла сердце мальчика. Всегда такая независимая, гордая, властная, бабушка выглядела сейчас одинокой, потерянной и жалкой. Съехавший на сторону парик обнажил ее седую стриженую голову, всю в розоватых проплешинах, осиротелые, без всегдашних сережек уши казались поразительно голыми. Хаймеку захотелось вдруг взять бабушкину руку, взять и погладить, и сказать ей какие-то ласковые слова, способные утешить в ее беде старую женщину… но никаких таких слов Хаймек придумать не мог. И тогда, тихо вздохнув, он занялся делами. Все имущество семьи так и валялось перед ним на земле в самом непотребном и жалком виде. А он, что ни говори, был в эту минуту единственным в семье мужчиной, и эта забота досталась теперь на его долю. Он вспомнил, что делал в таких случаях его отец и стал складывать разбросанные вещи в узлы в большем или меньшем порядке, оставляя свободные концы таким образом, чтобы их можно было завязать, стянув крест-накрест. Напрягая все свои слабые силы, он тянул, и тянул, и тянул, завязывая бесчисленные, как ему казалось, узлы, пока все пожитки не оказались вновь упакованными – не так, разумеется, как раньше, но все же… От чрезмерного напряжения ноги у него дрожали, но он был доволен. Он распрямился, помахал руками и сказал так, как, по его мнению, сказал бы папа – коротко, деловито и сухо:

– Ну, вот и все. Бабушка, вот этот сверток тебе. Этот – твой, мама. А этот (он показал на самый большой тюк), это мне.

Мама улыбнулась сквозь слезы слабой улыбкой и сказала:

– Тебе с ним не справиться, Хаймек.

Мальчик выпятил узкую грудь и произнес по возможности более низким голосом:

– Справлюсь. Вот увидишь.

Он согнулся, упершись ногами в расщелину между двумя большими камнями, чтобы не потерять равновесие и попробовал потянуть узел так, чтобы, оторвав его от земли, одним рывком забросить его за спину. Попробовал. Тюк слабо шевельнулся и остался на месте. Он еще раз потянул его изо всех сил слабыми руками, ощущая в паху и мышцах нарастающую боль. Поклажа не поддавалась. Тогда он попробовал еще раз. С тем же результатом. После чего он нагнулся к огромному узлу и сказал ему совсем тихо:

– Ну что же ты… Ты ведь видишь, что папы нет… мама держит на руках Ханночку, а у бабушки забрали ее сережки. У всех горе, а еще тут ты… Прошу тебя, не упрямься, а помоги мне забросить тебя на спину.

И он снова вцепился в узел.

– Ну что ты там, Хаймек, копаешься, – услышал он недовольный голос мамы. – Долго ты еще собираешься возиться? Пора двигаться, немцы очень сердятся.

По спине мальчика бежал пот.

– Сейчас, – сказал он охрипшим голосом. – Сейчас, мама. Всего одну минуточку…

И он набрал воздуха в грудь. Рванул… еще бы чуть-чуть… И тогда, распрямившись, он начал молотить непомерный сверток своими детскими кулаками и даже пнул его несколько раз ботинком. Бессильные слезы сами собой потекли из его глаз. «Нельзя плакать, – приказал он сам себе. – Папа никогда не плачет. Могло ли случиться что-то такое, чтобы он заплакал».

И тут Хаймек вспомнил. Вспомнил об этом, бросив случайный взгляд на Ханночку. Тот единственный раз, когда он видел отцовские слезы. Это был день, когда мама родила Ханночку. Да, да… Мама кричала жутким голосом из-за закрытых дверей. А папа стоит возле своей кровати, сгибаясь и разгибаясь в благодарственной молитве. И слезы рекой текут по его лицу.

Вспомнив об этом, мальчик почувствовал облегчение. Он стоял неподвижно, а ручейки слез, утешая его, катились по его щекам.

2

Подошел немец. В его взгляде не было ничего хорошего.

– Шнель, юден, – сказал он и махнул рукой куда-то вдаль. – Шнель…

Мальчик украдкой утер слезы уголком одеяла и снова стал примеряться к большому узлу. Заметив это, немец небрежно оттолкнул Хаймека в сторону. Мальчик рванулся было обратно, но мама, ухватив за рукав, притянула его к себе.

– Но узел… – протестовал Хаймек. Там ведь все наши вещи.

– Оставь его, – сказала мама. – Знаешь, что говорит немец? Что все эти вещи нам вскоре вовсе не понадобятся.

Немец, прислушивавшийся к маминому голосу, похоже, что-то понял. Во всяком случае, он разразился длинной-предлинной фразой, в которой Хаймек дважды разобрал уже известное ему раньше слово «капут». Невольно он втянул голову в плечи и ощутил странную покорность. Он уже понял, что имеют в виду немецкие солдаты, когда произносят слово «капут».

Невдалеке протрещали автоматные очереди. Бабушка подняла голову и, подойдя к маме Хаймека вплотную, спросила с напором:

– Что? Стреляют? Дочка, объясни, что все это значит?

Мальчик удивился этому вопросу. Даже он в свои семь лет знал, «что все это значит». Это означало, что какому-то бедолаге и в самом деле пришел «капут»… И снова медленно плелись они меж рядами одетых в полевую форму солдат: шли, тесно прижавшись друг к другу, мама с Ханночкой посредине, а Хаймек и бабушка по обе стороны от них. У Ханночки было хорошее настроение, она то и дело смеялась, стараясь поймать зайчик от золотого зуба у мамы во рту. Хаймек брел, опустив голову. Он видел вокруг себя только шагающие ноги, бесчисленные ноги, ноги повсюду, куда ни доставал его взгляд, ноги, которые, казалось, жили своей собственной, самостоятельной жизнью… Ноги шли то, делая широкие шаги, то, перебирая мелко-мелко, одни загребали и шаркали, поднимая облако пыли, другие топали, одни двигались тяжело, словно из последних сил, другие словно летели, маленькие детские ноги даже порой скакали, словно радуясь представившейся возможности порезвиться, возможности, на которую они, похоже, не рассчитывали в этот день. И так шаг за шагом, уводившими их все дальше и дальше от привычных и родных мест, навстречу неизвестной никому судьбе.

В конце концов, они добрели до развилки дорог. И тут случилось нечто странное. Немцы, сопровождавшие их, внезапно исчезли, словно растворились по дороге. Как раз в эту минуту мимо их группки прошла – и тоже исчезла последняя шеренга солдат. Мама поймала взгляд немца, шедшего самым последним и с растерянностью в голосе крикнула вдогонку:

– А мы? А нам куда идти?

Солдат обернулся, посмотрел на женщину с ребенком, мальчика и старуху и ответил, не останавливаясь:

– Куда хотите… убирайтесь, куда хотите. И постарайтесь, чтобы никто не увидел ваших жидовских физиономий…

Так перевела слова солдата мама. И тут же, набравшись смелости и не выпуская Ханночку из рук, в два шага догнала уже ушедшего было вперед немца и придержала его за рукав.

– А мой муж? – кротко спросила она. Ради Бога, скажите, что с ним сделали?

Немец процедил в ответ нечто такое, от чего мамино лицо покрылось густым румянцем. Когда спина немца удалилась на достаточное расстояние, мама, в ответ на непрерывные расспросы Хаймека, коротко ответила:

– Солдат утверждает, что все мужчины живы. Их обыскали – и отпустили.

И в ту же минуту они увидели топу мужчин и среди них – своего папу. Он стоял на противоположной стороне дороги, метрах в десяти от развилки в большой группе таких же, как он, евреев, причем вид у всех мужчин был скорее озадаченным, чем радостным. Они растерянно глядели по сторонам, не до конца понимая, где они и что с ними. Не теряя ни минуты, мама, а за нею и Хаймек стали размахивать руками, стараясь привлечь к себе внимание. Тщетно. Тогда Хаймек выбежал на середину дороги и закричал, что было сил: «Папа! Папа!..»

Но многие вокруг звали своих отцов и многие, если не все махали руками – откуда папа Хаймека мог знать, что эти крики относятся и к нему тоже. Он стоял отрешенно и глядел прямо перед собой. Губы его шевелились, туловище раскачивалось…

– Яков!… Я-а-ков, – в отчаянии закричала мама, поднимая Ханночку над головой. – Яков!… Мы здесь…

Пронзительный голос мамы заставил отца очнуться. Он взглянул налево, затем направо… и увидел всю свою семью: Хаймека, стоящего посреди дороги, Ханночку, которую мама уже держала над головой на вытянутых руках, и саму маму, покрасневшую от усилий… Не веря собственным глазам, он смотрел на всех них несколько мгновений, затем прихватил полы сюртука в левую руку так, что видны стали цыцы – кисти малого талеса, как-то странно подпрыгнул и ринулся через дорогу. Он передвигался прыжками. Один прыжок, другой… И вот он уже прижимает к себе маму, и подоспевшего Хаймека, целует Ханночку, бабушку… а потом долго, не отрываясь, глядит в нежные, налитые слезами, глаза жены. Хаймек, прижавшись к отцовской ноге, всей грудью вдыхает такой знакомый ему запах папиного тела, в то время как Ханночка, обняв отцовскую шею руками, щебечет словно птица: «Па-па, папа…» Хаймек, тем временем, наматывает кисти отцовского талеса на пальцы…

Влажные от слез мамины глаза сияют. Не понять – плачет она или улыбается. Словно искра блестит между полных губ золотая мамина коронка. Никто не произносит ни слова. Потом бабушка расправляет плечи.

– Слава Богу, Яков, что ты вернулся. Без тебя… нам было так плохо. Что я хочу тебе сказать, Яков… мой муж, благословенна его память, никогда так со мной не поступил бы. Нет, ты не возражай! Но нельзя просто так бросать женщин и детей. Упаси Бог, я тебя ни в чем не обвиняю, но… я должна сказать… из-за твоего сына…

– Мама, перестань!

– Нет, я скажу. Из-за твоего сына мы потеряли самый большой узел. А знаешь, что там было? Льняные простыни там были, мои льняные простыни, и не только они. Там было еще два покрывала. Я знаю, ты называешь своего сына сокровищем. Так вот, из-за этого сокровища…

– Мама, прошу тебя…

Бабушкина грудь вздымается. Гнев ее праведен. Льняные простыни!

Хаймек весь дрожал от ярости. «Ябеда противная, – подумал он, –Простыни ей жаль, а больше ничего. А он-то еще посочувствовал ей, когда немцы забрали бабушкины серьги. Так ей и надо, жадине. Не то еще ей будет. Вот возьму и выброшу ночью ее парик. Пусть ходит простоволосой!»

Он придумал бы еще не то, если бы не примиряющий мамин голос: «Не нужно так говорить. Хаймек… я хочу, чтобы ты знал, Яков, Хаймек вел себя, как настоящий мужчина. Старался сделать все, что мог. Как сделал бы ты сам. Правильно я говорю, мой мальчик?»

Хаймек посмотрел на маму с благодарностью и кивнул. Папа глядел на сына с гордостью и любовью. Вслух он сказал:

– Есть из-за чего расстраиваться. Вы бы видели, сколько всякого добра побросали по дороге люди. А тот узел, что был у меня? От него ничего не осталось. Возблагодарим Бога за то, что мы живы и снова вместе. Господь всемогущ, жалостлив и милосерден. Уж как-нибудь он позаботится о наших пакетах…

Хаймек, не отрываясь, смотрел на своего папу. Никогда прежде не думал он, что его папа может выглядеть так потерянно и жалко. Широкая спина его была согнута, густая борода исчезла, и даже шляпа имела какой-то подавленный вид. Только сейчас он увидел, сколько седины появилось у отца на висках. Увидел он также и широкий красный рубец на отцовской шее, похожий на след от удара плеткой. Руки отца, всегда такие уверенные и надежные, сейчас все время вздрагивали, черные глаза утратили всегдашний живой блеск, белки глаз были испещрены красными прожилками. Мальчику очень хотелось расспросить отца, что происходило с ним в эти последние часы, и он уже совсем собрался было потянуть отца за рукав, но тут увидел устремленный на него сверху вниз тоскливый, полный отчаяния и страха взгляд, какого не видел раньше никогда. И проглотив вертевшийся на кончике языка вопрос, Хаймек вместо этого молча и бережно погладил отцовский рукав, не сказав ни слова.

– Я должен поблагодарить Бога молитвой избавившегося от опасности, – сказал папа, отступив от мамы на шаг, после чего вытер ботинки о землю и произнес нараспев:

– Барух Ата Адонай Элоѓейну Мелех хаолам хагомель лахаявим товот шегмалани коль тов[5]…

– Амен, – вставила бабушка, тут же добавив, – ми шегмалани коль тов…

Где-то невдалеке послышались выстрелы. Мальчик прижался к отцу и прошептал: «Папа… уйдем отсюда…» Но отец Хаймека даже не двинулся с места. Он погрозил сыну пальцем и строго сказал:

– Я еще не закончил молитву.

Тем временем до них донеслись звуки, заставившие мальчика похолодеть. Это были крики избиваемых немцами людей и громкие стоны раненых.

Папа продолжал молиться.

Весь дрожа, мальчик посмотрел на маму. Ее лицо, обычно смуглое, сейчас было бледным, почти белым. Похоже, она не знала, как ей поступить. Внезапно она решилась. Выставив перед собой Ханночку, она вплотную подошла к папе и сказала срывающимся голосом:

– Немцы приближаются, Яков. Если мы не уйдем сейчас же, тебе будет не до молитв. Хватит уже.

– Но я еще не закончил, – сказал папа.

– Ничего. Бог тебя подождет…

Папа перестал читать молитву и поднял глаза к небу. Хаймек испугался. «Как это мама может так говорить: «Бог тебя подождет…» А что, если Бог рассердится на маму? И накажет всех нас?» Потом он подумал: «А может быть, мама не боится Бога и того, что он может рассердиться?»

Папа стоял в раздумье. Потом опустил голову, вздохнул и сказал:

– Хорошо. Пошли.

Едва они тронулись, раздался решительный голос бабушки:

– Пошли… А куда – «пошли?»

Остановившись, папа и мама произнесли одновременно:

– В Варшаву (это сказал папа).

– На границу. К русским, – мамин голос звучал так, как если бы она давно уже решила про себя этот вопрос.

Бабушка переводила взгляд с дочери на зятя.

– Все идут в Варшаву, – сказал папа. – Все. И мы тоже пойдем в Варшаву.

– Варшава большая, – сказала мама. – Мы с детьми будем жить на площади?

– Мы не будем жить на площади,– сказал папа. – Мы будем жить с моим отцом… пока не минует опасность…

Хаймек, который вертелся у взрослых под ногами, чуть не подпрыгнул от радости. Жить вместе с дедушкой! Ничего лучшего Хаймек не мог и представить. Он подпрыгнул, как козленок, захлопал в ладоши и крикнул:

– Хочу к дедушке!

– В Варшаве не только твои родные, – бабушкиным голосом сказала мама. – Немцы тоже в Варшаве. Мы идем к русским.

– Идти надо в Варшаву, – упрямо повторил папа.

– Дочка, прислушайся к голосу своего мужа, – неожиданно подала свой голос бабушка. – В семье все решает мужчина. Так написано в Торе.

– К дедушке, – заныл Хаймек. – У него так хорошо, мама…

Мама стояла, напряженная, как струна. Голос ее был тих, но непреклонен.

– Мы идем на границу. К русским.

Некоторое время все стояли молча. Ханночка уснула. Потом мама подхватила свой узелок и, не произнося больше ни слова, двинулась туда, где на указателе дорог было написано: «Остров-Мазовецкий». Там в эти дни проходила граница между немцами и Россией.

3

Бесчисленные толпы беженцев шли по дороге. Дорога была широкой и уходила вдаль. Слева и справа от дороги были широкие канавы, кюветы, дальше лежала вспаханная земля полей. Иногда, заслышав гул пролетающих самолетов, беженцы разбегались, кто куда. Одни падали прямо на обочину, другие ложились на дно канавы, закрыв лицо руками, третьи в поисках убежища, бросались в поле… Но эти жалкие фигурки далеко внизу, похоже, не интересовали летчиков, и не им был предназначен подвешенный под крыльями смертоносный груз. Самолеты тяжело пролетали мимо, а люди снова сбивались в толпы и продолжали свой путь.

Никогда еще Хаймек не ходил так подолгу. С непривычки он сбил ноги и они кровоточили. Из разорвавшихся ботинок торчали пальцы, которые, соприкасаясь с песком и щебнем дороги, горели адским пламенем. Каждый шаг причинял мальчику непереносимую боль. Сколько еще могла продолжаться эта пытка? Дорога казалась бесконечной. И все это время его не оставлял неясный страх. Он не мог понять, откуда этот страх взялся, и что он означает. Небо над головами беженцев то пыталось спалить их заживо раскаленными лучами, то, нахмурясь, пугало грозовыми тучами. Иногда тучи проливались на измученных людей проливными ливнями. Когда было сухо, мальчик шел окутанный облаком пыли, а после дождя шел в облаке пара, подымавшегося от сохнувшей прямо на нем одежды. Иногда посреди дороги возникали глубокие лужи, и мальчик проваливался в темную грязную воду, на дне которой острые камни только и дожидались возможности впиться ему в израненные ноги. А вокруг простирались уходящие за горизонт молчаливые и загадочные поля, сочившиеся избыточной влагой. То здесь, то там встречались вывернутые с корнем деревья. Те же, что уцелели благодаря мощным стволам так и стояли поодиночке. К некоторым, истекавшим соком березам, были прикреплены большие жестяные кружки, в которых собравшийся сок уже переливал через край.

Это был мир, с которым Хаймек ранее никогда не сталкивался, и мир этот внушал мальчику одновременно и интерес и ужас. Что произошло с этим миром? И что ожидает его и его семью, которую неведомые ему силы внезапно выбросили в этот мир? И что все происходящее вокруг вообще означает?

Ответы на все эти вопросы могли знать только взрослые. Его папа, например. «Надо спросить его», – подумал мальчик и посмотрел на отца. Тот шагал неподалеку, непохожий сам на себя. Идет себе, глядя под ноги, и непрерывно читает молитвы. Как и полагается правоверному хасиду – начиная путь, даже после самого короткого отдыха, возносить молитву, обращенную к небу. Как-то, остановившись, отец сказал мальчику:

– Я знаю, о чем ты думаешь, сынок. А теперь послушай меня. Взгляни на этот мир, что окружает нас. Это дело рук Творца. За семью небесными сферами сидит он на божьем своем престоле, выше всех, над серафимами восседает он и над ангелами, и видит все, что происходит в мире людей и животных. С высоты своего престола посылает он доверенных и уполномоченных ангелов своих, чтобы они поддерживали необходимый порядок здесь, внизу, смотрели бы за тем, чтобы цветы цвели, а деревья плодоносили, чтобы из праха земного поднималась густая трава под лучами солнца, и чтобы мрак не покрывал земные пространства, а своевременно чередовался со светом. Так, сын мой, глаз всевышнего, да будет он благословен, надзирает за миром этим и порядком в этом мире. И все, что есть в сотворенном божьем мире, дает нам пример порядка и правила: все так, как и должно быть.

Всем своим существом мальчик чувствовал, что, говоря это, его отец ни на мгновенье не сомневался в своих словах. Бог, всемилостивый и всемогущий, знает лучше всех смысл того, что происходит. Если человеку, живущему на земле, что-то непонятно, то происходит это потому лишь, что никому не дано проникнуть в замыслы Творца. И мальчик, шагая по дороге стертыми в кровь ногами, тоже по-своему молился и взывал к милости того, кого он называл «святым царем царей». И обо всем, что занимало его, он извещал в очередной, придуманной прямо на ходу молитве.

– Святой царь царей, – начинал он обычно с благоговением и доверчивостью поглядывая на небеса, – святой царь царей… не могу ли я попросить тебя знаешь о чем? Чтобы твои ангелы не напускали на нас такое количество дождей. Я просто не успеваю обсохнуть и мне все время холодно. И папе тоже. Я видел, что когда он кашляет, на его платке пятна крови. И Ханночка стала кашлять… все кашляет да кашляет, а ведь она такая малышка. Сделай, пожалуйста, так, чтобы твой ангел привел нас к какой-нибудь крестьянской избе. И чтобы мы понравились хозяину этой избы – ведь если мы понравимся, он угостит нас кружкой горячего молока, даст кусок хлеба и немного картошки…

Мальчик догадывался, что не только он обращается в эту минуту к небесному владыке с подобной просьбой. А потому, словно боясь, что чересчур долгая молитва не будет там, наверху, дослушана до конца, наскоро закончил свою молитву словами: «Благословен ты, Господь, выслушавший мою молитву…»

В эти дни все чаще заводила свои разговоры бабушка. Мальчик видел, что старая женщина держалась из последних сил. Может быть поэтому говорила она так громко и резко. Все вокруг раздражало и злило ее. И, несмотря на то, что слова бабушки были обращены не к Хаймеку, разумеется, а к его родителям, каждый раз при звуках бабушкиного голоса он вздрагивал и пугался. Как-то раз бабушка остановилась прямо посреди дороги и заявила более решительно, чем обычно:

– Ну, все. Мне кажется, что наша прогулка затянулась. Я хочу вернуться домой.

– Ох! – сказала мама Хаймека. – Ради Бога, не начинай все сначала. Мы не гуляем. Мы спасаемся. Мы спасаем семью и детей.

– Я хочу домой, – сказала бабушка. – Домой, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – сказала мама Хаймека. – Но дома у нас больше нет. Немцы выгнали нас из нашего дома и возвращаться нам некуда. Мы идем, чтобы найти себе новый дом.

И она сделала несколько шагов. Увидев это, бабушка подошла к отцу мальчика и сказала ему таинственным шепотом:

– Яков, слушай… Там, в нашем старом доме, я спрятала доллары. Много долларов. Очень много. Пойдем обратно, и я дам тебе половину. И не надо меня обманывать, будто ты хочешь отказаться от денег. Ты сможешь вложить эти деньги в дело, сможешь расширить лавку. Ты думаешь, что я сошла с ума? Я все соображаю еще, Яков. Но я хочу домой. А ты… ты сможешь нанять портных, и они будут шить тебе модные пальто. Идем же обратно.

Но папа ничего не ответил бабушке. Он только смотрел на нее, как не смотрел никогда. Смотрел и гладил по руке, а потом обнял за плечи и потянул за собой. И бабушка, уронив голову, покорно пошла за ним, словно смирившись навсегда.

Но она не смирилась. Следующий раз она уже не заводила разговоры о долларах, она говорила о том, что разрешает Тора делать правоверному еврею по субботам, а что нет.

Она сказала:

– В Торе точно указано, сколько может еврей ходить в субботний день, а сколько нет. Мы перешли уже все допустимые пределы, Яков. Я молюсь не так часто, как ты, но я тоже знаю, что можно еврею, а что нет. И больше сегодня не сделаю ни шага. Ибо сегодня и есть суббота, святой день. Вот до того дерева, Яков, я иду, а дальше ни шагу. Если хотите, можете меня бросить прямо здесь.

– Ну, что вы, мама…

Хаймек видел, что папа озадачен. Он сел на землю рядом с бабушкой. Взял ее руки в свои и снова стал поглаживать. Мама стояла неподалеку, выпрямившись во весь рост. Запавшими глазами она смотрела туда, куда им надо было еще придти. Ханночка на ее руках закашлялась. Папа мягким голосом говорил бабушке о том, что их новый дом совсем уже близко. И что господь велик, и что сделать несколько лишних шагов в субботу – это простительный грех.

– Яков, – сказала бабушка устало, – Яков. Не дурачь меня, Яков. И не обманывай себя. Все, что я хочу, это домой. Ты слышишь меня, Яков? Домой. Прямо сейчас. Когда я увижу твоего отца, я рассказу ему, как ты со мной обращался.

Она с трудом поднялась на ноги и сказала дочери:

– Идем. Идем со мной. Посмотри на дитя свое. Девочке нужны тепло и пища. Если с ребенком не дай Бог что-нибудь случится, ты не простишь себе. Почему ты молчишь? Ты слышишь меня? Если Яков, твой муж, хочет идти дальше, пусть идет. А я не хочу мучаться потом из-за его грехов.

С неба, задернутого тяжелыми тучами, стал накрапывать дождь. Вся семья прижалась к огромному стволу, надеясь, что густая листва хоть как-то защитит их. То и дело они обращали свои взоры вверх, надеясь разглядеть хоть клочки светлеющего неба. Но небо еще только больше темнело, а капли становились все крупнее и тяжелее. Струйки воды постепенно превращались в ручейки, те – в ручьи, а ручьи – в потоки, которые бурно устремлялись в овраги. До ночи было еще далеко, но свет погас; плотная темно-серая завеса окутывала все вокруг. Внезапно небо вспыхнуло многохвостым фейерверком, после чего, как бы вдогонку, прогрохотал оглушительный гром.

– Шма Исраэль, Боже всемогущий, Бог един, – услышал Хаймек голос отца, громко читающего охранительную молитву, в то время как руки его заботливо пытались укутать Ханночку в насквозь промокшее пальто. Струи дождя смывали с маминого лица слезы, когда она сказала надтреснутым голосом:

– Нечего тебе теперь докучать господу, Яков. Ему теперь не до тебя. До него теперь не докричишься…

Хаймек понял все по-своему. Он повис на отцовском плече и, всхлипывая, сказал ему в самое ухо:

– Это я виноват, папа, что Бог хочет нас наказать. Один раз я вырвал страницу из Сиддура[6], положил внутрь сухой ореховый лист и курил… Потому-то Бог и рассердился на всех нас. Пойдем в Варшаву, пойдем к дедушке… он молится каждый день, и бабушка тоже. Они защитят нас… Пойдем к дедушке.

Шепча, он все жался к отцу, все просил. Голос мамы донесся до него сквозь шум дождя:

– Глупенький… успокойся… Бог не наказывает маленьких и слабых…

А папа не сказал Хаймеку ничего. Он только сильнее прижимал к себе Ханночку и все гладил ее по головке. Хаймек подумал вдруг, что мама не верит, будто Бог может их всех защитить. Если это так, молния, посланная с неба, должна была вот-вот ее поразить. Мальчик с ужасом посмотрел вверх. «Не делай этого, – попросил он Бога. – Она вовсе не смеется над тобой. Ты ведь такой сильный! Ты ведь Царь царей… Прости ее… ради папы, ради меня… ради Ханночки…»

И в это самое мгновенье все волшебным образом переменилось. Дождь перестал, словно кто-то ножницами перерезал водяные струи. Засветило яркое солнце, запели какие-то птицы, а какая-то крохотная пичужка забегала кругами, стряхивая воду с крыльев. Вот чем ответил Бог на мамино неверие! Или на папину и его, Хаймека, веру? Он взглянул на маму, которую едва не настигло наказание, и ему стало очень ее жаль. Она была в эту минуту такая красивая, такая беззащитная… и такая жалкая. «Она боится наказания», – догадался мальчик. Подойдя к маме, он грустно посмотрел на нее и сказал:

– Мама… ты и в самом деле не боишься Его?

Мама не поняла.

– Боюсь? Кого?

– Ты знаешь кого. Бога.

– Бога? – Мамины губы сжались в злую тонкую нитку. – Если бы он был, – кощунственно произнесла она, – если бы он существовал на самом деле, мы сейчас не скитались бы холодные и голодные без крыши над головой.

Она произнесла все это громко, почти вызывающе, она почти кричала и глядела при этом на папу так, словно он-то и был этот некому не видимый Бог.

– Если бы он был… – Она не договорила, но мальчик додумал это за нее. – «Тогда Ханночка не кашляла бы так, папа не харкал бы кровью, а у бабушки не болела бы так голова…»

Всего этого мама не произнесла вслух, но имела в виду она конечно же это. Ханночку мальчик очень жалел. И папу ему было жалко – каждый раз, когда он убирал в карман свой платок, на нем было все больше красного. Что же касается бабушки, тут у Хаймека были кое-какие сомнения. Бабушка, конечно, старенькая, ведь она – мамина мама. Ей, наверное, лет сто, а может и двести. Но что касается ее болезни… в последнее время мальчик не раз замечал, как, говоря о бабушке папа с мамой переглядываются и покачивают головой, но… Сама бабушка, во всяком случае, при Хаймеке. ни на что не жалуется. Да, иногда она произносит – в последнее время это случается все чаще, какие-то загадочные фразы, звучащие как заклинания или пророчества. Но ни разу прямо не сказала бабушка, что у нее что-то болит. И аппетит у нее по-прежнему хороший, ест все, что ни дадут, и картошку в мундире с солью и без соли, и все то, что мама ухитряется сварить в кастрюльке, поставленной на кирпичи.

Но что остается совершенно неизменным – это бабушкино желание вернуться домой. А кто не хотел бы? Разве это говорит о какой-то болезни? Тогда и он, Хаймек, болен. Потому что больше всего не свете он хотел бы, чтобы все было как прежде, и он мог бы поиграть сейчас с тихой, послушной Цвией, у которой такие огромные бархатные черные глаза.

Только в отличие от бабушки он никогда об этом не говорит вслух.

– Бедная бабушка, – продолжает мама прерванную на половине фразу. – Помню, когда я была совсем маленькой, она непрерывно беспокоилась обо мне. По часу, бывало, стоит у двери и кричит: «Ривочка, солнышко мое, на улице сыро… ты не забыла надеть галоши?» Я была тогда такой, как ты сейчас. По субботам и праздникам бабушка всегда брала меня с собой в синагогу. Там, в женском отделении, она любила молиться. Моего брата, Аарона, она специально послала в Палестину, чтобы он вознес молитвы на могилах праведников… попросил бы Всевышнего за тех, кто находится вне Сиона. И вот что теперь мы имеем, – заключила она горько. – Стоило ради этого тащиться так далеко…

Мальчик был до крайности удивлен мамиными речами. Никогда еще она не разговаривала с ним так. Некоторые вещи, о которых мама ему говорила, он совершенно не мог понять. То, например, что мама когда-то была маленькой. Кое-что ему было уже известно; так он знал о существовании маминого брата, дяди Аарона, который жил в Палестине. Что касается самой Палестины, то Хаймек успел узнать о ней следующее: это такая страна, далеко-далеко от Польши, где всегда светит солнце, где прямо на деревьях растут апельсины и съедобные сладкие стручки, и что главный город Палестины – Иерусалим, о котором непрерывно во всем мире вспоминают евреи, где бы они не находились. И все евреи уже много-много лет мечтают встретиться там. И когда в синагоге читают молитву об этом святом городе, они всегда заканчивают эту молитву одними и теми же словами: «В следующем году – в Иерусалиме, евреи». После чего повторяют: «В Иерусалиме, в Иерусалиме». То есть опять же в Палестине, где обосновался его дядя. Интересно было то, что о Палестине знали, похоже, не только евреи. Иначе, почему бы уличные мальчишки, завидя Хаймека, вертелись и прыгали вокруг него, норовя дернуть за пейсы и, кривляясь, кричали: «Эй, жиденок! Убирайся в свою Палестину!» Когда он был поменьше, он думал, что Палестина – это просто такое слово. И все. Но вот сейчас мама подтвердила, что Палестина – это страна, или, во всяком случае, место, где живут люди. Такие, как его дядя Аарон.

И что там скорее тепло, чем холодно.

А значит, там можно сорвать с дерева апельсин или съесть сладкий стручок.

Хаймек съел бы сейчас, пожалуй, что угодно. Он очень хотел есть.

Он открыл рот, чтобы сказать маме то, о чем он думал все последнее время: «Мы все ходим и ходим, – хотел он сказать, – а дороге не видно конца. Давай тогда свернем на ту дорогу, которая приведет нас в Палестину, где живет наш дядя Аарон. Я думаю, он даст нам поесть. Я бы просто съел большой кусок хлеба. А Ханночке досталась бы кружка молока. Папа согреется, наконец, и перестанет кашлять и выплевывать кровь. А в России, куда мы идем, ведь нет у нас ни дедушки, ни дяди».

Вот что он хотел сказать маме. Но не сказал. Мама была занята. Она хлопотала над бабушкой. У бабушки устали ноги. Мальчик подошел поближе и услышал хриплый бабушкин шепот.

– Где мои валерьяновые капли? Ой, похоже, я забыла их дома. Ривочка, дочка, принеси мне их.

– Сейчас, мама, сейчас, – говорила бабушке ее дочь. Сделав несколько шагов в сторону и повернувшись спиной, она достала из сумки бутылочку с коричневой жидкостью и капнула чуть-чуть на уголок головного платка, который и поднесла к бабушкиному лицу.

– Так ты уже побывала дома и принесла, – удовлетворенно сказала бабушка, нюхая кончик платка. – Умница ты у меня, доченька, и такая быстрая… А вот сахар ты не догадалась захватить. Ты что, забыла? Валерьяновые капли всегда принимают на сахаре. Я бы не отказалась сейчас даже просто от кусочка сахара. Ты просто забыла о сахаре, правда? Но я на тебя не сержусь, доченька, мне уже легче. И не надо бежать за этим сахаром домой, хоть ты и такая проворная. И ты хорошая… не зря из всех своих детей я выбрала тебя, чтобы жить вместе. Ты всегда была моей любимицей. Если бы ты жила, как Аарон, в Палестине, уж ты бы приехала за мной на автомобиле, чтобы мне не идти пешком. Твой муж, вот кто в этом виноват. Он настоящий злодей. Специально подстроил так, чтобы мы шли по этой дороге. Злодей из злодеев. А потому и доллары, что лежат в моем шкафу, ему не достанутся. Это мои доллары. Да, мои. Их присылают мне дети из Америки. Мне все дети присылают. Кроме одного. Того, что живет в Святой земле, чтоб ему пусто было. Мог бы прислать старой матери автомобиль с апельсинами…

Она говорила и говорила. Тем временем исчезли последние признаки недавней непогоды, что бушевала еще час назад. Вовсю светило солнце. От земли поднимался пар. Тепло проникало сквозь мокрую одежду Хаймека, и жизнь уже не казалась больше такой тяжелой. Он медленно поднялся на ноги и потащился за отцом вверх по дороге.

Глава четвертая

1

Они лежали на обочине дороги, которая подходила вплотную к пограничной полосе, отделявшей Россию от Польши. Услышав гул приближающихся самолетов, они упали ничком, прижимаясь к теплой земле, стараясь не двигаться, стать совсем незаметными. Так и лежали они, друг возле друга, словно убитые – бабушка, и папа, и мама, прикрывая собою ничего не понимающую Ханночку. Рокот самолетов то приближался и нарастал, то, стихая, удалялся. Хаймеку совсем неинтересно было лежать вот так, носом в пыли. Ему хотелось поднять голову и посмотреть в небо – что там происходит на самом деле. Он изловчился и украдкой взглянул. Небо показалось ему необыкновенно высоким и чистым. Ему вспомнился давний его сон с восхождением по лестнице Иакова, и о двери, ведущей в ад – но давние эти видения растаяли и исчезли, как тают, исчезая, пушистые облака – тают, словно их никогда и не было.

Все-таки сон о лестнице Иакова он помнил хорошо – быть может потому, что раввин описывал восхождение Иакова по лестнице, ведущей в небо долго-предолго и во всех подробностях. Особенно детально описывал ребе саму лестницу, которая была немыслимой длины и доходила до самого жилища ангелов. Да, ангелы сновали по ней вверх и вниз, и именно на ней, этой лестнице, разговаривали они с Иаковом. Хаймек дал себе слово, что когда он вырастет, то построит такую же лестницу, верх которой достанет до самых высоких облаков. И однажды ночью он начнет подниматься по перекладинам все выше и выше, пока не встретит архангела Гавриила. «Ну, что же ты хочешь, мальчик?» – спросит Хаймека тот. Не испугается и не убоится Хаймек архангела, а храбро, хотя и почтительно, ответит: «Хочу увидеть райский сад».

– Поскольку тебе не исполнилось еще тринадцати, – дружески ответит на это архангел и похлопает по спине белоснежными своими крыльями, – ты имеешь на это полное право. – После чего Хаймек взберется на плечи архангела, и тот воспарит с ним вместе, пересекая один за другим небесные своды, пока не опустится перед двумя вратами.

Хаймек знает даже сейчас, что одни врата ведут в рай, а другие – в ад. Это было Хаймеку знакомо и понятно хотя бы из неосторожных разговоров, которые время от времени вели папа с мамой. Чаще всего это происходило ночью, когда все ложились спать. Не раз слышал Хаймек, как папа, смеясь каким-то особенным смехом, говорил маме: «Будь осторожна, Ривочка, дабы ты не погрешила ни своим сердцем, ни устами. Ведь господь не только видит зримое, но и невидимое тоже, а, кроме того, ему ведомы самые сокровенные наши мысли». На что мама отвечала (и в горле ее дрожала какая-то горошина): «Вижу, Яков, ты боишься, что из-за своих невысказанных мыслей я попаду прямо в ад. Не бойся же. Я ведь тоже знаю, что там, наверху, дверей две, и когда мы предстанем перед вратами, я как можно ласковей улыбнусь сторожевому ангелу и тихонечко проскользну вслед за тобой прямо в райский сад…»

Когда такие разговоры затевались днем, папа бросал на маму сердитый взгляд и выставлял Хаймека из комнаты. Но дверь никогда не закрывалась настолько плотно, чтобы мамин смех с горошиной в горле не был слышен Хаймеку, равно как и папины слова: «Великая грешница ты, Ривка, возлюбленная жена моя», – добавляя время от времени по тому или иному поводу: – «Это все – твое воспитание в «Шомер-ха-Цаир».

Если Хаймек оказывался вблизи, прижимаясь, в целях безопасности, к маминому подолу, мама гладила его по щеке и говорила, адресуясь к папе: «Я уверена, что твои молитвы и заслуги моего сына, защитят меня от самого худшего. Я просто уверена в этом».

Так обстояло дело с раем. Что же касается ада… Хаймек решил сделать так: как только он окажется вблизи обоих ворот, он очень, очень вежливо обратится к архангелу с просьбой. «Ребе Гавриил, – скажет он архангелу, – ребе Гавриил. Мне так хочется заглянуть в ту, другую дверь. Которая ведет в ад. Хоть на минуточку, ребе Гавриил, ну, пожалуйста…»

Но из этого, понимал Хаймек, скорее всего ничего не получится. «Нельзя, – так ответит ему архангел. Ад – это не место для маленьких детей. Это место – для тех, кому уже исполнилось тринадцать и старше». То есть для таких, как папа и мама, и, разумеется, бабушка, равно как и для прочих взрослых. Хаймек не раз уже слышал это выражение: «Ад – не для детей». Но если бы эти взрослые (включая, разумеется, и архангела Гавриила) знали, как ему хочется хоть одним глазком взглянуть на этот загадочный ад… гораздо, гораздо больше, чем на рай. Хаймек уже уяснил, что рай предназначен исключительно для правоверных евреев, тех, что носят бороду, пейсы и шляпу с меховой опушкой, тех, что проводят долгие часы, сидя вокруг длинного стола, раскачиваясь всем туловищем, читая бесконечные молитвы, словом тех, кто жизнь свою посвятил изучению Торы. Таких людей он видел, сколько хочешь, и когда проходил мимо ешивы, и когда отец брал его с собой в синагогу. Тут не было ничего особенного. Всем этим людям и был предназначен рай – и все. Ну, ладно, всегда можно что-то придумать. Вот, например, что: когда архангел станет приоткрывать райские ворота, он, Хаймек, чуть толкнет другие, ведущие в ад, чтобы образовалась малюсенькая щелочка. И вот в нее-то он и заглянет. И тут же закроет обратно. Честное слово. Одно только могло помешать ему исполнить свой замысел – если у него не хватит смелости. Если он испугается. Как испугался он тогда, в самом начале войны, когда загрохотали вдруг пушки, стоявшие сразу за костелом. Он проснулся в сильнейшем страхе, словно наяву ему удалось заглянуть в ту, другую дверь, пусть даже сквозь узкую-преузкую щелочку. Он проснулся весь дрожа. И тут же услышал голос:

– С этой минуты мы будем жить, как в аду.

Голос был папин, и говорил он с мамой. Хаймек весь затрясся, потому что решил – это наказание за его проступок, за то, что он тронул ворота, ведущие в ад. Он сел в своей кровати и горько заплакал. «Я не хотел, я не виноват», – повторял он сквозь слезы. Папа подошел к нему и стал гладить по волосам. «Конечно, конечно… ты не виноват. Спи, сынок, усни, успокойся. Много есть грешников в этом мире. А ты здесь не при чем…»

И теперь, бросая взгляды в просветлевшее высокое небо, Хаймек знал, что никогда ему не придется устанавливать эту лестницу, ведущую в бездонную синеву.

Но даже если бы каким-то неведомым образом ему это и удалось бы, все равно налетят немецкие самолеты и разбомбят ее.

И еще одно знал он теперь: случись так, что архангел Гавриил взял бы его с собой на самое верхнее небо, он, Хаймек, в этот раз не стал бы подглядывать ни в какие щелочки…

Только ничему этому не бывать. Никогда, ах, никогда не добраться ему до рая и никто не даст попробовать ему буйволиного мяса, равно как не доведется ему обмокнуть кусок хлеба в подливку из левиафана. А суждено ему питаться – здесь, на земле, варевом из пожухлых стеблей и кусочков гнилого картофеля, подобранных с опустелых полей.

И дорога эта никогда не кончится.

И никаких границ нигде нет.

Но виденье бесконечной лестницы, уходящей в бескрайнее небо, было в нем так сильно, что едва затих надсадный гул пролетевших «юнкерсов», он спросил отца:

– Папа… а как устанавливают эту лестницу… ну, ту, очень высокую, по которой можно добраться прямо до неба?

Папа вместо ответа, отчитал его:

– Перестань болтать и лежи, не шевелясь. Сверху все очень хорошо видно, все, что происходит на земле. Самолету ничего не стоит в любую минуту вернуться. Ты понял меня? Что это?

«Это» оказалось черной машиной. Появившись неведомо откуда, она двигалась совершенно бесшумно. Это была легковая машина с откидным верхом. В этом месте дорога шла вверх. И машина тоже двигалась вверх, хотя внутри нее никого видно не было. До тех пор, по крайней мере, пока машина не поравнялась с ними. Только тогда Хаймек сквозь траву разглядел двух немцев, которые изо всех сил толкали машину вверх по дороге. По фуражкам и погонам Хаймек понял, что это были офицеры. На руках у немцев были кожаные перчатки. Ими-то и упирались немцы в машину, которая при всех прилагаемых усилиях на подъем взбираться не хотела и еле-еле ползла.

– Папа, – сказал Хаймек с ужасом и так тихо, что отец, лежавший в глубокой канаве, возможно, его и не расслышал, – папа, на дороге немцы.

– Опусти же голову, – почти простонал папа… но было уже поздно. В этот момент немцы заметили их. Точнее будет сказать, что заметили они именно Хаймека. И вот они уже стоят над ним.

– Юде! – закричал один и показал на мальчика. Второй, вглядевшись, подтвердил:

– Юде. – И тут же оба немца увидели всех их. И папу, и маму с Ханночкой, и бабушку… Сделав несколько шагов в сторону папы, неловко выбиравшегося из канавы, немец изо всех сил пнул его в спину сапогом. Второй немец не замедлил присоединиться и стал пинать папу в бок с другой стороны, выкрикивая при этом что-то, похожее на приказ. При каждом ударе то один, то другой по очереди произносили: «Юде… Ферфлюхтер юде…»

«Какие черные и блестящие сапоги у этих немцев», – подумал Хаймек. Ему казалось, что сапоги существуют совсем отдельной жизнью, быть может независимой от этих немецких офицеров, и что они, сапоги, сами решают, что делать с лежащим на земле папой, и что они решат – то и будет, а решить они могут все, что угодно. «У них и сердце черное», – подумал мальчик. – Сейчас они нас затопчут. Они убьют нас. Всех. Сначала папу, потом меня».

«Они убьют всех нас…»

Наверное, так бы оно и случилось, Если бы не мама. Она, прижимая Ханночку к груди, тоже выползла из канавы, и теперь стояла возле папы на коленях. Потом она встала на ноги и, оказавшись лицом к лицу с немцем, сказала ему что-то по-немецки Что-то такое, от чего черный сапог уже занесенный над папой, замер. Потом вернулся на место. Потом владельцы черных сапог о чем-то оживленно заговорили с мамой. Слово «юде» больше не звучало. Затем обе пары сапог развернулись на каблуках (Хаймеку это хорошо было видно) и двинулись в сторону черной машины.

Мама снова опустилась возле папы, поставила Ханночку на дорогу и попыталась перевернуть скорчившегося мужа. Папа громко застонал.

– Яков, – сказала мама негромко, но настойчиво. – Яков! Немцы хотят, чтобы мы затолкали их машину наверх. Они не могут ее завести.

Папа попытался встать. Потом он попытался встать еще раз. Немцы стояли, опершись на машину, и курили.

Папа застонал и стал на колени. Уперся руками в землю. Тело его не слушалось. Но он был сильным, папа Хаймека. Раз за разом, упираясь руками, он делал попытки распрямиться, и так же, за разом раз падал лицом в песок обочины. Хаймек подполз к отцу. Папа оперся на мальчика. Он был очень тяжелым. Лицо у него было разбито и все в крови. «Когда я вырасту, – подумал Хаймек, – обязательно заведу себе такую же форму, как у этих немцев. Надену блестящие черные сапоги, и все будут слушаться меня. Даже папа».

Папу ему сейчас было жалко. Немцы ранили его. А вдруг он умрет?

Папа закашлялся и выплюнул на дорогу огромный сгусток крови. Еще раз оперся на мальчика. И встал. Он стоял и шатался. Немец что-то крикнул ему. «Шнель! – разобрал Хаймек. – Ду, юде…»

Папа двинулся к машине. Его шатало со стороны в сторону. Немцы смотрели на него с брезгливой улыбкой. Потом они забрались в машину…

Машину толкали все – папа, мама, бабушка и Хаймек. Время от времени один из немцев, тот, что сидел за рулем, оборачивался и нетерпеливо кричал: «Шнель… шнель!» Хаймек старался изо всех сил, намертво вцепившись в металл автомобиля, ноги его то проскальзывали, то застревали меж камнями. «Вперед, – уговаривал он сам себя, – еще, еще, еще немножко. Еще чуть-чуть и они затолкнут машину на верхнюю точку пригорка, а уж вниз немцы как-нибудь да съедут».

Рядом с Хаймеком толкал машину его отец. Толкал, натужно дыша, толкал и стонал, сплевывая кровавую слюну. Он упирался в машину плечом, упрямо переставляя непослушные, подгибающиеся ноги. Время от времени он хрипел: «Ну, еще… ну, дружно, вместе – о-оп!» Бабушка толкала машину двумя пальцами, похоже, ее мучил какой-то вопрос. Даже маленькая Ханночка играла в эту непонятную игру взрослых – она семенила возле мамы, держась за сверкающий на солнце бампер. «Когда я стану большим, – в который раз пообещал себе Хаймек, – я стану немцем. Буду сидеть в красивой черной машине и кричать на людей, которые станут ее толкать. А я буду сидеть и крутить руль».

Внезапно бабушка перестала толкать, выпрямилась, ошеломленно огляделась вокруг и, уперев руки в бока, громко спросила:

– Дети мои… в чем дело? Почему вы помогаете этим необрезанным? Стоп! Пусть они сами, если им это нужно, толкают свою машину. А мы, дочка, прямо сейчас пойдем домой.

«С бабушкой не все в порядке», – вспомнил Хаймек папины слова, сказанные как-то маме вполголоса. И мамин ответ: «Пожалей ее, Яков. Боюсь, что она уже многого не понимает».

Так или иначе, но на бабушкины слова никто не отозвался. Даже мама. Плечом и одной рукой она продолжала толкать машину, а другой придерживала Ханночку. До вершины взгорка оставалось совсем немного.

– Что за глупые игры вы затеяли, – голос бабушки доносился уже сзади. – Разве я не знаю, что такая машина может двигаться сама по себе? Бросьте ее, дети. Бросьте и пойдемте домой…

Но и на этот раз на бабушкин призыв никто не ответил. Тогда бабушка воззвала к своей дочери:

– Доченька! Ты что, хочешь, чтобы я умерла во время этой прогулки?

– Если ты сейчас не замолчишь, – обернувшись, сказал бабушке Хаймек, – немцы сейчас перебьют нас всех.

– Что еще за глупости говорит твой мальчик? – не умеряя голоса закричала бабушка. – Нет, ты слышала, доченька, что он мне сказал? «Они нас перебьют». Как это может быть? Перебьют. За что? Разве они не люди?…

Если бы этот вопрос был бы адресован Хаймеку, он не знал бы, что ответить. Но и остальные, похоже, не знали. Но если бы даже и знали – у кого, скажите, остались силы чтобы отвечать? Все хрипло и прерывисто дышали, толкая черную машину из последних сил. Что же касается Хаймека, то и последние силы у него закончились. Ноги и руки были налиты свинцом. Он повернулся и стал давить на машину спиной. Под ногами у него уходила назад дорога. Но боже, как медленно она двигалась! «Проклятая машина, – с отчаянием думал он, глядя на неподвижный горизонт. – «Проклятая немецкая машина… Сколько нам еще нужно будет ее толкать! И что с нами будет потом, когда мы затолкаем ее на самый верх? Наверное напоследок немцы захотят кого-нибудь убить. Но кого? Скорее всего папу. Но почему они вообще убивают?»

И тут он опять – в который раз за последнее время – подумал о лестнице Иакова, по которой можно было бы добраться до самого неба. «Интересно, а на небе тоже есть немцы?» – подумал мальчик. Если бы сейчас, вот в эту минуту, спустилась бы лестница с неба, он попросил бы архангела Гавриила, чтобы он всех их – без немцев, разумеется, взял бы с собой на небо. До тех пор, пока не закончится война. Чем толкать эту проклятую машину, мы лучше помогли бы архангелу управляться с этой лестницей. Смотрели бы сверху на землю, как там и что. И если бы увидели, что в каком-то месте на земле евреи толкают в гору немецкую машину – тут же спустили бы лестницу и забрали бы наверх всех женщин, стариков и старух. И, конечно, детей. В один миг – р-раз – и наверх. И нет их. А машины пусть катятся, куда хотят…

Мальчику вдруг пришло в голову, что он еще ни разу не видел мертвого немца. Немца, который не может двинуть кого-нибудь в бок своим блестящим сапогом. Хаймеку показалось, что он произнес это вслух, и он задрожал, забыв даже, что он не говорит по-немецки. Хотя кто знает – если можно понять слова, произнесенные на одном языке, может быть есть люди, то есть немцы, понимающие идиш, как его мама понимает немецкий. И если он произнес то, что было у него в мыслях, вслух…

Тут голова его ушла в плечи и он с удвоенной силой стал упираться ногами в дорогу.

Солнце уже стояло в самом зените, когда они, наконец, одолели проклятый подъем. Здесь, на взгорке, дул сильный, пронизывающий насквозь ветер. Он запутывал длинные мамины волосы, он разбрызгивал капли крови, вырывавшиеся из папиного горла, он норовил сорвать бабушкин чепчик вместе с париком… но как приятно холодил он пылавшее лицо Хаймека…

Один из офицеров привстал в машине и что-то прокричал. Все посмотрели на маму.

– Еще усилие, – сказала мама хрипло. – Надо их дотолкать…

– А что они сделают с нами потом, – подумал Хаймек.

– Ну, – скомандовал папа. – Чтоб они оказались в аду – Раз.

– Два…

– Три!… – Машина поддалась неожиданно легко. Набирая скорость, она покатила под уклон, смешно чихнула… заглохла… чихнула еще раз. Из выхлопной трубы вырвался синий дым, ровно и мощно заработал двигатель и спустя какое-то время до них донеслись слова: «Ауфидорзеен, юден!» «Евреи, до свиданья…»

И это было все.

Минуту или больше мама с папой глядели друг на друга с непередаваемым выражением, потом папа поднял глаза к небу… и опустил их. Тело его содрогнулось от страшного кашля, на губах запузырилась кровавая слюна. Папа вытер рот платком, посмотрел, аккуратно свернул платок и сунул его в карман. После чего вздохнул и сказал:

– Пошли дальше…

– Да изгладятся их имена, – закричала бабушка, глядя в ту сторону, куда скрылась машина с немцами. – Ведь это же не люди…

Она не закончила своего проклятья, и Хаймек так и не узнал, к кому оно относилось – к немцам или к папе с мамой, которые никак не хотели прислушаться к ее советам.

2

До конца дня они все шли и шли. Хаймек шагал рядом с папой. Иногда бок о бок, а иногда отставал и плелся следом. Чувство голода постоянно терзало его даже после нескольких ложек того варева, что накануне приготовила мама из каких-то стеблей, корешков и листьев.

Ближе к вечеру они заметили одинокую брошенную избу с покосившейся до земли соломенной крышей. Они поспешили к ней.

Изба была пуста. Лишь крохотный котенок обессилено мяукал, лежа под огромным столом – единственной мебели в единственной комнате. Хаймек рухнул прямо на деревянный пол и начал растирать свои распухшие и израненные ноги. Не переставая подвывать, котенок пополз к нему. Теперь мальчику казалось, что этот жалостливый непрерывный стон издают его собственные ноги.

Котенок был похож на ободранный и выброшенный за ненадобностью башмак. Его светящиеся в темноте зеленоватыми искорками глаза покорно смотрели на мальчика. Хаймек протянул руку и стал гладить котенка по облезшей шкуре. Пощекотал живот, потом шею, почесал за ушами. Котенок благодарно урчал, закрыв глаза. «Ему, наверное, было страшно здесь одному», – подумал Хаймек.

Котенок подполз еще ближе, и шершавым красным язычком лизнул мальчику палец. Сделав еще усилие, он перебрался Хаймеку на ладонь, и снова стал смотреть фонариками зеленых мерцающих глаз. Хаймеку казалось, что в них он видит собственное отражение.

На небе угасали последние лучи заходящего солнца. Котенок, свернувшись на ладони Хаймека, тихо урчал. Наверное, мальчик задремал. Во всяком случае, он не заметил отца, и вздрогнул, когда тот потряс мальчика за плечо. Папины глаза были черными и блестящими, и в них, как в черном зеркале отразился Хаймек. «Странно, – подумал он. – Мы как будто всегда жили вместе. Как одна семья – папа, я и кот». Он хотел поделиться этой своей мыслью с папой, но тот, положив ему на плечи костлявые бледные руки, опередил сына.

– Я вижу, ты думаешь об этом коте, – сказал папа. – Настолько, что ты забыл прочитать вечернюю молитву. Это плохо. Когда человек забывает о Торе, Тора пропадает. А когда Тора пропадает, вместе с ней пропадает и образ Бога.

Мальчик подумал, что слова эти обращены папой скорее всего самому себе. Словно пробудившись ото сна, папа добавил:

– Тебе нужно поскорее лечь и уснуть. Завтра нам предстоит утомительный и тяжелый день… надо набраться сил. А теперь – прочитай молитву «Шма», сынок…

– «Шма» – с готовностью начал Хаймек… начал, и остался с открытым ртом, потому что в это же мгновение котенок на его ладони дернулся, вздыбил шерсть, и в глазах его сверкнул ужас. В несколько прыжков он добрался до окна и выпрыгнул наружу. Еще один, последний, душераздирающий вопль донесся из темноты – и все замерло.

– «Шма, Исраэль»… – во второй раз начал Хаймек, но видел перед собой он не божественный образ, а отчаяние в кошачьих глазах. Это выражение потерянности и страха… он тоже его теперь нередко испытывал. И, вспоминая об этом, Хаймек чувствовал, как что-то поднимается к горлу, перехватывая дыхание, щекочет в носу и вызывает на глазах слезы.

– «Шма, Исраэль», – сделал Хаймек еще одну попытку, и эхом отозвался рядом отцовский голос, подхвативший то, что пытались произнести шевелящиеся губы Хаймека, в то время, как блестящие черные глаза отца с тревогой вглядывались в лицо сына, как если бы жизнь их обоих зависела от слов, которые застряли у мальчика во рту.

– «Шма, Исраэль…» – в который раз начал Хаймек, и в который раз не смог продолжить. Все перемешалось у него в голове: мерцающие прозеленью кошачьи глаза и черные глаза папы, сверкание черных голенищ, немецкие сапоги, пинающие его папу в бок, брызги крови из папиного рта, снова черные сапоги, и тут же – бабушкин чепец, съехавший набок. К этому добавились еще их картины былой жизни дома, затем их скитания по бесконечной дороге…

Но нет, слова молитвы не появлялись. Хаймек посмотрел по сторонам, словно желая определить, с какой стороны придет к нему помощь, но молча стояла бабушка, держа в руке горевшую свечу. И молча стоял папа, опершись на угол стола: плечи сгорблены, голова опущена, губы шевелятся и весь он стал внезапно очень-очень похож на бабушку. В горле у мальчика было совсем сухо. Одними губами он попросил: «Боже, напомни мне, пожалуйста, молитву «Шма». Ради папы. Ради бабушки. Пожалуйста. Я очень-очень тебя прошу».

И вдруг он услышал голос. Это был голос его отца. Но каким же он был ясным! Ясным, чистым. И таким сильным, что от этого голоса, казалось, едва не погасло пламя свечи… более того, мальчику показалось, что задрожали даже стены дома.

– Барух Ата Адонай Элохейну Мелех хаолам…[7]

Голос папы прервался на мгновенье, после чего загремел с новой силой:

– Мелех неэман. Шма, Исраэль, Адонай – Элохейну, Адонай – эхад![8]

Папа еще не произнес последних слов, как Хаймек стукнул себя кулаком по лбу:

– Ну, конечно!

Да, да. Конечно же. Вот они, эти слова. Конечно же, он знал их, эти замечательные, поистине великие слова. Ведь даже за свою короткую жизнь сотни и сотни раз повторял он их. Он снова посмотрел на то место, где со свечой в руке стояла бабушка. Он должен сказать ей, что ничего не забыл, что он знает, хорошо знает эту молитву…

Но бабушка исчезла. Вместе со свечой.

Хаймеку стало как-то не по себе. Он забрался под стол и почувствовал себя в укрытии. Свеча, стоявшая теперь на столе, давала тусклый свет, которого недостаточно было, чтобы осветить всю комнату. Во всяком случае, под столом было совсем темно. Хаймек подумал, что именно темнота и послужит ему защитой, и что здесь Господь его не достанет. Он знал, что Бог сердится на него за то, что он забыл слова молитвы. Но стол – он был такой большой! Такой надежный… Его крышка остановит любую бомбу.

Подумав так, Хаймек почувствовал себя уверенней. Он потрогал ножку стола. Дерево было шершавым и на ощупь очень твердым. Да, вот уж стол так стол! Надежное убежище от всех бед. Не то, что песок на обочине дороги, где они все не так давно прятались.

Со вздохом облегчения Хаймек вытянулся, подложив руки под голову, и лежал так, в пол-уха прислушиваясь к разговору папы с мамой между собой.

И вдруг сомнения снова нахлынули на него. А что, если он защищен этим замечательным столом недостаточно? Тот немец – ну, тот, что пинал папу своими начищенными сапогами, ведь он может добраться и досюда. И тот, что там, дома, стрелял в папу из пистолета… как и любые другие немцы в таких или этаких сапогах?

Нет, вся надежда была на стол.

Хаймек осторожно провел ладонью по слоноподобным ножкам этого сооружения. Они были невероятной толщины. Они стояли, упершись в пол так тяжело и прочно, что никакая сила была не в состоянии с ними справиться. Обеими руками он попытался сдвинуть стол с места, но стол, похоже, даже и не заметил этой попытки. Да, с такой крепостью не справиться никакому немцу на свете. И даже все им вместе не справиться.

Вокруг мальчика стеной стояла темнота. Хаймек пальцами пощупал ее, как его папа на глазах у клиента ощупывал ткань, определяя ее качество. Лучше не бывает, как сказал бы папа. Ладонью, словно мастерком, мальчик разгладил темноту, а потом взял шпатель и заделал даже самые маленькие щели. Так же аккуратно обработал он потолок и все стены. Закончив работу, он снова устало вытянулся на полу. Сквозь защитную стену темноты усыпляюще доносились до него голоса взрослых. Мама что-то выговаривала папе. Папа коротко отвечал.

Глаза у мальчика стали закрываться, губы раздвинула улыбка. Ему было спокойно и хорошо. Как из другого мира доносились до него слова, произнесенные маминым голосом:

– Чтобы сварить картошку, нужны дрова.

И мальчик почувствовал в руке обжигающую тяжесть только что сваренной картофелины. Лучшей еды в мире в эту минуту не существовало. Если еще присыпать ее щепоткой соли… Превозмогая себя, он очнулся и вылез из-под стола. В эту минуту папа, почесывая лоб, обводил взглядом комнату. Посмотрел, покачал головой…

Он все еще качал головой, когда бабушка, решительно, как всегда, сказала:

– Дрова? Зачем нам дрова. У нас есть вот этот стол…

От неожиданности, мальчик онемел. Стол? Что бабушка хочет этим сказать?

– Мы сожжем стол, – сказала бабушка, словно подслушав мысли мальчика. – Если, конечно, Яков сумеет его разрубить.

У мальчика сердце забилось так, как никогда еще не билось. Сжечь его стол? Его крепость, его укрытие? Он, кажется, даже перестал дышать. Застыл в напряженном ожидании. Что будет делать папа?

Папа продолжал сидеть, как и сидел. Он раскачивался. Возможно, он читал соответствующую молитву. Мальчик чуть-чуть успокоился. Похоже было, что слова бабушки не привлекли папиного внимания. Это хорошо. Это правильно. А бабушка… недаром Хаймек подслушал как-то разговор папы с мамой о том, что у бабушки не все в порядке с головой, и что у нее, как выразился папа, «совсем запутался ум». Очень может быть, подумал Хаймек. Это надо ж, придумать такое. Сжечь мой стол! Мальчик ничего подобного не мог себе представить. Не мог представить, что папа с мамой согласятся на это.

На всякий случай он посмотрел на родителей. Они о чем-то шептались, наклонившись друг к другу. «Не делайте этого», – безмолвно попросил мальчик. И тут мама сказала:

– На дворе ночь. Ничего не поделаешь, Яков. Мама права. Если ничего не найдем, придется разрубить стол. Ты сумеешь, Яков?

– Да, – сказал папа. – Надо покормить детей.

Этого мальчик не ожидал. Его умная мама! Конечно, есть так хочется. Но как же она не понимает, что существуют вещи поважней еды. А что, например, они, все они, станут делать, если налетят вдруг немецкие самолеты и начнут их бомбить? Где они тогда спрячутся, если стола уже не будет? А если здесь появится давешний немец со своим пистолетом, тот самый, который стрелял в папу? Где тогда сможет Хаймек укрыть всю семью? Только за стенами из темноты, которые опираются на толстые, слоноподобные, похожие на тумбы ножки этого замечательного стола. А если стол разберут на дрова для того лишь, чтобы наварить картошки? Да он уже не хочет никакой картошки. Он теперь весь поглощен картиной, от которой его бросает в дрожь: он снова видит руку, которая тянется к кобуре. Затем видит руку с зажатым в ней пистолетом, вот она появляется дважды – один раз из-за входной двери, которая болтается на ржавой петле, и еще раз – сквозь разбитое окно. Или из закопченной печи?

Папа и мама… что теперь будет с ними, когда стола уже нет? Вот он видит их. Видит как они бегают, мечутся, ища укрытия и не находя его. У папы бледное-пребледное лицо, глаза закрыты, а руки судорожно ощупывают стенку. В маминых глазах сверкают молнии, а губы непрерывно произносят: «Где укрыться? Где укрыться? Где…»

Но стол-то пока еще цел! И, выскочив из-под него между ножек, Хаймек кричит изо всех сил:

– Сюда! Сюда!…

В себя он приходит, оказавшись лицом к лицу с бабушкой. Она смотрит на него каким-то странным взглядом. И сама выглядит как-то странно. Никогда прежде Хаймек не замечал, что у бабушки под глазами такие мешки, откуда глядят на Хаймека маленькие неподвижные глазки. Да и все лицо у бабушки как-то внезапно оплыло и одрябло и вместе с тем стало странно неподвижным. Двигались на этом лице только тонкие губы. И уголок ее рта, кривясь в каком-то подобии жуткой улыбки, произнес:

– Мне кажется, что у нашего Хаймека что-то случилось с головой…

Услышав это, Хаймек чуть не расхохотался. Это надо же! Ведь совсем недавно эти самые, буквально, слова, только о самой бабушке, говорил папа. И говорил это маме! Тут Хаймек перестал обращать на бабушку хоть какое-либо внимание и повернулся к ней спиной. После чего сказал маме, которая чистила картошку, сидя на лавке. Говорил он горячо и очень убежденно.

– Мама… слушай… Этот стол… он послужит нам убежищем. Нет, правда…

Не поднимая глаз от картошки, мама сказала ему, измученно улыбнувшись:

– Еще не создана крыша, способная защитить нас… А если и была такая, ее уже больше нет.

– Нет, мамочка, не говори так… Есть разные крыши. Вот одна из них и стоит посредине комнаты. Нет, ты посмотри только на эти толстенные ноги…

– Хорошо, хорошо… Ложись, сынок, и отдохни с дороги, – сказала мама. И, повернувшись к папе, добавила:

– Ну, давай, Яков. Не теряй времени. Подумай, как лучше разобрать этот стол…

Приткнувшись в углу, мальчик закрыл глаза и увидел четыре огненных столба на месте четырех ножек. Языки пламени высвечивали покрытые трещинами стены, разбитые окна и огромную печь с отверстием посередине, открытым, как бабушкин рот, когда она спит. А языки пламени все выше и выше… они уже облизывают потолок, пробираются внутрь соломенной крыши и выходят сквозь нее в виде огненных языков, устремленных в небо. А на небе уже – они. Немцы. Вид у них такой же, как тогда, на рыночной площади, когда они в лепешку раздавили кота. На головах зеленые каски, лица неразличимы в темноте. За квадратными плечами – походные ранцы. Порывы пламени выхватывают из темноты их рты. Немцы не то жуют что-то, не то кричат. Все это сопровождается ворчанием грома. Гром приближается. Он все ближе и ближе. Он что-то говорит. Проваливаясь в сон, мальчик, наконец-то различает слова, которые непрестанно повторяют рты под зелеными касками:

«Вам всем ка-пут…»

3

Похоже, что Господь услышал тайные молитвы Хаймека. В Черностоке его бабушка умерла. Если это было наказанием, то совершенно справедливым. Ведь это из-за нее сгорел в огне замечательный стол Хаймека. И с того самого вечера любовь к бабушке покинула его душу. А на месте былой жалости, любви и сочувствия поселились раздражение и гнев, похожие на ненависть. Отныне каждое слово, даже просто звук бабушкиного голоса вызывали в нем вспышки гнева. Он возненавидел ее бесконечные призывы к возвращению домой. А уж когда она начинала угрожать всем им, когда пронзительным своим голосом кричала: «Вот только вернемся домой, вы все у меня получите по заслугам», Хаймек просто кипел и в душе желал старухе самого худшего. А если припомнить другие ее угрозы – написать, к примеру, сыну в Эрец Исраэль, или другим детям, живущим в Америке… если сложить все эти угрозы, все эти жалобы и стоны с проклятьями, на которые она тоже не скупилась, и добавить, что все это повторялось не по одному, а по десятку раз в день – о какой жалости, о каком сочувствии могла идти речь? А потому, когда она жаловалась на плохое самочувствие («Ой, Ривочка, ох, доченька, что-то мне нехорошо, у меня болит сердце, очень болит»), никто не обращал на эти жалобы и стоны никакого внимания, считая их чистым притворством.

А она взяла и умерла. Мальчик смотрел не ее застывшее навсегда лицо, и никак не мог решить, что же ему делать – то ли, из вежливости, жалеть бабушку, то ли радоваться, что она наказана по заслугам.

Она лежала на полу синагоги в Черностоке. Голова ее покоилась на подножье ковчега Торы. Слева и справа от нее повсюду лежали другие люди. Бок о бок лежали они, старые и молодые и совсем еще дети. Некоторые из них были совсем мертвыми, некоторые – не совсем, полуживые. Все эти люди перешли границу и теперь, покинув Польшу, оказались в России. Теперь они лежали на чисто вымытом полу. Над ними был высокий потолок с хрустальными люстрами, свисавшими почти до земли. Живые отличались от мертвых тем, что время от времени стонали и просили пить. У некоторых не хватало сил даже для стонов и все, что они могли, это шевелить пересохшими от жара губами. Несколько человек, сохранивших достаточно сил, чтобы передвигаться, побрели на поиски воды и хлеба. Но подавляющее большинство лежало, не подавая признаков жизни и смотрело молчаливо отсутствующим взглядом в потолок, не издавая при этом ни звука.

Среди всех присутствующих удивительно, даже как-то неуместно живой казалась женщина неопределенного возраста, поразительно подвижная, с изжелта-белым морщинистым лицом, одетая в слишком просторное для нее платье со множеством складок, источавших давно всеми забытый, а потому приятный запах нафталина. Она переходила от одного лежащего на полу беженца к другому, вглядывалась в лицо, которое чаще всего было накрыто неким подобием одеяла или простыни (тогда она сдвигала их) и подносила ко рту или к носу такого человека белое гусиное перо, после чего чаще всего доставала из мешочка, висевшего у нее на руке две медные монетки, которые укладывала на глазницы, после чего снова натягивала простыню. И шла дальше, шурша своими юбками. Так переходила она от одного тела к другому, снова и снова, словно не зная устали, и Хаймеку почему-то казалось, что женщина эта, отходя от очередного покойника, чему-то втайне радуется.

Хаймеку очень хотелось любым образом тоже заполучить две медных монетки. Хватило бы, подумал он, чтобы купить целую конфету.

Он поспешно забрался под одеяло и натянул его выше головы. После чего замер, закрыв глаза. Запах нафталина ударил ему в нос, когда чья-то рука сдернула с его лица одеяло. Здесь ему ужасно захотелось чихнуть, но он затаил дыхание и удержался. «Все получилось!» – подумал он. Но именно в этот момент что-то воздушное коснулось его носа. Щекотка была такой сильной, что он поневоле хихикнул и улыбнулся, но тут же справился с собой и снова застыл. То место, которого коснулось гусиное перо, чесалось и свербело так, что ему пришлось незаметно спрятать руки за спину. Был момент, когда в воздухе исчезли все звуки. Остались только запахи… и еще что-то… какое-то напряжение совсем рядом с ним. Что-то происходило… или вот-вот должно было произойти. Но что?… что?

Это он узнал почти немедленно. Какая-то сила схватила его за ухо и потянула так, словно хотела оторвать это ухо от головы. Это была адская, непередаваемая боль и Хаймек забыл обо всем.

– Ой! – заорал он во весь голос. – Ой-ой-ой! Больно же!

Конечно, при этом он открыл глаза. Над ним склонялось покрасневшее от гнева лицо той самой женщины, от которой пахло нафталином. Белое перо было теперь заткнуто у нее за ухо, словно карандаш у приказчика.

– А теперь, маленький врунишка, объясни мне, зачем ты хотел притвориться мертвым, – закричала она пронзительным голосом, привлекая всеобщее внимание. Чувствовалось, что она оскорблена до глубины души. –Ради кого я хлопочу здесь, скажи мне? Разве не ради таких же, как вы? Так вы в благодарность за это норовите меня обмануть. И как же я должна все это понимать?

«Боже всемогущий! – думал в эту минуту Хаймек. – Эта тетка сейчас оторвет мне ухо. Я уже чувствую, как оно отрывается. Еще немножко, и оно оторвется совсем. Какая боль!»

Несколько человек из тех, что лежали, но еще не умерли, нашли в себе силы подняться на ноги и подойти на крики мальчика. То, что они увидели, вызвало на лицах улыбки, однако вмешиваться в непонятное происшествие никто не стал. Зрителей, тем не менее, становилось все больше. Люди толпились вокруг и молчали, ожидая то ли объяснения, то ли продолжения.

Они дождались и того и другого: женщина, пахнувшая нафталином, кричала сейчас специально для столпившихся зевак.

– Вот вы… и вы… и вы… – Она наугад тыкала пальцами. – Кто вы такие? Вы беженцы, правильно я говорю? Я говорю правильно. Вы пришли к нам из Польши, так? Это так. А теперь скажите мне вот что: мы вас звали? Нет, мы вас не звали, вы пришли сами. Грязные, голые и босые. Голодные и холодные, так? Но вы евреи. И мы, евреи Черностока, принимаем вас так, как положено добрым евреям принимать попавших в беду собратьев.

Для большей убедительности женщина вытянула руку с растопыренными пальцами и начала загибать их, начиная с мизинца.

– Мы отдали вам синагогу, чтобы умирающие могли покинуть этот мир достойно. Это раз (и она загнула мизинец). Мы создали специальный женский комитет, который помогал бы самым нуждающимся. Это два (и тут еще один палец присоединился к мизинцу). Мы нашли женщин-добровольцев в комнату для обмывания ваших покойников – это три! И еще мы наняли носильщиков, чтобы было кому нести на кладбище ваших покойников. Кажется, уже четыре? А если добавить сюда людей из погребального братства, которым мы платим – и платим хорошо, чтобы они хоронили вас так, как полагается быть похороненному всякому еврею. Это уже пять, или я ошибаюсь? А какова при всем этом ваша благодарность? Чем вы платите нам за все это, спрашиваю я?

На глазах у женщины стояли слезы. В какой-то момент Хаймеку казалось, что сейчас она развернется и уйдет вместе с его ухом. Но она не ушла, а продолжила.

– Когда вы появились у нас, я сказала себе: «Вот пришла беда». У евреев из Польши, наших братьев, большая беда. К ним пришла война, и евреи стали беженцами. Так не сиди же дома. Встань и иди им навстречу. Постарайся им помочь. Дома у меня остались дети, и они еще даже не обедали сегодня. Они ждут меня. Ждут, пока я вернусь. Может быть, суп уже выкипел, я не знаю. Я взяла в дом новую домработницу, беженку. Не знаю даже, умеет ли она готовить. Все я бросила и поспешила вам на помощь. И что же получила я взамен?

Она замолчала и обвела всех слушателей взглядом, ожидая ответа. Измученные люди стояли вокруг. Редко у кого на усталом лице кривилась улыбка. Никто не знал, что все они чувствовали в эту минуту. А они видели женщину со сморщенным и возбужденным лицом, которая держала семилетнего мальчика за распухшее ухо.

Мальчиком этим был Хаймек, и ухо было его. Ухо пылало. Лицо горело, только не от боли, а от стыда. Невольно повел он глазами, словно надеясь отыскать щель, куда можно было бы провалиться, но щели такой не нашел. Тогда, превозмогая боль, он попытался вырваться из цепких рук и убежать, куда глаза глядят. Он был уже близок к цели, когда безжалостная рука женщины ухватила его за ворот рубашки.

– Ну, вот, – торжествующе сказала женщина. – Теперь вы видите? Какой ловкий, этот ваш мальчик. Какой шутник, а? Но со мной эти шутки не пройдут, так и знайте. Тоже мне умник нашелся. Накрылся с головой и изобразил из себя покойника. Ну? А когда я беру вот это перо, (она вытащила перо из-за уха и показала всем желающим), да, когда я беру вот это самое перо и подношу к его носу, что же он делает? Он начинает корчить рожи… он начинает мне смеяться. А? Как? Он же умер, он же покойник. По крайней мере, я могла этого ожидать. И вдруг покойник смеется. Что вы скажете? У меня чуть душа в пятки не ушла, я сама могла умереть.

– Это же шутка, – сказал кто-то. – А он – маленький мальчик.

– Шутка? Что это у вас за глупые шутки, евреи? Мы что, играем с вами в разные игры? Я вижу, что вы смеетесь. Вам смешно. А мне совсем не смешно. У меня дома семья, дети не обедали, я их оставила с новой домработницей, я сказала себе – прибыли беженцы, они измучались, они устали, им надо помочь. Никакой корысти. Я поставила суп на плиту, взяла вот это перо…

Стоявшие вокруг евреи не отличались большим терпением. Одно ухо у мальчишки было уже явно вдвое больше другого. То здесь, то там зазвучали голоса.

– Ну, хватит… довольно…

– Женщина, вы можете отпустить парня, он никого не убил.

– Я, – несколько растерявшись, сказала женщина, – я оставила суп на плите…

– Ты это уже нам рассказывала…

– Хватит болтовни, мадам. – С этими словами двое самых решительных зрителей аккуратно подхватили женщину с обеих сторон и вывели (точнее вынесли) за порог синагоги. Картина была довольно смешная, и многие таки не удержались от улыбки. Внезапно всеми овладело непонятное веселье – необходимая человеку разрядка после долгих дней унынья и тревог. Хаймек оказался в центре всеобщего вниманья. Кто-то сунул ему в кулак конфету. Улыбок вокруг стало еще больше. Тем, кто подошел позднее, рассказывали о проделке мальчика по имени Хаймек – вон он стоит. Видите, что у него с ухом? Люди подходили к оробевшему Хаймеку, стараясь его – каждый на свой лад, приободрить. Некоторые щипали его за щеки, другие дружески похлопывали по спине и плечам, иные просто щелкали пальцами и приговаривали при этом, недоуменно покачивая головами:

– Ну и ну! Вот так история…

– Ох, ты и озорник…

– Каков шейгец! Проказник, да и только…

– Настоящий шалун!

– Она чуть не оторвала ребенку ухо. Куда это годится!

– Это же надо такое придумать…

Пробиваясь сквозь окруживших Хаймека людей, прибежала мама и бросилась к мальчику. Схватила его в объятья, прижала к себе.

– Эй, люди! Что вам надо? Это мой цыпленочек… У вас, что, нет своих детей? Вот и идите к ним, а нас оставьте в покое.

Потихоньку все разошлись. Кроме мертвых. Они остались на полу. Лица их были закрыты.

Потом мама отчитала Хаймека как следует. Но ему не было стыдно за свою проделку. Разве мертвым есть хоть какая-то польза от денег? Очень жаль, что ему так и не удалось обмануть эту, провонявшую нафталином, тетку. Но больше всего в эту минуту он завидовал бабушке. Потому что у нее-то на глазницах уже лежало два, совершенно ей не нужных медяка…

Глава пятая

1

Над рабочим лагерем кружила метель. Они чуть не замерзли, пока добрались до цели. Целью была занесенная снегом площадка.

– Добро пожаловать на «Ивановы острова»! – приветствовал их какой-то коротышка, оказавшийся комендантом лагеря по фамилии Еленин, глядя на толпу дрожащих, ничего не понимающих людей.

Веселый голос коменданта удивил Хаймека. И сам комендант, по крайней мере его внешний вид – тоже. На голове у коменданта лагеря была шапка-ушанка с красной металлической звездочкой посередине. Точно такие же шапки были у тех милиционеров, которые однажды посредине ночи разбудили их, а затем загнали в машину, которая в свою очередь доставила их на железнодорожную платформу, где польских беженцев уже поджидали теплушки. Когда теплушки были забиты до отказа, конвой закрыл двери. И потянулись дни путешествия под стук колес, путешествия неведомо куда. Но не только в вагонах для перевозки скота ехали они, плотно притираясь друг к другу на нарах в три этажа – потом их везли в телегах, прицепленных к трактору и в огромных санях по бескрайнему снежному морю… и снова в вагонах. Это было какое-то бесконечное перемещение во времени и пространстве, конечной цели которого никто из беженцев себе не представлял. Не исключено, что кто-то из взрослых знал, как называется место их будущего поселения, но что из этого? Если же говорить о Хаймеке, то с каждым днем он верил все меньше, что они вообще куда-нибудь приедут.

Комендант Еленин очертил рукой широкий круг, указывая то ли на покрытые пушистым снегом деревья, то ли на крыши шести бараков, более похожих на сугробы. Потом посмотрел на людей, и лицо его чуть смягчилось. В голосе, которым он продолжал свою речь, сквозило сочувствие. Он знал, что большинство тех, кто сейчас, переминаясь с ноги на ногу, стоит перед ним, не доживет до весны. Скрывать этого он не стал.

– Вы, евреи, – сказал он, – вы, евреи, привыкли к теплу. Тут, в Сибири, тепла нет. Особенно зимой. У вас дела серьезные. Или вы привыкнете к сибирскому климату, или помрете. Я сам думаю так, – признался он, – что большинство из вас помрет. Только тот, кто привыкнет, тот и не погибнет, – вдруг вырвалась у него рифма. Рифма ему понравилась. И он, чуть переиначив, повторил ее:

«Если же привыкнете,

То и не погибнете…»

Пустое пространство вокруг повторило, словно передразнивая: «Те-те-те, Те-те-те…»

Папа стоял рядом с Хаймеком, тряс головой, хлопал себя покрасневшими руками и с силой топал ногами, не переставая при этом что-то бормотать. Кому предназначались папины слова, Хаймек не понял. Скорее всего, коменданту Еленину.

– О, да, да, – бормотал папа. – Вы совершенно правы. Конечно, мы привыкнем. «А если не привыкнем, то сдохнем, и не пикнем».

Похоже, что рифмой папу было не удивить. Жаль только, что комендант этого не слышал. Подмигнув Хаймеку, папа закашлялся и отхаркнул кровью. На снегу осталось ржавое пятно, точь-в-точь, как на куске сахара, если на него капнуть валерьянкой. Хаймек тем временем во все глаза рассматривал русского коменданта, который, казалось, весь умещался в свои валенки, обтянутые галошами.

– Сибирь! – сказал комендант из своих замечательных валенок, доходивших ему едва ли не до подмышек. – Сибирь, это вам не Польша. А вы здесь не польские паны. Вы – спецпереселенцы, поняли? Вы здесь для того, чтобы работать. А знаете, что это такое – работать? Это значит – валить лес. Это значит – выполнять норму. Кто будет работать честно, будет получать паек. Еду, понимаете? У нас в стране одно правило для всех: «Кто не работает – тот не ест».

Подумав, он снова пошутил в рифму:

– А кому норма не зачтется – тот загнется. – И, очень довольный собой, рассмеялся.

Папа стоял рядом с Хаймеком и непрерывно вертел головой, глядя то влево, то вправо. Хаймек перестал пялиться на валенки коменданта и тоже стал глядеть по сторонам. Но куда бы ни смотрел он, видел одно и то же: деревья, деревья и еще деревья, да еще полоску льда, броней покрывавшего реку, и считанные приземистые бараки с трубами, извергающими черный дым в мрачное беспросветное небо.

– Смотрите, смотрите…

И комендант с явным удовольствием повел рукой в полушубке в сторону бескрайних лесов. – Смотрите. Эти деревья – ваш хлеб и ваша жизнь. Будете валить их всю зиму, а по весне и летом плотами спускать их вниз…

А вот это было уже здорово! Ведь на плоту можно уплыть куда угодно. Можно даже доплыть до тех мест, где в земле прячутся клады золота – вот было бы замечательно найти такой клад! Случись такое, Хаймек в первую очередь купил бы папе валенки – такие, как у коменданта, а Ханночке – масло и свежий белый хлеб…

Тем временем комендант достал из кармана список переселенцев и стал выкрикивать фамилии, распределяя людей по баракам.

Семью Хаймека с несколькими другими определили в один из пустовавших еще и незаселенных бараков, где не было ничего, кроме железной печки, громоздившейся посередине. У печки был длинный черный дымоход, уходивший в потолок, а сама печка была похожа на животное с изогнутым хоботом. Стены барака были сложены из круглых неотесанных бревен, пазы между которыми были забиты сухим зеленовато-желтым мхом.

Мама села на узел с пожитками семьи, огляделась и сказала:

– Ну, вот и все…

Ханночка, путаясь в одеждах, подошла к маме и, уткнувшись ей в колени, заворковала свои «ма-ма, ма-ма…» Тем временем папа помогал будущим соседям вносить узлы и чемоданы. Толстый румяный мальчик (Хаймек уже знал, что его зовут Шлемек) достал из кармана большое яблоко и стал жевать его, хрустя. Хаймек, не отрываясь, смотрел, как яблоко исчезает во рту толстого мальчика. Отец мальчика, такой же большой, румяный и толстый, сказал сыну вполголоса:

– Пересядь куда-нибудь туда, где никто не будет заглядывать тебе в рот…

«Никто», – понял Хаймек, относилось к нему самому. Толстый Шлемек, не переставая жевать, отошел к печке.

У Хаймека рот был полон слюны. Он побрел к своему папе. Он хотел сказать ему, что тоже хочет яблока. Вместо этого он спросил:

– Папа… а кто этот большой человек?

Папа вытер потный лоб и коротко ответил:

– Это господин Давыдович.

– Господин?

– Господин Давыдович. Видишь, у него на шее шнурок? На этом шнурке висит кисет.

– Кисет?

– Это такая торбочка. Мешочек. А в торбочке – бриллианты. Господин Давыдович – известный на всю Польшу ювелир. Теперь тебе понятно?

Хаймек на всякий случай покивал. Но, разумеется, ничего ему понятно не было. Какая связь между мешочком на шее у огромного человека, какими-то бриллиантами и тем, что папа называет его «господином», он совершенно не понимал. На языке у него вертелось огромное количество вопросов, но на этот раз он сумел сдержать любопытство, тем более, что задать свои вопросы он мог только папе. А тот уже снова либо таскал чьи-то узлы и чемоданы, либо заходился в изматывающем душу кашле. Можно, наверное, было задать вопрос-другой маме. Но большую часть времени мама теперь не в настроении и сердится, а в остальное время играет с Ханночкой. Так что Хаймеку только и оставалось, что разглядывать господина Давыдовича из своего угла. Но зато уж тут было на что посмотреть. Никогда еще Хаймеку не доводилось видеть такого огромного человека. Господин Давыдович был похож на библейского великана Ога, царя-исполина из страны Башан. Или на филистимлянина Голиафа. Его необъятные коричневые брюки, натянутые на выступающий вперед необъятный живот, повергали мальчика в ужас. На мгновенье он даже подумал со страхом, что при желании господин Давыдович мог бы схватить Хаймека своими толстыми волосатыми руками с закатанными до локтей рукавами рубашки и свободно спрятать его в одну из штанин.

Подумав об этом, Хаймек невольно сделал шаг назад. При этом от смотрел себе под ноги, потому что даже просто взглянуть на чудовищного господина Давыдовича мальчику было страшно. Голос господина Давыдовича гулко заполнял пустое пространство барака.

В то время, как помещение постепенно заполнялось людьми, господин Давыдович, прислонившись спиной к черной печке оглушительным голосом говорил:

– Евреи, слушайте меня. Кто-то здесь должен быть старшим. Если старшего не будет, нам его назначат. Ну и кто это будет?

Чей-то голос произнес:

– Нам не нужен старший. Нам нужны перегородки, чтобы все было, как у людей.

Господин Давыдович сказал:

– Вот и я говорю: «Нужен старший». Я согласен быть ответственным за этот барак. И если вы меня выбираете, я прямо сейчас иду к коменданту, и потребую, чтобы поставили перегородки.

Папа очнулся и тоже подал голос:

– Я что-то не помню, чтобы комендант просил нас выбирать ответственного…

Господин Давыдович посмотрел на папу сверху вниз, как Голиаф смотрел на Давида, и заключил:

– Ну, если ни у кого нет возражений, я иду. – И, подтянув штаны выше пупка, зашагал, переступая через узлы, чемоданы и свертки, в сторону выхода.

– По всему заметно, что мешочек с бриллиантами спрятан надежно, – прокомментировал папа сложившуюся ситуацию. А затем подвел итог, заметив философски: «Музыку заказывает тот, кто за нее платит».

Никто вокруг не сказал ни слова. Люди все прибывали, и узлов было таскать, не перетаскать.

А Хаймек думал о перегородках. Если господин Давыдович и вправду добьется этого, то не видать больше Хаймеку, как толстяк Шлемек вонзает свои зубы в яблоко. И снова его рот наполнила слюна. Яблоко! Хотя бы понять, какое оно на вкус… Сладкое? Или кисловатое?

А люди вокруг тем временем обустраивались на новом месте. Развязывали свои узлы, доставали провизию. Один только вид еды менял выражение их лиц. И лица эти не становились ни лучше, ни добрее. Особенно у одного старика в вылинявшем лапсердаке и шляпе с наушниками – он настороженно оглядывался по сторонам, словно ожидая нападения на свою территорию. Вокруг его соседа сгрудилась большая семья, сидевшая так тесно, что образовался единый круг. Замкнув его, все дружно, как по команде принялись жевать, так что до Хаймека доносилось только всеобщее чавканье и хруст. Они прикрывали еду руками и яростно двигали челюстями, и уши при этом у них ходили вверх и вниз. На зубах хрустели сухари. Старики и дети, каждый склонялся над своей порцией, отгораживаясь от соседей и всего мира…

Но были и другие.

Те, у кого не было что развернуть.

У кого не было, чем хрустеть.

Даже сухарями.

Эти, другие, сидели молча, переводя взгляд со стен на потолочные балки, а с потолочных балок на пол. В воздухе не было иных звуков, кроме чмоканья и хруста, да еще редких замечаний, которые взрослые делали детям.

«Шмулик, не ешь так быстро…»

«Абраша, не бегай с куском…»

Хаймек смотрел на выгнувшиеся дугой спины, на локти, упершиеся в колени, на двигающиеся непрерывно челюсти и уши.

– Почему у них такие сердитые лица? – подумал он. – На что они сердятся? И на кого? Может быть, они сердятся на меня?

Он хотел, но не мог отвести взгляда от рук, подносящих еду ко рту.

– Хаймек, – услышал он голос отца.

– Да, папа.

– Иди сюда. Некрасиво заглядывать людям в рот, когда они едят.

Хаймек не успел ответить, потому что в эту минуту вернулся господин Давыдович. Потирая руки, он громогласно возвестил:

– Ну, что я говорил! Перегородки таки будут. Будут!

Ночью, когда Хаймек растянулся на деревянном полу, накрывшись папиным пальто, его то и дело будили бубнившие вокруг него возбужденные голоса. Высокие и низкие, спокойные и визгливые, они обсуждали грядущее обустройство. Заключительное решение густым басом объявлял господин Давыдович.

– Штарбман! Больше два на два ты не получишь.

Невидимый Штарбман отзывался умоляющим голосом:

– Нас же двое душ и три чемодана…

– Штарбман! Больше два на два ты не получишь.

– Но этого хватит только чтобы лежать, не двигаясь, господин Давыдович… А мы все-таки живые люди! Живые люди…

По тому, как задрожал пол, Хаймек понял, что господин Давыдович встал на ноги. Медленно отделяя слова, он процедил:

– Если вам не нравится это место, Штарбман, вы имеете право вернуться домой…

Наступившую тишину разбил одиночный смешок. После чего воздух наполнился гулом, в котором отдельные слова были неразличимы.

К следующей ночи перегородка, доходившая до самого потолка, надежно отделила господина Давыдовича от остальных обитателей барака.

Последующие дни были поистине днями голода. Поскольку работа еще не начиналась, продовольственная пайка переселенцам не выдавалась тоже, и каждый перебивался, как мог – у кого было, что есть, тот ел, у кого еды было в обрез, старался сэкономить и растянуть то, что было, а у кого не было ничего, сидел в углу или возле перегородки и старался не смотреть в щели, чтобы не видеть тех, кому в жизни повезло больше. Хаймек крошечными порциями откусывал черный сухарь, замоченный в кипятке. Один сухарь на завтрак, один на обед, один на ужин. Между завтраком и обедом, между обедом и ужином он непрерывно думал о еде.

О чем думали остальные – он не знал.

Ханночка перестала ворковать. Она перестала, путаясь в своих мешковатых, ставших ей слишком большими, платьицах, бродить от мамы к папе, повторяя свои «ма-ма-ма». Теперь она молча лежала на деревянной лавке, с каждым днем становясь все тоньше и невесомей, и из груди ее вырывался все чаще пугающий и хриплый кашель.

Так проходили дневные часы. А ночью… а ночью Хаймек тоже думал о еде. Он и ночи ждал с таким нетерпением только потому, что тогда, устроившись на нарах и лежа с открытыми в темноте глазами, предавался грезам о еде.

В эти ночные часы барак, который в обычное время гудел, как улей, был таинственно молчалив, и лишь отдельные глухие голоса и звуки нарушали его плотную тишину. То здесь, то там возникал невнятный шепот; скрипели нары; приглушенно доносились обрывки колыбельной, которой мать укачивала ребенка; по сердитому тону можно было догадаться, что кто-то получал нагоняй. День был прожит, и это было главным. Впереди был еще один день, но что он сулил, было неизвестно. И интересно. Очень. Может быть именно потому еще Хаймек любил ночь. И эти ночные голоса, которые постепенно навевали на него безмятежный покой, давали ему чувство уверенности, которую не мог поколебать даже волчий вой, доносившийся из ближайшего леса, то есть совсем близко.

Он проковырял отверстие в перегородке, отделявшей семью Давыдовичей от остальных обитателей барака. Сквозь это отверстие он мог увидеть огромный ломоть хлеба, который господин Давыдович припасал своему отпрыску, чтобы тому было чем утолить голод в ночные часы после того, как он, пользуясь выражением господина Давыдовича, закончит делать «свои дела».

«Свои дела» наследник Давыдовича делал по ночам довольно часто, и каждый раз компенсировал потраченные силы очередным бутербродом. Старший Давыдович любил говорить с гордостью:

– Мой Шлемек постоянно голоден. Он может съесть целый обед даже ночью…

Это свойство младшего Давыдовича каждую ночь причиняло Хаймеку множество мучительных минут. Он не мог уснуть, пока – в который раз, – не становился свидетелем еженощно повторявшегося действа. Он лежал и грыз воротник папиного пальто, служившего ему одеялом. Он ждал… И дожидался. Вот Шлемек за перегородкой начинал кряхтеть. Потом он спускался вниз. «Делал свои дела» в ведро, которое Давыдовичи держали по столом, после чего ощупью находил свой ломоть хлеба, возвращался на свое место на нарах и, тяжело вздыхая, начинал чавкать.

Только когда в ненасытной утробе младшего Давыдовича исчезал последний кусок и чавканье затихало, Хаймек, проглотив голодную слюну, мог расслабиться. Он тоже вздыхал, вытягивался, вздрагивал… и потихоньку погружался в путанный сон. Видел он, засыпая, всякое. Так, однажды, увидел он, что дыра в перегородке растет у него на глазах, пока не достигла размеров кулака. И тут же, прямо вплотную к ней возник ломоть свежайшего хлеба. Хлеб был белый, какого Хаймек не видел уже давным-давно, а корка была пропеченная и темно-коричневая. Кусок этого хлеба вел себя, как живое существо. Он парил в воздухе, трепеща, словно бабочка, то приближаясь к отверстию в перегородке вплотную, то показываясь на миг в пределах видимости. Дождавшись, пока эта диковинная бабочка не оказалась совсем рядом, Хаймек выбросил руку и попытался ее поймать. Но не тут-то было! Хотя расстояние до добычи было ничтожным, Хаймек с ужасом обнаружил, что рука у него стала настолько короткой, что сделать этого он просто не в состоянии. Он мог, правда, сбросить с себя простыню, которой укрывался и слезть с нар…

– Ты куда, сынок?

Рука отца подхватила его, иначе бы он упал.

– Что-нибудь случилось? – Усталый голос отца был полон, тем не менее, тревоги и заботы.

– Все хорошо, – сказал Хаймек. – Спи, папа.

– И ты спи, сынок…

И Хаймек снова лег. Лег таким образом, чтобы видеть отверстие в перегородке. Оно все еще было большим. Это позволило ему увидеть волосатые руки старшего Давыдовича – он размахивал ими так, словно пытался отогнать кусок хлеба от дыры в перегородке, от которой Хаймек так и не мог отвести взгляда. И видение исчезло. А потом закрылось и само отверстие. И не осталось в мире больше ничего, кроме спящего барака и тоскливого волчьего воя за его стенами. «Если дыра в перегородке появится снова, – решил Хаймек, – я не дам хлебу улизнуть». Спал ли он в эту ночь? Если и спал, глаза его все равно были устремлены в одну точку. Но дыра больше не появлялась. Вместо этого сама перегородка стала вдруг оседать. Ниже… еще ниже. И вот уже можно было различить стоящий в соседнем отсеке у Давыдовичей стол, покрытый белоснежной скатертью, а на нем – две плетеные халы, прикрытые салфеткой. Тут уже Хаймек не стал зевать. Мигом соскочил со своих нар. Еще мгновение – и он, схватив обе халы, вновь оказался на своем месте. И тут же перегородка дрогнула и стала расти. Он попытался задержать ее, но ему это было не по силам. Перегородка стала вдруг такой скользкой, что Хаймеку буквально не за что было зацепиться. И тут немец в коричневой форме вытащил из кожаной кобуры лоснящийся от смазки пистолет и…

– Папа! – закричал Хаймек, просыпаясь, – папа!..

– Что, сынок?

– Там немец…

Папа вздохнул: «Давай, сынок… поспи еще чуть-чуть. С утра нам идти уже на работу…»

Хаймек затих и лежал с открытыми глазами и бьющимся сердцем, вглядываясь во тьму. Он ворочался с боку на бок, он очень хотел спать, но сон ушел и не приходил. А кроме того ему было страшно.

– Что с тобой, Хаймек? – услышал он встревоженный голос матери.

– Я боюсь, мама, – сказал мальчик.

После минутного молчания он услышал:

– И я, Хаймек.

Осторожно, чтобы не разбудить Ханночку, Хаймек сполз с настила, лег рядом с матерью, уткнувшись ей в плечо. Мама лежала на спине и глядела в потолок.

– Деревья, – сказала она неопределенным голосом. – Всюду деревья. Я боюсь их. Боюсь леса. И столько снега кругом… Я боюсь этого места.

– Лес как лес, – сказал сердитым голосом папа. Похоже, что уснуть ему так и не пришлось.

– Однажды он окружит нас со всех сторон, – прошептала с отчаяньем мама. – И мы станем в нем, как звери. Как волки станем мы выть. Как волки… Ох, Яков… спроси у Бога, что за конец ожидает здесь всех нас. Попроси его, пусть выведет нас из этого места, Яков…

Папа ответил не сразу. Он сказал так, словно делился очень большим секретом. Словно открывал тайну.

– Приходу Мессии, Ривочка, всегда предшествуют несчастья. Все, что происходит, надо принимать с любовью. И все будет хорошо.

– Если мы доживем до этого дня.

– Если не доживем мы, – сказал папа, – то обязательно доживет Хаим, наш сын.

Мама плакала, тихо глотая слезы. Мальчик прижался к ней, свернувшись калачиком, и пробормотал:

– А у Шлемика есть хлеб. Много хлеба… и еще есть яблоко…

– Ханночка умирает, – сказала мама.

Теперь сквозь тишину прорывался лишь папин неузнаваемый голос, читавший молитву.

– Если Ханночка уйдет от нас, – сказала мама тихо, но непреклонно, – я уйду тоже.

Папа молился. А Хаймек старался понять, что означают последние мамины слова. Мама хочет уйти вместе с Ханночкой. А как же он, Хаймек? Они что, уйдут, оставив его одного?

– Куда мы идем? – спросил мальчик, поворачиваясь к отцу. – Куда, папа? Мама сказала…

– Никто никуда не идет, – оборвал его папа, повысив голос насколько это было возможно. – С утра все выходят на работу, а потом мы получим еду. И спите уже, спите…

В перегородку грохнули кулаком и разгневанный голос Давыдовича прорычал:

– Эй, вы, там! Вы разбудили своей болтовней моего Шлемека! А ну, тихо! Тихо!

– Чтоб он сдох, этот твой обжора, – прошептала мама. – Пусть это будет Ханночкиным искуплением…

– Завтра… все будет завтра, – прошептал ей в ответ папа. И это слово –«завтра» – было последним, что слышал Хаймек перед тем, как провалиться в сон.

2

Ханночка умерла незаметно. Она тихо уснула, закрыв большие глаза и с тех пор больше их не открывала. Папа опустил маленькое тельце, обернутое в белую простыню, в заснеженную ямку. Нельзя было поверить, что этой прелестной, ласковой девочки больше нет. Белая снежная россыпь милосердно приняла ее в свои объятья. Снег слой за слоем ложился в могилку, пока неглубокие ее края совсем не сравнялись.

Папа поднял глаза к запорошенному белизной небу и сказал:

– Благословен праведный Судья…

Он хотел, как то полагалось, возблагодарить Бога, но мама прервала его отчаянным криком:

– Нет! Яков… молчи! Нет никакого судьи. И никакой правды нет тоже!

Она тяжело дышала и лицо ее пошло пятнами. Папа положил свою ладонь на ее тонкое запястье и очень тихо сказал:

– Возвеличится и да освятится имя Господа. Когда хочет – дает Он, когда хочет – забирает обратно. Да будет вовеки благословенно имя его…

Он взял лопату и начал засыпать могилку. Мама схватила его за руки. Она была непохожа на ту маму, которую Хаймек знал. Что-то сломалось в ней с этого дня, какие-то силы вырывались наружу. Никогда уже, – понял Хаймек, –никогда уже не будет она такой, какой была.

Мама держала отца за рукава пальто. Трясла за лацканы. Прижималась к нему и отталкивала его. Она кричала:

– Он дал? Нет! Нет! Это я, я одна выносила ее. Здесь, в моем чреве!

Голос ее был угрожающе низок.

– Вот здесь, во мне впервые шевельнулась она, я чувствовала, как она бьет ножками. Она чуть не убила меня при родах – лучше бы мне не дожить до этой минуты. А потом она вышла на свет божий из моей утробы, и все воскликнули – какая красавица! Она была красавица, да, Яков? Волосы у нее были, как шелк. Зачем она родилась? Почему твой Господь не дал ей пожить? Он дает и берет обратно, да? Так ему захотелось, говоришь ты. А я? Как мне теперь жить? Как, Яков? И ты еще Его благословляешь?

Она упала на могилу, раскинув руки, словно хотела навсегда захватить с собой этот голый снежный бугор.

На этот раз Хаймек понял, что хотела сказать мама. Он недавно узнал тайну появления детей. Узнал, что это не аист приносит в дом младенца и не господь передает его в руки ангела. Узнал он эту тайну от Нехамы, соседки, которая жила через одну перегородку. Она-то и открыла ему этот секрет. Встретив мальчика однажды, она схватила его своими сильными руками, прижала к огромному выпирающему животу и шепотом спросила:

– Ты чувствуешь? Чувствуешь?

В тот раз, донельзя смущенный, он вырвался из объятий Нехамы и убежал, так ничего и не поняв. В следующий раз он увидел ее как-то вечером, освещенную закатными лучами весеннего солнца. Нехама поднималась от бурлящей реки. Она медленно шла по тропинке, ведущей к бараку, неся таз с мокрым бельем. Шла она осторожно, останавливаясь через каждые несколько шагов. Хаймек увидел ее слишком поздно. Надо было бы сойти с тропы, пропустить ее. Еще лучше было бы куда-нибудь исчезнуть, подумал он. Что-то смущало его в этой женщине каждый раз, когда он перехватывал ее взгляд. И еще этот огромный живот… Вот и сейчас он почувствовал, как весь заливается краской – до самых ушей.

– Подойди ко мне поближе, Хаймек.

Он подошел, глядя в землю.

– Может ты поможешь мне донести белье до барака… – У Нехамы был низкий с хрипотцой голос. В нем Хаймеку чудилась какая-то опасность. Какой-то подвох. Какой – он не знал.

– Я должен, – забормотал он, – я… меня ждет мама…

Нехама смотрела на него своими чуть раскосыми глазами, щеки ее пылали. Она поставила таз с бельем на землю.

– Хочешь потрогать что-то приятное?

Хаймек не успел сказать «нет-нет», как она схватила его за руку и приложила его ладонь к мощной округлости живота. Хаймеку хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Он попробовал выдернуть руку, но Нехама была сильнее. «Не двигайся, – сказала она командирским голосом. – Тихо!»

Она задержала дыхание и смотрела на Хаймека сверкающими глазами, которые на ее разрумянившемся лице были похожи на драгоценные камни.

– Тихо, – повторила она. – Слушай… чувствуешь?

Хаймек уже собрался было сказать, что ничего не чувствует, как вдруг что-то мягко стукнуло его в ладонь. Что-то, что находилось внутри живота. Словно голубь клюнул – так ему показалось. Словно голубь… когда он склевывает с ладони зерно или крошки.

Испугавшись, он все-таки выдернул свою руку из ладони Нехамы и убежал. Вослед ему несся ее торжествующий крик:

– Он живой! Он живет! Он будет жить!

Добежав до барака, Хаймек забился в темный угол и заплакал. Плакал он долго. Слезы сами лились из его глаз. Так он сидел, грыз ногти и плакал. Но и сам он не мог бы сказать, почему.

С тех пор, встречаясь с ним, Нехама всегда подмигивала ему, словно у них двоих был свой, никому более не известный секрет. Он боялся Нехамы и не мог не думать о ней. Он провожал ее взглядом, он следил за ней – сидя ли в своем углу, выглядывая ли в окно барака. Возбуждение смешивалось в нем с ощущением таинственности происходящих в этой женщине процессов, того, что свершалось с ней и в ней. Теперь он знал: там, в ее большом животе кто-то был. Кто-то жил. Живое существо. Но как оно попало в живот Нехамы? Из разговоров взрослых он уже понял, что скоро у Нехамы будет ребенок. Но при чем здесь аисты? Аисты и их длинные клювы?

– Девять месяцев… – сотрясаясь всем телом, рыдала мама, раскинув руки на могиле Ханночки. Судорожными движениями ладоней она сгребала только что выпавший снег.

Так она лежала, и слезы успели проделать в белом снежном покрове маленькие проталины. Рыданья то утихали, то сотрясали все ее тело с новой силой. Чистый белый снег мягким пухом оседал на каштановые волосы мамы, на ее вздрагивающие плечи. Хаймек хотел пить. Он высунул язык и стал ловить невесомые снежные хлопья, которые тут же таяли, превращаясь просто в холодную воду. Потом он тронул стоявшего рядом папу за рукав и спросил:

–Папа! А где сейчас Ханночка?

Папа ответил просто:

– Она умерла.

Хаймек свернул язык трубочкой и сказал, причмокнув губами:

– А что это значит – умерла?

– Это значит, что она мертва.

Хаймек повторил это слово, но уже про себя. Мертва. Так. Раввин рассказывал в хедере, что мертвые младенцы попадают прямо на небеса. Минуя всяческие муки. Они не попадают в ад, потому что не успели еще запачкать свою душу грехами. Ангелы плетут колыбели из своих белоснежных перьев, укладывают в колыбель младенца и поднимаются вместе с ним все выше и выше. Хаймек и его друзья по хедеру за неимением перьев делали подобие колыбели, переплетая руки или просто подставляя ладони и усаживали в это сидение кого-нибудь из самых маленьких. Тех, что только-только приступили к изучению алфавита. Однажды у Хаймека разжалась рука, и малыш, которого она поддерживала, шлепнулся о землю задом. Хаймек до сих пор помнит, как он горько плакал, и как вслед за ним разревелись другие малышки. Многие плакали от одного только вида раввина, который приближался к ним, держа в руках ремень… А потом рав говорил им о судьбе мертвых детей – там, в небесах…

А теперь и Ханночка там, среди них.

Мама все обнимала могильный холмик. Худые пальцы ее скребли мерзлую землю. Папа наклонился к маме, тронул за плечи и попытался поднять.

– Ханночка мертва, – мягко сказал он. – Встань, Рива… ты не поможешь ей. Ей сейчас уже хорошо.

Хаймек мог бы это подтвердить. Худенькая, совсем без одежды, Ханночка парила в воздухе. С каждой минутой она поднималась все выше и выше. Лицо у нее было грустное, но она не плакала. И вот что удивительно – у Ханночки не было рук. Вместо рук у нее выросли маленькие крылышки, еще совсем без перьев, как это бывает у цыплят. По правде сказать, пока что эти крылышки имели жалкий вид. Очень, очень медленно уходила Ханночка вверх, болтая маленькими ножками, покрасневшими от холода. Она была совсем-совсем одна в огромном и пустом небе – Хаймек понял, что ангелы, испугавшись холода, от которого могли пострадать их собственные крылья, предпочли перебраться туда, где было много теплее. Должно же было быть где-то такое место – если не земле, так хоть на небе…

На земле же было очень холодно. Очень.

– Холодно, – проговорил Хаймек, втягивая голову в плечи. – Ханночке, наверное, тоже…

– Ей уже не холодно, – сказал папа мальчику на ухо. Но взгляд его был обращен к маме, стоявшей с другой стороны.

Мама смотрела ввысь остановившимся взглядом. На ресницы ей непрерывно садились снежинки, но она ни разу не моргнула. На бровях у нее уже образовалась широкая белая полоса, провалившиеся щеки тоже быстро белели. Мальчик испугался.

– Папа, смотри! Снег не тает на мамином лице… Она не умерла?

Папа тронул маму за подбородок и повернул ее лицо к себе.

– Ривка, – сказал он.

Мама не отозвалась. Она и на самом деле была, как неживая.

– Ривка, – еще раз сказал папа. – Ну, пожалуйста, Ривка. Бедная ты моя… Посмотри на Хаймека. Посмотри на меня. Что делать? Мы не можем умереть по своей воле. Мы должны жить дальше.

Мама сказала медленно, словно пробуждаясь от своего страшного сна:

– Да… Мы не можем умереть. А Ханночка смогла. Ее нет. Ее нет, Яков. Ты не забыл?

– И несмотря ни на что… – сказал папа. Мама нагнулась к Хаймеку.

– Как по-твоему, сынок, Ханночке сейчас холодно?

Хаймек энергично закивал:

– Холодно… я сам видел. У нее замерзли ноги.

– Тогда мы должны надеть ей на ножки шерстяные носочки… те, что я ей недавно связала…

В эту минуту из-за снежной пелены возник комендант лагеря. Одет он был более, чем тепло, а из опущенных и завязанных на тесемки ушей шапки-ушанки выглядывало багрово-красное лицо. Он посмотрел на холмик, уже почти совсем занесенный снегом, посмотрел на родителей Хаймека и на него самого и пробормотал:

– Ну вот… уже добралась до вас косая… Тут у нас это быстро… придется привыкнуть Тут уж ничего не поделаешь. Это у нас так… запросто…Как ты сам давеча сказал, Янкель? Кто с силами не соберется, тот быстренько загнется… Смешной вы народ, евреи. Смерть ходит рядом, а вам бы все посмеиваться. Ну-ну…

И комендант рассмеялся, хотя веселья на его лице не было. Рассмеялся и стукнул папу по плечу огромной рукавицей, подшитой синим брезентом.

Глядя на этого неугомонного коротышку, поневоле улыбнулся и Хаймек. Только сейчас ему пришло в голову, что комендант похож на снеговика. Его запросто можно было представить рядом с бараком, на опушке леса. Ну и, конечно, правильно, что на ушанке у него красная звездочка – только так его и можно отличить от других заключенных. Комендант, отсмеявшись невеселым смехом, сделал строгое лицо и сказал:

– Ну… вот… Будет вам торчать на морозе. Ползите в барак и отогрейтесь хорошенько. Посмотри на свою жену, Янкель. Еще немного и тебе придется копать еще одну могилу… ну, это я шучу. Но вас привезли сюда не для того… не для того.

– Я не пойду, – тихо сказала мама. – Зачем мне греться? Ханночке ведь тоже холодно…

Комендант каким-то образом понял смысл сказанного мамой. Лицо его, и без того красное, покраснело еще больше.

– Глупости, – сказал он сердито. – Глупости. А теперь, евреи, слушай мою команду! Марш в барак. Это приказ! Если через пять минут вы еще будете здесь торчать, прикажу спустить собак. Ишь, какие!

«Вот теперь он и вправду похож на начальника лагеря», – подумал Хаймек. – Кричит, по крайней мере, как настоящий начальник».

И он вспомнил о немцах. Те умели кричать.

Мальчику не хотелось в душный барак. Ему было жалко оставлять без снеговика лесную опушку. Ему было жалко маму, у которой почти заледенело лицо. Ему было жалко оставлять в холодной земле маленькую ласковую Ханночку.

Медленно, очень медленно возвращались они в барак, по колено проваливаясь в холодный снежный пух, чья ослепительная белизна только подчеркивала грязный цвет их собственной одежды, покрытой многочисленными заплатами. На полпути к бараку Хаймек оглянулся, пытаясь взглядом отыскать холмик, под которым навсегда успокоилась маленькая еврейская девочка по имени Хана. Его сестра. И он увидел его. Крошечный, совсем неотличимый на фоне соседних сугробов бугорок. Он показался мальчику почему-то округлым и даже уютным. «Он похож на живот Нехамы, – пришла ему в голову странная мысль. – Очень похож…» Только в животе у Нехамы пряталось что-то живое, а Ханночка была мертва…

Глава шестая

1

Дедушка Ихиель восседал на бревне, опираясь на костыль. Как всегда он был на что-то сердит и ворчал, а потому Хаймек решил, что старика лучше обойти стороной. Но не тут-то было. Старик заметил мальчика и решительно поманил его пальцем. Ослушаться Хаймек не решился. Когда он подошел вплотную, дед Ихиель показал корявым пальцем на бараки и спросил:

– Скажи мне… знаешь ли ты, из чего построены эти сараи?

– Из деревьев?

– Правильно. А до того – что, по-твоему, было на этом месте?

Немного подумав, Хаймек догадался:

– Тоже деревья.

Сердитый старик запустил пальцы в бороду и несколько раз кивнул. Потом оперся на свой суковатый костыль, поднялся и побрел – маленький, сгорбленный, полный недобрых пророчеств, которых он и не думал скрывать.

– Конец… всем нам будет конец… здесь мы помрем, здесь будем похоронены… наша вина… да, да, нам не очиститься от нее. Эти деревья – дело рук Творца. Господь создал их, чтобы они стояли вечно. Кто истребляет дело рук Господа – виновен. Его ждет собственная погибель. Мы виноваты… вина ложится на нас… на детей наших… это так. Ибо сказано: «отцы ели кислый виноград, а у детей их – оскомина на губах».

И действительно – куда бы ни обращал Хаймек свой взгляд, всюду видел он деревья, приговоренные человеком к смерти. Иногда мальчику казалось, что он живет в сказке среди огромных великанов, и исполины эти, одетые в броню из древесной коры, взяли его в плен, окружили со всех сторон и сторожат, расставив длинные зеленые руки. Некоторые деревья были старые-престарые, некоторые еще только тянулись вверх, но и тех и других ожидала одинаковая участь – пасть на землю от пил и топоров заполнивших «Ивановы острова» пришельцев, не ведавших жалости. С ранней весны и до поздней осени сражались эти согнанные отовсюду пришлые люди с природой, вонзая отточенные лезвия топоров в живую плоть деревьев, подрубая корни, распиливая стволы и под конец отсекая ветви. Деревья сопротивлялись, как могли, время от времени нанося врагам ощутимый урон. Иногда они падали на своих мучителей, ломая им кости, иногда дело заканчивалось сломанной рукой или выбитым глазом. Эта нескончаемая битва продолжалась уже давно, и конца ей не было видно. Иногда в войне наступал перерыв, но рано или поздно люди снова принимались за свое и, поплевав на ладони, брались за рукоятку пилы или топорище, чтобы продолжить то, что на сухом языке официальных сводок называлось «лесозаготовки».

Дед Ихиель таких слов не знал.

– Однажды, – вещал он, опуская морщинистые веки на старые свои глаза, – однажды все они воскреснут. Воскреснут и вновь оживут, и будут расти всюду и везде. Прорастут сквозь пол и стены, выпустят новые ветви из бревен, сплетутся друг с другом и потянут свои вершины ввысь. Всюду пустят свои побеги и заполнят землю, как было то до существования человека.

Хаймек, стоя у колен деда Ихиеля, слушал, как завороженный. Больше всего его интересовала судьба обитателей бараков. Его собственная судьба. Но старика, казалось, судьба деревьев интересовала больше.

– Деревья, – бормотал он, – деревья… – Тощей рукой он описывал в воздухе замысловатые круги. – Человека не будет… а деревья будут всегда… всегда… и никогда не исчезнут….

И снова мальчик окинул взглядом мир, простершийся вокруг, и увидел людей с пилами и топорами. Пилами они валили деревья, а топорами снимали с деревьев их кожу, кору (на языке людей это называлось ошкуривать), и среди этих многих и многих незнакомых или полузнакомых людей он разглядел собственного отца. Папа сидел на пне, и устало смотрел за тем, как работают другие. В последнее время папа все чаще жаловался на сильную боль в груди и спине и выглядел очень, очень плохо. Вот и в эту минуту он попытался встать… но глаза его закрылись и тело мешком опустилось на землю. Надрывный кашель перекрыл даже стук топоров. Из горла папы вырвались два кровавых сгустка и остались на рубашке.

Хаймек хотел подбежать к отцу, но старик удержал его за руку.

– Сиди здесь. Комендант запретил детям появляться возле работающих.

Комендант был легок на помине. Он был одет в чисто выстиранную защитную форму, которая сидела на нем очень ладно. Вместо ушанки со звездой, на голове у него теперь была форменная зеленая фуражка, но звезда на фуражке казалась той же самой. На нем были охотничьи сапоги, доходившие ему почти до паха. Свет и тени, падавшие на коменданта, делали его похожим на сказочного лесного человечка, выросшего прямо из волшебных сапог. Увидев папу, комендант, похоже, обрадовался.

– Ну что, Янкель, – закричал он издалека. – Решил маленько отдохнуть? Хорошее дело. Только не переусердствуй. Отдыхать – не работать, как у нас говорят.

Внезапно тон его изменился, потому что слова его предназначались уже не папе, а всем работавшим.

– Хорошее дело – отдых… Но он не для нас…

Мальчик, услышав последние слова коменданта, удивился. Комендант сказал: «Не для нас»… Что бы это означало? Не для тех, кто работает? Или не для него самого? Но он ведь и так не работает. Ни пилой, ни топором. Что это за работа у него такая на самом деле – ходи руки в брюки в сапогах до самых подмышек, да еще и командовать может, кому что делать…

Краем глаза мальчик увидел, что его отец, упершись кулаками в землю, пытается встать на ноги. Голос коменданта тем временем набирал силу, громыхал, отражаясь от деревьев, перекрывая визг пил и стук топоров:

– Отдых, господа трудящиеся евреи, приводит к лености ума, что прямым путем ведет к победе мировой контрреволюции во всем мире… – Комендант продолжал свою речь очень красиво раскатывая букву «р». – Лень ведет к саботажу пр-ролетарской р-революции.

Комендант размахивал правой рукой, указывая пальцем на горизонт, скрывавшийся в вершинах сосен. Закончил свои призывы комендант Еленин следующей фразой:

– Запомните, евреи, слова нашего великого вождя, товарища Ильича: «Кто не работает – тот не ест».

Закончив свою речь, комендант засунул руки в карманы и стал оглядываться. Хаймек почему-то решил, что комендант ищет его папу. Но тот уже растворился среди сотен работающих, чьи согнутые спины не отличались одна от другой. То, что комендант не нашел папу, нисколько не огорчило Хаймека, скорее наоборот. Дернув деда Ихиеля за рукав, мальчик сказал:

– Дедушка… я пойду к маме. Помогу ей…

– Иди, Хаймек, иди, – ласково отозвался старик и совсем не больно ущипнул его за щеку. – Иди. Может быть там нет деревьев…

Но деревья были повсюду. Еще живые, они тянулись вершинами к солнцу. Спиленные, они лежали поперек любой тропы. Распиленные на части, они напоминали живые существа, подвергшиеся мучительной казни. Мальчику чудилось, что он видит отрубленные части тел – головы, руки, ноги, обнаженные, оскверненные, исковерканные. На древесных срезах, истекая смолистой слезой, круглились кольца. Мальчик знал уже, что эти кольца говорят о возрасте дерева и каждый год откладывает одно кольцо. Выбрав свежий пень потолще, Хаймек попробовал сосчитать, сколько же на нем этих колец. Не без труда досчитав до ста, он бросил это занятие. Ему стало страшно. Что это значит – сто колец? Неужели сто лет? Он вгляделся в огромный ствол и увидел в нем лицо, очень старое лицо: глаза, нос, и весь в морщинах старческий лоб. Он отпрянул от поверженного великана и побежал прочь, пока не остановился на просторной вырубке. Здесь, отдельно от мужчин, работали женщины. Они работали на разделке, распиливая цельные стволы на отдельные чурбаки; где-то здесь должна была находиться и его мама. Вскоре его острый взгляд отыскал ее узкую спину. Внешне она ничем не отличалась от других распиловщиц. Она стояла, выставив вперед левую ногу и чуть согнув для лучшего упора колено. Левой рукой она толкала дальний конец пилы, после чего правая рука тянула пилу на себя. Все так работали. Куда не погляди, словно сами собой двигались пилы: вперед-назад, вперед-назад… При каждом движении стальных зубьев дерево издавало мучительный вздох. Хе-ах, –раздавалось слева и справа, – хе-ах… Некоторое время Хаймек, как завороженный, стоял, смотрел и слушал. Потом, медленно ступая, подошел к маме, всем своим существом чувствуя движение пилы в теле поверженного исполина. В воздухе стоял какой-то звук, как если бы кто-то играл на стеклянных или серебряных струнах. Вжик-вжих… Ззинь-дзинь… В какой-то момент ему показалось, то он различает даже мамин отдельный голос… чего, разумеется, быть никак не могло, поскольку мама и на работе, да и дома все последнее время целыми часами не произносила ни слова.

Подойдя вплотную, он осторожно потрогал согнутую спину.

– Мама, – сказал он. – Дай, я тебе помогу.

Мама медленно повернула к нему свое лицо, усыпанное свежими опилками, и мальчик увидел, что оно все мокрое от слез. Слезы просто, как вода в ручье, текли из маминых глаз, оставляя на ее лице борозды. Зубья пилы перестали на время исторгать из дерева охи и стоны, и теперь Хаймек слышал только мамин непрерывный плач. Сквозь слезы до мальчика донеслось:

– Хаймек… сынок…

Продолжить она не могла.

Чем мог он утешить ее? Хаймек собрался было рассказать ей о папе и коменданте, но слова намертво застряли у него в горле. После смерти Ханночки мама плакала непрерывно, и вряд ли ее интересовал сейчас комендант Еленин.

И Хаймек обратил свой взор на груду чурбаков. Забравшись на высокий пень, он поставил на них ноги. Здесь было все, что за этот день сумела напилить мама. Хаймек внимательно рассмотрел их. Толстые, но короткие, сантиметров по двадцать. Если как следует размахнуться… Поставить такой чурбак вон на тот пень, вот что надо. А еще лучше на другой, тот, что пониже. Рядом с козлами, на которых мама распиливала бревна, валялся острый топор с отполированным до блеска топорищем. Хаймек поставил небольшой чурбачок на низкий пень, взял в руки топор, прицелился. Р-р-аз! Неожиданно легко чурбак распался на две половины. Еще несколько сильных ударов превратили обе половины в груду поленьев.

И пошла… Изо всех сил махал Хаймек топором, все больше и больше громоздилась горка расколотых поленьев у ног мальчика и он пожалел только, что не было у него с собой этого топора вчера, когда они с мамой ходили в дальнюю деревню за хлебом… Да, очень пожалел.

И вот почему.

Переселенцам, особенно тем из них, что обосновались на «Ивановых островах» было строго-настрого запрещено покидать отведенную им для проживания и работы зону. Но Хаймек и его мама, решили рискнуть, дойти до ближайшей, в четырех часах хода деревни, где испокон века в довольстве жили свободные русские люди, не страдавшие ни от морозов, от которых спасали их огромные, на полдома русские печи со специальными лежанками, ни от голода. Вот у них-то и собиралась мама обменять на еду единственную, оставшуюся у нее от прежней жизни, драгоценность – ее обручальное золотое кольцо. Папе этот путь – четыре часа в одну сторону, четыре в другую, был не по силам, и с мамой пошел Хаймек. Дорога предстояла долгая, трудная и опасная. Охрана то и дело прочесывала близлежащие леса, волки тоже давали о себе знать.

Они вышли в дорогу сразу же после рабочего дня и лишь к полночи ступили на обратный путь. Мама шла впереди, перекинув мешок с хлебом через плечо за спину, Хаймек шел сзади, ступая след в след, обеими руками поддерживая восхитительно пахнувший груз. Во время ходьбы он не мог думать ни о чем, кроме как о минуте, когда они вернутся в свой барак, и он вопьется зубами в толстый-претолстый ломоть свежевыпеченного хлеба, который так одуряюще пах сейчас на весь лес. Из всего, что им с мамой довелось увидеть в деревне, только этот запах и остался навсегда в его памяти. Только это, да еще вьющиеся мамины волосы, которые в эту минуту касались его рук.

На полпути назад они ненадолго сели передохнуть. Прислонившись к двум сросшимся стволам, Хаймек прислушался. Слабый, но явственный шум стоял вокруг. Мальчик посмотрел вверх, и сквозь переплетение ветвей увидел, как гаснут и вновь зажигаются далекие звезды. Он на минуту закрыл глаза и стал вслушиваться в усыпляющее бормотание леса. Сколько просидел он так, он не знал. Пришел в себя он от маминого прикосновения и ее голоса, который произнес:

– Хаймек… Хаймек… проснись!

Хаймек затряс головой, прогоняя сон.

– Нет… нет, мама… я не сплю…

И снова змейкой запетляла по лесу отчетливо различимая при свете луны тропинка. Внезапно мама остановилась и, обернувшись произнесла:

– Как странно ходить без обручального кольца…

Это прозвучало, как вопрос. Что мог ответить на это мальчик? Ему очень нравилось видеть на тонком мамином пальце это кольцо, которое она никогда не снимала. Иногда Хаймек, в шутку, пытался стащить его с маминого пальца, но безуспешно–кольцо словно вросло в мамину плоть настолько, что мальчику – по крайней мере до войны, с трудом удавалось его не то, что снять – даже просто повернуть. Но когда семья оказалась на «Ивановых островах», Хаймеку достаточно было чуть послюнить кольцо – и оно само сползало с маминой руки, ставшей совсем-совсем прозрачной и худой. Если потереть кольцо о рубашку (а Хаймек часто делал это) оно вновь начинало ослепительно сверкать, а на костлявый мамин палец оно надевалось теперь без всякого усилия. По этому поводу мама горько шутила и поддразнивала папу. «Посмотри, Яков, – говорила она. – Посмотри, пожалуйста, как твой сын надевает обручальное кольцо. Он делает это лучше, пожалуй, чем в свое время это делал ты…»

Когда она говорила так, щеки Хаймека пылали от гордости. Сердце его билось, и он готов был надевать это кольцо на мамин палец снова и снова. Но папа останавливал мальчика в его рвении, а маме говорил укоризненно:

– Фу, Ривочка. У евреев это не принято…

Мама, поглаживая палец, предавалась воспоминаниям:

– А ты помнишь, как мне вообще удалось сохранить это кольцо? Только потому, что на этой руке я держала Ханночку. Она… вот так она сидела… обнимая меня ручонками за шею… – в этом месте мама, обычно, вставала и, вытирая слезы, выходила из комнаты.

Хаймек хорошо помнил тот случай, о котором говорила мама. Он только не знал, что он должен делать, когда мама, вот как сейчас, упоминала имя Ханночки. Ведь ее нет, она умерла, а папа сказал ему, что по еврейским законам умерших нельзя называть по имени…

Тем временем в лесу поднялся ветер и принялся раскачивать верхушки деревьев. Снова откуда-то издалека раздался протяжный вой. Теперь Хаймек пошел с мамой бок о бок. Внезапно он почувствовал, что продрог до костей.

– Мне холодно, – пожаловался он маме и прижался к ней, ища ответного тепла. Но руки у мамы были ледяные, и лицо тоже казалось застывшим от холода.

– Присядем, – попросил мальчик. – На минуточку…

И они сели. Хаймек тут же ткнулся в худые мамины колени. Глаза его закрылись сами собой. Нет, нет, – сказал он себе твердо, – он не будет спать. Он вот так… вот так только посидит с мамой… чуть-чуть посидит и они… они пойдут… ведь у них теперь есть хлеб…

Постепенно все его тело охватило тепло. Он спал и видел кроны деревьев… видел, как низко они склоняются друг к другу, обнимаются, переплетаясь ветвями и закрывая сияющие в небе звезды и серебряный блеск луны. И луна и звезды потихоньку опускались к спящему на коленях у матери мальчику, негромко окликая его по имени: «Ха-им, Ха-им…» Внезапно он понял, что среди лесных голосов он не различает голоса мамы. Испугавшись, он хотел позвать ее. Но в этот момент обнаружил, что во рту у него ветка, которая шепнула ему: «А кольцо у меня… у меня…» Как же так? – удивился Хаймек. Ветка ведь ничего не знала. Не знала и не могла знать, что кольцо они с мамой обменяли в деревне на несколько буханок хлеба. А ветки, одна за другой, опускаясь к самому его лицу, вели себя все более и более дерзко, и среди них мальчик заметил несколько тех, – их было, кажется, четыре, – что накануне папа отрубил от основного ствола своим острым топором. Теперь они ожили. И протянули к нему свои мохнатые лапы. А дотянувшись, начали вонзаться мальчику в тело. Он попытался оттолкнуть их, он закричал во весь голос, потому что понял – еще немного и они проткнут его насквозь. Но голос вдруг охрип, прервался, исчез. Мальчик все ощущал наяву. Знал, что лежит уткнувшись в мамины колени. Чувствовал тепло, исходившее от ее тела.

Но голоса своего он не слышал. А ведь он, Хаймек, кричал. Кричал, что было сил. Куда же девался голос? Губы его повторяли одно и то же – мольбу о спасении. Это было под силу одному лишь человеку на свете – его маме. К ней он и обращал свой беззвучный крик, свою мольбу о помощи. «Мама, мама, мама! Спаси! Спаси меня… Ты ведь можешь это сделать… Если ты меня не разбудишь, мы погибнем вместе. Мохнатые ветки нацелились прямо в мое сердце. Ты ведь тоже знаешь, что это немцы. А в руках у них винтовочные стволы. Нет, это пилы. Ты же знаешь, какие у пил острые зубья. Немцы собираются перепилить меня, как бревно. Нет, нет, я не хочу. Я не дамся. Я не бревно».

И он отбивается от смертельной опасности, угрожающей ему во сне. А наяву он взмахивает затекшей рукой, упирается ногами в землю, упирается головою в мамин живот.

Мама почувствовала этот толчок. Не говоря ни слова, она просто погладила его по затылку, и мальчик проснулся. Охваченный сильнейшим страхом, он бросился маме на шею. Он обнимал ее, он ее целовал. Он прижался к ее груди так, словно навсегда хотел спрятаться там. Мама продолжала поглаживать голову мальчика. До тех пор пока тот не перестал дрожать и не успокоился. А, успокоившись, не рассказал ей про свой страшный сон.

– Деревья, – сказала мама. – Деревья, которые мы пилим. Ветви, которые обрубаем. Их не надо бояться, Хаймек. Они не люди. Они ничего не могут с нами сделать, не могут причинить нам вреда. Не их нам надо бояться, – закончила она каким-то странным голосом.

Но Хаймек… он думал иначе. Эти деревья, и эти ветви… они очень испугали его, и он должен был рассчитаться с этими, растущими из земли палками, за свой испуг.

Он мог сделать это теперь, когда в руках у него оказался топор. Вот вам! И вот! И вот еще! Он ставил на низенький, но широкий пень чурбаки, один за другим, замахивался топором. Р-р-раз! Блестит сталь, чурбак разваливается, летят щепки… Казалось, что пережитый накануне страх придает мальчику новые силы. Груда расколотых поленьев все выше и выше росла у его ног. Он отшвыривал их и ставил на пень новый чурбак. Он боролся со своим страхом. Убивал его. Побеждал его.

Он совсем не чувствовал усталости.

Мамина пила все пилила и пилила. Подошли двое мужчин. Они были мерщики и несли с собою мерку. Меркой был ящик с длинными ручками. Тут же к двум первым присоединился третий. Это был учетчик, ответственный за выполнение нормы. По сути, это был обыкновенный надзиратель. У него была голова, напоминавшая грушу. У груши были красные щеки и маленький закругленный подбородок. Увидев мужчин, мальчик опустил топор. Голос надзирателя прозвучал над его головой.

– Ну, что, богатырь, устал?

«Нет, – хотел сказать Хаймек. – Я совсем не устал». Но вместо этого поставил очередной чурбак.

Мужчины, тем временем, наполняли наколотыми поленьями мерный ящик. А, наполнив, опрокинули его в широкую пасть вагонетки, стоявшей наготове на рельсах. Они проделывали эту свою работу снова и снова, в то время, как учетчик-надзиратель ставил в свой блокнот какие-то значки, строго следя, чтобы ящик каждый раз был заполнен доверху. Хаймек тоже смотрел, как движется карандаш учетчика. Он уже знал – от этих пометок зависит количество еды, которую его семья получит в конце рабочего дня. Поэтому и он не отрывал глаза от мерного ящика. Более того – он читал все известные ему молитвы, которые должны были помочь этому прожорливому сооружению из досок наполниться еще и еще раз.

Но вот мужики подобрали все вчистую. Учетчик подвел в своем блокноте итог и объявил:

– Сегодня вы заработали четыреста грамм хлеба.

Мама отозвалась покорно:

– Большое спасибо, гражданин начальник…

Рабочие впряглись в вагонетку, наполненную поленьями, и покатили ее в сушильный цех на просушку.

Под сушилку было отведено огромное помещение, где поддоны с наколотыми дровами, висели один под другим на специальных цепях, напоминая Хаймеку, прошмыгнувшему в щель между воротами, не то карусель, не то многослойное пирожное, которое его мама в незапамятные довоенные времена готовила к субботе.

В сушилке всегда было тепло. Едва только Хаймек оказался внутри, его стал одолевать сон. Он забрался на самый нижний поддон, чуть-чуть раздвинул поленья, устроился поудобнее и тут же задремал. Он видел ту, довоенную субботу, и видел субботние пирожки, пироги и плетеные халы. Блестя коричневой корочкой, они сами выскакивали из печи. Печь была тут же, и в нее бросали поленья. Поленья подносили и подносили все те же двое рабочих, которые нагружали вагонетку. Каким образом они подкрались к нему, он так и не понял. Они схватили его за руки и за ноги и тоже собрались забросить его в пылающий печной зев. Хаймеку почему-то стало так обидно, что он открыл глаза и проснулся.

Но сон оказался явью! Двое рабочих и в самом деле держали его за руки и за ноги, только что обнаружив. При этом они ругались так, что Хаймек не понимал и половины произносимых ими слов. А что он мог сказать в свое оправдание?

И он сказал правду:

– Здесь так тепло и хорошо…

Мама уже металась по вырубке, не понимая, куда так внезапно исчез ее сын. Она поняла, где он был, увидев, что одежда на нм абсолютно сухая и даже теплая.

И ей Хаймек честно все рассказал.

– Иногда мне хочется быть поленом, – грустно сказала мама. – У полена есть надежда рано или поздно попасть в теплую сушилку и согреться. У людей такой надежды почти нет…

2

По настоянию фельдшера «Ивановых островов» папу перевели с работ по лесоповалу в цех по заготовке кирпичей – эта работа, почему-то считалась более легкой. Папа по-прежнему задыхался от кашля и выплевывал кровь. Но теперь он хотя бы работал под крышей. Хаймек часто, как только мог, приходил к нему и сидел под деревянным навесом, наблюдая, как огонь бросает кровавые отблески на папино лицо.

Папа объяснял:

– Это, Хаймек, – печь обжига. Кирпичи находятся внутри. Самое главное – все время поддерживать там постоянную температуру пока идет одна партия. Не то кирпичи выйдут разной прочности. Если температура будет недостаточной – кирпичи получатся полусырыми и будут разваливаться. Если же их держать в печи излишне долго – получатся перекаленными и хрупкими и легко будут колоться. Держать одну и ту же температуру – вот в чем была самая трудность. При том, что одна партия могла идти подряд трое суток.

Основная работа папы заключалась в подготовке сырья и формовке. Весь день, от восхода до первых звезд вечером он готовил материал для будущих кирпичей. Сначала с лопатой в руках в заранее выкопанной яме он смешивал песок и глину, поливая их водой. Потом, засучив штанины как можно выше, начинал месить то, что было в яме. Казалось бы, эта работа должна была бы казаться легкой – ходи и топчи. Папа ходил и топтал… Хаймек видел, как струйки пота текут у папы из-под волос по лицу, и как проступают мокрые пятна у него на спине. Через какое-то время такого топтания папа начинал тяжело дышать, потом задыхался и снова выплевывал из легких кровавые сгустки. Время от времени папа останавливался, дыша как загнанный конь. Отдышавшись, он снова начинал топтать мутную красноватую гущу.

Через некоторое время – час, два или три, наступала очередь формовки. Папа брал деревянную форму, посыпал ее сухим песком, заполнял раствором и разглаживал верх металлическим мастерком, а затем одним движением опрокидывал форму на длинную и широкую доску. Так получался еще один кирпич-сырец. К концу дня множество таких сырых кирпичей лежало длинными рядами в образцовом порядке, ожидая своей дальнейшей судьбы.

Папе его работа по производству кирпичей нравилась.

– Знаешь, что я делаю? – сказал он однажды Хаймеку. – Да простит меня Господь, я делаю то же, что когда-то делал Он. Я делаю что-то из ничего. Я создаю, ты понял? А кроме того, я нашел один секрет (тут он понизил голос до шепота): Я открыл соединение.

От сверкающих, горящих отцовских глаз, от багровых отблесков огня на его лице Хаймек попятился. Что-то в открывшейся ему картине испугало его. В эти минуты папа был не похож сам на себя.

– Кирпичи, – возбужденно говорил он, надвигаясь на мальчика. – Кирпичи! Ты думаешь, здесь все так просто? Не-ет, это не просто. Совсем не просто, поверь. Кирпичи – это не просто кирпичи. Это части созидания. Если их соединить… если их вместе сложить… Это огромная сила!

Он подходил к мальчику вплотную и говорил ему прямо в ухо: «Нет, это не просто кирпичи! Ты уже догадался, сын мой? Вижу, что догадался. Ты ведь у меня умница.. Ага. Именно. Это – Голем! Ты знаешь, откуда немцы черпают свои силы? Из прямоугольной формы. Их Голем, которого они создают – это прямоугольник. Вспомни, как они выглядели. Когда вошли в город. Они были похожи на зеленые сырые кирпичи. Они выстроились прямоугольниками, и такими же были их каски и ранцы. В этом и заключался секрет их силы. Но я этот секрет разгадал. И знаешь, что теперь делаю я?»

Он с силой схватил сына за плечо, и стал трясти его, как трясут деревцо.

– Я… я… Я создал своего Голема! Который намного сильнее того, что есть у немцев. Ведь я сам вдуваю в него силу огня… и длится это три дня и три ночи!

Гигантская тень отца плясала на стене, его лицо металось у самого лица Хаймека, глаза горели, испачканные глиной ноги исполняли какой-то фантастический танец. Грязная рубаха болталась чуть ли не у коленей. Он говорил, говорил, говорил… тощее тело отца дрожало, как в лихорадке, и лихорадочно сверкали его черные глаза, когда он то и дело хватал Хаймека то за плечо, то за руку, то притягивал к себе, то отталкивал прочь. При этом каждые две минуты он захлебывался слюной, которая летела во все стороны. «Понял? Ты понял, что я тебе говорю, – кричал он, и снова тряс мальчика. – Всю глубину того, что я тебе объясняю – понял? Ясно тебе теперь?..»

И так это продолжалось до тех пор, пока Хаймек, отступая и отступая от напиравшего на него грудью отца, не запнулся обо что-то и не упал.

Он лежал на полу и плакал.

Похоже, только это отрезвило отца. Он замолчал и застыл, застыл, и стоял так, в недоумении оглядываясь вокруг, как если бы вдруг попал в совершенно незнакомое ему место. Еще некоторое время, как бы по инерции, из его окровавленного рта вместе с пузырями падали наружу такие слова, как «Голем», «прямоугольники», «сила» и «соединение». Потом он умолк.

Потом прислушался.

Что-то до него стало доходить.

Рыдания сына, например.

Он стоял и вертел головой. Как птица.

Он медленно приходил в себя. А потом, очнувшись, хлопнул себя ладонью по лбу и голосом, полным отчаяния, забормотал:

– Боже… я сошел с ума… что… я… наделал…

Наклонившись к лежащему на полу мальчику, он хотел поднять его, но Хаймек в ужасе стал отбиваться от него руками и ногами.

– Нет, – кричал он, даже не пытаясь сначала вытереть слезы. – Нет! Не трогай меня! Не трогай!..

Некоторое время отец не произносил ни слова. Потом опустился на какой-то ящик и заговорил, Он говорил так, словно размышлял вслух или разговаривал сам с собой. Но обращены его слова были к сыну.

– Да… да… Что это было… не знаю. Не знаю. Что за глупости я говорил? А? Я так полагаю – мною овладел дьявол. Это точно он – сатана, который хочет лишить меня разума. Подумать только… я мог… потерять свою душу. Кто виноват? Работа. Она во всем виновата, эта проклятая работа. Целый день я здесь один, один в этом лесу. Нет кроме меня никого и ничего, только печи для обжига, только глина и песок, только формы для кирпичей. Что я тут делаю, сынок, что и зачем? Остатками моих сил, кровавыми обрывками моих легких оплодотворяю я эту чужую землю. А зачем все это, спрашиваю я небо. Какова цель? Ведь должна же она быть, эта цель… Каждое существо на свете приходит в этот мир для чего-то… самая слабая травинка для чего-то растет. А я? Пришел в этот мир, чтобы делать кирпичи? Каждую неделю приходит машина и забирает мои кирпичи. Нет, не кирпичи – творения моих рук и моих ног, моей спины и моего сердца… Моего дыхания… моей жизни… Забрали – и вот уже нет ничего. Будто я здесь не при чем, будто это не мои дети, и не я их создал, а кто-то другой и все, все напрасно… впустую…

Хаймек плакал, но все тише и тише. Время от времени по его тщедушному телу пробегала судорога. Кулаком он размазывал по лицу последние слезы. Папа продолжал говорить – то ли сыну, то ли себе самому. Печально. Спокойно. Негромко… Иногда еле слышно. Невольно Хаймек стал прислушиваться к папиным словам. Он всегда любил слушать, как папа говорит, как задумчиво рассуждает о многих вещах. С его папой тоже происходило что-то. Медленная, размеренная его речь сменялась вдруг болезненным криком, словно кто-то другой говорил и кричал изнутри вместо него. В какую-то минуту перепуганный мальчик решил вдруг, что его папа просто сошел с ума. В ушах у него гремели слова:

– Я… я… я… обязан… я обязан найти ясную цель. Найти и понять… И я нашел ее… нашел и понял. Это моя месть немцам… – месть за все… В каждый кирпич вложил я ее, замаскировал, спрятал внутри… Это не просто ненависть. Это сила. Страшная разрушительная сила. Могучая, как Голем. Да, Голема я хотел создать. И наслать его на немцев.

Он замолчал, огляделся и после паузы продолжал почти что шепотом:

– Но понял я только сейчас. Это дьявол подстрекал меня. Теперь это совершенно ясно. Он хотел, чтобы именно я бросил вызов Всевышнему. Именно я – маленький благочестивый еврей. Для чего рождается человек? Разве не для страданий? В состоянии ли человек постигнуть слабыми своими мозгами замысел Бога? Того величайшего, который возвышает и низвергает, того, кто создает и вновь превращает созданное в глину и песок… в пыль… в ничто…

Глава седьмая

Белая шелковая шаль, которую, не снимая, носила учительница, была похожа на ее лицо. А лицо всегда было печальным и смотреть на него было грустно. Даже в день празднования годовщины Октября осталось оно таким же, хотя учительница и сказала, что сегодняшний день – праздничный, а в праздник все должны радоваться. Но не похоже было, что сама она радовалась. Про учительницу говорили, что она москвичка и что на «Ивановы острова» попала не по своей воле. Если так, то тогда понятной становилась ее грусть. Можно было предположить, что и шаль свою она тоже привезла из Москвы, и потому настолько дорожит ею, что считай, никогда и не снимает. Удивительно шла ей эта шаль, как-то по особенному оттеняя восковое лицо и огромные голубые глаза. Не раз пытался Хаймек представить себе учительницу без шали, и каждый раз становилось ему стыдно, словно он хотел представить ее себе обнаженной. Ну, очень нравилась ему эта шаль, ее непонятная красота, ее скользкая белизна. И учительница очень ему нравилась. Особенно он любил вдыхать запах ее пышных, рассыпанных по плечам волос, любил смотреть на ее лицо, особенно когда оно вдруг заливалось густой краской. Волосы ее пахли замечательно – так пахнет хлеб, только что вынутый из печи. Всякий раз, когда можно было придумать на уроке подходящий предлог, Хаймек изо всех сил тянул вверх правую руку и умоляющим взглядом призывал обратить на него внимание. А когда учительница подходила, он непременно спрашивал ее о чем-нибудь, не важно о чем. Ну, о том, например, как ему правильнее написать букву «ш». Или «я». Или «ю». А когда она склонялась над ним, отвечая на вопрос, он старался украдкой потереться лицом о шелк ее замечательной шали, в то же время всем своим существом наслаждаясь ароматом ее свежевымытых волос. И какое непередаваемое наслаждение испытывал он, когда учительница касалась его руки своими красивыми белыми пальцами, показывая ему не только как правильно пишется эта русская буква «ш», но и слово «шаль», начинающееся с той же буквы. Но если бы кто-нибудь спросил Хаймека, какая из букв русского алфавита нравится ему больше других, он без раздумья указал бы на букву «х». Он предпочитал ее всем остальным не только за то, что с нее начиналось его собственное имя, но и за то еще, что она очень была похожа на те козлы, на которых его мама пилила древесные стволы, разделывая их на чурбаки, которые он, Хаймек, своим топором превращал затем в поленья. Каким-то образом устойчивость этого приспособления для распиливания связывалась в его голове с устойчивостью имени Хаим.

Когда урок чистописания подошел к концу, учительница сказала:

– А теперь в честь праздника Октября пусть кто-нибудь прочтет революционное стихотворение.

Разумеется, среди взметнувшихся рук рука Хаймека была одной из первых. Но, очевидно, не самой первой. Потому что, оглядев класс, учительница сказала:

– Ну, Стефа… иди сюда…

Если бы Хаймек не усвоил твердо, что ругаться нехорошо, он обязательно выругался бы. Стефа… Вечно эта Стефа. Всем уже было ясно, что учительница выделяет ее. «Эта Стефа – просто подлиза», со всей несправедливостью семи своих лет подумал Хаймек, хотя в глубине души понимал, что это было и неправда, и несправедливо. Просто Стефа много лучше других говорила по-русски. И голос у нее, не в пример многим, был чистый и звонкий. И вообще она была красавица.

– Стань на скамейку – сказала учительница.

И, стоя на скамейке, звонким своим голосом Стефа прочитала замечательное революционное стихотворение которое Хаймек, конечно же, знал наизусть ничуть не хуже, чем Стефа. А, может быть, даже и лучше. Стихотворение это было посвящено герою-пограничнику и его верному другу собаке. Эх, как бы прочитал сам Хаймек этот суровый и пронзительный рассказ о подвиге героя-чекиста! Но выпало это на долю девчонки. Стефы. А разве девчонка, даже красивая, может понять, что такое пограничник, и что такое подвиг? Нет, нет и нет. А вот он, Хаймек…

Весь замерев, он слушал, как читает Стефа стихотворение. О храбром пограничнике, темной ночью охранявшем границу. Этим пограничником вполне мог быть он, Хаймек – именно поэтому он представлял себе все так ясно. Он ощутил вокруг себя непроглядную ночь. Это он, Хаймек, лежит на снегу, сжимая в руках винтовку. Кругом так темно, что не видно буквально ничего. Но в этом нет беды. Потому что рядом с ним – испытанный и верный друг. Сторожевая собака. Уши торчком. Нос ловит запахи. Она вся настороже. Враг не пройдет! Внезапно из темноты доносятся какие-то звуки. Это враги! Враги революции. Коварные и злые! Они хотят перейти границу… Как бы не так! Ведь Хаймек на посту!..

– Сдавайся! – кричат ему враги. Но Хаймек не сдастся. Никогда! И тут из темноты раздается подлый вражеский выстрел. Что это? Хаймек ранен. Пуля попала смельчаку в грудь! Он падает. Из его раны течет кровь. Что это значит? Что враги перейдут границу? Нет, не бывать этому. Хаймек шепчет верному другу на ухо: «Беги на заставу, предупреди товарищей». С полуслова понимает его пес. Собака исчезает во тьме. Враги в растерянности, они не знают, что делать. Вдруг раздается громовое «Ура!» Это друзья Хаймека спешат ему на помощь. Он спасен, он будет жить. А врагам так и не удается свершить свое гнусное дело…

Сильно, трогательно до слез и вместе с тем гневно звучит голос Стефы, читающей заключительные строки стихотворения:

Когда чекисты прибежали

Помочь товарищу в бою,

Бандиты-трусы все удрали

В страну позорную свою…

Вот это стихотворение! У Хаймека защипало в носу и на глазах выступили слезы. Эта Стефа! Всегда она опережает его, Хаймека, вот как сегодня. Но не всегда так будет, дал себе он слово. Стефа, Стефа, Стефа… Какая она все-таки красивая… Был случай, когда она явилась к нему во сне. Снилось ему в тот раз, что стоит он на краю могилы, в которую опустили Ханночку. И вдруг он понимает, что вместо Ханночки в землю сейчас ляжет Стефа. Вы думаете, он огорчился? Ничуть не бывало. Наоборот. Потому что теперь-то (Хаймек ясно помнит, как он подумал об этом во сне) никогда больше эта Стефа не перебежит ему дорогу.

Но вопреки всем снам, на следующее утро Стефа, как ни в чем не бывало появилась в классе. И теперь, закончив читать стихотворение, гордо оглядывала класс своими синими глазами. Очень красивыми глазами – этого Хаймек не мог не признать.

А учительница, похвалив Стефу, повернулась спиной к доске, и произнесла перед учениками пламенную речь о том дне, годовщину которого они вместе со всей страной сегодня отмечали. О дне Октябрьской революции. Которая освободила человека труда от гнета капитализма. Принеся впервые в человеческой истории свободу всемирному пролетариату.

И капиталистов, и всемирный пролетариат Хаймек представлял несколько смутно. Но учительница говорила так убедительно…

…А потому, дети, после великой революции перед вами распахнулись широкие горизонты… – громко говорила она. – Все будущее сейчас, здесь, расстилается перед вами. Вам очень повезло, дети, что вы попали сюда, в самую свободную страну на свете, в великий Советский Союз. Ведь только здесь завтрашний день полностью принадлежит вам! Кстати, – добавила она, вспомнив, уже другим, будничным тоном, – завтра в школу вам приходить не надо. Праздник…

Из всего, сказанного учительницей, Хаймек ясно понял только это – по праздникам в этой стране не учатся и не работают. Из разговоров, которые повсеместно вели взрослые, он понял еще, что кроме всего прочего праздник будут отмечать. Говорили, что всех переселенцев соберут вечером в бараке-столовой, и что якобы всех их накормят чем-то вкусным. Говорили также (и это звучало совсем уж невероятно), что на вечере раздадут самые настоящие конфеты. А пока что, в подтверждение грядущих чудес учительница вышла из класса и через минуту вернулась с большим подносом пончиков. Настоящих! Пончики были круглые, с дыркой в середине и посыпаны белейшей сахарной пудрой. Учительница улыбнулась, и все вдруг отметили, что на щеках у нее чудеснейшие ямочки.

Осторожно, почти благоговейно учительница пошла между партами, останавливаясь на каждом ряду. Она ставила на парту поднос, и каждый мог взять себе тот пончик, который ему больше нравился.

Хаймеку нравились все. Он, если бы это было можно, съел бы, наверное, весь поднос. А пока что он решил, что возьмет с подноса три штуки – один себе, один маме и один – папе. Конечно, он был уверен, что они скажут ему: «Ешь сам, сынок…» Он, скорее всего, откажется… но если они будут настаивать… И тогда он съест три… целых три замечательных, прекрасных, великолепных пончика с вареньем внутри и сахарной пудрой снаружи.

Так оно и вышло. Правда, не совсем так. Даже совершенно не так. Этим же вечером, испытывая чувство вины, поглядывал Хаймек на родителей, которые, к слову сказать, ни в чем его не упрекали. Но он-то! Сам-то он каков! С другой стороны что он мог поделать, если в школе ему – как, впрочем, и всем остальным, разрешили взять с подноса только один пончик. Один! Хаймек даже не понял, куда он делся, этот пончик. И не только сам пончик исчез, не оставив следа – не осталось следа даже от сахарной пудры, которая прилипла было к его пальцам. Он до конца урока еще облизывал их.

Нет, ничего он не помнил. Даже того, как этот пончик попал ему в рот. А он-то мечтал угостить маму и папу!

Рассказывая о случившемся, он расплакался, и плакал так горько, что родителям пришлось его утешать. Есть из-за чего плакать! Пончик! Подумаешь, какое дело. Пусть он подождет до вечера, и тогда он своими глазами увидит в столовой, как такими же пончиками будут угощать всех. И маму, и папу. И, разумеется, самого Хаймека – еще раз. Вот увидишь!

Вечером в помещении барака-столовой состоялось торжественное собрание спецпереселенцев и праздничный концерт их же силами. Концерт начался сразу же после того, как закончил свою речь коротышка-комендант. Не успел он произнести последнее слово, как на сцене появился ведущий – парикмахер Гиршель. При виде него все в зале заулыбались. Этот обязательно что-нибудь отмочит, можете не сомневаться! Ибо этот Гиршель… словом, это был тот еще парень. Палец в рот не клади… Неподражаемый и неисправимый балагур и шутник, таким надо родиться. В свое время он работал женским парикмахером в лучшем салоне Варшавы, и, как утверждал его хозяин, мог рассмешить даже покойника. Его так и звали – «этот Гиршель». А когда упоминали в разговоре, то говорили так: «тот самый парень из Варшавы». Вот именно – парень. Он успевал повсюду. Недаром его жена, Нехама, между делом уже успела разрешиться младенцем.

Вот и теперь никто не сомневался, что неугомонный парикмахер опять собрался что-то учудить. На сцене он пародировал коменданта Еленина. Даже раздобыл где-то сапоги до самых бедер, а на голову напялил ушанку. И даже вроде бы стал меньше ростом. Вот только щеки у него были не красные, как у коменданта, а скорее изжелта-белые, как у папы Хаймека. И, время от времени, он, как и папа, покашливал. Но в отличие от всегда серьезного папы – какой же он был лихой! Он острил непрерывно – разумеется, на идиш. Его левый глаз непрерывно подмигивал публике всякий раз, когда он заканчивал свой очередной опасный номер. Время от времени он обращался (опять же на идиш) прямо к коменданту Еленину, как если бы тот тоже был евреем и мог бы оценить его, Гиршеля, шутку. Ближе к концу своего выступления Гиршель сказал, обращаясь к залу:

– Я очень доволен, евреи, что мы сюда попали. Очень доволен. Если вы спросите меня, чем же я это так доволен, я вам скажу: «Пока мы с вами отдыхаем здесь на этом курорте, я уверен на все сто процентов, что нам не грозит отправка в Сибирь». Правда, господин комендант?

И сразу после того, как разомлевший комендант Еленин добродушно кивнул, Гиршель закричал:

– Ну, а теперь, евреи, споем нашу любимую!

– Ох, попали мы в дерьмо! – выкрикнул Гиршель первую строку «нашей любимой», которая пелась на всем хорошо известный популярный мотивчик, который требовал припева, звучавшего (и тут же прозвучавшего дружно из зала) так:

– Ай-ай-ай-ай-ай!

Так что вместе вышло:

Ох, попали мы в дерьмо,

Ай-ай-ай-ай-ай!

– Оттого нам так тепло, – продолжил Гиршель, и благодарный зал отозвался: «Ай-ай-ай-ай-ай!»

Ну а теперь скажите – ну, не рисковый ли был он, этот Гиршель, этот «парень из Варшавы?» За одну эту песенку мог бы головы не сносить… Но ничего… обошлось… Но многие евреи долго еще после концерта качали головами…

Пока Гиршель приходил в себя, другой переселенец поднялся и попросил тишины и запел на идиш:

А в счастливой стране

Нас ведут с этих пор

Не порывы души,

А пила и топор.

После чего попросил маму Хаймека спеть что-нибудь. Откуда мог он знать про мамин голос?

Мама нехотя поднялась со своего места. Хаймек видел, что она очень рассержена. Хаймек подумал даже, что она может вот так взять и уйти. Но папа, бережно тронув мамину ладонь, сказал негромко:

– Спой, Ривочка. Спой людям…

Примерно с минуту мама стояла, словно оцепенев. Потом лицо ее смягчилось, и она поднялась на сцену. И дивным своим голосом запела колыбельную песенку, которую часто напевала Ханночке, перед тем как уложить ее спать. Когда мама закончила петь, несколько мгновений стояла тишина, а потом под крышей барака-столовой взорвались аплодисменты. Женщины утирали слезы, а мужчины стояли и кричали: «Еще!.. Рива, спой еще…» Но мама, спустившись, уже сидела, закрыв лицо руками между Хаймеком и папой. Плечи ее тряслись, она тяжело дышала. Хаймека распирало от гордости, и он сидел, выпятив грудь. Если бы он отважился, то с удовольствием вскочил бы на скамью и закричал бы на весь барак: «Ага! Видите теперь, какая у меня мама. А я – Хаймек, ее сын!»

А на сцене появился пожилой еврей. Он уперся подбородком в скрипку и поднял смычок. От пронзительных и чистых звуков сжималось сердце. Люди слушали, и мелодия проникала в самую сердцевину их человеческого существа. Большой мастер играл в этот вечер в бараке-столовой лагеря для спецпереселенцев на краю света, в Сибири.

Укладываясь на ночь, папа произнес фразу, которую мальчик запомнил, хотя и не понял до конца. Посмеиваясь, папа сказал маме:

– Ну, как он тебе понравился? Этот парень из Варшавы, этот Гиршель? Надо же… приготовить из дерьма такие пирожки!..

И пока сон не одолел его, Хаймек все вертелся на досках и думал – с чего это вдруг папа заговорил о каких-то пирожках, и где они были, если были вообще? И уже в самом преддверии сна Хаймек видел самое вкусное в мире лакомство: горячий маслянистый пончик с вареньем внутри, обсыпанный белой, как только что выпавший снег, сахарной пудрой…

Глава восьмая

Весть об освобождении пришла неожиданно. Началось с того, что на двери продмага появилась листовка, на которой тигр, весь в свастиках вместо полосок, когтями разрывал германо-советский договор. Что все это означало для них, Хаймек понять не мог, пока вечером, после того как семья улеглась на нарах, папа не объяснил ему: – Это все Бог. Пути его неисповедимы. Человек из плоти и крови не в силах постичь глубину божественного промысла.

Как это часто бывало, папа говорил так, словно разговаривал сам с собой. Закончил он буднично:

– Началась война. Немцы напали на русских. Поэтому нас освобождают.

У Хаймека на языке вертелся вопрос:

– А куда мы поедем?

Папа сделал неопределенный жест:

– Туда…

– Туда, где тепло?

– Туда, где тепло.

Это была замечательная новость. О земле, где нет холодов, где всегда тепло, Хаймек мечтал, не переставая. Он знал, что такая земля существует. Так же, как и то, что находится она далеко от здешних мест. Он радовался новости, но не удивлялся. Потому что еще в разгар зимы его папа обещал ему это. Обещал, что скоро они покинут Сибирь и уедут. В жаркую страну. В которой так же тепло, как возле печи для обжига кирпичей. А морозов не бывает вовсе.

– А где же она находится, эта страна? – тормошил мальчик уже засыпавшего отца. Тот с трудом разлепил закрывавшиеся веки. Спустился с нар и посмотрел в окно, расцвеченное морозными узорами. Подышал на стекло, проделал в нем глазок и протер его полой пальто.

– Там, – сказал он.

Хаймек, приподнявшись на цыпочки, тоже посмотрел в глазок. Но увидел только сосульки, свисавшие со ската крыши, да снежинки, которые, тихо кружась, ссорились друг с другом, опускаясь на землю.

– Видишь? – спросил папа.

Хаймек закивал: – Вижу, вижу…

– И что ты видишь?

– Снег…один снег.

– А за снегом?

– Деревья. Лес… там тоже все в снегу.

– А еще дальше?

– Заснеженное небо, – сердито пробурчал мальчик. Смеется над ним папа, что ли? Но папа и не думал смеяться.

– А дальше… дальше что?

– А дальше нет ничего.

– Неправильно, – сказал папа. – За все этим скрывается Бог…

Время было позднее, но от возбуждения мальчик все вертелся, не в силах уснуть.

– А как называется самая теплая земля?

– Эрец-Исраэль, – вздохнул папа.

– Дотуда нам не добраться, – уверенно заявил мальчик.

– Верно, – согласился папа. – Но в землю, которая называется Ташкент, мы доберемся. А уж оттуда с божьей помощью доберемся и до Израиля. Что не говори, это меньше, чем переход через Иордан.

– А что будет в земле Ташкент?

Папа ответил не сразу. Потом морщины на его усталом лице разгладились, и он ответил со слабой улыбкой:

– Не беспокойся, сынок. Там будет хорошо. Ведь там почти, как в Израиле. Снега нет. Всегда тепло. Фруктовые деревья растут повсюду. Абрикосы, яблоки, виноград… все там растет.

– И падает на землю?

– Прямо на голову. Только не ленись нагибаться и подбирать. Собирай и ешь.

– А арбузы? А арбузы, папа, там растут?

– И арбузы, и дыни… все, что родит под солнцем земля. Там есть повсюду такие каналы… и дети целый день могут в них купаться. Погрелся на солнце – и в воду. Накупался – и снова в воду. Он наклонился к самому уху мальчика, и сказал, словно раскрывая тайну:

– Знаешь, что говорят о тех местах? «Ташкент – город хлебный». Запомни это выражение. «Ташкент – город хлебный». А где есть хлеб, так есть и жизнь. Ты… если случится что… ты, сынок, обязан туда добраться…

– Не морочь ребенку голову, – подала голос мама.

Хаймек давно уже заметил, что маму раздражает папина привычка говорить что-нибудь на ухо, шепотом, по секрету. И вообще мама после смерти Ханночки очень изменилась. Почти перестала улыбаться. Ходит целыми днями хмурая, все ее раздражает – отсюда и замечания, которые она непрерывно делает и Хаймеку и папе.

Некоторое время все молчали. Но затем любопытство пересилило и мальчик, вплотную притиснувшись к отцу, прошептал:

– А я … не заблужусь там… в лесу?

– Там нет лесов, – успокоил его отец. – Спи.

– А если лесов нет, то где же там работают?

– Выращивают хлопок… собирают фрукты…

– Персики, – мечтательно сказал, засыпая, мальчик.

– Персики. И инжир. И сладкие стручки…

Это звучало, как сказка….И все-таки…

– Но лес, папа… Неужели там нет ни одного леса?

– Дался тебе этот лес, Хаймек. Таких лесов, как в Сибири, там нет точно. Там есть хлеб. Не такой, как здесь. Там едят лепешки. А главное – там бесчисленное множество фруктов. Подумай-ка об этом. Хотел бы ты, к примеру, съесть сейчас грушу? Или яблоко? А что бы ты сказал о ломте арбуза?

– Как тот, что ты однажды привез из Варшавы?

– Как тот. Или даже еще больше. – От возбуждения папа потер ладони – так он делал всегда.

– А… кирпичи, – бормотал мальчик уже сквозь сон. – Кто же там делает кирпичи?

Папа ответил механически:

– Кирпичи… Будь они прокляты… В земле Ташкент кирпичи никому не нужны…

Но мальчик уже спал и во сне улыбался. Ему снились большие ломти арбуза. Очень большие…

Часть вторая

Хлеб печали

Глава первая

1

С первых же минут путешествия в Ташкент у папы стало отменное настроение. Он снова походил на прежнего Якова Онгейма – благочестивого хасида и жизнерадостного человека. Он непрерывно что-то напевал, он обрел былую разговорчивость, он без конца готов был обсуждать со всеми ожидавшую их будущность… Он успокаивал тех, кто нервничал, и обнадеживал тех, кто сомневался, и всем своим видом прямо-таки излучал надежду. И разве у него не было для этого оснований? Едут ли они из холодной Сибири на теплый юг – или не едут? Они едут. Похожа ли земля под названием Ташкент на заветную Эрец-Исраэль или нет? Очень похожа. Ведь не он же, Яков Онгейм, выдумал, будто существуют в Ташкенте во множестве такие вещи, как виноградная лоза, и инжир, что произрастают там гранаты и съедобные сладкие стручки – того же рода, что положено евреям класть под подушку на пятнадцатую ночь месяца шват…

Хорошее настроение не оставило его даже тогда, когда состав с переселенцами загоняли на запасные пути какой-нибудь захолустной станции, где люди сутками должны были томиться в своих теплушках, затерявшихся среди десятков других таких же теплушек, состыкованных с длинными, прикрытыми брезентом платформами, уставленными огромными ящиками и контейнерами неизвестного никому назначения, которые, тем не менее, сопровождала вооруженная охрана…

В одном таком тупике они простояли много дней.

– Похоже, что Бог забыл о нас, – вырвалось у папы в минуту сомнения. В этом месте мама не выдержала:

– Бог!…Бог… Ты и твой Бог… Будь он и вправду Богом, мог бы и сообщить нам, для чего мы здесь мучаемся. Но, похоже, он и сам знает не больше нашего!

Потрясенные евреи повскакивали со своих тюков:

– Что с тобой, Ривка?

– Евреи… что творится? Что эта женщина говорит?

– Как у нее только язык повернулся! Бог… не знает? Он знает все. И наши страданья… да, они тоже имеют смысл.

Шум стоял немыслимый. Мама сказала отрешенно:

– Эх… что с вами говорить…

Хаймек втянул голову в плечи и ждал с остановившимся дыханием небесной кары. Как тогда под деревом на пути к границе ждал он небесного огня, грома и молнии, которая сейчас, вот сейчас ударит в вагон и испепелит все и всех. Он отчетливо видел разгневанного Бога – тот сидел на высоком престоле, держа в руках величественный посох, украшенный золотыми шариками, такими же точно, какие были на бабушкиной кровати. Седая борода всевышнего струилась у него до пояса. Хаймек видел, как гневно сдвигаются сросшиеся на переносице брови и поднимается нога в блестящем черном сапоге, чтобы в следующую секунду грозно топнуть по подножью престола…

В это видение общей и неминуемой погибели вплелся мягкий, низкий и умоляющий голос его папы:

– Прости нас, отец небесный… прости женщину, в которую ты не вложил мужского разумения…

Папины глаза были обращены вверх, в бездонную синь небес. Разглядеть небеса можно было только высунувшись из вагона. Глядя на папу, мама, еще не пришедшая окончательно в себя, бросила ему:

– Кстати, ты мог бы сходить к паровозу и принести кипятку для ребенка…

Папа, молча ответил ей взглядом, полным немого укора. А потом сказал:

– Хорошо. Пойдем, Хаймек.

Соскользнув по поручням на землю, они двинулись вдоль состава, казавшегося бесконечным. «А мама – смелая», – подумал мальчик, и вслух у него вырвалось:

– Бедная мама…

Папа остановился и, подняв брови, вопросительно посмотрел на сына. Хаймек сказал убежденно:

– Ведь теперь господь накажет ее адским пламенем… Папа ответил серьезно:

– Не надо говорить так, сынок. Не накликай беды…

Но мальчик был уже весь во власти ужасных видений, и видел он грешников, попавших в ад. От этих картин отвлек его голос отца:

– Надеюсь, хотя бы сегодня они разогреют свои котлы. Не то придется возвращаться без кипятка…

И мысли Хаймека тот час же перепрыгнули с ада на грешную землю, где притащивший их сюда паровоз вот уже сколько дней не подавал никаких признаков жизни, превратившись из огнедышащего чудовища в огромную черную груду холодного металла – сегодня, как вчера и позавчера.

Как только состав с беженцами отогнали в тупик, машинист погасил топку и вместе со своим помощником исчез, бросив паровоз на произвол судьбы. В первый день их отсутствия из краника, расположенного под котлом, еще текла горячая вода, но в последующие дни люди возвращались в вагоны с пустой посудой. Хаймек тоже несколько раз ходил к застывшему без движения паровозу. Поначалу ему было страшно приближаться к огромной махине, но затем он осмелел настолько, что даже вскарабкался внутрь по ступенькам, заглянул в зев остывшей паровозной топки и более того – потянул за гудок. Но поскольку паровоз не проявлял никаких признаков жизни, Хаймек в конце концов разозлился на него… Кончилось это тем, что мальчик стал даже оскорблять машину, как бы в отместку за свои былые страхи. Разговаривал при этом с паровозом он, как с живым существом.

– Ты думаешь, я маленький, а ты большой, – сказал он ему. – Думаешь, что если у тебя такие огромные колеса, то я тебя боюсь… А я тебя не боюсь. Вот захочу – и плюну на тебя.

Но, подумав так, он все же не плюнул.

На всякий случай.

Еще не дойдя до паровоза, Яков Онгейм понял – ему придется вернуться к вагону без кипятка. В глубине души он надеялся, что в паровозной топке уже бушует пламя, и что состав в самом непродолжительном времени вновь тронется в путь. Что ж, – пришлось ему признать, – возможно он ошибся. Возможно, это произойдет завтра…

Паровоз был безмолвен и мертв. Папа в сердцах стукнул по колесу ногой и сказал:

– Возвращайся к маме. Дорогу ты знаешь.

– А ты?

– А я пойду в деревню. Постараюсь достать какой-нибудь еды.

Хаймек сказал испуганно:

– В деревню… Это ж далеко.

– Какая разница, – сказал папа. – Все равно этот день мы простоим здесь.

– Тогда я пойду с тобой…

Папа посмотрел на мальчика тяжелым взглядом… потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел. А Хаймек побрел назад, но тут же вернулся к паровозу – он вспомнил, что забыл сосчитать вагоны. По пути сюда он считал их и насчитал сорок пять. И теперь он начал считать сначала. Он считал очень старательно, чтобы не сбиться. И вдруг лицом к лицу столкнулся с мамой. Мама встревожено спросила:

– А где… папа?

Хаймек продолжал в уме считать вагоны. Досчитав, он ответил, не переводя дыхания:

– Сорок пять папа пошел в деревню…

– А как же папа? – мама заговорила вдруг шепотом. – А как же… если поезд тронется… мы здесь, а он… где он тогда…

– Не тронется, – совсем по-взрослому успокоил маму Хаймек. – Паровоз совсем холодный… как мертвый…

В этот день папа не вернулся. А вот паровоз… совершенно неожиданно паровоз ожил. Пробежали сцепщики, проверяя вагоны, раздался долгий гудок, состав дернулся раз и другой… и медленно двинулся, лениво постукивая на стыках. Сначала все решили, что к составу подцепили маневровый локомотив, который просто перегонит его на другой путь (так уже не раз бывало). Но сейчас все оказалось иначе. Колеса, чуть меняя ритм, продолжали постукивать, а весь поезд – медленно, но неуклонно набирать скорость. И, наконец, стало ясно, что ни о каком запасном пути речи не идет.

Они ехали…

Мама рванулась к открытым дверям вагона и растерянно замерла. Из груди ее вырвался крик отчаяния:

– Яков! Где ты? Куда я уезжаю без тебя! – И она зарыдала.

Хаймек, сидя рядом с ней, держался одной рукой за подол маминого платья и тоже плакал. Взглянув на мелькавшее в проносящихся мимо верхушках деревьев небо Хаймек понял – то, чего он так все время боялся, свершилось. Бог наказывал его маму. Но минутой позже пришло сомнение. Если мама провинилась и Бог ее наказывает, почему большая часть этого наказания упадет на ни в чем не повинного папу, который остается совсем-совсем один…

Тем временем рыдающую маму окружили люди. Те самые, которые еще недавно смотрели на нее так косо и с такой неприязнью. Теперь они утешали ее, как могли.

– Ну, что ты, Ривка, – говорили они, – ну что ты… Не плачь, все образуется. Чтобы твой Яков потерялся – этого быть не может. Вот увидишь, на ближайшей станции появится твой Яков, живой и невредимый. Ну же, Ривка… не плачь… Твой муж… Ого! Он еще догонит нас и перегонит…

А поезд все выстукивал свою неторопливую мелодию. Сквозь слезы Хаймек видел вокзал, который становился все меньше и меньше, видел черные рельсы, которые, точно змеи, переплетались друг с другом, а где-то далеко, на самом краю горизонта, мерцали огоньки деревенских изб. Телеграфные столбы один за другим появлялись, отступали назад и пропадали.

Обитатели вагона оказались правы – через день Яков Онгейм появился, живой и здоровы, как ни в чем не бывало. «Ривка, ты только посмотри! Вот он, твой Яков! А что мы тебе говорили? Яков, она чуть с ума не сошла. Боялась, что ты потерялся. Ну, что ты скажешь?»

Яков Онгейм, молча стал опустошать карманы брюк и пиджака, и сразу стало ясно, что не зря он так рисковал, отправляясь в деревню: еды он добыл предостаточно, и досталась она ему, почитай, почти что даром. Разворачивая перед мамой один сверток за другим, папа не без гордости приговаривал:

– Вот… и вот… и вот еще. Видите? Чувствуете? А ну, чем это пахнет? Я скажу вам, евреи – это пахнет Ташкентом. А сам Ташкент похож на Израиль. Так что все мы теперь можем смело сказать: Господь Израиля здесь, в этом месте, ближе к возлюбленным своим сынам, чем это было в Сибири. Если сомневаетесь – взгляните вокруг… Один только воздух чего стоит…

– Раз уж ты так хвалишь воздух, – с горькой трезвостью сказала мама, перебивая восторженный поток папиной речи, – попроси заодно у Бога, чтобы он оставил тебе легкие, которыми ты мог бы этот воздух вдыхать.

Это было сказано жестко и все почувствовали какую-то неловкость. Папа замолчал на полуслове и посмотрел на небо, словно обменялся с ним одним лишь им ведомыми словами. А потом сказал негромко:

– Все… будет хорошо. Если захочет Господь…

2

В Узбекистане их настигла жара. Здесь все уже были одеты по-летнему – пассажиры на вокзальных платформах, станционные служащие и пограничный контроль, прошедший по вагонам, проверяя документы и выясняя, кто куда движется. Узнав, что семья Онгейм намеревается выйти в Ташкенте, пограничник покачал головой и с сочувствием сказал папе:

– В Ташкент вы, гражданин Онгейм, не попадете. С начала войны въезд в город только по спецразрешениям.

Растерявшийся папа стал настойчиво объяснять пограничнику ситуацию:

– Нет… товарищ… гражданин…Так нельзя. Мы едем из Сибири… едем в Ташкент. Вы не можете… вот так…

Пограничник, возвращая папе бумаги, заметил:

– Сочувствую, гражданин Онгейм. Но – приказ по комендатуре. И… вот еще. Дался вам Ташкент. Страна везде одна. Что есть в Ташкенте, есть и везде. А если чего где-то и нет, то все равно найдете – были бы деньги.

Он посмотрел на ветхое и грязное папино пальто, все в заплатах, и Хаймек понял, что в наличие денег у папы пограничник явно не верит. Уже двигаясь дальше, он сказал:

– Бросьте вы этот Ташкент. Вылезайте на каком-нибудь полустанке и постарайтесь добраться до любого колхоза, тут их до черта кругом. Начнете работать, получите трудодни, так хоть с голоду не помрете. Это мой совет.

И он дотронулся до козырька своей зеленой фуражки.

– Хорошо, – покорно сказал папа и повесил голову. – Так мы и сделаем… Может быть в этом колхозе тоже есть хоть что-нибудь от Ташкента…

Вот так они и не попали в Ташкент, хотя были от него совсем близко. На ближайшем же полустанке они вышли. У платформы, словно громадный жук, стоял колхозный грузовик. Забравшись в кузов, они растянулись на досках. Палило солнце. Грузовик, выпущенный еще в допотопные времена, исторгнул из выхлопной трубы струю черного дыма и, нещадно пыля, понесся по дороге.

Да, это была не Сибирь. Это была Средняя Азия. Через полчаса их лица стали черными от пыли и пота. Влево и вправо тянулись хлопковые поля. Время от времени на них что-то двигалось – то ли животные, то ли люди. Вдоль дороги росли деревья, какие именно Хаймек не знал. Промелькнул старик верхом на ослике. Он был одет в стеганый халат. Показались два столба с натянутым между ними куском выцветшей когда-то красной материи. На материи было написано: КОЛХОЗ «СЛАВА ТРУДУ».

Они приехали.

Шофер дружелюбно показал им на глинобитную постройку с крыльцом из красного кирпича и сказал одно слово: «Контора».

Это слово они знали. На лесоповале тоже имелась контора.

Пот струился у них по лицам, проделывая в пыли тонкие бороздки. Неужели здесь всегда так жарко? Хаймек потихоньку стал раздеваться. Пока они шли к конторе, он ухитрился снять с себя почти все, что на нем было и вскоре на нем не осталось ничего, кроме коротких штанов, державшихся на веревке. Его бледная кожа становилась розовой на глазах. Пока папа разговаривал с председателем, который собственноручно взялся показать им место для проживания, мальчик был похож уже на только что сваренного рака.

В комнате, куда они вошли, было прохладно и Хаймек успокоился. Оглядевшись, он увидел голые глиняные стены; там, где одна из них переходила в потолок, зиял пролом, сквозь который в помещение врывались солнечные лучи, заполняя пространство комнаты светом. В потолке, прямо посередине, тоже было отверстие размером чуть побольше головы ребенка. Если бы здесь была Ханночка, – подумал Хаймек, – он поднял бы ее на вытянутые руки к самому потолку, чтобы она через эту дыру могла высунуться наружу, а он, Хаймек, чтобы рассмешить ее, закукарекал бы, как самый настоящий петух: «Ку-ка-ре-ку!»

Но Ханночки не было… А была пустая комната с голыми стенами и гладким глиняным полом и ямой посредине. На лицах у мамы и у папы было столь явное удивление, что председатель колхоза, не дожидаясь расспросов, сам сказал, показывая на дыру в полу:

– Это яма. Видите? Чтобы в комнате было сухо. И тепло. Сейчас солнце греет, да? А ночью солнца нет, бывает холодно. Очень. Понятно?

– Нет, – честно сказал Яков Онгейм, папа. Председатель колхоза ничуть не удивился.

– Берем яму, – терпеливо принялся объяснять он. – Да? Берем яму, кладем в яму уголь. Горячий. Сыпем сверху золу. Понятно? Ставим сверху стул. Вот так. (И он показал – как). На стул сверху кладем ковер. Вот так. (И он снова показал – как). Сам садимся на пол, ногу засовываем под ковер (он с удовольствием почмокал губами) – и оч-чень, оч-чень тепло. Всему телу. Ногам тепло, рукам тепло, голова тоже тепло. Как в печке. Все узбеки так делают. Сто лет так делают, пятьсот лет. Всегда тепло.

Он еще помолчал и уже окончательно добавил:

– А ночью – оч-чень холодно бывает. Как в Сибирь. Но ничего. Не умираем. Живем.

И с этим он покинул новоселов.

А семья Онгейм в который раз принялась обживать свое новое жилье. Папа, мама. И мальчик по имени Хаймек. И больше никого. И Ханночки нет. Даже председатель колхоза исчез, унеся с собой свои белые прокуренные усы.

Как показалось Хаймеку, оставшись в кругу близких, папа снова повеселел и к нему вернулось хорошее настроение. Во всяком случае он улыбался, когда говорил маме:

– Ну вот, Ривочка, мы и приехали. Ты почувствовала, как здесь тепло? А теперь посмотри – это наш дом, и земля есть при нем.

– Земля, – сказала мама. – Похоронят нас в этой земле.

– Ну что ты, Ривочка, что ты. Нельзя так говорить, дорогая. Мы уехали из Сибири. И приехали в Ташкент.

– Приехали в Ташкент, Яков? В Ташкент?

– Ну, не в самый Ташкент. Пусть это будет где-то сбоку от Ташкента. Мы совсем-совсем рядом с Ташкентом, Рива. Ты хорошо разглядела этого узбека, председателя? Он показался мне очень похожим на еврея. Тебе это не показалось? А ты заметила, как он подробно объяснял нам все про обогревательную яму? Никакой еврей не объяснил бы подробнее. И все для того, чтобы ночью нам было тепло. Он – как еврей.

Хаймеку тем временем пришла в голову замечательная мысль, которой он тут же поделился с родителями:

– Если в яме будет много горячей золы, мы испечем в ней картошку. Да?

Идея была признана. Только мама задумчиво спросила, где они возьмут этой самой картошки, которую можно будет испечь. Задавая свой вопрос, она смотрела на папу. Папа сказал неуверенно:

– Ну… найдем где-нибудь. Должна же здесь где-то быть картошка. Ведь это земля Ташкент, не забывайте… здесь все должно быть.

– Ташкент – город хлебный, – напомнил отцу Хаймек. – Ты говорил.

– Говорил. А пока поедим сухарей. Это тот же хлеб.

С этими словами папа подошел к узлу, оставленному им в углу комнаты, достал из него маленький узелок с белыми сухарями, предназначенными специально для такого вот случая, и дал каждому по штуке. После чего вся семья уселась на полу, спустив ноги в яму для обогрева и стала всухомятку хрустеть сухарями… при этом вновь повеселевший папа умудрялся еще напевать какую-то хасидскую мелодию.

Этой ночью обогревательная яма была бы им явно не к чему. Хаймек лежал, вытянувшись во весь рост и наслаждался прохладой, идущей от глиняного пола – он, все-таки, успел сильно обгореть. Наконец, он уснул. Во сне он видел картошку, которую они доставали из горячей золы. Они – это были папа, мама, он сам, Хаймек и маленькая Ханночка, которая бегала вокруг ямы, кружилась, смеялась и все время кричала «ку-ка-ре-ку…»

Разбудило Хаймека утреннее солнце. Яркие лучи окрасили мир в желтые и багровые цвета. Место, где с вечера заснул папа, было пустым. Мама, держа в зубах шпильки, заплетала волосы в косу, которую потом превратила в большой узел на затылке. Давно уже не видел Хаймек, чтобы мама занималась своими волосами.

Неизвестно почему, ему стало вдруг весело, и он рассмеялся.

– Ты проснулся, – сказала мама. – Как спалось? И что с твоей спиной?

– Все хорошо, мама. Какое красивое утро, правда?

– Правда, – сказала мама. – Правда.

– А где папа?

– Пошел за водой.

В проеме двери возник вчерашний узбек, похожий по мнению папы, на еврея. Усы его все так же свисали вниз двумя белыми сосульками. На голове узбека (или, все же еврея?) была тюбетейка, которая вполне (подумал Хаймек) в этих краях могла оказаться кипой. Тюбетейка была красиво расшита цветными нитками.

– Доброе утро, – сказал гость, заслоняя свет.

– Доброе утро, – вежливо отозвался Хаймек, не сводя взгляда от усов, которые, казалось, жили своей самостоятельной жизнью.

– Вы уже позавтракали?

– Нет, – сказал Хаймек. Он ни секунды не сомневался, что этот похожий на еврея узбек только и пришел к ним для того, чтобы пригласить их на завтрак в столовую.

– Так-так, – сказал узбек. – А почему?

– У нас ничего нет, – снова сказал Хаймек и взглянул на маму. Мама воткнула шпильки в узел на затылке, но не добавила ни слова.

Узбек обдумывал ситуацию.

– Плохо, – сказал он, наконец. – Плохо. Утром надо кушать.

– Это так, – со вздохом подтвердил папа, входя в комнату. В руках у папы был кувшин с водой.

Председатель-узбек некоторое время мял в руках свою расшитую тюбетейку, а потом, решительно засунув ее за пазуху, посмотрел на потолок и произнес:

– Как нас учит товарищ Ильич…

– Кто не работает, тот не ест, – подхватил на лету папа. При этом он улыбался, но очень, пожалуй, грустно.

У председателя колхоза округлились глаза.

– Вы, я вижу, хорошо учить теорий наш великий товарищ Ильич…

– Да уж… – неопределенно сказал папа. – Слышали…

– И не раз, – подала голос мама. И даже Хаймек, вспомнивший речи коротышки-коменданта на «Ивановых островах» тоже подтверждающе закивал.

Председатель колхоза решил, очевидно, перейти от теории к практике построения социализма. Выйдя за дверь, он тут же вернулся, держа в руках две мотыги и тяпку, оборудованную еще и рыхлителем.

– Так, – сказал он. – Вот. Берите. Вам на работа. Земля ждет. Давайте будем работать.

Папа застенчиво сказал что-то насчет еды. Но узбек, похоже, исчерпал свое понимание нужд первой необходимости. Разведя руки в сторону, он коротко сказал:

– Закон такой: день работать. Вечером – кушать пищу. Много работать. Тогда – много кушать. Но вечером…

– Но фрукты… – подсказал папе Хаймек.

– Может быть есть немного фруктов, – сказал папа.

Но старый узбек отверг папино предположение, что он может вот так, ни с того ни с сего расщедриться на фрукты.

– Фрукта нет, – заявил он твердо.

Папа попытался сопротивляться.

– Это же земля Ташкент. Ташкент – город хлебный. У вас, конечно, есть хлеб. И фрукты… должны быть… сухие фрукты…

– Нет, – непоколебимо стоял на своем узбек. – Ничего нет. Раньше – да, был. До война. Теперь нет…

С каждой минутой он говорил по-русски все хуже и хуже и понимал все меньше. Закончил он свою речь совсем короткими фразами.

– Нет. Ничего. Правительств говорил – все для фронт. Все для побед. Все – это и хлеб и фрукт. Все.

Он повернулся и вышел.

В комнате повисло молчание. Потом папа взвалил инструменты на плечо и зашагал к освещенному солнцем выходу, сопровождаемый Хаймеком и мамой.

Солнце с размаха приняло их в свои объятья и уже не выпускало из них весь день. Десятник привел семью Онгейм на хлопковое поле, сплошь заросшее чертополохом. Перед ними, покуда хватало взгляда, простиралась иссохшая, потрескавшаяся земля, умирающая от жажды. Множество людей, вооруженных так же, как они, виднелось на этом необъятном пространстве, уже захваченном сорняками, с которыми люди вступили в решительный бой. Капли пота, стекая с лиц, падали в пыльную почву. В эту армию и эту битву вступила в этот день и маленькая семья Онгейм. Впереди с мотыгами в руках двигались мама и папа. Взмах – и лезвие мотыги опускается вниз. Но земля настолько затвердела от зноя, что после первого удара мотыга отскакивает от нее, как живая. Подпрыгивает так, словно ее укусила змея. На земле же остается только полоска, слабый след от удара, сопровождаемого звуком соприкосновения окаменевшей земли и металла. «Банг…» – повисает в воздухе. Еще один удар по тому же месту и еще один «Банг…» «Банг… банг… банг… банг» отзываются соседи слева и справа, спереди и сзади. Звуки, сливаясь, плывут в пылающем воздухе. Бездонно синее небо, чуть выцветшее от жары. «Банг… банг… банг…» Сейчас работать, кушать потом…

Повсюду видны согнутые спины. Снова и снова вздымаются мотыги, блестя металлом. «Банг…» Опять и опять. Снова и снова. Старики и старухи, женщины и дети, слева и справа, спереди и сзади. Все для фронта, все для победы. Кому суждено дожить до нее и увидеть ее?

«Банг…банг…банг…»

Земля Ташкент…

Семья Онгейм неотличима от всех остальных. Надо работать. Есть силы, нет сил. Семья Онгейм должна продержаться. До вечера. До завтра. До конца войны… Мама и папа разбивают сухую землю на комья. Хаймек рыхлит комья быстрыми и ловкими ударами тяпки, довершает дело рыхлитель… Папа движется все медленнее, потом он останавливается совсем и выплевывает ярко-красный комок на ладони, трет их одна о другую и снова берется за округлую, отполированную до блеска рукоятку мотыги. На мгновенье он замирает, собираясь с силами, затем напрягает спину и снова с силой замахивается, словно принимая вызов земли. Когда он опускает мотыгу на землю, до Хаймека доносится его хриплый стон. В этот момент мальчику кажется, что это стонет не его папа, а сама земля.

Так проходит час и другой. И еще один час. В полдень кто-то бьет железным бруском по рельсу – перерыв. Хаймек хватает кувшин и бежит (неужели он еще в состоянии бежать?) к водозаборной колонке.

Возвращается он с водой, которой хватает, чтобы напиться и смыть пыль. Остатки выливаются на голову. Но уже через час Хаймеку пришлось повторить свой путь… а потом еще раз. Чем длиннее становились тени, тем чаще опускались обессиленные люди прямо на раскаленную землю, припадая к кувшинам и чайникам с водой, которая тут же выходила из них соленым потом. Едва переведя дух, люди возвращались к своим, отполированным до блеска рукояткам рыхлителей, тяпок и мотыг.

Вечером их накормили. Каждый получил по миске кукурузного супа и по куску кукурузной лепешки. Перехватив укоризненный взгляд папы, узбек-председатель уже знакомым жестом широко развел руки. Очевидно, это должно было означать: «Больше ничего предложить не могу».

С трудом волоча ноги плелась семья Онгейм к своему жилищу после первого трудового дня «в земле Ташкент». Мама разорвала свой головной платок на полосы и перебинтовала сыну и мужу вздувшиеся волдырями ладони. Пока мама хлопотала над ним, Хаймек с огорчением глядел на свои руки. Руки его подвели. Он-то считал, что они – его друзья, верные, крепкие и надежные. А что оказалось на деле? Просто два куска мяса. Источающие такую боль, что даже тоненькая струйка воды казалась раскаленным железом, от прикосновения которого хотелось кричать и плакать.

Ему было жалко папу, который, содрогаясь от кашля, без сил лежал на полу. Ему было жалко маму, которой достался лишь маленький кусочек ее же собственного платка. Ему было жалко даже самого маминого платка – ведь теперь ей, маме, будет нечем даже прикрыть голову. И он взялся за конец самодельного бинта.

– Давай, опять соединим все вместе, – сказал мальчик маме. – И у тебя снова будет платок…

Мама благодарно покачала головой.

– Платок – не главное, Хаймек, – сказала она. – Главное сейчас – сберечь руки. Они нас кормят. Ты понял?

– Да, – сказал мальчик. – Да, мама. Я понял.

Глава вторая

1

На улице уже стемнело, когда Хаймек двинулся от вокзала в сторону временного жилища семьи Онгейм в колхозе «Слава труду». Два дня тому назад с этого самого вокзала они с папой уезжали в Ташкент, где папа должен был лечь в больницу. Теперь мальчик возвращался. Возвращался он один.

– Твой отец умер, – безразлично сказал ему дежурный санитар, стоявший на выходе из больницы, и выпроводил Хаймека вон.

И вот он вернулся.

Когда он добрался до глинобитного домика, где ожидала его возвращения мама, было уже совсем темно. Он оставил папино пальто снаружи и вошел в дом.

Мама сидела возле обогревательной ямы прямо на полу, и отблеск огней бликами отсвечивал на ее лице. Отверстия в стене и потолке подернулись серым. Хаймек двигался так тихо, что мама никак не прореагировала на его появление. Может быть она его даже не заметила, с надеждой подумал мальчик. Стараясь не производить ни малейшего звука, он подошел к ней вплотную и остановился у нее за спиной. Отблеск углей красными точками отразился в его зрачках.

Внезапно мама вздрогнула и вскочила на ноги, с испугом глядя в лицо возникшего из пустоты сына. Руки ее судорожно вцепились ему в плечи так, что ему даже стало больно. Ее била дрожь.

– Хаймек… – сказала она. – Хаймек!

Мальчик стоял и, не отрываясь, глядел на угли.

– Хаймек, сынок… сядь же… Ну, что ты стоишь… Сядь.

Она говорила ему: «Сядь!», но руки ее при этом держали его так крепко, что мальчик не в силах был даже пошевелиться. Самому ему хотелось только одного – спрятать свое лицо от мамы. Он попробовал и в самом деле сесть возле ямы, но движение получилось таким резким, что мама чуть не упала. Ничего не понимая, она сказала с удивлением и обидой:

– Тебе не хочется, чтобы мама тебя обнимала?

– Но ты же сама велела мне сесть…

– Верно, сынок, верно. Не сердись, я так испугалась. Я была одна все это время… совсем одна. И все время думала о вас – о тебе и о папе. Ты вернулся один… значит, папа в больнице, да? Это хорошо… очень хорошо. Я уверена, его там покормят. А тебе я запекла в золе две картофелины. Ну, рассказывай теперь все с самого начала. Как там папа? Я слышала, в Ташкенте очень хорошие больницы. Уверена, его там быстро поставят на ноги. Я за него очень рада, ему уже хорошо. Не всякому так повезет, верно? Но почему тебя не было так долго? О, боже, что же это я… Ты, быть может, хочешь чаю? Если хочешь, я мигом… Не хочешь? А вот папа все время хочет пить. Ну, уж чаю в больнице он напьется. Так и вижу его сейчас – сидит на чистой застеленной кровати и ему подают чай с сахаром. Папа очень любит сладкий чай… ах, ты же знаешь. Интересно, что в этой больнице больным кладут в чай – настоящий сахар или сахарин. Ты не узнавал?

Хаймек молча разгребал прутиком тлеющие угольки, и те начали переливаться красным и синим. Мама поняла молчание сына по-своему. Она взяла прутик из рук мальчика и не без досады сказала:

– Да не беспокойся ты так о картошке, никуда она не денется. Я сама ее тебе позже достану. Рассказывай же о папе. Ну, говори…

«Говори»… А что он мог сказать. И какими словами. Все внутри у мальчика сжалось, словно в случившемся был виновен прежде всего именно он, Хаймек. Ведь когда они уезжали, папу она доверила ему…

…Это случилось в тот день, когда мама окончательно решила, что тянуть больше нельзя. Отозвав Хаймека в сторону, она сказала ему тихо:

– Поезжай вместе с папой в город и дождись, пока он ляжет в больницу. Ты уже большой. Помоги ему…

Если у папы были больные легкие, то слух у него оставался отменным. Услышав мамин громкий шепот, он удивленно вскинул брови:

– Рива! Прекрати! Выкинь это из головы. Что тебе пришло в голову? Я совершенно здоров…

– Ты здоров, Яков?

– Клянусь тебе, я чувствую себя уже значительно лучше…

Сухой, рвущий душу кашель вырвался, казалось, из самых глубинных недр папиной груди. Звук был такой, будто кто-то колотил молотком. Этот изматывающий даже на слух кашель длился на этот раз так долго, что Хаймек взмолился про себя: «Хватит, папа. Остановись! Ну сколько можно…»

Кашель стал стихать. Повернувшись в угол, папа, как бы невзначай приложил ко рту кусок тряпки, посмотрел на нее и виновато, словно нашкодивший ребенок, опустил голову. Уже перед самым отходом ко сну он сказал, ни к кому, в частности, не обращаясь:

– Хорошо. Будь по-вашему…

Мама взяла чистый лоскут материи, положила на него кукурузную лепешку и две луковицы, затянула узлом концы и сказала тусклым голосом:

– Завтра утром…

И больше они к этому вопросу уже не обращались.

За весь тот год, что они проработали в колхозе «Слава труду», не было дня, чтобы папе хоть немного становилось лучше. Он не жаловался. Но каждый раз, когда в тряпке или в носовом платке он обнаруживал кровавый сгусток, лицо его приобретало виноватое выражение. Такое же выражение было на его лице утром следующего дня, когда, сунув под мышку мешочек с филактериями, он сказал, словно оправдываясь:

– Что может сделать человек, если Бог решил так, а не иначе?

Он хотел еще что-то добавить, но не добавил, а только поднял плечи и опустил их, покоряясь судьбе. Повернувшись к дверному косяку, он протянул руку к тому месту, где у каждого еврея должна находиться мезуза[9]… но откуда могла появиться мезуза в узбекском колхозе «Слава труду»? Он улыбнулся жене и сыну жалкой извиняющейся улыбкой, встал и произнес:

– Ну… вот и все, Ривочка. Мы с Хаймеком идем в Ташкент.

– Все будет хорошо, – повторила мама любимое папино выражение. – Поезжай, Яков. Врачи в Ташкенте знают свое дело. Возвращайся здоровым и поскорей. А ты, Хаймек, береги папу…

…Ночная мгла, наконец, окутала весь мир своим покрывалом. Хаймек сидел, не поднимая глаз. Больше всего в мире он боялся встретиться взглядом с мамой. Чтобы делать хоть что-нибудь, он протянул руку к морщинистой картофелине, съежившейся от жара, схватил ее, и тут же, обжегшись, с невольным криком боли, отдернул пальцы, сунув их в рот…

…Папа умел терпеть боль и никогда ни на что не жаловался. Впервые он сделал это, на памяти Хаймека, в тот день, когда они шагали по дороге, ведущей к станции, два дня тому назад. Папа останавливался чаще обычного и чаще обычного выплевывал кровавые комки. Во время одной из таких остановок он сказал:

– Не могу больше… Вот здесь, в груди… жжет. Словно раскаленные шпильки во всем теле…

Хаймек слушал папу в полслуха. Почему он отнесся к его словам так невнимательно? Скорее всего, виноваты в этом были птицы. Их было множество и они непрерывно и как-то возбужденно то взмывали вверх с хриплым карканьем, то стремительно пикировали – и поодиночке, и попарно, так что порою казалось, еще вот-вот и они упадут им прямо на голову. Но на голову они не падали, да и на землю тоже – не долетая до земли какую-то малость, птицы непонятным образом плавно замедляли падение и снова устремлялись ввысь. Засунув в рот четыре пальца, мальчик оглушительно свистнул, всполошив всю черную стаю – не только тех птиц, что кружились в воздухе, но и тех, что прыгали по земле неподалеку от тропинки. Одна из них еле-еле шевелила крыльями, как бы поддразнивая или издеваясь над устало бредущими по земле людьми, и Хаймек, не удержавшись, запустил в нее камнем. Папа укоризненно посмотрел на своего сына и неодобрительно заметил ему:

– Ты, сынок, уже большой, а балуешься, как ребенок…

Хаймек стал виновато оправдываться:

– Знаешь почему? Потому что это обидно. У птицы есть ноги, и у нас тоже. Но у нас нет крыльев…

– Но раз это так, – начал папа и остановился, чтобы привести подходящую к месту цитату из Книги Иова, но в этот момент новый приступ кашля буквально согнул его вдвое. Его трясло, как в лихорадке, он хрипел и задыхался до тех пор, пока яркая струя крови не вырвалась у него из горла. Все это время, стараясь хоть как-то помочь отцу, Хаймек гладил его по спине и говорил ничего не значащие, но успокоительные слова.

Наконец, кашель стих. Они не стали отдыхать, а просто продолжили свой путь, только без разговоров и много медленнее, чем прежде: отец впереди, зажав под мышкой мешок с филактериями, Хаймек сзади – на шаг, а то и на два, и на три. Папа шел большими шагами и полы его пальто каждый раз распахивались и трепетали, словно крылья птицы. А мальчик не поспевал за ним, ибо при всем при том он был еще маленьким мальчиком, и шаги он мог делать только маленькие, а кроме того всем мальчикам интереснее всего глядеть по сторонам, чтобы видеть, что делается в мире вокруг них. Ну, на птиц, скажем, он нагляделся уже достаточно. А вот чего хочет от них вот эта бездомная бродячая дворняжка с обвислыми ушами, которая вот уже столько времени трусит за ними, уткнувшись носом в землю и высунув язык? Поглядывая на беднягу, Хаймек почувствовал, как в нем просыпается жалость. Может быть эта несчастная собачонка, так же, как и они сами, не знает, что ожидает ее завтра.

Присев на корточки, Хаймек сказал собаке:

– Мы с папой идем на станцию. А ты?

Собака доверчиво подошла к мальчику и положила ему голову на колени. Хаймек погладил влажный нос и почесал пса за ушами. «Подожди нас, – сказал он собаке. – Вот вернемся из Ташкента и заберем тебя к нам. Я тебе обещаю. Папа будет не против».

Вспомнив о папе, Хаймек поднял голову, но отца не увидел – тот лишь мелькнул за поворотом дороги.

– Жди нас обратно, – еще раз сказал мальчик и припустил, что было сил, чтобы совсем не потерять отца из вида.

Пес понимающе глядел ему вслед…

2

Локомотив подходил к станции, дергаясь каждую минуту, из-за чего вагоны, казалось, вот-вот столкнутся друг с другом и свалятся под откос. Подойдя к платформе, поезд заскрипел всеми тормозными колодками и на какую-то минуту не то, чтобы остановился, а просто замедлил свой бег. Пестрая толпа ожидающих (и Хаймек со своим папой в их числе), не теряя и мгновения, дружно ринулась на штурм подножек и ворвалась в двери. Последние из пассажиров еще толпились в тамбуре, а поезд, дернувшись раз и другой, уже катил дальше.

Вновь прибывшие рыскали по вагону в поисках свободных мест. Но мест не было.

Папе повезло. Ему удалось втиснуться в узкое пространство у стенки. Там он согнулся и замер, переводя дух и приходя в себя. Отдышавшись, он сказал мальчику:

– Сынок, а ты… Заползай вниз, под лавку. Ты же видишь – мест нет… Подожди, я отдохну чуть-чуть…

– Да ничего, – сказал мальчик. – Не волнуйся, папа, я постою…

У папы по лицу пошли красные пятна, и Хаймек испугался, что сейчас папа снова закашляется. Но папа сказал:

– Дело в том, сынок… – говоря это, папа избегал глядеть на Хаймека, – дело в том, что у нас на двоих – один билет. И если придет контролер, он может нас высадить… Так что потерпи уж… ради меня…

И Хаймек полез под лавку.

Под лавкой было тесно, грязно и темно, все пространство было забито багажом пассажиров, чьи ноги очень кстати загораживали мальчика от нескромных взглядов. На время замерев, чтобы оглядеться, Хаймек стал затем приспосабливать свое тело ко всем этим узлам, чемоданам и корзинам. Ритмично постукивали под ним колеса поезда, набирающего скорость: «Так-так, так-так, так-так…» Появление мальчика, похоже, пришлось не по вкусу разнообразному багажу. Мешки и чемоданы, узлы и корзинка воспользовались случаем и стали проявлять свой злобный нрав, вымещая его на боках Хаймека. Они толкали его и пинали, норовя прищемить, придавить, причинить ему боль и ударить. Они на своем языке как бы говорили ему, чтобы он убирался отсюда подобру-поздорову, если хочет уцелеть, если ему дорога его жизнь. Может быть, они ждали, что он заплачет, что попросит пощады? Но мальчик не поддался на угрозы, и ни одного слова жалобы не смогли эти пинки и удары вырвать из него. Он отбивал наскоки врагов, плотно стиснув зубы и решив сражаться до последнего вздоха или умереть на поле боя. И разве у него был какой-нибудь иной выход? Ведь мама доверила ему такое важное дело… самое важное из всех… Так неужели он уступит этим глупым чемоданам, сдастся баулам и узлам? Нет, ни за что…

И враги отступили. И сумки, и корзины, и баулы поняли – мальчика им не одолеть.

И они оставили его в покое. А когда это произошло, Хаймек, успокоившись, попытался понять, что же происходит в самом вагоне.

Но как понять хоть что-нибудь, если весь мир загорожен для тебя стеною из чьих-то ног. Не оставалось ничего, как только заняться самими ногами. Это было интересно, но очень, очень трудно. Ни одна нога не была похожа на другую – в том смысле, что владельцы их были обуты кто во что горазд, и сделать какой-то вывод из наблюдения за обувью почти не представлялось возможным. Вот черные ботинки со шнурками, вот коричневые – без. Вот почти новые туфли, а рядом какое-то немыслимое старье. Вот сандалии, из которых торчит голая желтая пятка, а вот намазанные какой-то дрянью сапоги. А вот вообще загадка – деревянная нога, одна – и что прикажете с ней делать и как найти ей пару? Хаймек так увлекся, что в какой-то момент совсем уже было решил – ноги не принадлежат никому, это самостоятельно живущие существа, и путешествуют по свету они сами по себе. Сейчас они – каждая пара ног отдельно, едут, как и Хаймек с папой, в Ташкент по собственной надобности, а приехав, выйдут на перрон и пойдут себе потихоньку кто куда. Голая пятка пойдет к себе домой, деревянная нога – к себе, а огромный сапог потопает к такому же сапогу в гости…

Он так заигрался с этой разномастной обувью, придумывая самые необыкновенные истории, что на какое-то время забыл, что он делает и куда едет. Но потом вспомнил: он ведь едет, чтобы доставить папу в больницу. И кто знает, что за путь их ждет. Стук колес и покачиванье вагона навевало дрему. Мальчик повертелся, устроился поудобнее среди переставших враждовать с ним вещей и закрыл глаза.

Ему показалось, что он слышит доносящийся неведомо откуда мотив, хорошо известную ему с давних еще пор мелодию. Умом он понимал, что это ему лишь мерещится – мелодии неоткуда было взяться в этом месте. Он даже сказал тихонько себе самому: «Это стучат колеса вагона, и только». И все-таки мелодия звучала. Он отчетливо слышал ее. Это была хорошо известная и широко популярная песня; до войны все в Польше пели ее. И очень, очень часто любил напевать ее папа, когда со всей семьей выходил прогуляться после субботнего обеда – Хаймек просто видел, как папа неторопливо идет по улице, держа на руке маленькую Ханночку, которая, по своему обыкновению крепко обнимает папу за шею и лепечет свои всегдашние «ма-ма» и «па-па». И в этот момент, заглушая папино мурлыканье и щебетанье Ханночки, раздается одинокий голос сборщика пожертвований: «Пожертвование спасает от смерти!» сопровождаемое звоном монет в огромной кружке… и снова раздается тот же голос, перекрывающий шум улицы: «Пожертвование спасает от смерти! Жертвуйте, евреи, ибо нет субботы, а есть похороны…»

Крутятся, грохочут, поют свою песню колеса, катятся похоронные дроги, тук-тук-тук, стучат монеты в кружке для пожертвований, создавая мелодию, которая захватывает мальчика и он уже не понимает, где он и что с ним, где начинается сон и кончается явь…

В себя он приходит от страшной боли в паху. Он едва успевает открыть глаза, как безжалостная костяная рука, ухватив его за щиколотку, начинает медленно выволакивать из-под лавки на свет. Стоя на свету, мальчик моргает, зажмуривается, а затем и вовсе закрывает глаза из которых текут слезы. Дневной свет немилосерден. Вокруг него повсюду – незнакомые лица. Он посмотрел вниз себе под ноги и увидел знакомые сандалии. Лицо владельца сандалий было таким же голым и желтым, как и его пятка.

Внезапная пощечина вернула мальчика к реальности. Человек в синей форме с сумкой через плечо ткнул пальцем в мальчика и вопросил:

– Это что еще за фрукт? Чей он?

И поскольку никто из пассажиров не откликнулся на этот призыв, контролер адресовал его на этот раз самому Хаймеку.

– Ты с кем?

– Ни с кем, – сказал Хаймек. – Я… один…

– Один, говоришь, – удовлетворенно констатировал контролер таким голосом, словно впервые узнал, что человек может ехать один. Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент поезд дернулся так сильно, что пассажиры, включая контролера, с трудом удержался на ногах, хватаясь друг за друга. В толпе, забившей тамбур и площадку, служившую для перехода из вагона в вагон, образовалась брешь, и вот в нее то и ринулся Хаймек. В два отчаянных прыжка добрался он до спасительной площадки, ведущей в тамбур следующего вагона. Ему оставалось сделать один только шаг… но костяная рука во второй раз ухватила его и водворила на прежнее место. Торжествующий голос над ухом мальчика прогремел:

– Видели? Просто чертенок! Куда это ты, мой милый, так заспешил?

Затем, обращаясь к слушателям, громовой голос прочитал им маленькую лекцию.

– Вот всем вам пример. Посмотрите на этого постреленка. Вроде мальчик, как мальчик. А на деле?

– Шпана, – сказал кто-то догадливый.

– Вполне возможно, – согласился контролер. – Так что, граждане, проверьте-ка ваши вещи и ваши карманы. Такие вот ловкачи и оставляют простаков без копейки. А чем он занимался там, под сиденьем? Может, потрошил ваши корзины? Прошу все проверить, товарищи ротозеи… Ну, а ты что скажешь? – Это относилось уже к Хаймеку.

Ну а что он мог сказать? Именно это он и говорил все время, непрерывно поворачивая голову то влево, то вправо. «Нет, нет, нет, нет, нет» – вот что он говорил. Только кто ж его слушал.

Человек с черной сумкой упер свой желтый от никотина палец Хаймеку в грудь и возгласил:

– Еще раз обращаюсь ко всем гражданам. Проверьте свои вещи. Если что пропало, сделайте официальное заявление.

Десятки глаз, словно пули, пронизывали теперь Хаймека. Заинтересованные, равнодушные, недоверчивые, добрые, злые, сочувствующие и не очень. Всякие глаза и всякие взгляды. Почти в полуобмороке, попытался мальчик хоть как-то связать эти глаза и эти взгляды с теми ногами, которые несколько часов тому назад ни о чем ему не говорили и обладатели которых, приняв человеческий облик, решали теперь его судьбу. Похоже, что ноги были в затруднении не меньшем, чем глаза, и те и другие с удовольствием убрались бы сейчас куда-нибудь подальше. Перед ними до смерти запуганный, стоял восьмилетний мальчуган, чумазый и тощий. И вызывал он только жалость. Но в умах советских людей существовала еще справедливость, и она требовала, чтобы всякое сочувствие и жалость были отодвинуты в сторону.

– Да… – сказал чей-то голос. – Вот она, теперешняя молодежь. Сначала ездют без билета, потом чистят карманы, а после удивляемся, что здесь и там дети убивают своих родителей. Таких надо отправлять в колонию… в тюрьму… за решетку. Там их научат свободу любить. Вот так. Правильно я говорю, граждане?

Граждане молчали.

– Пропало что-нибудь? – сурово спросил контролер. – Говорите, не стесняйтесь.

Народ был не из стеснительных. Но и врать без особой нужды никому не хотелось.

– Все на месте, – раздались голоса. – Ничего не пропало. Может и не крал он вовсе… может просто сирота…

– Ишь, какие жалостливые, – упорствовал тот же голос. –Не крал здесь, значит крал в другом месте… Дайте-ка мне его на часок, я с ним быстро разберусь.

– Ишь, прыткий какой, – сказал кто-то. – Разберется он…

– А ты-то чего молчишь, герой, – напустился контролер на стоявшего перед ним Хаймека. – Давай, выкладывай, что с тобой стряслось? С чего вдруг под полку залез? Едешь-то куда и зачем? Ну?

– Спрятался, потому что денег на билет не было, – просто сказал Хаймек, и поскольку это было чистой правдой, все вдруг поверили – так оно и было.

– А едешь куда?

– В Ташкент.

– В Ташкент. А что ты там забыл?

– Ничего не забыл… В Ташкенте хлеб есть. А в колхозе хлеба нет. А еще сказали, в Ташкенте есть больницы… и эти… детские дома. Там кормят… и чай дают. С сахаром.

Показалось это Хаймеку или на самом деле что-то дрогнуло в неприступном лице контролера? Хаймек видел точно, как он моргнул – раз и другой. А контролер видел другого такого же мальчика, своего сына, убитого год назад на смоленской дороге, где они попали под бомбежку. То, что осталось, немцы расстреляли сверху из пулеметов… Он моргнул еще раз, и все исчезло.

– Родители-то у тебя есть?

На миг мальчик поднял глаза и встретился взглядом с отцом, который стоял совсем близко. У папы лицо было белое, одна рука судорожно сжимала мешок с филактериями, другая отдирала заплату на пальто. Что было во взгляде, которым отец смотрел сейчас на сына – стыд? Укор? Упрек? Или мольба?

Скорее в этом взгляде было все вместе.

Ничего уже не соображая, мальчик положил свою тощую руку на рукав контролера и прошептал чуть слышно без всякой надежды:

– Да… то есть нет… Я должен… я должен попасть в Ташкент. Дядя… помоги… пожалуйста… – и он все теребил и теребил рукав форменной куртки контролера, все теребил и теребил, произнося жалкие, никому не нужные слова.

– Пожалуйста, дядя… Я больше не буду… никогда… без билета… заработаю денег и отдам…

Костяная рука, намертво державшая Хаймека, вдруг разжалась и контролер сказал, обращаясь к вагону:

– Ну, что, товарищи… решайте… Парнишка, похоже, не врет… может, разрешим ему добраться до Ташкента за государственный счет?

Голос из тамбура крикнул:

– Чего там! Пущай едет. Государство не обеднеет. Вон он какой тощий.

– Правильно! Пущай прокатится… паровоз сильный… – раздалось слева и справа. И все, кто участвовал в обсуждении, с чувством облегчения приговорили:

– Пущай едет…

Когда контролер двинулся по вагону дальше, Хаймек вдруг почувствовал, как чья-то нерешительная ладонь легко коснулась его спины. Он посмотрел, кто это.

Это был его отец. Он массировал мальчику плечо, с любовью глядя на него своими черными влажными глазами. И до самого Ташкента не произнес ни слова.

3

Хаймек держал пальцы во рту, но легче ему не становилось.

– Сильно обжегся? – спросила мама. – Болит?

Хаймек помотал головой. Ему было очень больно, но он не жаловался. Как папа.

– Надо приложить немного влажной земли, – сказала мама. Она поднялась с пола и исчезла во тьме. Из глубины ночи до Хаймека донесся ее голос:

– Хорошо, если бы папа побыстрее вернулся к нам. Как ты думаешь?

Если бы папа вернулся…

Поезд прибыл в Ташкент ранним утром. Разминая затекшие ноги, пассажиры вываливались на платформу вокзала. Двигаясь к выходу вместе с толпой, папа взял мальчика за руку и сжал ее.

– Ну, вот, – сказал он грустно. – Ты, сынок, теперь сильнее меня…

Волна радости затопила сердце Хаймека. Никогда раньше не говорил с ним его папа так. И все же радость эта была омрачена откуда-то взявшейся печалью, происхождения которой он не понимал. Ведь все в эту минуту было так хорошо!

Держась за руки отец с сыном прошли до самого конца платформы, радуясь теплу солнечных лучей. Перед выходом в город, папа закрыл глаза и сказал счастливым голосом:

– Хорошо, что есть солнце. Хорошо, что есть Ташкент…

Кашель, который вслед за этими словами вырвался из папиной груди, был каким-то другим, легким кашлем – без судорог, без кровавых комков. «Все будет хорошо, – папиными словами подумал мальчик. – В Ташкенте все будет хорошо».

Так начали они свой путь. Через некоторое время, дойдя до одной из скамеек, приткнувшейся в тени какой-то ветхой стены, папа присел, привалился к спинке и сказал, подмигнув:

– Кажется, мы заслужили свой завтрак, как ты считаешь?

Хаймек давно уже считал точно так же и обрадовался вдвойне – как самому завтраку, так и папиному веселому подмигиванию, напомнившему мальчику безмятежную довоенную жизнь. Но только сейчас он понял по-настоящему, насколько он голоден – его живот буквально требовал еды. Они устроились поудобнее. Папа развернул сверток, достал луковицы и хлеб и честно поделил все на две равные порции. Одну он подвинул Хаймеку.

Тот посмотрел вопросительно.

– Ты теперь такой же взрослый, сынок, – сказал папа. – И порция тебе такая же…

Хаймек с хрустом откусывал от луковицы, заедая хлебом, а глаза его цепко обшаривали пространство вокруг. Осмотрел он и стену, которая высилась у них за спиной. Стена была глухая, высокая и грязная, и она очень не понравилась мальчику.

– Папа, – сказал он и кивнул в сторону стены. – Я боюсь ее. Давай уйдем отсюда… она вот-вот обвалится.

Папа посмотрел на ветхие зубцы, венчавшие стену, молча доел свой кусок и нехотя поднялся. Не говоря ни слова, они двинулись дальше. Солнце уже принялось за свое, и капельки пота привычно покатились у пешеходов по лицу и спине, оставляя темные пятна на одежде, прилипавшей к телу. Шаг за шагом преодолевали они раскаленное пространство, проходя сквозь огненные волны, поднимавшиеся от земли навстречу таким же огненным волнам, накатывавшим сверху…

…Обожженные пальцы все еще болели. Мама словно растворилась в темноте. Вернувшись наконец, она присела рядом с мальчиком и начала размазывать жидкую грязь на месте ожога, шепча ему на ухо ласковые слова утешенья. Внезапно взгляд ее остановился на мешке, в который папа, уезжая в Ташкент, уложил свои филактерии. И мама спросила испуганно:

– Хаймек! Что это?

И она схватила мешок. Он был пуст. Хаймек ответил чуть слышно:

– Папа их продал.

– Свои филактерии?

– Да.

Маме понадобилось время, чтобы полностью освоиться с этим сообщением.

– А как же… как же он… будет молиться без филактерий, Хаймек? А?

В голосе мамы мальчик различил недоумение. И страх. Точно такой же, какой в свое время испытал и сам Хаймек. Едва шевеля губами, он сказал:

– Он больше не будет молиться…

…В то утро, когда они молча шли по расплавленным от зноя улицам Ташкента, папа вдруг остановился, словно наткнувшись на какое-то препятствие, обернулся к сыну и сказал, стыдливо запинаясь и подбирая слова:

– Послушай меня, сынок… Мне нужно… я хочу… я решил сделать одно дело. Это очень важно для тебя… и для меня…

– О чем ты говоришь, папа? – не понял Хаймек.

– Я хочу продать филактерии. Больше у меня ничего нет.

Мысль о том, что папа когда-нибудь может продать свои филактерии в голову мальчика никак не умещалась. Даже дыханье у него прервалось, когда он спросил отца:

– Да… но… как же ты будешь молиться?

Папа долго смотрел в небеса, словно спрашивал у них что-то. Потом сказал:

– Я больше не буду молиться.

– Ты… не будешь…? А что скажет Господь?

– Он? Не знаю… Мне это уже… не важно. Кто я… и что я в его глазах? Ничто. Я уже для него ничего не значу. Жизнь раздавила меня. Нет, не так – Бог меня раздавил. Когда он забрал у нас Ханночку, я не роптал. Я сказал себе – Бог дал, Бог взял. И раньше, когда немцы пинали меня сапогами в спину и ребра и отбили мне легкие, я говорил себе: «Он все видит, этим он испытывает меня». Мне было очень плохо, но я оставался человеком по образу и подобию его и при этом не терял своей чести. Я читал в священных книгах и знаю: приходу Мессии предшествуют испытания и несчастья, они необходимы… И я думал – если ему это нужно, пусть будет так… пусть даже Господь умертвит меня, если нужно… пожалуйста, разве мало я страдал. Ну, еще немного…еще… Но ведь есть всему и предел…

Он нагнулся к самому уху мальчика и прошептал чуть слышно:

– Предел… Я больше не могу, сынок. Не могу терпеть. Бог не может требовать от меня… Когда этот контролер ударил тебя по щеке… я был рядом… но я отступился от тебя… я предал сына. Этого Он требовать не может. Не должен был. Он отстранил меня от своего образа, и теперь я свободен от всего. И от молитв. Я продам… филактерии, и у тебя будут деньги на обратный билет… я дам их тебе, а ты… возьми билет в хороший вагон с мягкими сидениями… чтобы не под полкой…ты… приехал к маме…

Испуганный и потрясенный Хаймек пробормотал:

– Нет… не нужно… не делай этого… Я могу и без денег… Залезу в вагон, и никакой контролер меня не поймает. Правда-правда…

Но папа, не слушая, уже уходил от него быстрым шагом, разбрызгивая капли пота, которые, падая на асфальт, тут же высыхали.

Хаймек догнал его только на площади, которую облюбовали для себя беженцы. Они заняли в прилегающих улицах все, что хоть в какой-то степени годилось для обитания. В основном это были глиняные строения из необожженных – земля пополам с соломой – кирпичей, очень похожие на дом, который колхоз «Слава труду» выделил для проживания семьи Онгейм. Здесь, на границе городской черты, в них разрешили поселиться семьям, в которых преобладали старики, женщины и дети; точно такие же старики, женщины и дети, которым повезло меньше, сидели и лежали просто на земле или на вымощенных каменными плитами тротуарах; скудные их пожитки валялись здесь же. Людей было много. Сотни… тысячи… Они сидели, лежали, бродили… женщины теснились поближе к арыкам с холодной голубоватой водой и у водонапорных колонок. Одни варили, другие стирали, третьи вычесывали из детских голов жирных вшей, давя их ногтем большого пальца на частом гребне; характерный треск сопровождался проклятьями:

– А-а-а, попалась! (треск).

– Вот тебе (треск), получай… Будешь знать, как сосать нашу кровь!

– Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Мужчин было немного, в основном это были пожилые и даже очень пожилые евреи, которые, раскачиваясь, молились по истрепанным молитвенникам; сквозь дыры в лохмотьях просвечивали желтые грязные тела. Те, кто не молился, безучастно лежали на спине, обратив лицо к солнцу и закрыв глаза. И все без исключения непрерывно чесались и исходили потом – резкая вонь от давно немытых тел висела в перегретом воздухе, как дым.

К одному из таких лежачих и подошел папа. Когда папина тень упала человеку на лицо, он недовольно открыл глаза.

– Не нужны ли господину хорошие филактерии? – неуверенно спросил папа и, не дожидаясь ответа, развязал свой мешок. Он вынул одну за другой блестящие черным лаком коробочки вместе с кожаными и тоже лакированными ремнями и стал поворачивать их на солнце, держа на вытянутых руках. Вид у него был при этом такой, словно он просил подаяния.

Человек, к которому обратился папа, нехотя поднялся с земли, мельком взглянул на филактерии и спросил:

– Ну, и чего вы хотите?

Папа сказал, опустив глаза:

– Я хочу их продать… попрошу недорого… Мне… очень нужны деньги… собираюсь лечь в больницу, а вот он… мой сын (и папа кивнул в сторону Хаймека), ему нужно вернуться к матери… а у меня нет денег, чтобы купить ему обратный билет.

Папа говорил невнятно и быстро, как если бы он боялся, что у него не хватит решимости выполнить задуманное.

Еврей, к которому он обратился, ответил не сразу. Для начала он несколько раз отхаркнул, затем подвигал густыми, рыжими, словно скрученными из темной бронзы, бровями, погладил правой рукой желтоватую бороду, левую же руку запустил в затылок (Хаймек, наблюдая за всеми этими манипуляциями, едва удержался от смеха)… закончилось это тем, что беженец, открыв широко свой беззубый рот, прокаркал равнодушно:

– Лично мне совершенно ни к чему ваши филактерии.

Папины руки, сжимавшие ремни с черными лакированными коробочками бессильно упали к полам пальто. На лице его было написано отчаяние.

Еврей еще раз поскреб затылок, задрал бороду кверху и ткнул пальцем в сторону полуденного солнца.

– Я свои молитвы уже отчитал, – сказал он.

Опустив низко голову, папа прошептал чуть слышно:

– И, несмотря на это, может быть…

В эту минуту Хаймек увидел девочку в белом платье, которая преследовала удиравшего от нее со всех ног огромного кота. Выкрикивая что-то совершенно несуразное, она, вслед за котом, легко перепрыгивала через чьи-то узлы и корзины, пытаясь поймать животное за хвост. Хаймек, не в силах удержать зуд в ногах, тут же присоединился к шалунье. Уж от него-то коту деться просто некуда. Но у кота, похоже, были другие представления – как молния прошмыгнул он у мальчика меж ног, и был таков…

Девочка, запыхавшись, остановилась возле человека, с которым папа Хаймека разговаривал о филактериях и что-то сказала ему. «Это ее папа», – решил Хаймек и, дождавшись, когда девочка поравнялась с ним, схватил ее за руку.

– У тебя смешной папа, – сказал он ей. – Волосы рыжие и брови тоже.

Девочка, которая еще не отдышалась после беготни, показала Хаймеку красный язык, вырвала свою руку и сказала:

– Знаешь, кто ты? Тупица, вот кто. А голова у тебя набита соломой. Иначе бы ты знал, что мой папа давно умер!

Хаймек обиделся. Никогда еще ни одна девчонка не называла его тупицей. Сначала он хотел поддать ей, как следует, потом решил бросить ее… но передумал и сказал ей так, как взрослые обычно говорят малышам:

– Если твой папа умер, тебе нельзя играть с котами. Поняла?

Девочка хотела что-то ответить, но тут неподалеку снова мелькнул кошачий хвост, и ее словно ветром сдуло. Тем не менее, когда она в очередной раз пробегала рядом с Хаймеком, она круто остановилась и спросила его:

– А почему нельзя?

Хаймек снова ответил ей взрослым голосом:

– Потому что ты сирота.

Девочка некоторое время обдумывала его слова.

– Но, – сказала она, – мне хочется с ним поиграть.

–И мне хочется, – честно признался Хаймек, и они вместе рассмеялись чистыми детскими голосами. Девочка протянула ему мизинец:

– Давай, помиримся.

– Давай.

Они взялись за руки и сели на чью-то разодранную перину, из которой торчали белые перья.

–Как тебя зовут? – спросил Хаймек, опуская глаза. Девочка глаз не опускала.

– Шошана, – сказала она. – Шоша.

До слуха мальчика донесся знакомый сухой кашель. Кашлял папа.

– Хаим! Хаим…

Папа звал его. Мальчик с завистью шепнул Шошане на ухо:

– Я тебя обманул. Сироты могут гоняться за котами сколько угодно.

Говоря это он был уже на ногах. Еще через мгновение он уже стоял радом с папой.

У папы был какой-то странный вид. Не говоря ни слова, он взял Хаймека за руку и сказал одно слово:

– Пошли.

Несколько раз – так, по крайней мере, показалось мальчику, папа порывался что-то ему сказать. Но сделал это только тогда, когда они остановились, чтобы папа мог перевести дух. Во время этой короткой передышки папа несколько раз хлопал себя по карману.

– Что у тебя там? – поинтересовался мальчик.

Не глядя сыну в глаза, папа коротко ответил:

– Деньги.

Голос у него при этом был какой-то неуверенный, словно сдавленный.

– Деньги? – искренне удивился Хаймек. Он подумал, что папа шутит. Он-то знал, что никаких денег у них с собой нет.

– Я… продал их, – выдавил, наконец, из себя папа. И тут мальчик понял.

– Ты… продал филактерии, – почти с ужасом спросил он.

– Нет, – сказал папа. – Не филактерии. Я продал ремни.

– Ремни???

– Ремни. Он выдернул их из коробки.

В этом месте папин голос прервался.

– Он, этот человек, сказал мне: «То, что написано в них, я давно уже знаю наизусть, – вот что он мне сказал. – А вот ремни мне еще пригодятся». Ты понимаешь, сынок? Ремни – вот что для него самое главное. Ремни, а не слова Господа.

– А ты, папа? Что ты ему сказал?

– Я сказал ему: «Даешь – давай. Берешь – бери». Вот что я ему сказал. Мне нужно было получить от него деньги для тебя… на обратный билет. Хоть немного… пусть даже мелочи… но чтобы тебе не надо было больше лезть под лавку… чтобы ты ехал, как все пассажиры… как нормальный человек. Скажи, правильно я поступил, или нет? Ведь я твой отец… и мне не все равно, что с тобой и как…

– А что было потом? – спросил Хаймек. Он понимал, что означало для отца продать свои филактерии. И ему было теперь очень, очень жаль папу.

– А потом… этот человек… этот еврей, по-моему, сошел с ума. Он схватил филактерии, отделил их от ремней и стал их рвать… рвать и резать, рвать и резать…

Говоря все это, папа подошел к мальчику совсем вплотную. Потом засунул руку глубоко в карман, и вынул из него сверкающие черным лаком коробочки филактерий. Никогда еще до этого мальчик не видел филактерии без ремней. Сейчас они напоминали ему мух, у которых он отрывал крылья, после чего надевал их на соломинку.

– Смотри, смотри, – сказал папа, и рассмеялся смехом, от которого у Хаймека побежали мурашки по телу. – Смотри. Ну, как тебе они? Правда, смешно? Ха-ха-ха-ха…

Он закашлялся так сильно, что Хаймек увидел его красный язык, покрытый серовато-синим налетом.

– Филактерии без ремней… ремни без филактерий.. он неверующий… ему, видите ли, не нужны мои филактерии, ему нужны только ремни, понимаешь, Хаймек, только ремни, а в филактериях, сказал он, ему нет надобности. Вот так просто и сказал: «Нет надобности». Может быть уже и в Боге никому нет надобности?

И папа снова зашелся смехом. И этот смех был страшен. В памяти мальчика всплыло что-то похожее… тот день на «Ивановых островах», и он с папой возле пылающей печи для обжига кирпичей. Бедный, бедный папа…

Мальчик бросился к отцу и прижался к нему, обнимая со всей силой, на которую был способен.

– Папа, – плакал он, кричал и умолял. – Папа, папочка… не надо. Перестань… смеяться. Тебе нельзя… тебе опять будет плохо. Папочка, дорогой… я прошу тебя… я прошу…

И кашель вдруг прекратился. Вдруг и сразу. Папа распрямился и застыл. Потом тело его медленно стало оседать, пока не опустилось на землю у самого основания какого-то дерева, ощетинившегося колючками вместо листьев. Тонкая струйка крови текла из уголка его рта. Он поднял на сына глаза, в которых застыло уже знакомое мальчику выражение вины, затем поднял руку и стал медленно водить ею по коробочкам филактерий. Он делал это так бережно, словно прикасался к открытой ране…

Они долго сидели так в тени дерева, спасавшего их от неистовых лучей солнца. Потом полоска крови подсохла на папином лице, и зеленые мухи, трепеща прозрачными крылышками, облепили его. При этом они жужжали так слаженно и монотонно, что у Хаймека сами собой закрылись глаза. Во сне он видел тех же мух, только с черными спинками и без крыльев, зато с множеством ног – их было очень, очень много, и все они ползали по папиному сердцу. Хаймек уже поднялся было прогнать их, но папа остановил его, сказав странную фразу: «Не надо, сынок. Оставь их. Я люблю их такими, какие они есть. Даже с оторванными крыльями».

– И все-таки, – упрямо сказал Хаймек, поднимая руку, но папа его руку перехватил:

– Вставай, сынок, вставай. Уже пора. Гляди, солнце уже садится. Если мы промедлим, боюсь, больницы закроются…

Мальчик с трудом выплывал из сна. Папа держал его за руку, тянул и тормошил. Понадобилось еще несколько минут, чтобы Хаймек пришел в себя окончательно. И первым делом он стал смотреть на папино сердце, не в силах понять, где был сон, а где явь.

Они уже шли быстрым шагом, а он все еще не понимал этого. Так это и продолжалось, пока они не остановились у больницы. Внутрь нее вела не слишком широкая дверь, открывавшаяся и закрывавшаяся совершенно беззвучно. Тут стоял человек в форме с ярко начищенными пуговицами, которые вспыхивали золотом в лучах заходящего солнца. Папа провел рукой сверху вниз, разглаживая пальто, попутно очистив его от полувысохшего сгустка мокроты, прочистил горло и нерешительными шагами направился к проходной. Дойдя до человека с блестящими пуговицами, он поневоле остановился. До Хаймека донесся строгий оклик:

– В чем дело, товарищ?

Стоя сбоку, Хаймек видел, как папа несколько раз облизал губы, открыл рот, закрыл и открыл его снова.

– Это больница? – выдавил он из себя наконец.

– Ну, – сказали пуговицы.

– Мне нужно… мне нужно в больницу.

– А что случилось? – поинтересовался человек у двери.

– Я… – сказал папа, – я… очень болен.

– Здоровых людей сейчас вообще нет, – довольно резонно заметили пуговицы. – У каждого что-нибудь да болит.

– Я… не могу дышать, – сказал папа.

Похоже, что человек в пуговицах слышал такое уже сотни, а, может быть, и тысячи раз. Ему было скучно. Потянувшись всем телом, он начал тереть рукавом одну из пуговиц, взглянул на легкие белые облака, безмятежно проплывавшие по голубому небу, причем взглянул так, словно на этих белых облаках можно было прочитать историю болезни стоявшего перед ним странного человека, потер еще одну пуговицу и после недолгого размышления решил этому человек – явно нездешнему – помочь.

– В любом случае, гражданин, вы пришли не к тем воротам.

Папа не понял:

– Как – не к тем?

Дежурный человек терпеливо объяснил:

– А вот так. Не к тем. В эти ворота не входят. В эти ворота вносят. И выносят. Ясно? А теперь, друг, иди и не загораживай… Займись-ка лучше своим парнишкой. И забудь про болезни. Болеть будем после войны…

– Но он… папа… он на самом деле… он очень болен, – сказал форменному человеку Хаймек. – Если он кашляет, у него из горла идет кровь.

Дежурный чуть-чуть оживился.

– Это плохо, – со знанием дела признал он. – Наверное, у него чахотка. Туберкулез. И все равно – как я сказал: в эти ворота вносят раненых, а выносят мертвых.

– Я ведь тоже могу умереть, – сказал папа.

Дежурный спорить не стал.

– Можешь, – подтвердил он. – Ежели чахотка – очень даже можешь. Но пока что ты живой, правда?

Папа отступил на два шага, положил руку на сердце и согнулся, словно отвешивая дежурному человеку поклон.

– Действительно, – сказал он. – Я еще жив.

Дежурный человек рассмеялся от души, обнажая крепкие зубы.

– Молодец, – одобрил он папу. – Не боишься, видать… Так и надо. А теперь – валяй к главному входу. Там – для живых. А этот, сам понимаешь, для мертвых. Я сторожу их, чтоб не сбежали.

И он снова рассмеялся.

– Уйдем отсюда, папа, – в ужасе прошептал Хаймек, держась за отцовский рукав. – Уйдем…

– Ну, насмешили, – снова блеснув глазами сказал дежурный. – Чудаки, ей-богу. Откуда только такие берутся.

И он посмотрел вслед Хаймеку и его папе. Двум маленьким фигуркам, медленно растворявшимся в сумерках…

4

– Все еще больно, сынок? – спросила мама.

– Уже лучше, – соврал Хаймек. – Почти прошло.

– Нелегко тебе пришлось, – сказала она, с любовью обнимая узкие плечи мальчика и поглаживая его затылок и шею. И… замерла, коснувшись цепочки от часов, которая уходила под рубашку. Это было папины часы. Хаймек почувствовал, как напряглась и замерла мамина рука, и как медленно стала опускаться она вниз, перебирая звено за звеном. Время от времени движение маминых пальцев останавливалось, как если бы она пыталась вспомнить что-то сокровенное. Хаймек сидел, замерев, боясь моргнуть даже глазом. В голове его билась одна только мысль: вот сейчас… нет, вот сейчас мама обо всем догадается, и тогда ему даже не придется ничего выдумывать в ответ на вопрос о папином здоровье.

Но голос мамы был безмятежен, когда она спросила мальчика, скорее утверждая, чем сомневаясь:

– А часы… папа тебе их подарил…

Хаймек кивнул, добавив чуть слышно:

– Часы ему больше не нужны.

– Ну, – категорично возразила мама, совсем как в былые времена, – я так не думаю. И в больнице нужны человеку часы. Пока человек жив, ему нужно знать точное время. Ведь человек, не знающий времени, подобен мертвому, для которого времени не существует. И пусть папа находится в самой лучшей ташкентской больнице, все равно – часы нужны. Потому что…

И мама, увлекшись, еще долго развивала перед мальчиком свою мысль о важности часов для человека, попавшего в больницу.

И не предполагала она, что папу вообще могли не принять ни в какую, ни в лучшую, ни в худшую больницу, «поскольку, гражданин Онгейм, все места отданы раненым бойцам, прибывающим с фронта» – именно так им сказали в приемном покое, когда, наконец, следуя наставлениям человека в форме они добрались до регистратуры. «В первую очередь мы принимаем тех, кто пролил свою кровь на фронте», – так объяснила им дополнительно веснушчатая медсестра в белом халате. Папа Хаймека кровь свою на фронте не проливал, а потому был отнесен к обычным больным. Кроме того у него отсутствовала медицинская карта, в которую записывалась история болезни. Словом, если бы существовала очередь, папа должен был бы занять место в самом ее конце, а пока что ему и его сыну следовало покинуть территорию больницы, поскольку приемные часы закончились и посторонних попросили удалиться.

Хаймек и его папа несомненно были теми самыми посторонними. Но удаляться им было некуда. Хаймек вертел головой во все стороны, стараясь найти кого-нибудь не столь постороннего, кому он мог бы сказать или просто объяснить, насколько серьезно болен его папа. Но куда бы он ни глядел, он видел либо белые халаты медсестер и врачей (и все они были очень заняты), либо блестящие пуговицы людей в форме. Эти люди, в отличие от персонала больницы, были, казалось, ничем не заняты, но вид при этом имели такой, что к ним было просто не подступиться.

Но папу все это, похоже, ничуть не волновало. Он улыбался веснушчатой медсестре и форменному человеку, проверявшему пропуска, лишь время от времени поглядывая на сына. Внезапно, словно только вот сию минуту вспомнив нечто важное, папа забавно стукнул себя по лбу и, запустив два пальца в маленький кармашек брюк, извлек оттуда серебряные часы – те самые, на длинной цепочке, которые перед войной каждый вечер он вешал над изголовьем кровати. Часы были старинные и имели две крышки, одна из которых прикрывала циферблат, а другая, задняя, – механизм. Заводились часы маленьким ключиком, и им же переводились стрелки. Когда папа нажал на кнопку, верхняя крышка подпрыгнула и открылась. Часы стояли. Некоторое время папа ошеломленно смотрел на неподвижные стрелки, а потом, очнувшись, с силой встряхнул часы раз и другой. Секундная стрелка, подумав немного, вздрогнула, а потом резво побежала по кругу. Папа с торжествующей улыбкой посмотрел на сына.

– Ну, вот, – сказал он удовлетворенно. – Идут. Конечно. Это же швейцарские часы. Подарок твоего дедушки. Он подарил мне их в день помолвки с твоей мамой. Он целый день объяснял мне тогда, как я должен за ними ухаживать…

Из-за угла решительно появился усыпанный веснушками нос хорошенькой медсестры. Вид у нее был при этом очень сердитый. Взяв папу за рукав, она обнаружила твердую решимость вывести постороннего за пределы больницы.

– Одну минутку, – вежливо сказал папа, освобождая свой рукав. – Прошу прощения, мадмуазель…

Сестра, сбитая с толку неизвестным ей иностранным словом, не сопротивлялась.

А папа, тем временем, сосредоточенно искал что-то в необъятных карманах своего пальто. Найдя, он вытащил свою находку. Это были две филактерии. Поцеловав каждую из них, папа отправил лакированные коробочки в оттопыренный боковой карман белого халата медсестры, совершенно сбитой с толку поведением папы и не понимавшей, как ей себя вести в этой ситуации. Пока она решала для себя этот вопрос, папа улыбнулся ей и сказал на прощанье, подталкивая Хаймека к выходу:

– Это – не простой подарок, сестра. Берегите его, он приносит счастье. И дай вам Бог…

Ночная мгла поглотила их обоих. Окутанные ею, они плыли, окруженные ночными шорохами и бормотанием воды в близком арыке. Тревожное безмолвие ночи навевало страх. Мальчик невольно прижался к отцу, стараясь шагать с ним в ногу. Вдали уже замелькали огни города, когда отец Хаймека вдруг остановился и спросил мальчика:

– Где мы?

Хаймек не понял вопроса.

– Мы… в Ташкенте, папа.

– Так… – сказал папа и двинулся дальше тем же шагом. Хаймек старался не отставать.

– Я… я должен найти ремни от филактерий, – заявил внезапно папа, замедляя шаг, а затем и вовсе останавливаясь. Его слова звучали так, как если бы он разговаривал сам с собой. – Я должен найти свои ремни… и я должен забрать свои филактерии у этой медсестры.

Он сделал большой шаг, который дался ему с большим трудом… и снова остановился. При тусклом свете луны лицо папы показалось мальчику зеленовато-белым, густая черная борода еще больше подчеркивала эту противоестественную белизну. Отец стоял, покачиваясь и прижав к груди крепко сжатые кулаки.

– Тебе плохо? – с тревогой спросил мальчик. – Папа, тебе плохо. Давай сядем… отдохнем немного.

– Нет, нет, – сказал папа. – Нет, Хаймек. Я ведь должен… должен… этого нельзя откладывать. Сначала я должен вернуть ремни, потом забрать свои филактерии у этой сестры. А когда я их получу, я снова возложу их на свой лоб и на руку и смогу тогда выполнить заповедь… как это сказано в Торе? «Сделай так – расскажи предание сыну своему… и да будет знак на руке твоей и украшение над глазами твоими…»

Хаймек видел это с тех пор, как он помнил себя: папа обматывает руку ремнями. Голую руку, каким бы ни был холод. Все, бывшие в синагоге евреи, прикрывали голую руку своими пальто. Все, кроме папы. Не случайно его выбрали старостой синагоги. Он и был им – благочестивый еврей, самый набожный, без уверток. Пример для подражания. Вот он погружается в молитву: лапсердак у него спущен и застегнут на одну пуговицу, в то время как опутанная ремнями голая рука уже посинела от холода. И когда Хаймек видел это, его всегда охватывал восторг и чувство гордости, и каждый раз он давал себе слово, что когда он вырастет, обязательно станет похожим на папу.

Долгое время они шли в полном одиночестве. Затем им стали встречаться какие-то люди. Некоторые шли им навстречу, кто-то нагонял их и уходил вперед. Похоже, что в этот вечерний час все уже торопились домой.

К одному из таких случайных прохожих папа и обратился с вопросом, не знает ли он место, где расположились беженцы…

Прохожий, отшатнувшись, пробурчал что-то по-узбекски и исчез во тьме.

По мере того, как они, шаг за шагом приближались к освещенному фонарями центру города, публика стала заметно меняться. Люди здесь выглядели совершенно иначе, чем в районе больницы – они были одеты лучше и даже держались более уверенно, если не сказать высокомерно. Извинившись перед одним из таких людей, папа предпринял очередную попытку.

– Прошу господина извинить меня, – сказал он. – Я знаю, что где-то здесь поселились беженцы…

Человек, которого папа назвал «господином» некоторое время вглядывался в него с некоторым изумлением, без энтузиазма роясь при этом в карманах, а потом сказал, пожав плечами:

– Не захватил с собой мелочи…

От этих слов папа пришел в страшное возбуждение.

– Я не просил у вас мелочи, – закричал он. – Мне ваша мелочь не нужна…

– А что же вам тогда нужно? – растерялся ошеломленный прохожий, для чего-то снимая полувоенную фуражку.

– Мои ремни мне нужны, вот что, – снова крикнул папа. – Ремни!

Прохожий испуганно нырнул в свою фуражку и, вжав голову в плечи, заспешил прочь, бросив на прощанье:

– Ну, совсем люди спятили…

Время было позднее, и ноги у них совсем отваливались от усталости. Они сели на землю возле огромной алычи, ветви которой опускались до самой земли. Сидя спиной к спине с папой, Хаймек слышал его дыхание, более похожее на хрип. Вдруг что-то холодное коснулось его руки. Вздрогнув, он отдернул руку и повернулся к отцу. Тот сказал незнакомо низким голосом:

– Это часы, Хаймек. Возьми их. Теперь они твои. Следи только за тем, чтобы они не останавливались…

– Нет, нет, – сказал Хаймек. – Нет, папа. Это твои часы. Я их не возьму.

Он чувствовал – еще секунда, и он расплачется.

Руки у папы дрожали, когда он надевал цепочку на тонкую шею мальчика. В первое мгновенье Хаймек ощутил холодок металла, вызвавший у него нечто вроде озноба. Но через какое-то время озноб исчез, а вместо него возникла приятная теплота. Мальчик задержал дыхание и услышал ритмичное тиканье. Ему страшно захотелось погладить полированные крышки, но он решил сделать это чуть позже, когда папа уснет. Лицо папы в этот момент было неразличимо за пологом тьмы, но Хаймек сумел разглядеть подбородок и уголки рта, испачканные запекшейся кровью. Папа дышал часто, с какой-то жадностью, и грудь его непрерывно поднималась и опускалась. Хаймек во весь рост растянулся на прогретой за день земле. Папин подарок, часы, соскользнули при этом во впадинку ниже ребер. Мальчик закрыл глаза. Натруженные ноги блаженно отходили. В такт едва слышному тиканью часов ощущал он удары собственного сердца.

Он попытался понять, бьются ли они в унисон. «Раз, два, три, – начал считать он удары, совмещая их с тиканьем, – раз, два, три…» Он сделал несколько таких попыток, но неудачно. Каждый раз на счете «четыре» папино горячечное дыхание за его спиной сбивало его со счета. Это дыхание, неровное и хриплое, в какой-то момент стало даже раздражать его. Он даже подумал – не разбудить ли ему отца, но в последний момент устыдился этой мысли. Папе нужен отдых… отдых… папе и ему самому.

Между тем ночь все безоглядней завладевала миром, охватывая все вокруг. Не слышно было завывания шакалов, не вскрикивали тоненькими голосами затаившиеся во тьме паровозы. И лишь какая-то птица, разбуженная кошмарным сном, расправив крылья, переместилась с одной ветки на другую, более надежную. И вновь все погрузилось в тишину, которая и была истиной владычицей ночи. Все плыло кругом, словно в дурмане. Но и проваливаясь в этот дурман все глубже и глубже, мальчик различал еще, что сердце его не поспевает за бегом времени. Часы куда-то торопились, спешили, убегали, в то время, как сердце мальчика билось размеренно и сильно. «Раз, два, три… четыре».

Он прошептал магическое «пять», и веки его сомкнулись, пальцы ослабли… Правая рука сама по себе тихонько потянулась ко впадинке на груди и… нет, ему не снилось это: часы, его часы и в самом деле были там. Губы его шевельнулись. «Часы… тик-так… раз, два, три». Вершина дерева над ним дрогнула, и десятки ветвей, словно гибкие руки, протянулись к нему, пытаясь погрести его под собой.

Все ветки, кроме двух, голых и усохших, были полны листвы. Но опасность исходила именно от тех, голых. И Хаймек сказал им: «Все. Прочь от меня. Ваша власть надо мной кончилась. Вы что, забыли – я теперь не живу среди вас». На что черное дупло, похожее на открытый и беззубый рот, злобно захохотало в ответ: «Это ты так думаешь. Но ты лежишь в нашей тени, а потому ты – наш». Хаймек зашевелился во сне, удаляясь, насколько можно, от дневной тени, удивляясь злобности листвы и повторяя в свое оправдание: «Нет, нет, я не ваш. И это вам не Сибирь. Это земля Ташкент, жаркая страна, совсем другая, чем Сибирь, и в ней у деревьев нет власти над людьми…»

Тогда ветви, наклонясь еще ниже, попытались забраться ему под рубашку.

– И отсюда прочь, – крикнул им Хаймек. – Там часы, папины часы. Он подарил их мне и велел их беречь. И чтобы положить конец всему этому бесчинству, Хаймек спустил рубашку и схватил в руки часы, которые тут же начали отстукивать ему в ладони свое мелодичное «тик-так». Они стучали все громче и громче, пока стук их не наполнился угрозой, заставившей ветви отступиться. Они поднимались все выше и выше, пока не исчезли совсем. А когда это случилось, Хаймек открыл глаза и увидел высоко в небе ломоть арбуза – он висел неподвижно, освещенный яркими звездами.

Было очень тихо. «Надо разбудить папу, – подумал Хаймек. – Надо его разбудить и потихоньку уйти из этого места. Мне здесь не нравится». Он хотел окликнуть отца, но в горле была такая сухость, что слова застряли в нем. Все равно – папу следовало разбудить.

Он посмотрел в ту сторону, где, упершись головой в ствол алычи, лежал его папа. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Папа лежал совсем неподвижно, а по его щеке полз червяк. Хаймек потряс папу за плечо – сначала легко, затем сильнее. И еще сильнее. Он тряс его плечо раз за разом, но лежавшее неподвижно тело никак не отзывалось на его усилия. И мальчик… успокоился. «Папа устал… потому он так крепко спит. Ну и пусть спит. Ему так нужен отдых. А вот червяка нужно убрать». Не то он может забраться даже в рот.

Решив это, Хаймек поднял с земли палочку, взял ее обеими руками, чтобы не дрожала, вставил один конец в густую щетину папиной бороды и одним сильным движением отбросил в сторону червяка вместе с палочкой, после чего с сознанием хорошо сделанного дела положил папе голову на плечо и расслабился.

Теперь он мог лежать совершенно спокойно, поскольку был уверен – рядом с папой ему не страшны никакие червяки и голые рогатые ветви. И он провалился в бездонный колодец сна, а когда, много часов спустя, открыл глаза, то увидел голубое вымытое небо и услышал радостный щебет птиц. В просветах меж деревьями проглядывали очертания домов.

Хаймек выспался, но не торопился вставать. Быть может потому, что и папа лежал, не шевелясь. «Сегодня, конечно, его возьмут в больницу, – подумал мальчик. – Я думаю, нам лучше дойти до больницы пораньше, пока не привезли новых раненых. На фронте людей ранят каждый день. Но я попрошу ту медсестру, с веснушками. Она, мне кажется, добрая. Я буду долго-предолго просить ее за папу. Пока она не согласится. Ведь папа на самом деле очень болен. Я скажу ей, что он – староста синагоги… Нет, не так. Я просто подарю ей папины часы. Они швейцарские. А может быть, она согласится помочь папе и без часов? Нет, нехорошо отдавать часы. Это дедушкин подарок. И папа вложил их мне прямо в руки… Какой у меня хороший папа…

И, охваченный любовью, Хаймек погладил папину бороду.

Папа не пошевелился. Лицо его было неподвижно, взгляд широко раскрытых глаз устремлен Хаймеку на грудь, на то место под рубашкой, где у него были часы. Хаймек сказал громко:

– Папа! Ты спишь? Почему ты мне не отвечаешь?

«Я должен заставить его подняться», – подумал мальчик. И он принялся всячески тормошить отца, но все его усилия оставались безрезультатными. И тут страшная мысль пришла ему в голову – о том, что его папа умер. Как Ханночка…

Но нет, это было невозможно. Этого просто не могло быть, не могло случиться. Не могло случиться, чтобы папа умер, нет. Ведь он – не Ханночка. Он такой большой.. Всегда, когда Хаймек хотел заглянуть папе в лицо, ему приходилось задирать голову. А какие сильные руки были у его папы! Да, Ханночка умерла… Но ведь она была маленькая девочка, крошка. А папа… нет, нет, он никак, ну, никак не может умереть. Еще и потому ведь, что его ждет мама…

– Папа… папа, – снова и снова в отчаянии звал мальчик, пока не понял, наконец, что ему нужна чья-нибудь помощь. Он огляделся, ища того, кто мог бы ему помочь. Но вселенная, пробуждаясь ото сна, была пуста. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь густую листву. Прыгая с ветки на ветку, радостно щебетали птицы. И даже черный червяк упруго сгибал и разгибал свои кольца, двигаясь по направлению к папе. Вскочив на ноги, Хаймек, не разбирая дороги, бросился бежать туда, откуда они пришли к старой алыче вчера вечером. Он метался от одного утреннего прохожего к другому, плакал, кричал, умолял и хватал их за руки, пытаясь тащить за собой, повторяя одно и то же:

– Дяденька… тетенька… Вон там лежит мой папа… Его нужно разбудить…

Но все спешили по своим делам. Лишь один, более отзывчивый по сравнению с другими, прохожий, дал прилипчивому мальчишке подзатыльник и не больно шлепнул по заду. Другие просто обходили его стороной. «Дяденьки, хорошие, помогите поднять папу», – снова и снова умолял он. Но хорошие дяденьки очень дорожили своей работой. Если поднимать с земли всех пап, город перестанет работать.

И они спешили дальше.

Утренние людские потоки, становившиеся с каждой утренней минутой все плотнее, несли маленького заплаканного мальчика, словно щепку. Его заносило то в вагон трамвая, выбрасывало на незнакомой остановке автобуса у какой-то проходной. Толкая друг друга, люди толкали и Хаймека, перебрасывая его с места на место, как футбольный мяч. И так это продолжалось до тех пор, пока после очередного толчка он не обнаружил, что стоит у знакомых больничных ворот, уткнувшись головой в живот вчерашнего человека в форме с ярко начищенными пуговицами. Именно от него начался последний путь его папы, который пролегал через регистратуру, встречу с веснушчатой медсестрой и обратная дорога от больницы под ветви раскидистой алычи, под которой в эту минуту папа продолжал спать своим последним сном.

Как к самому близкому человеку обратил сейчас к нему Хаймек свой взор. Собрав все свое мужество и вытерев слезы, он взглянул ему прямо в лицо, дождался ответного взгляда и сказал:

– Дяденька… помните? Мы вчера с папой были здесь. Вы еще сказали, что у него этот… ту… бер… ку… зел… А теперь папа лежит под деревом… и не просыпается. По нему полз червяк… но я его прогнал. А папа все молчит и молчит…

Человек в форме вгляделся в грязного заплаканного мальчишку и узнал его. Он даже вспомнил его отца, и его хриплый, похожий на собачий лай, кашель. Туберкулез в последней стадии. Чахотка. Он даже вспомнил, как сам сказал этому еврею о смерти, и ему стало не по себе.

– Ну, пошли, – сказал он Хаймеку. – Погоди, только ворота закрою, а то народ набежит.

И он зашагал вдоль стены. Хаймек покорно трусил за ним следом, пока они не оказались во вчерашнем месте. «Сюда не входят, – вспомнил мальчик слова дежурного. – Сюда вносят. Я здесь сторожу мертвых».

Человек в форме отдал какое-то распоряжение. Через некоторое время появились два санитара с носилками.

– Ну, покажи им, где твой отец, – сказал дежурный…

Долгое время плутали они втроем по городу. Нашли даже улицу, где поселились беженцы. Мелькнула Шошана – она опять гналась за каким-то котом, быть может тем же самым. Если бы не хмурые санитары, Хаймек, скорее всего, присоединился бы к ней. И рыжий еврей стоял на том же месте. Теперь он завязывал и развязывал узлы из папиных ремней для филактерий, развязывал и завязывал, как если бы для него это было самым важным делом на свете. Может быть Хаймеку следовало сказать ему, что филактерии теперь находятся у конопатой медсестры? Но и тут он побоялся задержать санитаров.

Наконец, они его нашли, папу. Санитары оказались людьми опытными. Они ловко уложили папу на носилки. Тот, что был постарше, повернулся к Хаймеку и, добродушно ущипнув его за щеку, удовлетворенно произнес:

– Ну, вот и все. Сейчас отнесем твоего папу в больницу…

Ну, наконец-то… Хаймеку сразу стало легче от этих слов. Все-таки, он молодец, выполнил мамино поручение. Она, конечно, задаст ему множество вопросов.

И он задал один из них санитару.

– Скажите, дядя… а когда мой папа поправится?

Санитар как-то странно посмотрел на него и довольно долго молчал. Потом вместе с напарником взялся за ручки носилок, и они рывком подняли их.

– Твой папа умер, – сказал санитар.

Они пошли мерным шагом, а мальчик остался стоять, словно пораженный громом. «Твой папа умер», – сказал этот человек. Значит ли это, что он тоже никогда больше не вернется? Как Ханночка…

«Твой папа умер»…

Телега, доверху нагруженная плетеными корзинами с виноградом, проехала рядом с мальчиком, едва не задев его огромными колесами. На передке арбы сидела женщина, на голове у нее был поднос с лепешками, который она поддерживала одной рукой. Глядя на нее, Хаймек почувствовал, что он до смерти хочет есть.

5

Мама вынула черную картофелину из золы, подула на нее, потом соскребла сажу в ведро для мусора и, разломив на две половины, одну протянула Хаймеку. Затем она несколькими словами завершила свои рассуждения о важности часов для человека, находящегося в больнице.

– Часы должны были остаться у папы, Хаймек. Жаль, что ты этого не сообразил.

Глядя на картофелину, обжигавшую ему кончики пальцев, Хаймек, наконец, выдавил из себя:

– Но… мама… Папа ведь умер…

Он еще не закончил слова, как увидел: мамина спина выпрямилась и напряглась. А потом застыло и ее лицо, превратившись в неподвижную маску. Застыл и взгляд ее глаз, остановившийся на какой-то точке, которая была не здесь, а где-то в другом месте – за пределами серой стены дома, за пределами колхоза… за пределами горизонта. Это был тот взгляд, который Хаймек и раньше время от времени замечал у мамы, но теперь он испугал мальчика, как не пугал никогда. Сам он сидел молча, не пытаясь сделать ни малейшего движения, несмотря на то, что рот его был наполнен голодной слюной, а запах печеной картошки вызывал спазмы в пустом желудке.

Он сидел и смотрел, как подергиваются серым потухающие огоньки углей. Мама тоже сидела, словно окаменев. Потом одна рука у нее вдруг стала мелко дрожать, как от холода. Это была правая рука, та, что еще несколько дней тому назад так уверенно и ловко собирала коробочки белого хлопка, обрывая их со стеблей. Теперь эта рука казалась беспомощной и несчастной – такой же, как папина спина под ударами немецких сапог. Сердце у мальчика сжалось от любви и сочувствия к маме. Ему хотелось взять мамину руку, прижать ее к себе, погладить , поцеловать ее пальцы… все, что угодно готов был он сделать, только бы мамина рука не дрожала так… и он уже приподнялся, чтобы сделать это, но какой-то неясный страх остановил его. Вместо этого он просто вышел из комнаты.

Вышел и остановился на пороге в самой сердцевине душной и жаркой ночи. Воздух вокруг него пах травами. Он хотел сделать глубокий вдох – и не смог. Тогда он стал вдыхать чуть угадывающуюся прохладу ночи короткими и жадными глотками. Вокруг него простиралась сухая, темная, потрескавшаяся земля, от которой вверх, к месяцу и звездам поднимались горячие волны. Туда же устремлялись и коричневые стебли хлопка, взывавшие к небесам об отмщении за свое увечье. «Завтра, – подумал мальчик, – люди снова придут сюда, чтобы переворачивать эту непокорную землю, а потом закапывать в ней останки растений. Закапывать… как закопали бабушку и Ханночку… как закопают, наверное, и папу…

…И маму…

Именно в эту минуту Хаймек вдруг совершенно отчетливо понял, что его мама умрет. Что пришла ее очередь ложиться в землю. Когда именно это случится, он не знал, но чувствовал, что мамины жизненные силы на исходе. Может быть завтра и даже послезавтра она еще сможет махать мотыгой-кетменем, опуская ее на сухую упрямую землю, разбивая ее на огромные комья, которые он, Хаймек, идя за нею следом в свою очередь будет уже дробить и разрыхлять, чтобы сделать их пригодными для следующего посева, сделать так, чтобы семена хлопчатника удобно улеглись во взрыхленную и подготовленную почву… и не только улеглись, но и принялись, и пустили новые побеги, подняли новые стебли, на которых – в назначенные им природой сроки, набухли и распустились новые коробочки. Да, это – мамина смерть, произойдет не завтра. Но скоро… скоро. И когда час пробьет – мамы не станет. И он, Хаймек, останется один. Совсем один на все белом свете. Без мамы и без папы.

Эта простая мысль так поразила его, что он повернул назад и почти бегом вернулся в дом. Мама все еще сидела в той ее позе, неподвижно глядя в пространство. Рука ее по-прежнему тряслась. «Как же она сможет с такой рукой обрывать коробочки», – подумал мальчик и с ужасом понял вдруг, что более всего он огорчен тем, что их заработок от случившегося с мамой станет заметно меньше, а работы ему, наоборот, прибавится, и сама она, эта работа, станет еще тяжелей…

…Хотя и так уже она, эта работа в поле, отнимала у Хаймека последние силы. Мама собирала хлопок, а Хаймек должен был следовать за ней, не отставая ни на шаг и волоча при этом огромный джутовый мешок, куда мамина рука – та самая, которая сейчас непрерывно тряслась, – механически сбрасывала коробочки с хлопком. И так – весь день, дотемна, пока мешок не распухнет и не насытит свой разверстый жадный рот. И вот день за днем потянутся часы, когда перед глазами мальчика начнет безостановочно мелькать мамина рука, поднимаясь каждый раз на высоту, превышающую рост самого Хаймека. Мешок, поначалу такой легкий, принимает в свое чрево, кажущиеся просто невесомыми коробочки с беловато-розовой ватой, становясь все тяжелее и тяжелей. Хаймек, по самую щиколотку проваливаясь в горячую пыль, все тянет и тянет проклятый мешок за собой, обливаясь соленым потом. Пот течет по его лицу, как ему кажется, начиная с макушки и растекается по всему телу. Соленая едкая влага жжет глаза и ручейком затекает в рот, разъедая губы. Мешаясь с потом, бессильные слезы катятся и катятся из глаз мальчика, у которого нет даже времени, чтобы вытереть лицо. Мельчайшие мушки, мухи и жучки высверливают своим звоном воздух где-то возле самого его уха, норовят – и попадают в уголки глаз, не боясь забраться ни в рот, ни в ноздри. Ручейки горячего пота все катятся и катятся… а перед глазами мелькают мамины пропыленные и мозолистые пятки, и вот ее босые ноги снова делают – уже который за сегодня – шаг по борозде между стеблями хлопчатника. Чтобы не потерять сознание, Хаймек считает мамины шаги – вот она делает пятый… десятый…сотый. Высохшие и тонкие мамины ноги неутомимы… и мальчику приходится то и дело припускать вдогонку, чтобы не отстать со своим – с их общим мешком. Чтобы коробочки, сорванные маминой тонкой рукой по его, Хаймека, вине, не упали на землю мимо мешка.

Дождь, ливень, водопад коробочек. Он льется сверху. Сначала коробочки наполняют мешок, потом переполняют его. Выпирают, вываливаются из мешка, обрушиваются на мальчика, покрывают все его тело. Накрывают с головой. Но это уже не коробочки с белоснежной ватой. Это белые бабочки. Нет, это же снежинки – такие, какие он любил ловить языком в Сибири. Да нет же, это и не снежинки. Это пух из разодранной перины, на которой сидели они с Шошаной…

Мальчик проваливается куда-то и чувствует приятное облегчение. Как в те, далекие теперь дни, когда он с размаху бросался в мягкую-премягкую перину на родительской кровати. И Хаймек не сопротивляется. Он тонет, он погружается все глубже и глубже. Но что это? Вокруг него вырастают целые поляны белых цветов – должно быть, специально, чтобы порадовать и развлечь его. От их обилия у мальчика кружится голова. Все сильней и сильней. В этом есть какая-то опасность. Голова кружится еще сильнее… и Хаймек вдруг понимает, что перед ним на задних лапах стоит огромная белая медведица. Это так странно… она приглашает его танцевать! Она протягивает к мальчику свою огромную когтистую лапу… Но скажите, зачем маленькому мальчику танцевать с медведем? А медведица тем временем уже обхватила его… она очень сильная… она обнимает Хаймека, не спрашивая, хочет он того или нет… ему тяжело, очень тяжело, а она все давит… и давит. Не ослабляя ни на секунду своих объятий. Почему? И Хаймек – непонятно каким образом внезапно понимает это. Потому, что она его любит…

– Отпусти меня, – шепчет мальчик. – Не дави…

Объятья ослабевают. Сквозь дымку потемневшее мамино лицо наклоняется к нему.

– Хаймек! Хаймек! Ты меня слышишь?

Глаза мальчика открываются и закрываются.

– Тебе легче?

– Г-л-л-г, – отвечает Хаймек, делая большой глоток из бутыли, которую мама держит ему прямо у рта. – Г-л-г… б-у-л-г-л…

После нескольких безуспешных попыток собрать вместе разбегающиеся буквы, он, наконец, выдавливает из себя:

– Г-л-л… голова… б-л… болит…

– Ты упал в обморок, – объясняет ему случившееся мама. – С тобой случился тепловой удар, и ты упал… а мешок с коробочками свалился на тебя сверху. Но я уже все подобрала, – быстро добавляет она.

– Я… – бормочет Хаймек, – можно, я чуть-чуть посижу?

– Да, – с запинкой говорит мама. – Конечно, Хаймек. Посиди. – Она встревожено оглядывается по сторонам. – Только недолго. Мы еще не выполнили с тобой дневную норму. Бригадир будет недоволен…

Мальчик сидит на земле. Все кружится у него перед глазами, словно он и в самом деле танцует с белой медведицей. Он сидит недолго. Потом встает – мама права. Они еще не выполнили дневную норму… и снова перед ним – вышагивающие шаг за шагом мамины ноги, и снова мелькает ее рука с коробочкой хлопка в ней.

Так было. Но больше уже этого не будет. Трясущейся рукой много не насобираешь. Наверное, их выгонят из колхоза. Кому-то другому достанется их место в поле, и кому-то отдадут их комнату. И все потому, что у мамы трясется рука. И папа умер… Бедная мама. Подойдя к ней вплотную, Хаймек неуклюже утыкается в мамины волосы. Утыкается и шепчет:

– Мама… мамочка… – говоря это, он берет ее вздрагивающую, точно в ознобе, руку и проводит ею по своему лицу, голове и шее. А потом осторожно начинает массировать ее пальцы – до тех пор, пока из них не уходит дрожь. При этом из маминой руки выпадает половина картофелины и летит прямо в угли. После чего Хаймек кладет маме голову на колени и замирает в ожидании одного единственного слова, которое объяснило бы ему все.

Но за всю ту длинную ночь ни одно слово больше так и не прозвучало. И в полной тишине в дом вошел новый день.

Розовые и золотые тона ворвались в убогое жилище через разбитое окно и приоткрытую дверь, оттесняя серовато-синие краски ночи. Коричневые глиняные стены, подобно хамелеону, несколько раз меняли свою окраску, пока, наконец, яркое солнце не восторжествовало надо всем. Оно же, казалось, вдохнуло новые силы в маму, вернув ей волю к жизни. Так или иначе, рано утром мама встрепенулась и обычным своим голосом сказала Хаймеку:

– Давай-ка, сынок, поторопись…

Но сон еще цепко держал мальчика в своих уютных объятьях, так что маме пришлось повторить:

– Вставай, Хаймек. Нам пора.

Что-то в ее голосе заставило Хаймека позабыть про сон. С непонятным чувством он приподнялся и внимательно посмотрел в мамино лицо. Конечно, оно было все то же… и все-таки капельку другое. Лишь спустя какое-то время мальчик понял, в чем дело. У мамы были совершенно седые виски. Совсем белые… как хлопок.

Мама нервными движениями собирала в кучу все их жалкие пожитки. Хаймек смотрел на мамины сборы во все глаза и ничего не понимал. Мама перехватила его взгляд.

– Мы едем в Ташкент, – сказала она.

– В Ташкент?

– Да. К папе.

– Но… – начал было Хаймек Он собирался напомнить маме, что их папа умер. Но наткнувшись на ее строгий, запрещающий взгляд, ничего не сказал.

…И они зашагали по той же тропе, по которой мальчик совсем недавно шел с папой. Только вместо него на этот раз была мама, которая шла, спотыкаясь, в своих огромных, неуклюжих ботинках на деревянной подошве. Над ними было то же небо, в котором те же птицы вычерчивали свои круги.

На повороте Хаймек невольно поискал взглядом беспризорного пса, того, с отвислыми ушами, но никаких собак поблизости видно не было. «Не дождался», – с огорчением подумал мальчик. На всякий случай он позвал пса, называя его разными собачьими именами, посвистел и даже почирикал по-птичьи. Но, пройдя еще сотню метров, он понял, почему не отзывался пес – расплющенный труп смердел посередине дороги. Вороны, подлетая, вырывали кусок падали и улетали к своим гнездам.

Тошнотворный запах – вот и все, что осталось от вислоухого бродяги. Запах этот долго еще будет преследовать Хаймека во сне и наяву.

Мама, как заведенная, молча вышагивала перед мальчиком. На спине ее, словно горб, высился рюкзак, в котором разместилось все их имущество. Огромные мамины башмаки хлопали по мягкой пыли, как если бы шагали сами по себе. Хаймеку казалось, что мама идет, не замечая ни обжигающего солнца над головой, ни зловещих черных стай, кругами расчерчивающих небо, ни расплющенного туловища того, что еще так недавно было безобидной собакой. Не замечая слез Хаймека, которые медленно катились по его лицу и, падая, быстро высыхали на раскаленной земле.

Глава третья

1

Теперь они обитали в глиняной хибаре с провалившейся крышей и стенами, змеившимися трещинами. Строение, в котором Хаймек и его мама получили возможность спать по ночам на полу, подложив под себя заплатанное папино пальто, находилось в самом конце улицы, заселенной беженцами и, на самом деле было официально выделено для проживания некоей Голде, которая добывала средства к существованию нищенством, да и тем еще, что пускала на временный постой таких вот, еще менее везучих постояльцев. Сейчас Голда болела, и Хаймек с мамой обязались расплачиваться с хозяйкой тем, что будут кормить ее и ее пятилетнего племянника Иоселе. Этим они и занимались – Хаймек и его мама. Тем, что пытались не умереть с голоду. Приглядевшись к тому, чем занимаются другие, они решили, что выгоднее всего торговать дынями – покупать их на рынке, и продавать чуть дороже пассажирам поездов дальнего следования. Иногда сей промысел шел – и тогда, заработав несколько рублей, Хаймек гордо шагал на рынок, ощущая себя былинным героем. Еще бы – ведь в кармане у него были деньги, настоящие, заработанные деньги. И парнишка, выпятив тощую грудь, петухом проходил меж рядами продавцов и стойками лотошников с важным видом прицениваясь к орехам, сластям или сухофруктам – изюму, кураге, инжиру, горой возвышавшимся на прилавках. Он любил подойти неспешным шагом к какому-нибудь седобородому продавцу и тонким срывающимся голосом бросить ему:

– Ну, бабай, почем твой изюм? – А затем, бросив в рот изюминку-другую и едва дослушав ответ, устремиться дальше, чтобы следующую остановку совершить перед лотком с горячими лепешками.

Вам наверное, неизвестно, что существуют многочисленные их разновидности, но Хаймек знал их все: черные, испеченные из ячменной муки, белые – из пшеничной, серые – из ржаной и желтые – из кукурузной. Знал он и то, что не цвет был в лепешках главным. Черные, к примеру, были сытными, но вкус у них оставлял желать лучшего. Белые, о, да! Белые лепешки были превосходны, по краям у них образовывалась корочка, которая так восхитительно хрустела на зубах… но, увы, белые лепешки подтверждали ту нехитрую истину, что все хорошее тут же имеет и обратную сторону – так белые лепешки стоили почти вдвое дороже черных и ими никогда нельзя было наесться досыта. Так что Хаймек, будучи при деньгах, чаще всего покупал себе желтые – кукурузные лепешки, у которых был более или менее приемлемый вкус и разумная цена. И насыщали они хорошо – двумя лепешками из кукурузной муки он, Хаймек, вполне затыкал – на какое-то время, ту голодную дыру, что круглый день зияла у него в животе. Тем не менее, даже потратив все свои деньги до последней копейки, Хаймек еще долго бродит меж торговыми рядами, поглядывая на ярлыки с ценами и примечая – на всякий случай, где что плохо лежит.

Это – если были хоть какие-то деньги.

Но случалось и иначе.

Когда денег не было. Совсем. Бывали такие черные дни, когда ему не удавалось заработать ничего, несмотря на то, что он честно трудился вместе с мамой и носил, носил большие дыни, не давая себе передышки, обливаясь липким потом, подвергая себя ежедневно опасности оступиться, запрыгивая на ходу на вагонные ступени или, наоборот, спрыгивая с набирающего скорость поезда. Несчастные случаи не были чем-то из ряда вон выходящим. Они происходили едва ли не ежедневно – пока что с другими. С девчушкой по имени Сарка, например. Что тут можно сказать… Не повезло? Или – сама виновата?

В случае с Саркой это было именно так. В том, что случилось, целиком была виновата она сама. Ну кто, скажите, не знает, что спрыгивать с поезда можно только по ходу движения состава. Хаймек был просто уверен, что это известно любому малышу. Ему даже нравилось проделывать подобные трюки при случае… а случаев было предостаточно…

Итак, они с мамой торговали дынями. С утра пораньше они отправлялись на базар, покупали у заспанного продавца по дешевке две-три дыни и шли к железной дороге. Мама оставалась с товаром где-нибудь в укромном уголке, в то время как Хаймек пробирался внутрь вагонов, предлагая дыню пассажирам, толпящимся в битком набитых проходах и переходных площадках. Дождавшись, пока поезд сбросит скорость на подходе к платформе, он с кошачьей ловкостью хватался одной рукой за поручень, другой крепко прижимая к себе спелую дыню, размером больше его головы. Через тамбур врывался он в проход между полками, ввинчивался между пассажирами, крича во все горло:

– А вот дыня! Кому дыня! Налетай, покупай, никому не отдавай, дыня гладкая, очень сладкая… Всего одна… кто купит дыню… сладкую, как мед, кто купит, тот и пьет…

Говорить в рифму его научил еще коротышка-комендант в Сибири.

Если удача сопутствует ему, то уже через несколько минут он возвращается обратно. Но бывает и иначе – дыню у него покупают не сразу. А бывает, что не покупают и вовсе. И тогда он применяет другую тактику. Не кричит, как молодой петух, а просит слабым, как у умирающего, голосом. Просит… а иногда и умоляет. Тут уже все зависит от удачи. Успел стать первым – твое счастье. Не успел – не жалуйся. Жди. Придет и твоя минута.

В тот день, когда Сарка попала под поезд, Хаймек к прибытию опоздал. Задержался. Чуть-чуть тут, немного там. Не смог протиснуться в плотной толпе, валившей к поезду «экспресс», который и стоял-то всего две минуты. В коридоре мягкого вагона Хаймека остановил молодой человек из первого купе. В приоткрытую дверь видна была раскинувшаяся на диване молодая красивая женщина. Ноги ее были прикрыты шикарным мужским пальто.

– Купите дыню, – крикнул залихватски Хаймек. – Отдам дешево… сладкая, как мед…

– Ой, я так хочу дыни, – капризно протянула красавица. – Купи у него, милый…

Мужчина, восхитительно пахнувший одеколоном, спросил у мальчика:

– Ну, и сколько ты за нее хочешь?

– Такая сладкая, – затянул привычно Хаймек, закатывая глаза.

– Я спрашиваю, сколько она стоит?

Мужчина благоухал, как райский сад.

– Пятнадцать рублей, – словно бросаясь в воду, выпалил Хаймек, слегка удивляясь собственной наглости. Никогда прежде он не просил таких денег за обыкновенную, в общем-то дыню. На базаре такую можно было, при случае, купить за три… от силы за пять рублей. Как раз столько и отдала за нее этим утром мама. Но Хаймек знал уже, что молодые мужчина и женщина, которые могут себе позволить разъезжать в отдельном купе поезда «экспресс» скорее всего не станут торговаться из-за лишнего рубля.

И он был прав.

Мужчина совершенно равнодушно полез уже было в кожаный бумажник за деньгами, как в полуоткрытую дверь купе выглянула очаровательная головка. Увидев Хаймека, дама испустила вопль, словно кошка, которой наступили на хвост.

– Что ты хочешь купить у этого оборванца! – буквально завопила она.

Мужчина шагнул к ней, и, примиряюще, зашептал что-то в маленькое ушко. Хаймеку показалось даже, что мужчина легонько поцеловал свою даму. Он вполне допускал такое.

– Выгони его из вагона, – решительно потребовала красавица, уклоняясь от поцелуя. – Посмотри только, какой он грязный! На нем могут быть даже вши!

Увы, это было правдой. Вши могли быть. И помыться Хаймеку не помешало бы… Но какое отношение все это имело к его дыне? От всего, сказанного дамой, она не становилась менее сладкой…

Паровоз испустил долгий свисток и, готовясь к отправлению, слегка дернул состав. Это означало, что уже через несколько секунд «экспресс» продолжит свой путь. Надо было спешить.

– Дяденька, – сказал Хаймек самым жалобным голосом. – Возьмите у меня дыню за десять рублей.

Если это пройдет, – подумал мальчик, моментально производя в уме несколько арифметических действий, его прибыль позволит ему купить на базаре половину лепешки.

Мужчина бросил на свою очаровательную спутницу нерешительный взгляд.

– Ты хотела дыни, – напомнил он. – Мне кажется, эта хороша…

– Но не из рук этого ужасного грязнули. Ладно… дай ему рубль и пусть убирается.

Начальник станции в красной фуражке дал сигнал к отправлению. Паровоз, напружинившись, дернул состав… медленно провернувшись, заскрипели колеса с каждым оборотом ощутимо набирая скорость. Мужчина протянул Хаймеку рубль.

– Вот…бери, и уходи побыстрее.

Хаймек стоял, прижимая к себе свою дыню. Красивая дама дергала дверь купе, пытаясь ее закрыть.

Ощущая какую-то тоску, Хаймек сказал ей:

– Я не просил у вас милостыню. Подавитесь своим рублем, – и выскочил в тамбур.

Лицо у дамы пошло красными пятнами. Сейчас никто не назвал бы ее красивой. Стоя в тамбуре, Хаймек слышал, как грохнула дверь.

«Пропала моя половина лепешки», – думал Хаймек, перемещаясь из тамбура сначала на верхнюю, а потом и на нижнюю подножку вагона. Оглянувшись, он увидел убегающее назад белое здание вокзала. Ветер ударил ему в лицо, ворвался в раскрытый рот и принялся играть длинными волосами, стараясь растрепать их, а если не получится – заставить мальчика выпустить из рук дыню, которую он все это время прижимал к себе одной рукой – дыня стоила пять рублей. Потом в лицо ему полетела каменная крошка, поднятая ветром с насыпи, едва не запорошив ему глаза, которые зорко вглядывались вперед, выискивая место поровнее. Приближался решающий момент. Тело мальчика было напряжено, как струна. «Сейчас», – сказал он себе и освободил левую ногу, проверяя ею упругость встречного воздуха.

«Сейчас», – повторил он и толкнулся, мгновенно отпустив поручень. Какое-то время он бежал вровень с поездом вдоль рельсов, словно соревнуясь с громадной машиной, уносившей длинную гусеницу зеленых вагонов к ближайшему семафору. Пробежав так несколько десятков метров, Хаймек замедлил ход и, наконец, остановился, очень довольный собой, оглядываясь так, словно хотел увидеть зрителей, которые могли бы оценить его ловкость и наградить аплодисментами.

Именно в этот момент он и увидел Сарку. Он знал ее. Это была некрасивая девочка, беженка и сирота – отца у нее убили еще в Польше, где-то возле Гданьска, а мать умирала в одной из городских больниц. Сарка занималась тем же, что и Хаймек – ходила по вагонам, только не с дынями, а с арбузом. Утром он видел, как она пробралась с небольшим арбузом в соседний вагон. Теперь она растерянно стояла на подножке. Она стояла лицом к нему! Поезд, между тем, уже успел набрать приличную скорость. В такой ситуации прыгать было очень опасно, очень, но Сарка, похоже, совсем потеряла голову. Внезапно она отчаянно закричала и исчезла с подножки. Какую-то долю секунды Хаймек видел, как мелькнули ее розовые трусы, а затем раздался еще один крик – дикий крик отчаяния и боли. И Хаймек понял, что девочка лежит под прямым углом к рельсам.

Поезд не остановился. Наоборот, его колеса застучали с такой скоростью, точно состав торопился оказаться как можно дальше от места происшествия. Из последнего вагона уже торчали головы любопытствующих пассажиров. Хаймек изо всех сил побежал к насыпи, не разбирая дороги. Лицо Сарки было белее мела. Она с ужасом смотрела на свою ступню, которая валялась с другой стороны рельса. Казалось, девочка хотела понять, чья же это ступня. Хаймек стоял рядом с Саркой, не зная, что в таких случаях надо делать. От станции к ним уже бежали люди, среди которых Хаймек разглядел свою маму. «А куда же она дела дыни?» – подумал он.

У Сарки стучали зубы, словно от холода, и она что-то тихо мычала. Хаймек провел ладошкой по вьющимся волосам девочки и спросил:

– Очень больно, Сарка?

Девочка не отвечала. Казалось, она не понимает, что происходит. Время от времени она принималась монотонно бормотать сонным голосом: «Ма-ма… мам-ма… мамочка…» Прибежавшие со станции взрослые помогли маме Хаймека положить Сарку на мешок из-под хлопка и понесли к платформе, где находился медпункт; за печальным шествием до самого медпункта тянулась кровавая дорожка. Хаймек тихонько плелся сзади. Дойдя до маленького привокзального сквера, где его обычно поджидала с дынями мама, Хаймек положил спасенную им сегодня дыню к тем, что припрятала мама, и стал терпеливо дожидаться прихода следующего поезда, чтобы вновь попытать счастья.

2

На следующее утро мама решительно сказала мальчику:

– Все. Хватит прыгать с поездов. Есть и другие способы заработать немного денег.

И она взяла его с собой, отправляясь к господину Войне.

Сказать, что господин Война был важной персоной, значит не сказать ничего. Вполне уместно было бы назвать господина Войну великим человеком. И это не было бы большим преувеличением. Ибо не было под небесами Ташкента никого, с кем его можно было бы сравнить.

У него все было, и он все мог. Допустим, вам понадобилась какая-нибудь – любая – материя на платье? Обратитесь к господину Войне. Вам нужны лампы для керосиновых ламп, керосин или фитили? У господина Войны они есть. А вам, к примеру, пришла в голову прихоть купить ящик мыла? Нет ничего легче – обратитесь к господину Войне, берите ящик и продавайте мыло кусками – триста процентов прибыли вам обеспечены. Одним словом если бы кто-нибудь из людей образованных назвал бы господина Войну королем контрабандистов или султаном спекулянтов – он попал бы в самую точку.

Милиция и власти питали к господину Войне самое глубокое уважение. Квартирные воры и грабители – тоже. Великий человек!

И при том довольно добрый, да, да. Готовый помочь попавшему в беду ближнему. Молодой женщине, например, еврейке, бежавшей из Польши, потерявшей мать и мужа и оставшейся без профессии и средств к существованию в совершенно чужом ей городе с восьмилетним сыном…

Хаймеку и его маме.

Мама должна была продавать для господина Войны дорогую материю. А Хаймеку была доверена продажа свечного товара. Для чего он и получил лоток на лямках. Свечи находились в лотке, а сам лоток висел у мальчика на шее. Маму обернули в шелковую материю, простроченную золотыми нитями, после чего она стала похожа на сказочную принцессу. Мама объяснила Хаймеку глубокое знание государственных законов господином Войной – если бы она попробовала продавать такой материал с рук, это наверняка бы привело к знакомству с милицией; но если ты просто идешь, разодетая, как царица, у милиции нет никаких поводов задавать тебе какие-либо вопросы.

Так они и ходили по базару – Хаймек со своим лотком впереди, мама в шаге сзади; расхваливая свои свечи, Хаймек, тем самым, привлекал к маме дополнительное внимание окружающих. Гордо поглядывая вокруг, Хаймек не жалел голосовых связок, крича во все горло стихи собственного сочинения:

Чтобы жить по-человечьи,

Покупай из воска свечи.

Не сидите в темноте.

Подходите все ко мне.

Народ смотрел и слушал, тараща глаза на красивую, но очень уж худую женщину в сверкающей золотыми блестками материи, и маленького оборванца с деревянным лотком на шее. Смотрели, цокали языком. Но покупали скупо. Свечи. Покупкой материи никто не соблазнялся. Подошедший милиционер тоже только глазел и цокал – красиво! Для покупки материи и у него денег было маловато, а свечи ему были ни к чему.

После нескольких часов такой работы у мамы отказали ноги и она вынуждена была присесть. А у Хаймека напрочь пропал голос. Так что в конце дня им пришлось возвратить господину Войне весь его товар. Господин Война ожидал большего успеха. Выйдя от него, мама сказала Хаймеку, что эта работа для них закончена.

Голду, хозяйку развалюхи, в которой Хаймеку и его маме позволено было ночевать, никто не назвал бы излишне говорливой – иногда за целый день она ухитрялась не произнести ни слова. Иоси, ее племянник, унаследовал это качество от тети – вместо того, чтобы говорить, он только вращал своими большими глазами, мычал что-то маловразумительное и тыкал пальцем. Поэтому ни Хаймек, ни его мама не заметили, как и когда Голда перешла границу, отделяющую один мир от другого. Голда выглядела как всегда во время сна: глаза закрыты, морщины разглажены, и все выражение ее лица говорило о безмятежности и, быть может, даже счастье. Внимание Хаймека к Голде привлек возглас Иоси, что было удивительным само по себе. Приковыляв к Хаймеку, Иоси схватил его за руку и, тыча пальцем в сторону лежавшей Голды, закричал: «Там! Посмотри там! Воси! Воси! У тети… много воси … на лисе…»

По правде говоря, голова Хаймека, да и весь он в эту минуту был занят совсем другим. Он пел песню о храбром Янеке, герое, которого везут, смертельно раненного, с поля боя, положив на спину его боевого коня и обернув флагом, который своею рукой вышивала его любимая. Вот почему пропустил он мимо ушей первое сообщение маленького Иоси о том, что по лицу его тети ползают вши. Ну, ползают. Ну, большие (бойсии, – говорил Иоси). Подумаешь, какая невидаль – большие вши. В эту минуту храброго Янека готовились опустить в могилу на вершине холма… а потом поднять в его честь красно-белый польский флаг… и…

– Тетя… – дергал его за рукав неугомонный Иоси. – Тетя… воси…

Хаймек подошел к груде тряпья, на котором покоилась Голда. Она лежала на правом боку, и длинное платье прикрывало ее до самых голых ступней. Только сейчас Хаймек вспомнил, что Голда не выходила из дома все последние несколько дней. Ее ржавая кружка, в которую она собирала милостыню, стояла у ее изголовья. В ней ничего не было.

Огромные, как муравьи, вши, действительно сплошной цепочкой ползли по лицу Голды, и Хаймеку было странно, что она даже не пытается стряхнуть их. Мама, войдя в комнату, застала Хаймека в самый разгар его раздумий.

– Тетя… – снова заныл Иоси, перенося свое внимание на маму Хаймека. – Тетя… воси… тетя спи…

– По лицу Голды ползут вши, – перевел это Хаймек на нормальный язык. – Здоровенные. А она и не просыпается. Посмотри сама…

Мама нагнулась, подняла с пола небольшое куриное перо и поднесла его ко рту Голды. Целую минуту в комнате было абсолютно тихо. Стены домика источали жар. Даже говорливые лягушки из ближнего арыка непривычно примолкли, и только не признающие никакого перерыва мушиные рои зудели свое в раскаленном воздухе.

Мама держала перо, пока ее рука не устала.

– Голда умерла, – сказала она наконец и вдруг тяжело осела на грязный глиняный пол.

– Умерла твоя тетя, – сказал Хаймек, обращаясь к Иоселе, который не отводил взгляда от спокойного лица Голды.

– У-мел-ла… – по складам повторил малыш, касаясь тетиной руки. – У-мел-ла…

– Надо заявить в милицию, – сказала мама. – Сейчас… я только встану… и пойду…

– Зачем? – спросил Хаймек. – Зачем идти в милицию?

– Так надо, – коротко ответила мама. – И она сделала усилие, чтобы подняться с пола, но ее ноги отказались ей повиноваться. Она сидела, удивляясь тому, что могло случиться с ее всегда такими крепкими ногами.

Она попробовала встать еще раз.

– Обопрись на меня, мама, – сказал Хаймек, но мама остановила его.

– Ты хотел сходить на рынок, – напомнила она. – У нас, правда, совсем нет денег, но…

Она не договорила.

– Мама, – сказал Хаймек. – Мама, я…

– Молчи. Попробуй раздобыть какой-нибудь еды для себя.

– А как же ты, мама?

– Я? Я… я не хочу есть. Я… не могу… не могу ничего проглотить. Так что обо мне не беспокойся.

«Я обязательно принесу тебе что-нибудь», – поклялся Хаймек про себя.

Мама сидела и, не отрываясь, смотрела на умиротворенное лицо Голды. Потом на ее губах появилась слабая улыбка, которой она как бы говорила покойной: «Не сердись, Голда. Видишь, я тоже уже на пути к тебе. Мне изменили мои ноги. Не сердись».

Луч солнца, отразившись от краешка золотого зуба, блеснул, как обещание неминуемого счастья. И погас за искусанными в кровь сухими губами.

Чуть позднее мама с помощью Хаймека кое-как добралась до жилища господина Войны.

– Попробую еще раз, – сказала она Хаймеку, останавливаясь у входа в дом всемогущего человека. – Попробую… ради тебя.

Вечером от господина Войны в их хибару прибыл посланец, человек с густой черной бородой, облаченный в длинное, до пят, черное пальто. Он молча поставил в угол небольшой, но увесистый, килограммов на десять, мешок с ячменем и о чем-то пошептался с мамой. Вслед за ним появилось четверо носильщиков. Они забрали Голду. Иоси молча побрел за ними.

Оставшись с Хаймеком наедине, мама объяснила ему, что он должен делать. Он должен был добраться до ближайшего городка, продать там ячмень, а на вырученные деньги купить свечей, которые в свою очередь передать по возвращении господину Войне.

Выглядела мама при этом разговоре как-то удрученно.

– Ты уже совсем большой мальчик, – напутствовала она сына. – Да поможет тебе твой папа, который сейчас на небесах.

Хаймек был поражен. Прошло уже много дней с тех пор, как мама в последний раз вспоминала о папе. Пожалуй, ни разу не вспоминала она о нем с тех пор, как они поселились у Голды.

Ему стало не по себе. Конечно, хорошо было бы, если бы папа ему помог. И хорошо, что мама верила в папину помощь. И Хаймек чуть-чуть приободрился. Он сделает все, что надо. Он продаст ячмень. И купит свечи.

Ведь он – большой мальчик, как сказала мама.

Все будет хорошо…

Отправляться надо было ночью.

Ночь выдалась непроглядной, но Хаймек знал место сбора, а потому шагал уверенно и быстро. Ветер без помех проходил сквозь дыры в его одежде, но облегчения это не приносило. Мешок за плечами оттягивал его назад. Вскоре мальчик почувствовал, что по спине его течет пот. Добравшись до нужного места, он с облегчением сбросил мешок с плеч и уселся на него. Какие-то странные личности то и дело подходили к месту сбора, а затем так же бесшумно растворялись в темноте. Некоторые из подходивших, подобно Хаймеку, устраивались на земле рядом со своим товаром.

Чтобы скрасить ожидание, Хаймек отдался всегдашним своим мечтаниям, связанным с едой, и стал высчитывать, сколько ячменных лепешек можно было бы испечь из десяти килограммов ячменя. Получилось много. Но не успел Хаймек протянуть руку, чтобы взять первую из них, когда внезапный шум вырвал его из сна и вернул к действительности. Это машина – небольшой грузовичок с притушенными фарами, резко затормозила прямо рядом с ним.

– Эй, спекулянты! Хватай мешки и прыгай в кузов, кто хочет ночевать в другом месте, – кричал веселый шофер. – Считаю до десяти…

«Спекулянты» – это было такое же обидное и оскорбительное даже слово, как «мешочники» или «деляги», но никто на шофера и не думал обидеться. Люди – и Хаймек вместе с ними, живо расхватали свои пожитки и, помогая друг другу быстро заполнили пространство кузова. А пока все разбирались со своими мешками и тюками, Хаймек постарался присмотреть для себя такое место, где его не сдуло бы ветром. После чего он подтянул ноги к самому подбородку и едва ли не с головой закутался в отцовское пальто, готовясь погрузиться в сон. Привалившись спиной к своему мешку, он уже стал было задремывать, мечтая увидеть во сне что-нибудь съедобное, но веселый водитель снова вырвал его из мира грез.

– Ну, уважаемые господа спекулянты, почтенные деляги, барыги и хапуги, – прокричал он, борясь с ветром, – приготовьте денежки за проезд с ветерком в первом классе…

– Мы еще с места не сдвинулись, – попробовал запротестовать кто-то.

– И не сдвинетесь, – заверил веселый шофер. В его голосе внезапно появился металл. – Деньги вперед. Кому не нравится, может не ехать.

Он переходил от одного пассажира к другому, протягивая широченную ладонь и, получив деньги, каждый раз пересчитывал их, то и дело сбиваясь со счета – и тогда пересчитывал еще и еще раз. Он делал это при свете луны, наклонив голову и шевеля губами. Закончив обход, он бросил:

– Ну, ладно. По крайней мере будет чем откупиться, если нас схватят…

Забравшись в кабину, он еще некоторое время копошился внутри, а потом, так и не включив фары, с одними подфарниками рванул с места.

Ветер радостно набросился на них. Уже очень скоро у Хаймека застучали зубы. Во-первых, от холода. Во-вторых, по мере того, как до него стал доходить смысл последних слов шофера. От холода, так сказать внешнего, еще можно было кое-как укрыться – сжавшись ли в комок, притаившись ли за спинами и мешками других людей. А вот куда было скрыться ему, куда мог он спрятаться от холода внутреннего, который сжимал его сердце. Холод этот возник в нем от прозвучавшего слова «схватят». О, Хаймек хорошо знал, что это слово означает. Не раз и не два слышал он жуткие истории о том, как специальные милицейские отряды по борьбе со спекуляцией и контрабандой устраивали засады на такие вот, как эта, машины. В любой точке дороги, за любым поворотом, на любой обочине могла ожидать их всех эта беда. Когда подобное случалось, милиция арестовывала всех владельцев товара и на неопределенное время помещала в КПЗ – камеры предварительного заключения, отвратительные и вонючие клоповники при районных отделениях милиции; товары, как правило, конфисковывались в пользу государства, а их владельцы либо получали срок, либо отправлялись на принудительные работы – ну, хотя бы в ту же Сибирь на лесоповал, или на стройку какого-нибудь промышленного объекта, будь то плотина, новая железнодорожная ветка или химический комбинат, где им приходилось работать бесплатно от зари до зари за кусок хлеба и миску баланды.

Да, ничего в жизни не боялся так Хаймек, как людей в милицейской форме. Может быть еще и потому, что они очень напоминали ему немцев. И у тех и у других были похожие фуражки с козырьками набекрень, у тех и у других в кожаной кобуре были пистолеты, и те и другие носили начищенные сапоги. Правда, и то, и другое и третье отличалось друг от друга, пусть даже совсем не на много какими-то второстепенными деталями – покроем фуражек, цветом околышей и материалом сапог, но главное – методы и цели их работы были очень и очень похожи. В результате встреч простых людей с сотрудниками НКВД люди эти чаще всего оказывались в лагерях за колючей проволокой или в тюрьме – но разве встречи с гестапо оканчивались иначе? Это о взрослых. Что же касается детей, то их, как слышал Хаймек, почти никогда не расстреливают (особенно если им не исполнилось еще 12 лет) и гораздо реже, чем взрослых, сажают в тюрьмы. Как утверждали бывалые пацаны на рынке, малолетних нарушителей закона отправляли в специальные детские дома, своего рода исправительные приюты. И это – по утверждению тех же пацанов, – было еще хуже тюрьмы. Потому что если из тюрьмы, после отбытия какого-то срока, определенного приговором суда, человека выпускали, то в приюте он оставался навсегда. Ибо туда определяли сирот. А если ты сирота – то это уже навсегда. Эти приюты (говорили далее знатоки) всегда отгорожены от мира высоченной каменной стеной, в которую вмурованы железные ворота; у ворот, круглосуточно, днем и ночью, стоят усатые стражники с кривыми саблями в руке. Убежать из приюта еще не удалось никому…

Зная все эти подробности и детали, Хаймек никак не мог решить, в какое место – в тюрьму, на лесоповал или стройку он предпочел бы попасть, если их «схватят».

А пока что он задремал.

И увидел он какой-то странный, один раз уже виденный когда-то сон.

Во сне была суббота и он, сидя за столом, с удовольствием кушал фаршированную щуку, приготовленную мамой. Как вдруг, откуда не возьмись на огромном блюде на стол подали огромную рыбу. Возможно это был очень большой сом… нет, это скоре всего был даже кит – одним словом, библейский Левиафан. Чудовищная рыба почему-то была еще жива и, истекая кровью, в ярости хлестала хвостом по столу и по блюду. Хаймек отрезал себе кусочек и попробовал – и тут же отодвинул от себя тарелку – рыба была просто горькой. Но не успел он как следует осознать этот факт, как откуда-то (но откуда, вот вопрос) перед ним оказалась тарелка, полная мяса. Он сразу понял – это мясо буйвола. И, следовательно он сам, Хаймек – в раю. Об этом говорило и окружение: слева и справа от себя он видел цадиков, седобородых мудрецов, которые тихо жевали. На головах у них были венки. Внезапно появился разъяренный буйвол с налитыми кровью глазами и огромной головой, увенчанной острыми рогами. Этими рогами он сбросил на пол морское чудовище. При этом он так бил копытами, что у цадиков с головы полетели венки. Тут у буйвола лопнуло брюхо и из него потоком хлынула кровь. Хаймек отодвинул в сторону свой стул, достал из мешка ячмень и стал пестиком толочь его в ступе, пока не получилась мука. Он потянулся к мешку, чтобы добавить в ступу еще зерен, как с ужасом обнаружил, что его мешок с ячменем исчез.

Вне себя от страха он проснулся и непослушными пальцами стал ощупывать все вокруг. И нашел свой ячмень! Все было на месте…

Но еще долго сердце у него не могло успокоиться, норовя выскочить из груди. Но постепенно все пришло в норму, и он, положив голову на мешок с зерном, стал смотреть на высокие звезды, которые тихо плавали в темном небе. Он вспомнил мамино лицо, которое страшно осунулось за последнее время, и ее руки, которые стали похожи на голые ветви. А теперь ей уже отказывают и ноги. Что все это значило? И что означали те странные речи, которые мама теперь так часто вела?

Ответ был один. Она была больна, его мама. Очень, очень больна. Он вспомнил папу. «Она хочет умереть, как папа», – понял мальчик.

Но он, Хаймек, вылечит ее. Он знает, что надо сделать. Ее надо накормить – ведь она целыми днями ничего не ест. Прежде всего ей нужен куриный бульон. Если папа с небес поможет продать ему этот ячмень и тем заработать немного денег, то перво-наперво он пойдет на базар и купит у узбеков откормленного цыпленка. Это надо сделать в пятницу – именно в этот день на ташкентском базаре продавали таких, какие ему нужны, цыплят. К пятнице он обязательно должен успеть вернуться… «Я не дам маме умереть, – твердил себе мальчик. – Я сделаю для нее все… если надо, я могу даже этого цыпленка украсть. Папа велел мне заботиться о маме. И я позабочусь. Даю слово. Я папу не обману…»

Машина неслась в ночи. Сверху сияли звезды. Хаймек начал считать их – и сбился. Вдруг среди звезд он увидел глаз Бога. Бог смотрел на него. Уже много дней мальчик не вспоминал о Боге. Молитвы, которые он некогда знал, он забыл, а новых не выучил. Несмотря на это, Хаймек решил обратиться к Тому, кто глядел на него сквозь звездный свет. Ему так хотелось, чтобы чьи-то мощные руки поддержали его в эту минуту. Взамен он готов был отдать все, что у него было. С одним условием – его мама не умрет. Всевышний защитит ее от смерти, а его, Хаймека, от милиционеров. Это будет большая милость со стороны Бога. Пусть даже Он может все на свете. Ибо Он сильнее всех силачей и всех героев. Захотел – и взял к себе на небо Ханночку, бабушку и папу. Бог – царь всех царей…

«Шма Исраэль, – сами собой вспомнили его губы первые слова молитвы. Хаймек смотрел на самую яркую звезду, плывшую в серебряном ореоле. Бог, несомненно, пребывал где-то там. – Боже всемогущий! – вспомнил он еще. – Бог единый, сохрани, пожалуйста, мою маму и вылечи ее ноги. Сделай так, чтобы она снова могла ходить по земле. А для меня сделай так, чтобы я никогда больше не видел милиционеров. Сделай это, Боже… я так тебя прошу…»

Ореол, окружавший звезду, исчез и мальчик почувствовал, как чьи-то пальцы коснулись его волос. Сердце его забилось с утроенной силой, мышцы напряглись и страх исчез из сердца. Он закрыл глаза и услышал голос ребе, возвещавшего: «Так сказал Господь Авраама, Исаака и Иакова…»

Закончить он не успел. Взвыв тормозами, машина остановилась, едва не опрокинувшись. Свет фонаря ослепил Хаймека, заставив закрыть лицо руками. Голос, который мог принадлежать только Всевышнему, отдал приказ:

«Всем покинуть машину. Всем, повторяю, всем покинуть машину. Взять с собою принадлежащие вам грузы. Ну… живей, живей… ненасытные пиявки, кровососы и спекулянты. Живей, я сказал. Проверка документов. Быстро из машины… быстро…»

И прямо перед глазами мальчика, ослепленного светом сильного фонаря, возникла форменная милицейская фуражка. А ведь он так просил Бога! В голове у Хаймека, сталкиваясь друг с другом, словно льдины на весеннем ледоходе, заметались бессвязные мысли. Сейчас же, в эту минуту должен был он придумать правдивую историю, которую он расскажет милиционерам. Но главное – он должен как можно быстрее вернуться к маме. Он представил себе маму – вот она лежит, не в силах подняться на ноги и рядом с ней нет никого… совсем никого.

Вопросы милиционеров сыпались на задержанных – и на него, Хаймека, со всех сторон. Хаймек думал только об одном – он должен вернуться к маме.

– А ты, шпингалет, что тут делаешь, – спрашивали его. – Ты с кем? Кого знаешь?

– Я… не с ними… Я никого не знаю. Я… один.

– А что это за мешок остался в кузове? Он чей? Твой?

– Откуда у меня мешок, дяденька… Мне такой даже не поднять.. Дяденька милиционер, отпустите меня. Мне нужно к маме.

– Как я сюда попал? Не помню. Я убежал… из дома. Мама рассердилась на меня… я потерял деньги на хлеб, целых пять рублей… она стала кричать и бить меня. Очень больно. Я побежал из дома… она за мной… увидел машину и спрятался. Моя мама – добрая, только дома нечего есть. Мой папа? Он умер здесь, в Ташкенте. Мы… приехали из Сибири…

И он заплакал.

Пассажиры грузовичка, сгрудившись под надзором еще нескольких милиционеров, безо всякого интереса слушали всхлипывания оборванного мальчишки. Им было о чем подумать и без него.

– Ну, лезь в машину, – приказал Хаймеку старший.

Мальчик мышью забился в угол. Он подумал о Боге. Бог предал его. А ведь он так рассчитывал на Его помощь. Он сжимал маленькие свои кулаки в бессильной злости. Если бы он не боялся, он произнес бы слова проклятья вслух.

И вдруг его осенило! Он не прав! Бог помог ему, помог в главном – он скоро увидит маму.

Мальчик посмотрел на небо.

– Прости меня, – сказал он…

У горотдела милиции его отпустили. Старший взял его за ухо и больно крутанул – на память.

– Ну, твое счастье, – сказал он. – А теперь чеши к своей маме, да скажи ей, чтобы получше глядела за тобой. Мешок-то твой был. С ячменем. Если поймаю тебя еще раз с этими жуликами, пожалеешь, что родился на свет. Проваливай, заяц…

Глава четвертая

1

Мама совсем сдала. Сил у нее теперь хватает только для того, чтобы добраться до подобия очага – нескольких кирпичей на которые Хаймек водрузил старую кастрюлю. К ней мама ползет на коленях, помогая себе локтями, по дорожке, которую она дочиста вымела своим заплатанным платьем. Там же, неподалеку от кастрюли, мама справляет нужду. Руками роет она ямку, обламывая остатки ногтей, а потом зарывает, как собака или кошка.

Рыть ей приходится часто – у нее дизентерия. Это – от еды. В доме днями бывает, что нечего есть, совсем ничего. Иногда, поджидая Хаймека, который должен вернуться с базара, и, если повезет, принести хоть что-нибудь съедобное, мама разводит под кастрюлей огонь – какое никакое, а занятие. Воду перед уходом всегда приносит Хаймек. К счастью, вода всегда есть в соседнем арыке.

В еду идет все. Объедки, огрызки, очистки. К сожалению, собрать это можно только на рынке. Хаймек и собирает, не брезгуя ничем. Беда лишь в том, что таких, как он – десятки, пруд пруди. А Хаймек – один из самых маленьких, хотя и не самый. Потому и достается ему едва ли не меньше всех. Но достается, потому что он очень ловкий.

Сегодняшняя добыча – так себе. Сегодня он принесет домой морковку с подгнившим концом, два листка салата и горсточку кукурузных зерен.

С зернами – целая история. Это он, Хаймек, придумал способ добычи крупных желтых зерен. На рынке их продавали мерками или кружками: мерка рубль. Сегодня, к примеру, Хаймек несколько часов провел рядом с лотком, возле которого обосновалась торговка кукурузой. При ней был и мешок с кукурузными зернами, верх которого был закатан, как носок. Когда подходил покупатель, продавщица опускала свою мерную кружку в мешок, вытаскивала ее и энергично проводила свободной ладонью поверху, чтобы поверхность была ровной. Вся надежда мальчика была на то, что движение выравнивающей руки бывает разным – сильнее или слабее. И при сильном движении несколько зерен обязательно падали на землю.

Продавщица никогда не опускалась до того, чтобы поднимать зерна с земли. Зато за нее это с огромным удовольствием делал Хаймек. Опасность была в том, что зерна могли скатиться в сточную канаву, опоясывавшую весь рынок. Хаймек не побрезговал бы достать их и оттуда, но это не всегда было возможно – санитарные врачи сурово требовали, чтобы канаву дважды в день промывали водою из шлангов и драгоценная еда пропадала зазря. Так или иначе, никого, кроме Хаймека, возле торговки кукурузой не было. Он сидел, притаившись, в нескольких шагах от нее и зорко смотрел за движениями ее пухлой руки. «Если я стану все время глядеть на ее руку, – решил мальчик, – рано или поздно рука задрожит и дернется. И все зерна на земле будут мои». Только надо, наверное, произнести при этом еще какое-нибудь волшебное слово, вроде заклинания. Например: «Ка-ти-тесь!» Если произнести его вовремя, и, что еще лучше, три раза – все произойдет само собой и в самом лучшем виде.

Так он просидел никем не замеченный, до вечера, следя за предполагаемой добычей, каждый раз сопровождая движение кружки в мешок и обратно троекратным «катитесь!» И что же? С наступлением сумерек он собрал возле самой сточной канавы целую горсть отменных янтарных зерен. А ведь была у него еще и морковка! И салатный лист!

С этим он и вернулся домой. Мама взяла обломок ножа и стала нарезать морковку на крохотные – чтобы получилось больше – кубики, потом вместе с зернами бросила их в кастрюлю. Осталось развести огонь. Хворост был заготовлен Хаймеком заранее. Теперь мама тщетно пыталась вдохнуть в него жизнь. Она подсунула в самый низ обрывок пожелтевшей от старости газеты, чиркнула спичкой, подула… Хворост слегка задымился… и погас. Склонившись над самодельным очагом, мама дула на хворост изо всех своих слабых сил, но добилась лишь небольшого количества дыма, лизнувшего и без того закопченный бок кастрюли. Наконец, мама сдалась. Откинувшись, она сказала в изнеможении:

– Все… Больше не могу.

– Дай, я, – сказал Хаймек.

И он занял мамино место. Кто сказал, что разжечь огонь – легкое дело? Хаймек слегка поворошил хворост, набрал полную грудь воздуха, и начал потихоньку поддувать в то место, где на кончиках хворостин еще тлели искорки. Огонь любит, когда к нему относятся с уважением… Хаймек дует чуть сильнее… кончики хворостин разгораются чуть-чуть сильнее. Хаймек дует… Хворостинки краснеют от удовольствия, и крохотный, почти незаметный розовый язычок пламени мелькает в глубине.

Хаймек дует.

Язычок, словно дразнясь, то появляется, то исчезает. И внезапно весь хворост под кастрюлей вспыхивает веселым трескучим пламенем. Ура! Вот так Хаймек! Молодец! – хвалит мальчик сам себя. Он доволен собой, и по праву. Он не просто маленький еврейский мальчик. Он – повелитель огня, властелин стихии. А ведь мама почти отчаялась. А он, Хаймек, все сделал…

Взгляд мамы устремлен куда-то вдаль. Ее зрачки остановились, и вся она застыла. Неужели она не замечает, какой веселый огонь развел под кастрюлей Хаймек? Неужели не похвалит его?

Мама продолжает молча глядеть куда-то вдаль. По спине Хаймека пробегает холодок. «Мама, – мысленно зовет он ее. – Мама… посмотри на меня… Это я, Хаймек…»

Мама слышит этот, не произнесенный вслух призыв мальчика и поворачивает к нему свое затуманенное болью и страданиями лицо. «Она не видит меня», – в отчаянии думает Хаймек. Но вот мама встряхивает головой, возвращаясь из неведомых своих далей. Разгоревшийся огонь отражается в ее зрачках. Некоторое время она смотрит на пламя очага. Ее запавшие щеки начинают медленно розоветь. Запавший рот раздвигается слабой улыбкой.

– Огонь, – удовлетворенно произносит она. И улыбается еще шире. – Огонь. Спасибо, сынок. Я хочу… я хочу сказать, что если я… если мне…

Она наклоняется над кастрюлей и окончание фразы Хаймек почти не слышит. Лишь отдельные разрозненные слова долетают до его слуха:

– Сынок, запомни… если я… есть детский дом…

Голова ее клонится все ниже и ниже и Хаймеку слышно, как слезы ее шипят, падая на раскаленные камни.

2

– Лепешку хочешь? – слышит Хаймек. И оборачивается.

Это – Ваня, его новый друг. Ване столько же лет, сколько Хаймеку. Но разве можно их сравнить? Ваня – парень бывалый, сорвиголова и ему все нипочем. Таких, как он, на рынке собралась целая банда. Все ребята ушлые, тертые-перетертые, только держись.

По причине, известной только ему, Ваня Хаймека опекает и учит этого дурачка уму-разуму. В данную минуту, правда – он просто беспризорный ребенок. Он изображает из себя скаковую лошадь. Он носится галопом по рыночному склону, высоко подбрасывая ноги и хлопает себя по заду.

– Н-но, ленивая! – покрикивает он сам на себя и ржет, как заправский жеребенок. – Н-но-о!

Базарный народ кругом добродушно смеется.

Смеется и Хаймек. Эх, если бы он мог стать таким, как его друг Ваня. Это парень, что надо. Дружить с Ваней одно удовольствие.

Но случаются и размолвки.

Совсем недавно, к примеру, вся ватага прогулялась – просто так – до товарной станции. Как раз от грузовой платформы отходил состав с углем. Не успел Хаймек и глазом моргнуть, как Ваня заскочил в вагон и тут же на обочину полетели блестящие куски антрацита. Через мгновенье Хаймек остался один – остальные оборванцы, мгновенно разбежавшись, подобрали весь уголь, до пылинки и исчезли, будто под землю провалились. Ваню эшелон увез едва ли не за километр. Вернулся он с очень довольным видом – на уголь спрос был неизменным, а цена высокой.

– Ну, – спросил Ваня Хаймека. – Видел?

Хаймек подумал.

– В Торе сказано: «Не укради». А ты?

– Что – я? – не понял Ваня.

– Ты украл.

Ваня остолбенел.

– Я – украл?

– А разве нет?

– Конечно нет. А ты, Хаймек – дурак.

– А ты – вор, – решительно отрезал Хаймек.

Ваня посмотрел на него с презрением:

– Украл… Ну, допустим. Но это не кража по-настоящему. Кража – это когда у человека. А это из вагона. А вагон чей? Ничей. Пройди по насыпи хотя бы до семафора, увидишь, сколько всякого добра валяется. А мы – что? Ну, взяли мешок угля. Всего-то.

Но Хаймек стоял на своем: воровать – нельзя.

– Ну ладно, дурачок, – ничуть не обидевшись, сказал Ваня и дружески щелкнул Хаймека по носу. – Пойдешь сегодня со мной на базар, там увидишь, что значит воровать. А то болтаешь, а что почем – не знаешь.

– Ладно, – сказал Хаймек.

И в тот же день увидел своего друга Ваню в действии. Согнувшись, как обезьяна, Ваня пронырнул под длинным рядом прилавков, забитыми самыми разнообразными товарами. Над прилавками высились внушительные женщины, сверкавшие сталью и золотом зубов. Они громкими голосами расхваливали свой, по большей части действительно превосходный товар – сухофрукты, плов, ароматные супы, которые тут же булькали в больших котлах, черепашье мясо вкусом не уступавшее самому откормленному цыпленку. Тут же можно было получить омлет из черепашьих яиц, лакированные початки вареной молочной кукурузы и, конечно, только что вынутые из печи-тандыра самые разнообразные лепешки. Народу, как всегда, было не продохнуть – сотни людей ходили, смотрели, нюхали, пробовали, торговались, уходили, возвращались и даже покупали.

И жевали, жевали, жевали…

В этой толчее Хаймек, стоя в сторонке, наблюдает за Ваней.

Следить за ним – одно удовольствие. Бесшумным призраком передвигается он под прилавками. Вот он задержался возле кожаной сумки, свисающей чуть ли не до колен с шеи одной из торговок, грозным утесом возвышающейся над прилавком. Толстуха ни секунды не подозревает о грозящей опасности – она зорко смотрит за своим товаром, успевая при этом болтать с такой же, как она, золотозубой соседкой. Движения Вани – неторопливы, скупы и точны. Хаймек употребил бы слово «ленивы». Мгновение – и в руках у Вани холодно сверкает лезвие опасной бритвы «золинген». Еще мгновение – и из вспоротого брюха сумочки посыпались смятые рубли, трешки и десятки, которые благополучно перекочевывают Ване за пазуху. А сам Ваня, легкой тенью уже выскользнул, никого не потревожив, из дальнего конца торговых рядов, и пустился наутек; вся шайка, окружив его, бесследно растворяется в базарной сутолоке.

Хаймек не двинулся с места. Как зачарованный, он стоял и смотрел на ничего не подозревавшую торговку. Он понимал, что стоять и глазеть так – опасно, но любопытство было сильнее опасности. Чем же все это закончится – вот что хотел бы он знать.

Он узнал это скоро.

Молоденькая женщина подошла к торговке и купила кукурузный початок. Собираясь отсчитать ей сдачу, торговка сунула руку в сумочку и над рынком пронесся отчаянный вопль ограбленной женщины.

– О-о-о-о! Украли! Ограбили! Все… все деньги! Помогите! Милиция!

Было бы преувеличением сказать, что крики эти вызвали к жертве всеобщее сочувствие. Каждый продолжал заниматься своим делом. Даже слова утешения не нашлось ни у кого. Хаймек, похоже, оказался единственным, способным на сострадание. Именно это чувство заставило его подойти к стенающей толстухе и огорчено произнести:

– Тетя…

Торговка с минуту смотрела на мальчика своими маленькими, налитыми кровью глазками, а затем, тыча в него толстым, как сарделька, пальцем, закричать с удвоенной силой:

– А-а-а! Вот он! Вот! Хватайте его!

Здесь уже было не до колебаний и раздумий. Хаймек, как говорится, взял ноги в руки и помчался прочь, проклиная свое любопытство, торговку и лучшего своего друга Ваню.

Этот печальный опыт послужил ему хорошим уроком. Конечно, – решил он, – к Ване и его банде он и близко не подойдет. Как на грех, его друг и покровитель решил испытать решимость Хаймека самым простым способом. Вот тогда-то Хаймек и услышал за своей спиной:

– Лепешку хочешь?

Хочет ли он лепешку? У Хаймека со вчерашнего дня не было во рту ни крошки. И Ване это хорошо известно. Так как же он может задавать такой вопрос? Но ведь задал. И тут не было праздного любопытства. Значит Ваня, судя по всему, задумал совершить разбойный набег на лепешечные лотки: ватага разбегается и с ходу опрокидывает один лоток, на лету подхватывая снедь… всем достается по лепешке… только он, Хаймек, опять останется ни с чем, ибо сказано в Торе: «Не укради…»

Ваня снова тихонечко ржет рядом, потому что он опять не Ваня, а призовой рысак. Он перебирает ногами, всхрапывает, бьет себя по заду и покрикивает: «Тпру-у-у…»

– Лепешку хочу, – тихо говорит Хаймек. – А воровать не хочу.

И он глотает голодную слюну.

– Ох, ну ты и дурак, – на этот раз огорченно говорит Ваня. – Ну что ты заладил – воровать, воровать. Идем, посмотришь, как можно добыть лепешку у этих болванов, у чучмеков (так Ваня называет местный люд). И воровать не надо.

Если бы этим утром Хаймек не видел, как его друг орудует ржавой опасной бритвой, может быть он бы ему и поверил. А так…

– Знаю я тебя, – грустно говорит он. – Ты-то улизнешь. А меня схватят милиционеры. Нет, не пойду. У меня мама дома одна, у нее ноги не ходят. Она меня ждет.

– Ждет… – насмешливо тянет Ваня. – А ты припрешься с пустыми руками, да?

– Но Тора… – с отчаянием бормочет Хаймек.

– Вот и накорми свою маму Торой, – грубо говорит Ваня и поворачивается к Хаймеку спиной. Но потом меняет гнев на милость.

– Клянусь, никакого воровства сегодня больше не будет. Узбек сам даст. Идем, глупый. И маме что-нибудь принесешь… Тебе и делать-то ничего не надо – смотри и учись. Что ни получим, все пополам. Ну? Запрягай пролетку, лошади устали ждать.

И рысак снова забил копытом.

Вскоре они уже находились в зерновом ряду.

Словно на военном параде, выстроившись в линию, почти полностью укрытые за огромными мешками с зерном сидели, скрестив ноги, неторопливые узбеки, в вышитых шелковой нитью тюбетейках. Их стеганные халаты были подпоясаны одним или несколькими – в зависимости от количества оставленных дома жен, платками, заменявшими им кушаки, редкие бороды струились с пухлых щек. Вид у всех этих почтенных людей был отменно важным. Время от времени то один, то другой погружал свою руку в мешок и, вынув полную горсть зерна, пропускал ее меж пальцев. То были люди особой касты, отличные от других торговцев на рынке – они говорили на своем, особенном языке, носили свои, особенные, одежды и даже жили в своем обособленном квартале. В глазах мальчика они были обитателями другого, сказочного мира. Он смотрел на них с восхищением, близком к восторгу.

Сейчас он следил за тем, что будет делать Ваня.

А Ваня без колебаний направился к самому степенному из них, который как раз в эту минуту собрался разрезать огромную лепешку, которая лежала перед ним на красном платке, служившим, похоже, не только кушаком, но, при необходимости, и скатертью. Это был весьма еще крепкий старик, возраст которого отчетливо проступал сквозь сетку морщин, избороздивших его лицо и шею. По мере того, как Ваня приближался к старому узбеку, он становился словно ниже ростом, стал чуть приволакивать ногу, и теперь Хаймек вряд ли узнал бы озорника и шалопая Ваню в этом полусогнутом и ковыляющем попрошайке, протянувшем к узбеку трясущуюся, сложенную горсточкой ладонь. И голосом, который совсем не похож был на Ванин, этот несчастный оборванец, склонив голову к левому плечу, слезливо заскулил:

– Бабай… дедушка… дай что-нибудь… кушать хочу…

При этом правая рука Вани недвусмысленно тыкалась в губы, так что ошибиться в его просьбе было невозможно.

Хаймек смотрел на Ванино лицедейство и не верил своим глазам. Да он просто артист какой-то. Настоящий артист. У него даже и лицо изменилось, у Вани – оно сморщилось, оно было полно печали и даже его веселые веснушки, казалось, из рыжих стали черными.

Все еще протянутая рука Вани тряслась еще сильнее, спина согнулась дугой и вся его фигура взывала к человеческой жалости, милосердию и состраданию.

– Дядя… дедушка… бабай, – донесся до Хаймека умоляющий, подобострастный голос.

Старый дехканин треугольным ножом ловко отрезал здоровенный ломоть лепешки и одним движением отправил его в рот. Потом поднял глаза и равнодушно посмотрел на этого оборванного русского попрошайку. После начала войны он видел их во множестве каждый день, и все они хотели одного – еды.

Он старательно и неторопливо – из-за отсутствия зубов, прожевывал свою лепешку. Ваня сделал еще один шаг, и теперь его протянутая, грязная и трясущаяся рука едва не касалась лица узбека.

– Дядя… бабай… дай кусочек…

Узбек дожевал лепешку до конца.

– Ну… чего хочешь, сынок? А?

Голос его звучал вполне добродушно. Он звучал бы еще добродушнее, если бы этот парнишка дал ему допить пиалку чая, который специальный служка приносил всем желающим в зерновой ряд в пузатых расписных чайниках из ближней чайханы, расположенной на берегу хауза, маленького искусственного водоема с водой сомнительной чистоты.

– А, сынок?

Теперь Ваня трясся уже всем телом. Рот у него кривился, на глазах проглядывали, не проливаясь, слезы, и говорил он высоким плачущим голосом.

– Дай лепешки, бабай, дедушка… Хоть кусочек. Не ел уже бир дня – Ваня показал два (бир) пальца. Ата-ек. Апа-ек. Отца убили. Под Москвой. Мамки нет. Умерла от тифа. Тиф – понимаешь? Маленький брат – один дома. Баранчук. – И он показал на полметра от земли. – Плохо, бабай. Очень плохо. Помоги…

Старый узбек сидел, закрыв глаза. Потом приоткрыл их чуть-чуть и, глядя на Ваню сквозь узкую щелку вдруг спросил ровным голосом:

– А ты не врешь, сынок?

В эту минуту Хаймеку показалось, что этот старый и опытный дехканин разгадал все Ванины уловки. Все его вранье. Да, его отец и на самом деле умер, но не на фронте, а у себя дома (Хаймек никак не мог запомнить названия русских городов. Да и кто на этом свете мог бы, к примеру, запомнить такое слово, как Волоколамск?) И брата у Вани никакого не было. Враньем было и то, что его мать умерла – только вчера Ваня сказал ему, Хаймеку, что она жива – еще жива, и лежит в одном из тифозных бараков среди таких же, как она, никому не нужных беженцев. Правда, с тех пор прошел уже целый день.

Ваня стоял и смотрел на узбека. Было очень жарко. О чем думал Ваня? О чем думал узбек? Хаймек не думал ни о чем – смотрел на лепешку, которая лежала рядом с узбеком, и ни о чем не думал.

Ваня полез за пазуху и вынул оттуда большую серебряную медаль на засаленной ленточке. Потер о штанину и протянул узбеку.

– Вот, – сказал он. – Это – медаль отца.

Узбек осторожно принял медаль на жесткую ладонь и несколько мгновений держал так, словно оценивая на вес. Потом достал откуда-то круглые очки, надел их и начал по буквам разбирать выбитую на медали надпись.

– «За отвагу», – получилось у него.

И он снова посмотрел на Ваню, моргая. Губы его продолжали шевелиться. Потом протянул медаль обратно.

– Герой, – сказал он, наконец. – Твой отец – герой. Бери. Лепешку. Всю. Я тебе изюм дам. Бери.

Ваню не нужно было просить дважды. Он схватил лепешку, зажал в руке горсть изюма и, набирая ходу, двинулся прочь… но старый узбек громко окликнул его:

– Медаль, – коротко сказал он, возвращая Ване его драгоценность.

– Спасибо, дедушка бабай, – непривычно вежливо поблагодарил старика Ваня и, еле сдерживая желание помчаться прочь, пошел туда, где уже с нетерпением ждал его Хаймек, потрясенный всем виденным. А узбек еще долго сидел в тени своего огромного мешка, и губы его время от времени повторяли:

– «За отвагу»… «За отвагу»…

Через несколько минут друзья уже нашли тихий уголок, где без помех можно было поделить Ванину добычу. Сначала они только жевали в полном молчании. Чуть позже, дожевывая последний кусок лепешки, Хаймек спросил приятеля:

– Ваня… а, Ваня!

– М-м-м, – промычал Ваня. – М-м-м.

– А ты… не боишься?

Ваня подавился.

– Кх-кхт-кхх… Кого?

– Бога, – сказал Хаймек.

Ваня посмотрел на Хаймека, как на сумасшедшего.

– С чего… с чего бы мне его бояться?

Хаймек попробовал объяснить:

– Ну, понимаешь… Ты же все время врешь…

Вот уж когда Ваня удивился по-настоящему.

– Я вру? Да я … вообще не вру. Вообще. Понял!

– Ну… это… Ваня… ты говорил про отца… про медаль… а мне ты говорил, что он просто умер в больнице от болезни.

– Ну и что?

Теперь уже Хаймек растерялся.

– Как это – ну и что?

Теперь Ваня смотрел на ошеломленного Хаймека так, как умудренные опытом жизни взрослые смотрят на что-то лепечущего малыша.

– Хаймек, – сказал Ваня, – ну, почему ты такой?

– Какой?

– Ну… тупой, что ли. Ты будто с неба свалился. Полный дурак.

– А почему я дурак, Ваня?

– Не знаю, – честно признался Ваня. – Должно быть таким родился.

– А все равно, – обреченно сказал Хаймек. – Врать нехорошо.

Ваня лежал на спине и смотрел в небо. Было хорошо после съеденной лепешки. А еще было жарко и хотелось спать. И совсем не хотелось спорить. Ну как объяснить этому еврейскому пацану то, что он, Ваня, знает едва ли не с пеленок. Жалко дурачка Хаймека. Если он не поймет, как надо жить – непременно загнется и пропадет. Или шпана забьет, или менты в колонию устроят.

Ему очень нравился Хаймек. Надо было его спасать.

– Слушай, – сказал Ваня серьезно. – Слушай, что я тебе скажу. Сейчас идет война. Так?

– Так, – сказал Хаймек.

– А раз идет война, то все мужчины должны быть героями. Так?

– Так, – сказал Хаймек. – Но…

– Заткнись и слушай. Однажды было дело… ну, неважно, когда. Я в то время просто с голода подыхал. И попросил у какого-то типа кусочек арбуза. Просто кусочек. Ты думаешь, он дал? Он сказал мне: «Арбуза? А по шее не хочешь?» Тут я ему говорю чистую правду – что мол один на белом свете… что отец умер… А этот тип жрет арбуз и сквозь зубы цедит: «Умер? Что значит «умер»? На фронте убили?». Я в ту пору был такой же честный… дурак… вроде тебя. И говорю этому типу: «Не на фронте, а в больнице». Ты не поверишь, Хаймек. Эта сволочь… не пожалела даже… просто завопил, будто его собака укусила. И стал поносить моего отца, который умер, ты понимаешь? Сидит, рожа толстая, по губам арбузный сок течет, а сам вопит: «Все мужики на фронте кровь проливают, жизнь отдают за родину, а твой пахан в больнице загибается. Да он у тебя симулянт. Да он у тебя дезертир и трус». Ну, не сволочь? Мне бы плюнуть. Но я не мог, понимаешь. Мой батя ведь умер… Ну, я и запустил в этого гада кирпичом.

– Но ты в него… не попал? – потрясенно спросил Хаймек.

– Не важно, – уклончиво сказал Ваня. – У тебя отец тоже, ты говорил, умер в больнице?

– Да, – не вдаваясь в подробности, сказал Хаймек.

– Тогда мотай на ус, – посоветовал Ваня. – А не то пеняй на себя.

Из Ваниного рассказа Хаймек понял только суть. «Какой же он трудный, этот русский язык, – подумал он. – Но я его выучу. Обязательно».

3

Вскоре Ваня ушел по своим делам. А Хаймек, оставшись один, лежал на траве и думал – почему же он дружит с Ваней? С Ваней, который крадет и врет. Почему?

Он думал так и думал этак. А потом придумал.

А почему бы ему с Ваней не дружить? Да. Ваня ворует, врет и обманывает. Ну и что? Так это же Ваня, а не он, Хаймек. И если Ваня делится с ним, Хаймеком, своей добычей, так на то он ему и друг. И он, Хаймек, окажись он на месте Вани, разве не поступил бы точно так же? Поступил бы… А коли так – почему же ему отказываться от того, что всегда предлагает ему друг? Тем более, что каждый раз часть того, что получает от Вани мальчик, он несет домой, маме. Да, часто в ее взгляде он читает вопрос. Но он не обязан объяснять ей, откуда берется вся эта еда. Иначе мама может вообще отказаться от пищи, и тогда в воздухе зазвучит слышанное Хаймеком уже не раз: «Потерпи немного, сынок. Вот когда я умру, тебя обязательно заберут в детский дом, и тебе не нужно будет больше бродяжничать по рынку».

Бедная мама… Сейчас она в силах только выпить кружку кипятка. И даже это дается ей с трудом, каждый глоток. Хлеб, что иногда приносит Хаймек, ей уже не разжевать. Те огрызки и объедки, что он подбирает у канавы – тоже. Единственное, что она могла бы сейчас съесть – это какое-нибудь пюре. Из овощей. Хаймек мог бы и сам приготовить такую, своего рода овощную кашу. Если мелко-мелко нарезать различные овощи, все равно какие, и очень долго их варить, а потом все размять толкушкой – это и будет пюре. Но где ж набрать столько овощей? Ведь сейчас – сезон арбузов, а у мамы – дизентерия. Кровавый понос. И как на грех повсюду валяются арбузные корки, и многие – с мякотью. В этом году невиданный урожай арбузов. А если отойти от города на два-три километра, на любой бахче узбек без колебаний даст тебе совсем бесплатно маленький арбуз. А может быть и не маленький.

Но это на бахче, в кишлаке.

И вдруг Хаймек понял, что он до смерти хочет арбуза. Он почувствовал даже, как его зубы впиваются в кроваво-красную, истекающую сахарной сладостью мякоть.

И он отправился на базар. И, конечно же, еще издалека увидел Ваню. И помахал ему. Ваня тут же прискакал на одной ноге, словно играя в «классы».

– Ну, – спросил Ваня. – Как жизнь?

– Ничего, – сказал Хаймек.

– А чего нос повесил?

– Арбуза хочется.

Ваня удивился:

– В чем же дело?

– Денег нет, – сказал Хаймек. – Совсем.

В Ваниных глазах запрыгали чертики.

– Если хочется, – нравоучительно сказал он, – надо раздобыть. Пойду, потолкую с ребятами.

– Я тебя здесь подожду, – на всякий случай сказал осторожный Хаймек. «Ребят» этих он знал.

– Ну, жди.

«Ребята» – разбойничья компания базарных оборванцев покатывалась со смеху, слушая какую-то историю. Ваня подошел и бросил несколько слов. Смех тут же умолк. Минутой позже, неторопливо, чтобы не привлекать к себе внимания, малолетки потащились туда, где полосатыми горами высились арбузы.

Ваня повернулся к Хаймеку:

– Ну, пошли…

Через несколько десятков метров последовала новая команда:

– Стой!

Остановившись, Ваня огляделся, а потом кивнул в сторону арбузного ряда. На первый взгляд все арбузы были неотличимы друг от друга – зеленые, в одинаковую черную полоску, и даже размера почти одинакового – но любой покупатель, руководствуясь собственными представлениями о том, какой арбуз лучше, а какой хуже, мог щупать, трогать, сжимать и хлопать арбузы едва ли не до бесконечности, обращая особенное внимание на состояние и форму арбузного хвостика. Лежавшие друг на друге арбузы напоминали Хаймеку слепых, выглядывающих один из-за другого. А в просвете между ними был виден их владелец – старик с каким-то измятым, изжеванным лицом.

– Ну, как тебе эти? – спросил Ваня.

Хаймек вновь почувствовал вкус арбузной сладкой мякоти во рту и от удовольствия зажмурился.

– Оч-чень хорошо, – сказал он.

Они подошли к арбузной горе поближе, так что седая голова хозяина вполне могла сойти за белый арбуз.

Переломившись в пояснице, Ваня (а вслед за ним и Хаймек) низко поклонились старику.

– Ассалям-алейкум, бабай, – громко сказал Ваня, а Хаймек промолчал.

– Алейкум-салам, – доброжелательно откликнулся старик, выглядывая из-за своих арбузов и всматриваясь в приятелей красными, изъеденными трахомой глазами. То, что он увидел, не добавило ему доверия к этим оборванным ребятам. Но покупатель – всегда покупатель. Поэтому старик раскрыл рот, в котором одинокими пеньками чернели остатки зубов, и сделал неопределенно приглашающий жест.

– Ха-ароши арбуз. Сладки арбуз. Покупай…

Ваня сделал вид, что обдумывает покупку. Зная своего друга, Хаймек оттянул его за рукав и прошептал на ухо:

– Давай не будем… давай уйдем отсюда…

Ваня сделал вид, что не расслышал. Сделав несколько шагов вдоль ряда, он остановился в дальнем его конце и жестом подозвал продавца, а когда тот просеменил к нему, уверенно показал на арбуз, возле которого стоял.

– Вот этот, – сказал он. – Покажи, бабай.

Старик нагнулся и ловко поднял красивый арбуз с сухим завивающимся хвостиком.

– Эта? – спросил он. – Ха-ароши арбуз. Сладки-сладки.

Ваня внимательно вглядывался в тугой полосатый шар, словно засомневавшись вдруг, то ли это, что он хотел бы купить. Потом нерешительно покачал головой и ткнул пальцем в дальний конец кучи.

– Во-он тот… нет, рядом… еще дальше… давай…

Старик приоткрыл рот, наполовину высунув обложенный табачной жвачкой (насом) язык, потом нагнулся так низко, что сквозь тонкую ткань халата проступили кости позвонков. Ему пришлось откатить несколько арбузов в сторону, чтобы не рухнула остальная пирамида. Все это требовало времени и немалых стариковских сил. Отойдя в сторону, Хаймек мог наблюдать, как развивается эта, по-видимому давно отработанная операция Ваниной шайки, лежавшей в кажущемся беспорядке – то голова к голове, то голова к ногам, и только руки, четким движением откатывали один арбуз за другим из общей кучи и безостановочно катили вдоль туловищ, пока арбуз не достигал последнего в линии, после чего этот последний и исчезал вместе со своею добычей.

Ваня тоже внимательно следил за ходом операции. Решив, что настало время уносить ноги, он вдруг, утратив всю вежливость, во все горло заорал на старого узбека, обзывая его всеми ему известными узбекскими обидными прозвищами и кличками, из которых «шайтан» и «старый обманщик» были самыми невинными.

Старик, поначалу ошеломленный такой неожиданной переменой, через некоторое время пришел в себя… и над базаром навис гул нарастающей перебранки, на который, как мухи на мед, стал слетаться охочий до бесплатных развлечений базарный люд. Кто-то был на стороне разгневанного старика, кто-то, в основном молодежь, подзадоривала Ваню. Обвинения и оскорбления, точно мячики, перелетали с одной стороны на другую. И вот уже вдали, реагируя на разраставшуюся толпу и крики, прорезал воздух милицейский свисток – на рынке было свое отделение милиции и нарушителей порядка далеко тащить не приходилось.

Ваня, цепко поглядывая по сторонам, отступал, пятясь. Старик, раззадоренный близкой победой, петухом наскакивал на него. Толпа, напоминавшая море, то приливала, то отступала; внезапно Хаймек оказался совсем рядом со стариком, зато Ваню отнесло к дальнему краю толпы, чем он не преминул тут же воспользоваться и исчез. Вслед ему неслись торжествующие проклятья продавца.

Тем временем, пользуясь общей суматохой и беспорядком, наиболее сметливые зрители стали потихоньку раскатывать арбузные бастионы. То один, то другой оголодавший гражданин с невозмутимым видом отправлялся восвояси, прихватив на память тугой полосатый шар. Здесь надо сказать и другое: не все граждане проявляли подобную корысть и несознательность. Кто-то, пожалев взмокшего старика, подслеповато оглядывавшего свои убытки, крикнул ему:

– Эй, бабай! Смотри! Все растащат!

Старик видел плохо. Но и того, что он разглядел, было достаточно, чтобы он рысью бросился к подходившему милиционеру Что уж там он сумел объяснить стражу порядка, осталось тайной, но представитель власти направился прямо к Хаймеку, железной рукой закона схватил мальчика и спросил у старика:

– Этот?

Владелец арбузов закивал и, разводя широко руками, начал что-то объяснять. Милиционер слушал, глядя куда-то вдаль.

– Ну, пошли, – сказал он Хаймеку, когда старик на мгновенье умолк. Он сказал это точно так, как много раз он говорил мальчику в его самых кошмарных снах.

Через несколько минут они уже стояли перед входом в райотдел милиции. Милиционер как схватил руку Хаймека, так и не ослаблял своей хватки. У мальчика сложилось впечатление, что его рука все это время была зажата в железные клещи. Перед тем, как переступить первую ступеньку, он попробовал разжалобить этого страшного человека, выглядевшего, впрочем, скорее внушительно, чем грозно.

– Дяденька… отпустите меня… Я же ничего не делал. Честное слово. Я… только пришел… посмотреть… Если нельзя, больше никогда на базар не приду. Отпустите меня, дя-день-ка-а…

Железная рука закона, чуть помешкав, повела Хаймека внутрь узилища, пропахшего сапогами, махоркой и еще чем-то кислым. Толкнув какую-то дверь, милиционер и мальчик оказались в небольшой и пустой комнате, единственной мебелью в которой был обшарпанный деревянный стул, томившийся в углу. Милиционер взял стул себе и оседлал его в середине комнаты, а Хаймека толкнул в освободившийся угол.

Мальчика от страха не держали ноги, и он сполз на пол. Так и сидел он в углу, глядя на милиционера, и думал только об одном – будет его милиционер сейчас бить или нет.

По рассказам Вани и его друзей бить должны были обязательно.

Подумав об этом, Хаймек глубоко вздохнул и приготовился встретиться с неизбежным.

Что говорить! Конечно, он очень боялся побоев. Но с другой стороны – разве в предыдущей жизни ему никогда не доставалось? Даже от папы? Или от ребе в хедере. Так что…

Он предпочел не развивать эту тему далее. А кроме того, сам факт, что он попал в милицию (и кто мог сказать, не закончится ли это тюрьмой или колонией) придаст ему совсем другой вид в глазах Вани и всей базарной братии. Ваня очень высоко ценил подобный опыт, и Хаймек не раз слышал от него, что тот не человек, кто хоть раз не отведал тюремной баланды. И Ваня вполне серьезно обещал другу:

– Я бы хоть сейчас, Хаймек. Если ненадолго. Но мама… она ведь такая больная… Вот погодите… как только она умрет, сразу постараюсь попасть за решетку.

Ну вот, кажется, теперь, кажется, и Хаймек попал. Или вот-вот попадет.

Милиционер, тем временем, занялся своими делами. Вытащив из кармана брюк коричневый кисет, он запустил в него пальцы и извлек наружу щепотку махорки, которую насыпал на аккуратно оторванный от газеты прямоугольник. Большими пальцами он приминал махорку, а остальными ловко скручивал газету, так что вскоре у него в руках оказалась скрученная папироса. Затем он прослюнил ее по всей длине, прокрутил на ладони – и сигарета (или папироса, кому что больше нравится) была готова, После чего он и сунул ее по назначению – в рот.

Увлеченный наблюдением за этим творческим процессом, мальчик на время забыл, где он и что с ним. Особенно поразила его работа милиционерских пальцев – толстых, словно опухших. Они казались такими неуклюжими и – на тебе – как ловко свернули они самокрутку. Теперь уже Хаймек с неподдельным интересом ждал продолжения. Того, как самокрутка будет прикурена. Самое простое было бы зажечь спичку, но поскольку милиционер не закурил сразу, мальчик решил, что спичек у того нет. А когда нет спичек, прикуривают от фитиля. Надо только было иметь при себе трут, кремень и огниво, вместо которого повсеместно использовали обломок напильника. Скрученный трут прижимался к кремню, а потом ударами напильника высекали из кремня искры. Заниматься добыванием огня было повсеместным занятием мальчишек на всей территории страны, и Ташкент не был исключением. Хаймек так же, как и его сверстники, быстро постиг и овладел необходимым мастерством и заставлял трут дымиться с двух или трех ударов по кремню. Один раз он зазевался и трут больно обжег ему пальцы… очень больно…

В этот момент он снова почувствовал жжение… но не в пальце, как тогда, а в ухе. Когда этот, казавшийся неуклюжим дядька успел подняться со стула и, ухватив своими толстыми пальцами его ухо, потянуть к себе с такой силой, было едва ли не самым удивительным. Но боже, какая же это была боль! И за что? Хаймек хотел было закричать: «Дяденька, вы еще не прикурили вашу папиросу…» но вместо этого у него изо рта вырвался тонкий заячий всхлип: «Ой!» перешедшее в такое же тонкое, но долгое «ой-ой-ой-ии…»

И тут уж он забыл обо всем – и о труте с огнивом, и о папиросе, торчащей изо рта у милиционера и обо все остальном на свете – обо всем, кроме огня, которым пылало его ухо в руке большого мужчины в милицейской форме.

В какой-то момент Хаймек понял, что ухо у него оторвалось и висит где-то в воздухе. Удивительной была при этом его мысль – разве оторванное ухо может причинять такую боль? Нет. А его ухо болело… и еще как болело. Так может быть ухо все-таки не оторвалось?

Через какое-то время, показавшееся Хаймеку вечностью, милиционер отпустил несчастное ухо. Отпустил для того лишь, чтобы прикурить. От зажигалки, сделанной умельцами из винтовочного патрона. После чего жестом подозвал к себе мальчика.

«Сейчас – подумал, холодея, Хаймек. – Вот сейчас он ударит меня. Пусть бьет… только бы не по лицу». Потому что, вспомнил он предостережения мамы, у него очень чувствительный нос – чуть что, и у него из носа долго текла кровь. Если крови вытечет много, думал он дальше, весь сжавшись, он может заболеть. Или даже умереть. Так что пусть он ударит меня в живот. Нет, и в живот тоже плохо. Там, внутри, что-то очень важное, пусть ударит его по заду. Хотя и по заду (он знал это) тоже очень больно. Это очень чувствительное место – зад. Очень нежное.

У него, у Хаймека, во всяком случае.

А вдруг… а вдруг этот человек вообще не будет его бить?

Мысль была невероятная. С чего бы это милиционер не стал его бить? Что-то не слыхал он о подобном. Обратное же было всем известно: на то и милиция, чтобы тебе дали там, как следует».

Милиционер терпеливо ждал.

Хаймек приближался к нему маленькими шажками, думая непрерывно о том, насколько чувствительны к побоям все участки его небольшого тела.

– Как тебя зовут? – прогремел над ним грозный голос.

Мальчик задрожал. На языке у него вертелись умоляющие слова: «Дяденька… только не бей по лицу (и по животу… по спине и по заду…)»

Механически он ответил:

– Меня зовут Хаим. Хаим Онгейм.

– Где живешь?

Мальчик ткнул пальцем туда, где по его представлению вполне могла находиться развалюха, стоявшая рядом с арыком, из которого он каждый день приносил домой воду.

– На улице Ясной, что ли, – предположил участковый, знавший где обычно селятся беженцы. Это были трущобы, «шанхай», скопище жалких глинобитных лачуг.

Хаймек вовсе не был уверен в том, что его грязная, безликая и унылая улица называется Ясной. Более того, ему припоминалось что-то иное. Но он изо всех сил закивал головой.

– Да, – сказал он с энтузиазмом. – На улице Ясной. Там…

«Пока этот дядька говорит, пока он меня спрашивает… все равно о чем, он меня не будет бить, – вот о чем лихорадочно думал мальчик. – Пусть спрашивает, о чем хочет. Я буду рассказывать ему обо всем. Я должен говорить, говорить, говорить, говорить. Даже если он замолчит, я все равно буду говорить. Я придумаю что-нибудь интересное, такое, что он будет слушать меня, раскрыв рот…»

Но пока что рот раскрыл он сам, и это совпало с сизым дымом, который, словно дракон из сказки, выдохнул из себя милиционер. Хаймек хотел выдавить из своих легких эту немыслимую и крепчайшую гадость – и не смог, задохнувшись в мучительном кашле. Кто курил самосад-махорку военной поры, не удивится этому, как и не забудет до самой смерти. У Хаймека впечатление было такое, словно кто-то схватил его за горло и начал безжалостно душить. Он кашлял и плакал. Но даже и в такой ситуации, корчась, задыхаясь и мучаясь, мальчик думал об одном: он готов вытерпеть все, только чтоб избежать побоев. И он продолжал мужественно умирать на глазах удивленного представителя власти, причем делал это столь натурально, что милиционер в конце концов не на шутку встревожился. Он грузно поднялся со стула, вышел в коридор и вскоре вернулся с кружкой воды, которую всунул Хаймеку в руку. При этом он почувствовал, что щуплое тело мальчика бьет лихорадочная дрожь.

– Да не бойся ты, – сказал участковый, чуть расстроясь, и положил свою огромную ладонь на голову Хаймеку. – Чего трясешься? Ничего плохого я тебе не сделаю. Ну? Пей спокойно.

Хаймек пил, проливая воду на грудь. При последних словах он замер, а потом невероятным усилием воли заставил себя поднять на участкового глаза.

– И бить… не будете?

Участковый хрюкнул от удивления.

– Бить? – сказал он. – Да на тебя таракан свалится, и ты помер.

Хаймек вспомнил страшные рассказы Ваниных «ребят».

– И… в карцер… меня не бросите?

– Ку-да-аа?

– В карцер. Там, где эти… мыши… и они начнут меня укусывать…

Участковый от души загрохотал смехом и снял норовившую свалиться форменную фуражку, под которой обнаружилась обширная лысина, по бокам которой вились остатки некогда кудрявых волос. Здесь Хаймек чуть-чуть успокоился, решив, что человек, у которого такая гладкая и сверкающая голова, просто не станет ни с того ни с сего бить маленького мальчика . Ни по животу, ни даже по заду. Но вспомнив про распухшее и до сих пор пылавшее ухо, на всякий случай отодвинулся подальше от стула.

Милиционер заметил это.

– Ладно, не сердись, – сказал он добродушно. – Больше твое ухо тоже не трону. Что, очень больно?

– М-м-м, – сказал Хаймек.

Внезапно участковый поднялся, надел фуражку и, одернув гимнастерку, коротко бросил, приняв какое-то решение:

– Ну, значит, так… Хаим Онгейм. Считаю до трех. Если на счете «три» ты не исчезнешь отсюда – точно брошу тебя в карцер, и пусть тогда голодные мыши сами разбираются с тобой. Р-р-р-аз!…

До трех ему считать не пришлось.

Глава пятая

1

В тот день Хаймек не пошел на базар. Мама попросила его посидеть с ней. Вот он и остался. Сел рядом с ней и сидит.

Сидеть рядом с мамой ему неприятно – такой от нее идет запах. Временами он даже спрашивал себя, а мама ли это? Она казалась ему совсем незнакомой, совсем чужой женщиной. Эта женщина с коричневой сморщенной кожей ему незнакома. Только глаза ее он узнает – огромные, ввалившиеся. Этими глазами она и смотрит на мальчика. На него и сквозь него. Это все, что осталось от мамы. Ее взгляд да еще сверкающая искорка, отражаемая золотым зубом. Мальчик смотрит на золотой зуб, и ему кажется, что он видит старого друга.

Сейчас мама открывает пересохшие губы и что-то хрипит. Похоже, она хочет сказать что-то своему сыну. Хочет сообщить что-то важное. Но мальчик слышит только хрип и клокотание.

Мама лежит на боку, она судорожно сучит ногами, словно пытаясь освободиться от невидимых оков. Хаймек смотрит на мамины ноги. Ему стыдно. Мамины ноги обнажены выше колен, и Хаймеку отчетливо видны гнилостные пятна. Это от них исходит такой ужасный запах. Запах разлагающейся плоти. Запах смерти.

Хаймек берет папино пальто и пытается прикрыть им маму, но она ногой отбрасывает его, и снова мальчик не может отвести взгляда от обнаженных ног этой, совсем незнакомой ему женщины. Его мамы.

Он становится рядом с ней на колени.

Ее голова, остриженная наголо и казавшаяся от этого совсем маленькой, и даже какой-то усохшей, сейчас непрерывно терлась о грубую ткань пальто, рот открывался и закрывался, как у пойманной рыбы… и это как и ее изменившийся до неузнаваемости облик повергали Хаймека в ужас. В эту минуту он понял – мама умирает. Какая-то часть его существа даже испытала облегчение от этой простой мысли – он ведь в последнее время часто думал об этом. И, быть может, тайно даже желал? Когда мама умрет, виделось ему, жить станет легче. Не нужно будет приносить каждый день еду. И вообще… со смертью мамы он станет свободным. Таким же, как его друг Ваня. Они смогут проводить вместе столько времени, сколько им захочется, а то и гулять всю ночь напролет.

Он сам испугался этих своих мыслей и посмотрел на маму. Может быть в эту минуту она слышит все, о чем он только думает. Но мама лежала неподвижно. Лежала, вытянувшись, притихнув, и смотрела на Хаймека своими большими, широко раскрытыми глазами… но его она уже не видела. Зрачки ее подернулись полупрозрачной пленкой, челюсть отвисла. Хаймек замер, надеясь, что в самое последнее мгновенье мама скажет ему что-то очень важное. Хоть что-нибудь. Ведь не могла же она уйти из жизни, не сказав ему на прощанье хоть что-то. Оставить его одного…

В проеме двери показалась голова, утонувшая в черной бороде. Возникла и исчезла. Через короткое время бородач вернулся в сопровождении четырех молчаливых носильщиков. Хаймек уже видел их. Многие в эти дни видели их. Это были представители «Хеврат кадиша», еврейского похоронного братства. В свое время они забрали Голду. Они забирали любого еврея, которому довелось умереть в квартале, где расселились, жили, мучались и умирали евреи-беженцы.

А теперь пришла очередь его мамы. Вскочив на ноги, Хаймек громко спросил бородача:

– Куда вы хотите забрать мою маму?

– Тихо, шейгец! – сказал обладатель бороды. – Сиди здесь тихо и жди.

И мальчик остался один. Наступившая тишина давила ему на плечи тяжелее мешка с ячменем. Теперь он уже не думал о свободе. И о Ване он тоже больше не думал. Мама… вот кого ему не хватало. Он потрогал пальцем грубую ткань папиного пальто. Мама! Если бы он сумел вовремя достать для нее чуть-чуть овощей… пусть даже морковку… может быть, тогда она успела бы сказать ему то, что хотела. Но ведь теперь сезон арбузов, мама. Сезон арбузов, понимаешь?

– Хаим! Хаим… – донесся до него чей-то голос.

Мальчик вскочил.

– Я… я здесь…

Перед ним стоял бородач.

– Собирайся, Хаим.

– Куда?

– Проводи свою мать…

Они шли бок о бок – бородач огромными шагами, размахивая руками и время от времени кончиками пальцев касаясь головы Хаймека, словно проверяя, здесь ли он еще; мальчик трусил сбоку, стараясь не отстать и не потеряться. Все это время до него доносилось невнятное бормотание мрачного спутника. Хаймек приблизился к чернобородому вплотную, вслушиваясь. В нос ему ударил кислый запах давно не мытого тела, но он не отстранился. «Да, да, – донеслось до него, – евреи умирают. Мрут. Дохнут, как мухи. Это – наказание за наши грехи, это кара. Вчера – отец, сегодня – мать, а завтра… Кто завтра? Была еврейская семья – и вот уже нет ее…»

От этих слов холодная рука страха сжала сердце Хаймека, но и тогда он предпочел не отставать от своего проводника ни на шаг. Вдруг чернобородый еврей на полном ходу остановился так, что мальчик буквально налетел на него. Огромная рука развернула Хаймека, огромная фигура нависла над ним, огромные пальцы, буйно поросшие волосами, схватили его за подбородок. Лицо исполина нависло над ним и горящие глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика.

– Ты, – раздался голос, и Хаймека накрыло облако смрадного дыхания, вырвавшееся из-за стиснутых желтых зубов. – Ты, Хаим… Ты ведь уже не младенец… Сколько тебе лет, Хаим?

Хаймек молчал. От вони, исходившей от этого человека, его чуть не стошнило. А кроме того, он не представлял, что он должен ему ответить. Мама никогда с ним об этом не говорила. Она вообще почти совсем не говорила с ним в последнее время. Она говорила только с папой… но ведь папа давно уже умер…

Бородач изо всех сил сдавил мальчику подбородок. Брызгая слюной мальчику прямо в лицо, он уже не говорил, а кричал:

– Кто? Кто завтра? Кто следующий? Я тебя спрашиваю! Тебя…

У Хаймека свело челюсть. Ему казалось, что еще немного, и у него хрустнет и сломается шея. С трудом ворочая языком, он пробормотал:

– Я… не… знаю…

В тот же момент огромный еврей выпустил подбородок мальчика и отвесил ему оглушительную оплеуху.

– Не знаешь? – проревел он, снова обдавая Хаймека запахом зловонного дыхания. – Не знаешь? Ты должен знать! Не ты, Хаим! Ты должен остаться. Ты должен выжить! Ты понял меня? Понял?

Его голос гремел столь угрожающе, что Хаймек побоялся даже заплакать. Прямо перед его лицом поднималась и опускалась черная борода, тошнотворный смрад вырывался из широко раскрытого рта, налитые кровью глаза готовы были, казалось, вылезти из орбит.

– Не ты! – ревел чернобородый. – Хаим, сын Израилев, не ты… не ты…

Мальчик уже перестал что-либо понимать. Давно уже он не испытывал такого ужаса. Он потрогал рукой свою распухшую щеку, и забормотал, непрерывно кивая:

– Нет…не я… не я… Я не хочу… умирать… не хочу, чтобы ты… обзывал меня сыном Израилевым… Я хочу… к маме.

И тут, наконец, он расплакался.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Страшный бородач, взяв своей волосатой лапой руку мальчика, стал утешать его совершенно другим, чем раньше, голосом – тихим и мягким…

– Ну, ну, – говорил бородач.– Ну, ну, Хаймек, сынок… не надо. Не надо плакать. Я не хотел сделать тебе больно. Идем… нам надо поторопиться.

И вот они снова идут, только на этот раз чернобородый великан старался соразмерять свои шаги с шагами Хаймека, так что мальчику почти не пришлось бежать.

Холодный ветер свободно гулял в дырявой одежде мальчика и вскоре он почувствовал, что замерзает. Холод потихоньку завладевал и окутывал его с головы до ног. Только от руки бородатого человека шли к мальчику согревающие теплые волны, так что постепенно Хаймек почувствовал себя чуть-чуть лучше; по крайней мере он не был сейчас одинок.

Они остановились перед глинобитной хижиной, по цвету неотличимой от земли, на которой она стояла. Было такое впечатление, что и выросла она прямо из этой земли. Темнел прямоугольник входа, но дверь отсутствовала. По обеим сторонам дверного проема сидели две старухи. Их белые космы выбивались из-под платков Они сидели, поджав ноги, и широкие платья их опускались до земли, как колокол.

При виде Хаймека старухи оживились и жестом велели ему подойти. Он сделал несколько шагов вперед, потом остановился и попятился, испугавшись острых углов платков, которые торчали у старух из-под подбородка. Он пятился до тех пор, пока не наткнулся на бородача. Широкая ладонь уперлась ему в спину, толкнула вперед, словно пушинку и уже знакомый голос пророкотал:

– Иди к своей маме и попрощайся с ней.

Хаймеку идти в этот мрачный дом без окон и дверей совсем не хотелось. Что ему было там делать? И как он может проститься с мамой, если она умерла? И еще эти страшные старухи, стерегущие вход в темноту…

Но едва он решил улизнуть от этого непонятного места как можно скорее, волосатая рука бородача схватила его за ворот рубашки.

– Стой спокойно, Хаим. Иди туда. Иди… и попрощайся как следует с мамой. Попроси у нее для себя долгой жизни. Попроси, чтобы там, наверху, она за тебя помолилась. И помни – сам ты должен сделать все, чтобы остаться в живых.

Старухи издали кивали своими одинаковыми головами.

– Да, да, – сказали они в один голос. – Да. Иди, иди, мальчик. Она готова. Мы обмыли ее, мы одели ее. Теперь она может уже предстать перед Всевышним.

Хаймек, цепенея от ужаса, пытался упираться, но могучая рука бородача неотвратимо подталкивала его ко входу в чернеющий прямоугольник, до тех пор, пока ноги мальчика не остановились у порога. «Только бы эти ужасные старухи не проткнули меня острыми концами своих платков», – подумал Хаймек. В этот момент последовал заключительный толчок в спину, и мальчик, не успев ничего сообразить, пулей устремился вовнутрь. Последняя осознанная мысль его была: если он ударится лицом о какую-нибудь преграду, невидимую снаружи, он наверняка разобьет себе нос и истечет кровью.

Запнувшись о порог, он рухнул в безмолвное и черное пространство. Спустя какое-то время, он осторожно дотронулся до носа. Нос был сухим. Он открыл глаза. Повсюду его окружала тьма. Она была непроглядной. Может быть, ему следует вскочить и, ринувшись обратно, убежать? Он вспомнил колючих старух, вспомнил широкую ладонь бородача его пылающий взгляд… и остался на месте, недвижим.

Так он и пролежал некоторое время, замерев, пока вдруг не понял, что он уже не мерзнет. Приятное ощущение тепла медленно растекалось по всему телу. Холодный воздух, вздымавший вихри за стенами этого мрачного строения, каким-то образом не попадал внутрь. И все неприятное – холод, бородач, и старухи остались, таким образом, снаружи. Очень осторожно Хаймек начал поворачивать голову влево и вправо, стараясь широко раскрытыми глазами разглядеть, есть ли в помещении кроме него кто или что-нибудь еще. Взгляд его остановился на чем-то, что светлело на темном полу. Он подполз поближе, и увидел, что у стены лежит белый мешок. Приблизившись к этому мешку вплотную, он понял, что один конец у мешка открыт. Он уже догадался, что это, но долго еще вглядывался, пока не убедился, что догадка его не обманула. В открытом конце мешка неясным силуэтом проступало застывшее мамино лицо. Крохотной точкой сверкнул золотой зуб. Какое-то радостное чувство пронзило мальчику грудь. «Мама, – подумал он. – Вот моя мама».

Он подтянул ноги и уселся прямо возле маминого лица. Ему нужно было рассказать ей так много… О холодном ветре, что бушевал снаружи. О том, что вот-вот начнется дождь. О том, каким образом он попал сюда: о бородаче, который обзывал его, а потом ударил по щеке, и о зловещих старухах, стерегущих вход сюда у темного прямоугольника без двери, угрожая проткнуть острыми концами подвязанных под шеей платков. А еще он хотел рассказать ей на ухо, что припрятал для нее большой кусок хлеба – там, в доме, где они с ней жили. И еще, еще… что он совершенно отчистил от стародавней копоти их кастрюлю, не говоря уже о том, что он заготовил запас кирпичей, из которых в два счета соорудит ей новый очаг, много удобнее и прочнее прежнего. Ах, сколько всего накопилось у Хаймека для разговора с мамой…

Но ничего из этого он маме никогда уже не скажет. Он понял это, взглянув на мамино лицо. Холодное и чужое, оно равнодушно и отчужденно глядело мимо него. Наголо остриженная, лишенная буйных каштановых кудрей голова была враждебно маленькой и тоже чужой, полуприкрытые веками зрачки смотрели отрешенно и строго. И даже сияние золотой коронки на переднем зубе уже не казалось таким успокаивающим и знакомым.

И Хаймек отодвинулся от мамы. Привалившись к глухой стене, он подтянул к подбородку колени, обхватил себя обеими руками и закрыл глаза. Он вдруг понял, как ужасно он устал. Теплота продолжала ласково обволакивать его, и он даже не заметил, как погрузился в сон.

Во сне он увидел маму. Она потихоньку вылезала из своего белого мешка. От нее исходил удивительно чистый запах, запах очень хорошего мыла. Выбравшись из мешка, мама на какое-то время исчезла, и тут же появилась вновь в платье из черного шелка; оно напомнило Хаймеку господина Войну. Мама бесшумно приблизилась к мальчику, непрерывно грозя ему пальцем и шепча бескровными губами одну и ту же фразу: «Ты виноват… ты виноват… ты… ты… ты…» Хаймек подумал сначала, что его защитит папа, но тут же вспомнил, что папа умер. Он сделал попытку подняться… но его колени словно приклеились к подбородку. Мамина накоротко остриженная голова приближалась… и наступила минута. когда Хаймек понял – он должен принять наказание. Склонив голову, он покорно стал ожидать прикосновения маминого пальца. Все его тело напряглось и замерло. Золотой мамин зуб сверкал где-то совсем рядом с его лицом. «Ты виноват , – вновь услышал он. – Ты виноват…»

Он закричал, почувствовав чье-то прикосновение.

– Мама! – крикнул он. Но это была не мама. Бородач крепко держал мальчика за руку.

– Ты что здесь делаешь?

Дрожа и заикаясь, Хаймек ответил:

– Мама… Она на меня сердится.

– Она умерла, – сердито сказал бородатый еврей.

– Она хочет наказать меня.

– Не бойся мертвых, бойся живых, – сказал бородач. – Мертвые не наказывают.

Хаймек все еще дрожал, но уже меньше.

– Я с ней… с мамой… я с ней еще не попрощался.

Бородач, казалось, колебался.

– Попрощаешься с ней на кладбище, – наконец решил он.

– Она тогда не простит меня… – с отчаянием сказал Хаймек. – Не простит… пока я не скажу ей все-все-все… Я отсюда не пойду…

– Нет времени, – сказал бородач. Двумя руками он поднял Хаймека в воздух и выставил за порог.

Холодный ветер и прерывистый дождь хлестнули мальчику в лицо. И тут он увидел маму. Она лежала в деревянном ящике, завернутая в белый мешок, оставлявший ее лицо открытым. Дождь падал на него тоже.

Четверо дюжих мужчин подняли ящик и поставили его на плечи.

– Пошли, – приказал бородач.

Ящик плыл над головами. Сбоку от него двигались две старухи. Замыкал шествие бородач. Хаймек теснился где-то между ними. Он боялся приближаться к маме, чтобы не наткнуться на шедших перед ним старух, но и не мог отставать от них слишком сильно, чтобы не наткнуться на бородача, шедшего сзади. Дождь тем временем усилился, и на лицо Хаймеку с его головы вода текла уже струйками. Внезапно он ощутил какое-то горделивое чувство – ведь все эти люди шли под дождем только для того, чтобы похоронить его маму. Этим новым ощущением ему хотелось поделиться… хоть с кем-нибудь. В конце концов он набрался смелости и, преодолев в себе страх перед старухами, бегом обогнал их и какое-то время шагал нога в ногу с тем из носильщиков, что шел самым первым. Потом он как бы случайно коснулся его свободной руки, которая покачивалась в такт его шагам. Дюжий мужчина повернул к мальчику мокрое лицо. Показалось ли Хаймеку, что мужчина ему улыбнулся, как бы подбадривающе говоря: «Вот такие, брат, дела…»

Так или иначе, но Хаймек почувствовал себя в эту минуту не так одиноко.

– Это моя мама, – сказал он, нажимая на слово «моя».

Носильщик отозвался, как эхо:

– Это твоя мама.

– Она вся в белом, – сказал Хаймек. – Это красиво.

Носильщик снова взглянул на Хаймека, словно ожидая продолжения.

– Никогда не видел маму в такой белой одежде, – доверительно сказал Хаймек, но тут же, припомнив давние времена, поправился, поскольку не желая того, чуть не обманул этого сильного доброго человека.

– Нет, это неправда. Мама любила надевать белое. Давно… до войны, дома… когда она ложилась спать с папой…

Очевидно эти слова ветер донес до старух, шедших сзади, потому что они снова сказали в один голос:

– Мы хорошо обмыли ее… Мы хорошо одели ее. Теперь она может, как надо, предстать перед царем небесным.

Хаймек доверчиво прижался к носильщику и сказал ему, как говорят, когда раскрывают важный секрет:

– Дядя… когда мы были в том доме, мама на меня сердилась. А теперь уже не сердится. Ведь она такая чистая… и вся в белом. И ее несут на плечах…

Но ничего не ответил ему на этот раз носильщик, продолжая ступать тяжело и сильно. И Хаймек вернулся на свое место назад, позади старух и непосредственно перед бородачом. Ветер крепчал и струи дождя хлестали идущих к могиле людей тонкими водяными бичами. Дорога, бывшая в начале пути достаточно твердой, теперь превратилось в густое тесто. Носильщики шли все с большим усилием, вытирая ладонями с лица то ли дождь, то ли пот. Старухи шли легко, колючие кончики платков задорно торчали у них из-под шеи в разные стороны. Замыкавший печальное шествие бородач был задумчив, губы его непрерывно шевелились. С промокшей насквозь бороды струились ручейки воды.

Хаймек был похож на утонувшего воробья. Роняя водопады брызг, он двигался в самой середине процессии.

По мере того, как дорога все тянулась и тянулась, у мальчика убывали и убывали силы. Он все с большим и большим трудом вытаскивал ноги из тяжелой и липкой грязи, и колени у него дрожали каждый раз, когда он ступал в холодную жижу. Он буквально заставлял себя делать каждый следующий шаг. От охватившего его отчаяния он придумал нечто неслыханное. Убыстрив шаг и догнав шедшего последним носильщика, Хаймек тронул его за руку и попросил:

– Дядя… дядя… я больше не могу…

– Ну, – отозвался носильщик, такой же могучий, как и тот, что шел впереди. – Ну, и чего же ты хочешь?

– Можно, я заберусь к маме в ящик? – выпалил Хаймек.

Носильщик, с лица которого непрерывно стекал пот, смешанный с дождем, смерил его взглядом от земли до самой макушки, потом отвел свои зеленые глаза куда-то в сторону и собрался что-то сказать… но не сказал ничего. Однако мальчику показалось, что он знает, что именно хотел , но не сказал носильщик. Он, конечно, хотел сказать Хаймеку, что тот испачкает белые мамины одежды, а потому поспешил добавить:

– Я… сяду в самом уголочке… и ничего не испачкаю…

Неизвестно, каким образом услышали эти слова старухи, но они вновь отозвались единым голосом:

– Мы обмыли ее. Мы хорошо одели ее…

Поскольку носильщик хранил молчание, мальчик снова заныл:

– Дяденька… дядя… Разреши мне… Мама не рассердится. У меня ноги… не идут. Я больше не могу… Мама не захочет, чтобы я сейчас упал. Если не веришь мне – спроси у нее сам. Нет, дай я спрошу. Мама, мама… ты хочешь, чтобы я…

Носильщик сердито оборвал его:

– Хватит тебе ныть. В гробу носят только мертвых.

Услышав их разговор, подошел бородач и спросил Хаймека:

– В чем дело, малыш?

– Я больше не могу идти.

– А что с тобой случилось?

– Я… я устал..

Еврей рассердился так, что капли с его густой черной бороды еще одним дождем оросили лицо мальчика.

– Устал? Ты говоришь – устал? Чтоб я этого больше не слышал от тебя, Хаим. Ты хорошо меня понял?

Схватив мальчика за кисть, он с силой потащил его за собой.

И тут процессия остановилась. Перед ними и далеко вокруг было всхолмленное пространство. Холмики были разбросаны в странном беспорядке. То здесь, то там видны были одинокие кресты напоминавшие ворон в полете. Было пустынно и тихо. Внезапно небеса сжалились над живыми и мертвыми, дождь кончился, а ветер стих. Ни одной живой души не видно было ни вблизи, ни вдали. Эту, пропитанную ненастьем, тишину нарушили удары железа о размокшую глину. Носильщики отнесли гроб в сторону и теперь вонзали – каждый со своей стороны, стальные лопаты.

Могила росла на глазах.

Хаймек подошел к гробу и долго не отрываясь глядел на мамино неподвижное лицо. Он заметил, что лицо изменилось за то время, что прошло, пока из глиняной хижины ее несли на плечах. Мальчику показалось даже, что мама тоже устала, как если бы она проделала с Хаймеком весь путь, вытаскивая ноги из раскисшей и вязкой земли. Ее белый покров тоже оказался заляпанным грязью, смуглое лицо потемнело еще больше, цветом напоминая сейчас доски ящика, в котором она лежала. Маленькая стриженная голова и открытые глаза, упрямо смотревшие на черную тучу, повисшую над землей, заставили сердце Хаймека сжаться в комок, который поднимался из груди мальчика к самому горлу. Так же, только неведомо откуда, к глазам мальчика поднимались слезы…

Он все глядел и глядел. Пока вдруг не понял, что чего-то не хватает.. А потом понял – чего. Во рту у мамы, искривленному так, словно она собиралась заплакать, не было больше золотого зуба.

Не помня себя, Хаймек бросился к бородачу.

– Мама! – закричал он в непролазно дремучую бороду огромного еврея. – У мамы забрали ее зуб… блестящий…

Подняв глаза к мрачным и продолжающим темнеть небесам, еврей ответил:

– Этим зубом будут оплачены похороны твоей мамы.

И опять сердце мальчика сжалось. Как же так? Вот теперь мама явится на небеса мало того, что вся мокрая, в платье, перепачканном грязью, так еще и без своего, всегда так весело сверкавшего под солнечными лучами зуба.

Ему вдруг захотелось, чтобы его пожалели. Хоть кто-то. Кому он мог бы признаться, как ему плохо без мамы, и как он устал. Но глаза еврея были все так же обращены к небесам.

Так и стояли они, два человека на одиноком убежище ушедших душ, глядя один – в небеса, другой – в землю, пока к действительности их не вернули слова:

– Мы закончили.

И глухой удар заступа о влажную землю, прозвучавший после этих слов, мог быть принят за прощальный вздох.

Мальчик бросился к могиле и остановился на самом ее краю. Но все, что он увидел, это жалкий мамин затылок. Он уже собрался спуститься в могилу и перевернуть маму лицом вверх, но один из могильщиков – тот, у которого были зеленые глаза, не дал ему этого сделать.

– Стой смирно, – сказал он.

Хаймек снова бросился – теперь уже к бородачу.

– Они… делают маме больно, – пожаловался он на могильщиков. – Пожалуйста… скажи им… так нельзя.

Еврей спустился с небес на землю, повел плечами и подошел к могиле.

– Ну, что вы, хевре[10], – сказал он укоризненно. – Разве ведут себя так с мертвым… у которого во рту золотой зуб…

Один из могильщиков хмыкнул:

– Во рту? Вот он где теперь.

И он похлопал себя по карману.

Согнувшись и подцепив ком земли, он уже примерился столкнуть его вниз, но бородач перехватил его руку. Затем он сел на землю, спустил ноги в яму и соскользнул вниз. Стоя на дне могилы, он перевернул маму лицом вверх, вытащил из кармана пальто мешочек с землей и подложил в изголовье.

Мальчик вспомнил, что мама любила спать на большой подушке. «Я должен сказать об этом», – подумал он, но бородач уже отряхнул от земли ладони, поднял руки и с помощью могильщиков выбрался наверх. Вниз посыпались комья земли. Каждый их них мальчик провожал взглядом.

Некоторые комья падали у самого маминого лица. «Только бы они не повредили его», – подумал Хаймек.

А земля продолжала падать – безостановочно, беззвучно. И без протеста, покорно принимало ее закутанное в белое тело. Не произнося ни слова, мальчик обратился к могильщикам: «Только пощадите мамино лицо. Дяденьки, пожалуйста… итак у нее все болит из-за зуба, который ей вырвали, чтобы оплатить похороны…»

В это мгновение большой ком земли упал у самой маминой щеки и стриженная голова ее дернулась. В следующую секунду мальчик был уже внизу, рядом со своей мамой, подставляя под комья земли протянутые руки. Так и стоял он, согнувшись, защищая мамино лицо.

Могильщики выдернули его наверх и отвесили оглушительную затрещину.

– Смотри у нас, – сказал один и замахнулся было вторично, но тут за Хаймека заступился бородач.

– Оставьте ребенка, – сказал он, и никто не осмелился с ним спорить. Они оставили его и с еще большей яростью налегли на свои лопаты и кирки. И так продолжалось до тех пор, пока они не сравняли края могилы с землей.

И мама исчезла.

Тут появились старухи. Костлявыми и жилистыми своими руками они стали насыпать над могилой холмик, пришлепывая рыхлую землю ладонями. Присев рядом, Хаймек начал делать то же самое. В какой-то момент он снова вернулся в далекое детство, в летний детский садик, куда мама отвела его перед самой войной. Точно, как сейчас, он засыпал, бывало, песком какого-нибудь жучка. Засыпал, но знал при этом, что это всего лишь такая игра, и через какое-то время жучок невредимым выберется из-под песчаного холмика: сначала покажутся его передние лапки, судорожно ища, за что бы им зацепиться, потом на помощь лапкам выглянет голова… и так будет продолжаться довольно долго – до тех пор, пока упорство не возьмет верх и насекомое, все целиком, не выберется на свет божий. Выберется, отряхнется и медленно не зашагает, оставляя за собой дорожку из черных точек.

Хаймек сидел у могильного холмика и терпеливо ждал.

Кто-то окликнул его по имени.

Не оборачиваясь, он приложил палец к губам и сказал:

– Ш-ш-ш… Она скоро выйдет.

Руки бородача приподняли его и поставили на ноги.

– Прочитай по своей матери каддиш[11], сынок…

Взгляд Хаймека проделал путь от бородача до могильного холмика и обратно. Он задумался. Что-то здесь было не так.

– Прочитай каддиш, Хаим, – чуть более резко сказал чернобородый еврей. – Ведь это твоя мать умерла.

– Это нечестно, – сказал мальчик. – Так не играют. Они засыпали ей землей все лицо. Как она сможет теперь выбраться обратно? И вообще… нельзя сыпать так много земли на голову. Ведь она может там задохнуться…

Положив мальчику руки на плечи, большой еврей встряхнул его и повторил:

– Прочти каддиш…

– Они забросали ей лицо грязью, – чуть не плача, протестовал Хаймек. – И подушечку положили маленькую-премаленькую.

Огромные ладони чернобородого мужчины стали ласково гладить голову мальчика, его лицо и плечи. Непривычно мягкий голос попросил:

– Ради твоей мамы, сынок. Еврей не может попасть на небо без поминальной молитвы. Пожалуйста, прочитай каддиш…

Но все было напрасно. Казалось, мальчик не понимал того, что ему говорили. Он продолжал бормотать: «Так не честно… так не играют… они засыпали ей голову…»

Тогда бородач убрал свои ладони с плеч Хаймека, отступил от края могилы и трижды топнул по тому месту, где стоял. Потом отхаркнул, прочистил горло, сплюнул на ладони и затянул:

– Йитгадаль ве-йиткадаш… шмей раба[12]…

Услышав эти слова, Хаймек затрепетал всем телом. Он знал эти слова. И всегда они вызывали в нем трепет. Сейчас они отдались у него в голове громовым эхом. Сколько раз уже в его короткой жизни слышал он величественное: «Йитгадаль ве-йиткадаш», и всегда эти слова вызывали в нем благоговение. Равно как и люди, читающие каддиш, поминальную молитву. Ему казалось, что в эти минуты люди напрямую общались со Всевышним, разговаривая с Ним на особом, понятном Богу языке. И Хаймек, не прилагая к этому никаких усилий, вспомнил, что идет следом за первой фразой. И тут же высокий и чистый голос бородача вознесся к тусклому небу:

– Йеѓэ шмей раба меворах ле-олам у-ле-ольмей ольмая[13]…

Как и те, кого мальчик видел раньше, бородач, закрыв глаза, раскачивался всем телом, возвещая всему миру о том, что все мы – сироты на этой земле.

Как Хаймек.

Который был отныне круглым сиротой.

– Йеѓэ шлама раба мин шмая[14], – просил Всевышнего огромный еврей. Небо отвечало ему лишь новыми потоками дождя.

Молитва все тянулась и тянулась. Хаймек смотрел на мокрую, черную, дергающуюся бороду. Ему показалось вдруг, что именно там, в бороде, скрываются все слова заупокойной молитвы, выскакивая прямо в рот бородачу.

А небеса разверзлись, грозя земле новым потопом. Четверо носильщиков подняли над головами пустой ящик и стояли так, терпеливо ожидая, пока бородач произнесет последние слова каддиша. Струи дождя вымочили мальчика до нитки, и он, словно очнувшись от сна, задрал голову и стал глотать дождевую воду; при этом ему казалось, что он стоит в воде по грудь. Стоя так, с закрытыми глазами, он шептал: «Ну, давай… еще, еще сильней!» Казалось, еще немного – и потоки воды просто смоют его с поверхности земли, закружат и понесут, как щепку, в неведомую даль, туда, где сухо, тепло и чисто. Туда, где мама найдет его и как некогда, погладит по голове…

Последние слова каддиша звучали все более и более неразборчиво. Может быть из-за того, что доносились они тоже из-под ящика, куда переместился бородач, и в котором часом раньше лежала мама. Сейчас он спасал от неистовства стихий нескольких евреев, державших его над собой на вытянутых руках.

Глава шестая

1

Мальчик стоит у входа в чайхану. Он стоит и ждет, что человек, сидящий на ковре у входа, бросит ему кусок лепешки, лежащей у его ног. Из чайханы доносится до мальчика сводящий его с ума запах разнообразной еды. Люди, сидящие в чайхане непрерывно что-то едят, запивая еду чаем с лепешками. Они едят супы – харчо и лагман, а также шурпу, они едят шашлык и люля-кебаб… Много чего они едят в этой рыночной чайхане.

Мальчик стоит и ждет.

Он стоит и ждет уже давно, с раннего утра. Посетители входят и выходят. Тот ли мужчина сидит неподалеку от входа, что сидел на этом месте с самого начала? Или может быть совсем, совсем другой?

Все может быть.

Мальчик этого не знает.

Объемистой тенью мелькает в его сознании силуэт чайханщика, подносящего еду самым уважаемым клиентам. Глаза голодного мальчика видят только еду – огромные куски лепешки на подносе. Весь остальной мир видится ему как-то неясно, словно сквозь марлю. Дождется ли он встречного взгляда человека, который одним движением руки может осчастливить его? Что-то подсказывает мальчику, что скорее всего – нет. Ведь он стоит так уже долго… долго. Наверное, правильнее было бы махнуть на все рукой, отправиться на базар и там найти Ваню. Но… запах пищи… вот здесь, совсем рядом. Он действовал, как гипноз. Даже черный раструб уличного громкоговорителя, закрепленный на столбе, начавший неожиданно вещать торжественным дикторским голосом об оглушительной победе советских войск в далеком Сталинграде с подробным перечислением количества пленных и захваченных трофеев не заставил мальчика сдвинуться с места, поскольку никакого отношения к еде не имел. От голода мальчик опух и ослаб, и вздувшийся грязный живот, просвечивавший сквозь дырявую одежду, делал его похожим скорее всего на мешок с ветошью, чем на человеческое существо.

Он чувствовал, что силы его на исходе, и что еще немного – и он упадет и не встанет. Надо было что-то делать. Но что?

И тут он вспомнил своего друга Ваню, и то, как Ваня стоял перед узбеком. Ваня тогда получил то, что хотел. Так почему бы и ему, Хаймеку, не поступить так же?

В глазах мальчика зажглась искра надежды. Он стал вспоминать, как именно стоял Ваня перед старым узбеком. Он стоял, согнув спину, протянув перед собой дрожащую, трясущуюся руку и сложив лодочкой ладонь. Да, об этом, о ладони, надо помнить! И о голосе… он должен быть как можно более жалостливым, как можно более плаксивым. Что хорошо, что не нужно долгих приготовлений. Раз, два – и готово! «Давай, Хаймек», – сказал мальчик сам себе. Давай! Только не откладывай. Ну, начинай!

Мальчик прочистил горло – так музыкант перед тем, как начать играть, трогает струны, и переступил с ноги на ногу. Ну же! Протягивай руку! Держи ладонь лодочкой. Согнись!

Мужчина, сидящий на ковре, помогает в этот момент куску лепешки совершить свой путь от подноса к тонким усикам, похожим на двух черных червяков. Хаймек приподнимается на носках чтобы увидеть – осталось ли хоть что-нибудь на большом круглом подносе.

Осталось.

Он делает один нерешительный шаг. Ноги отказываются идти. Еще одно усилие – и он внутри чайханы. Сколько осталось до цели? Он определяет на взгляд – три шага. Три. Хаймек, не тяни время. Он делает их. Один… два… три. Сейчас он должен вытянуть из кармана руку, протянуть перед собой, сложив лодочкой ладонь и заговорить… Сейчас… сейчас он это сделает. Он закрывает глаза, сомкнув тонкие ресницы, набирает полную грудь воздуха и начинает таким тонким голосом, каким никогда в жизни не говорил. Это даже не голос, это, скорее всего, писк.

– Дяденька, – пищит он. – Дядя…

Рука мальчика при этом засунута глубоко в карман и прилипла там намертво. Сначала он тянет ее наружу, потом дергает.

Все напрасно.

Он так и знал. Он так и знал, что у него ничего не получится. Он не удивился даже тому, что обладатель тонких усиков разгневанно орет на него, обзывая ублюдком и сукиным сыном по-русски и еще чем-то по-узбекски. Все правильно, так и должно быть. Трудно только понять, почему этот человек продолжал кричать и браниться даже после того, как Хаймек покорно вернулся на свое прежнее место снаружи у порога, у самого входа в чайхану.

Но уж отсюда он не отступит. Даже если усики разгневанного обладателя лепешки будут подпрыгивать до самого вечера, даже если так же грозно будут трястись его щеки – он, Хаймек, не сдвинется с места ни на шаг.

В доказательство этому он встал босыми ногами в свои собственные следы. Чего ему было по-настоящему жаль, так это хлебных крошек, веером, вместе со слюной, вылетавших изо рта хозяина лепешки. Ему, подумал мальчик со вздохом, следовало бы прежде всего все проглотить. Тогда и кричать было бы удобней…

Нет, Хаймек не убежит. Это его законное место. Многие из тех, что входили и выходили из чайханы, уже знали его. Пусть даже большинство смотрело на оборванного и тощего попрошайку с холодным и черствым равнодушием. Они спешили нырнуть в спасительную и темную прохладу чайханы, где уже спешил им навстречу услужливый чайханщик с фаянсовым расписным чайником и пиалой. Склонив к плечу бритую голову, покрытую круглой тюбетейкой, он ловко наливал в пиалку первую порцию ароматной, красновато-янтарной жидкости, после чего гость, утолив первую жажду, сам найдет себе место, после чего на сцену появятся уже и лепешки, и сласти, и изюм; к слову сказать, многие посетители приходили, принося с собою собственные или только что купленные в лепешечных или изюмных рядах припасы, причем лепешки они засовывали за широкие кушаки. Доносящиеся изнутри запахи облаком обволакивают голодного мальчика, едва не сводя его с ума, доводя до головокружения, до голодного обморока. Иногда он погружается в голодный мираж: мужчина с толстыми щеками и тонкими усиками все еще не может успокоиться, а воображение Хаймека уже взмахнуло крыльями и отправилось в полет. Конечно, этот дяденька, рано или поздно, успокоится. И тогда, согнув толстый палец с перстнем, он поманит его к себе. А он, Хаймек, сделает вид, что не замечает этого жеста или не понимает его. Тогда тот привстанет и скажет громко, чтобы все обратили внимание: «Э, э… малшик… баранчук… Иди сюда!» И когда Хаймек, не торопясь, подойдет, этот человек усадит его рядом с собою на ковер. А что, если он даже посадит его к себе на колени? Такое тоже может случиться. А когда это случится на самом деле, он погладит Хаймека рукой, украшенной перстнем, возьмет с подноса лоснящийся кусок теплой лепешки и собственной рукой положит ему в рот. А потом еще один кусок… и еще один. Он, Хаймек, удержится от соблазна проглотить всю еду разом… наоборот… он начнет неторопливо, с достоинством жевать… жевать… жевать… и только потом, прожевав все и проглотив, скажет:

– Большое спасибо, дяденька. Это очень, очень вкусно. Якши. На что этот добрый человек ответит ему: «На здоровье, мальчик Хаим. Я знаю, что это вкусно. А как же иначе? Ведь это хлеб, выпеченный в земле Ташкент!»

Да, так именно он и скажет: «В земле Ташкент». Ведь и папа всегда любил говорить именно так – «Земля Ташкент».

Мужчина, тем временем, все не мог насытиться. Запустив руку за кушак, он вытащил оттуда очередную лепешку и положил перед собою на поднос. Лепешка была поджаристая, коричневая с коричневым же ободком и дырочками посредине. Мальчик закрыл глаза и, не дожидаясь приглашения, вонзил зубы в хрустящую корку с такой силой, что зубы у него стукнули друг о друга. Теплое тесто было с благодарностью принято небом, а язык стал непроизвольно проталкивать непрожеванный кусок в глотку. Рот мальчика наполнился обильной слюной… обильной настолько, что она сквозь губы закапала на рубашку.

Открыв глаза, Хаймек увидел движение маленького острого ножичка, которым хозяин отделял очередной похрустывающий кусок. Он делал это явно наслаждаясь самим процессом, не подозревая даже, что каждое его движение сопровождается в ту же секунду обильным выделением слюны у стоящего в метре от него мальчика, буквально теряющего сознания от голода.

Движения мужчины, кромсавшего куски лепешки, напомнили мальчику о том времени, когда его мама дробила вот так же обломком ножа морковный огрызок, который принес ей, подобрав на рынке, Хаймек.

Но сегодня все по-другому. Сегодня ему уже не надо делить с мамой добытую с таким трудом еду. Он подумал об этом и испытал невольное облегчение. Теперь все, что он сумеет найти, он сможет съесть сам. Все.! Всю еду! Он запихнет ее в рот и будет жевать, жевать, жевать! Но не проглотит все сразу, как сделали бы вы, нет. Все сразу он будет только жевать. Но глотать… глотать он станет очень маленькими порциями. Совсем крошечными, чтобы хватило подольше. А может быть и вообще поступит иначе – пожует и вытащит изо рта. А потом еще пожует. И снова вытащит. И будет это повторять раз и два и три. Без конца. Все время. С утра до вечера. Без остановки. До конца своей жизни…

Мужчина, тем временем, перестал, наконец, заглатывать пищу, подобно удаву. Теперь он просто кромсал своим ножичком многострадальную лепешку, складывая отрезанные куски столбиком перед собой. Закончив, он сложил ножик и засунул его в карман брюк, после чего принялся заново перебирать лежавшие перед ним куски. Хаймек испугался – может быть к нему снова вернулся аппетит? Это было очень похоже на правду. По одному вытаскивал мужчина из кучи очередной ломоть, посыпал солью, слизывая ее толстым красным языком и тут же шумно отхлебывал горячий чай из стоявшей под рукой фаянсовой пиалы. Каждое его движение сопровождалось взглядом мальчика, у которого сильно билось сердце и непрерывно перехватывало дыхание. «Тот кусок, что лежит дальше всех, – убеждал он самого себя, – он, конечно, брать не станет. Ведь он лежит так далеко, до него еще нужно дотянуться, а зачем это делать, когда вокруг вот всего сколько. Целая гора. Надо не дать ему этого сделать. Надо сделать так, как тогда на базаре, с кукурузой. Сделать так, чтобы он вообще забыл об этом куске. А если даже вспомнит, пусть тут же увидит другой кусок, лежащий поближе, а когда наестся всем остальным, даже и не вспомнит о нем. И кусок этот будет весь его, Хаймека. Весь… весь!!!

И его ни с кем не нужно будет делить.

На этот раз никакой радости ему эта мысль не принесла. Нет ничего хорошего в том, что его мама его больше не ждет. Конечно, когда любая малость, которую ты приносишь, приходится делить с мамой, тебе самому достается меньше. Но не намного, если уж говорить честно – мама ведь ела так мало, что это можно было и вовсе не считать за еду. Зато как ему было хорошо с ней… как она любила его… как всегда утешала. Вот сейчас, к примеру, если этот прожорливый дядька снова рассердится, раскричится и, вполне возможно, возьмет и отвесит ему пощечину – никто уже на всем белом свете не погладит его пылающую щеку своей прохладной рукой, никто не разгладит его слипшиеся от грязи волосы, никто не шепнет на ухо утешительные, ласковые слова. И никто не станет бороться с полчищами вшей, которые кишат у него в голове и во всех швах его одежды. И уж никто не пришьет аккуратную заплату на расползающуюся рубашку или штаны.

Воспоминания о маме наползали на него одно за другим. Теперь он вспомнил – давно уже мама чувствовала приближение смерти, ту минуту, когда она уйдет из жизни, оставив его одного. «Скоро, скоро, – не раз повторяла она, – скоро настанет мне срок уйти к Ханночке и к папе. Они давно уже ждут меня. А ты, Хаймек, ты должен жить. Должен выжить. И дождаться Мессии. Он придет. Обязательно. На белом осле появится он и поведет тебя с собою в Эрец-Исраэль. Разве папа не говорил тебе об этом? Он говорил и обещал. А сейчас наш папа на небе у Всемогущего, и он попросит о тебе. А теперь иди… дождись моей смерти и постарайся… постарайся попасть в детский дом. Обещай мне, мой мальчик… в детский дом… ты меня слышишь? А когда я сама окажусь там, наверху, я тоже попрошу о тебе. Но ты мне обещай…»

И Хаймек обещал…

Но до этого надо было просто дожить. А для того, чтобы дожить, следовало хоть что-нибудь съесть. Хоть что-нибудь! Мальчик чувствовал, что еще несколько минут… и он просто потеряет сознание. Он вдруг отчетливо понял, что стоя здесь он только теряет понапрасну время. Махнув рукой на все свои расчеты и надежды, он повернулся и из последних сил потащился к арыку.

2

Вода в арыке не отличалась особой чистотой, и в ней водились и мальки и головастики, но Хаймеку было не привыкать пить ее. Делал он это так: складывал ладони корабликом, плотно прижимая пальцы, а потом постепенно опуская их в воду. Если в ямку попадала пыльца, листик или случайно подвернувшийся юркий головастик, Хаймек просто-напросто отжимал один палец, чтобы незваный гость проскользнул обратно, после чего наклонялся и пил из горсти, как из ковшика. Обычно мама говорила ему, что пить арычную воду опасно… но мало ли что она говорила… Да и знать этого, по мнению мальчика, она никак не могла, поскольку почти совсем не ходила – только лежала без сил, не отводя голодного взора от тропы, в ожидании той минуты, когда мальчик вернется и принесет что-нибудь съедобное. По большей части он и приносил, в том числе и подобранное на дне арыка – то несколько косточек сливы, из которых можно было добыть ядрышки, то огрызок огурца, а однажды даже едва надкусанное яблоко. Надеялся ли он найти что-нибудь съедобное и на этот раз? Скорее всего нет. Но он очень хотел пить. Есть, конечно, он хотел тоже… всегда… но сегодня он рассчитывал поесть чуть позже…когда посетители чайханы начнут расходиться. Ведь не могло же быть так, чтобы они съели все, до последней крошки. И на пол обязательно хоть что-нибудь, да упадет. Надо только дотерпеть, набраться терпения. На сидевшего неподалеку от входа мужчину с тонкими усиками Хаймек уже почти не надеялся, но на всякий случай поглядел, не ушел ли тот. Если ушел – нужно тут же вернуться за объедками – таких, как он любителей поживиться было вокруг сколько угодно.

Ступни у мальчика пылали, обожженные плавящимся асфальтом тротуара, глаза заливал липкий пот, язык ворочался во рту, как сухая тряпка. Словно сквозь пелену, видел Хаймек ветвистое тутовое дерево, растущее на самой кромке арыка – то самое, в тени которого в недавние времена частенько встречался он со своим закадычным другом Ваней.

Но сейчас Вани с ним не было.

Опустив ноги в холодную воду, мальчик, как во сне, побрел по дну арыка. Заметив место, где вода, отстоявшись, казалась ему почище, Хаймек наклонился и стал пить, делая большие глотки и не думая о последствиях. Грязь вокруг его ног поднялась и осела. Он пил не так, как всегда. Сейчас он пил, как не пьет даже животное, погружая в воду и губы, и нос, все лицо и едва ли не голову. Если бы в эту минуту ему случилось вместе с водой проглотить малька или головастика, он сделал бы это, не моргнув глазом. Не исключено даже, что в глубине души он надеялся на нечто подобное, чтобы хоть как-то утолить непрерывно терзавший его голод.

– Эй! – услышал он возглас.

Хаймек поднял глаза и увидел Ваню. Ваня сидел в тени того самого тутового дерева, грыз семечки и непрерывно сплевывал в воду подсолнечную шелуху. Ваня смотрел на Хаймека, и в глазах его мальчик видел вопрос. Они расстались сегодня утром – на базаре, поскольку именно с этого дня Хаймек принял решение, что отныне будет добывать себе пропитание собственными силами.,– Эй! – снова позвал его Ваня.

Хаймек вытащил ноги из грязи, сел на берегу арыка и снова опустил ступни в воду. Ваня спросил:

– Ну как? Есть добыча?

Хаймек покачал головой.

– Помощь нужна?

– Нет, я сам, – сказал Хаймек и хотел уже было отправиться в обратный путь… но холодная вода так успокаивала горевшие огнем ноги…

Ваня без слов вернулся под сень огромной шелковицы, ни на секунду не переставая лузгать семечки, а Хаймек вытащил из воды одну ногу и стал внимательно разглядывать ее. Большой палец поразил его тем, что был совершенно не похож на все остальные. «Он похож на человека, который в один присест сожрал целую буханку хлеба, – подумал мальчик. – Самый настоящий «кулак» – подумал он дальше, вспомнив выражение, слышанное в Сибири. В противоположность большому, мизинец был совсем крохотным и стыдливо терялся за остальными тремя. Исполнившись жалости, Хаймек освободил крошку из-под собратьев и бережно расправил его. Мизинец показался ему похожим на него самого. Вот и сам он, Хаймек, тоже выглядит так – маленьким, сморщенным и никому не нужным. Он окинул взглядом рванину, в которую был одет, посмотрел на выпуклый грязный живот, высвечивавший сквозь дыры, потрогал свои сожженные щеки…

– Ну, так как дела?

Ваня стоял у него за спиной и смотрел на него сверху вниз.

– Никак, – признал Хаймек, распрямляя спину. – Никак…

– Ну так идем на базар?

Вытащив из воды вторую ногу, Хаймек думал. Его раздирали сомнения. Ване он сказал:

– Мне… мне нужно… Мне нужно вернуться к чайхане. Там… там есть человек… один человек… он обещал мне дать хлеба. Много хлеба. Нам с тобой хватит… хватит надолго. Потому что он обещал принести хлеба… вот столько…

И Хаймек широко развел руками. Ваня все понял.

– Ладно, – сказал он, не дослушав. – Я иду на базар. Там привезли арбузы.

– И мне… тоже… пора, – важно, как только мог, подхватил Хаймек, поднимаясь. – Мы договорились… а этот дядька… этот человек очень сердится, если приходится ждать…

Ваня слушал, насмешливо щурясь, и Хаймек тогда добавил:

– Знаешь, давай как сделаем? Давай, сделаем мену. Ты мне притащишь арбуз, а я принесу весь хлеб. И… нажремся, как буржуи. Хлеб с арбузом, а? Согласен?

– Согласен, – бросил через плечо Ваня и исчез.

А Хаймек потащился обратно. Было жарко. Настолько, что у деревьев повисли листья. Из сточной канавы несло немыслимой вонью, так что Хаймек предпочел перепрыгнуть через нее, чуть при этом не наступив на разомлевшую в тени кустарника большую собаку. Недовольный вторжением пес сделал вялую попытку погнаться за мальчиком, но воздействие жары оказалось сильнее, и он снова рухнул в пыль. Вокруг не было ни души. Казалось, что весь квартал либо вымер, либо спит. Но Хаймек знал правду – все ушли на рынок. Ибо там и только там была жизнь. Все люди, усвоил уже мальчик, делятся на три категории: одним есть, что продать, другим есть, на что купить, а третьи надеются на удачу. На то, что им подадут или что удастся украсть. Это были такие, как он или как Ваня. Ваня был уверен, что только на базаре можно выжить и звал Хаймека с собой. Сегодня он, Хаймек, гордо отказался. А завтра? Вполне может быть, что завтра придется согласиться. И тогда, чувствовал он, ему конец. Тогда он пропал. Проклятый город! Проклятая земля Ташкент! Здесь можно выжить, только воруя или протягивая руку. «Ташкент – город хлебный», – любил говорить папа. Как бы не так. Хлебный… как же… А папа… сказал, а сам ушел. И мама ушла. Что ему делать теперь? Он не знал. Можно было попробовать украсть что-нибудь. Можно научиться клянчить. Рано или поздно, пойдя этим путем, он окажется в милиции… потом в детской колонии. И его выгонят даже из той развалюхи, где они жили с мамой. Что делать… что ему делать? Мама все время говорила ему про детский дом… утверждая, что дети там спят на кроватях и что там кормят. Мама, скажи мне – это на самом деле так… такое может быть? Это правда, мама? Боже, я совсем забыл про хлеб. Я наобещал ведь Ване, что принесу хлеба… много хлеба. Ваня-то арбуз принесет, но откуда возьмется хлеб? А так здорово было бы попробовать – хлеб и арбуз, арбуз и хлеб… Увы, понимал Хаймек, это были мечты. Только мечты. И вряд ли мечты осуществимые. Ведь даже перед войной у Хаймека никогда не было возможности вдоволь полакомиться такой замечательной вещью, как хлеб с арбузом…

3

Мужчина с тонкими усиками все еще сидел в чайхане. Занял свое место у входа и Хаймек. Вскоре его опять стала мучить жажда. Он провел по лицу рукой, а потом посмотрел на нее – рука была мокрой. Он посмотрел на небо. Небо было голубым. А солнце было желтым. Он провел языком по пересохшим губам. Губы шелушились. В кишках плескалась и булькала вода из арыка. Живот был ею полон. Раздувшись, он выпирал, как шар. Кожа на животе была натянута, как на барабане. «Настоящий барабан», – подумал мальчик и улыбнулся. Если есть барабан, должен быть и барабанщик. Сейчас он, Хаймек, возьмет и отбарабанит что-нибудь веселое. И вот уже два его пальца нащупывают пупок. Но тут же возвращаются обратно. Нет, это не дело – барабанить по вздувшемуся животу, пусть даже очень похожему на музыкальный инструмент.

Он присел, выставив вперед одно колено, как если бы приготовился взять старт и рвануться вглубь чайханы. Чего он все-таки ждет столько времени? Давно уже нужно было каким-либо образом убрать этого обжору, пока он не подъел здесь все до последней крошки. Может быть бросить в него камень? Тогда он вскочит и непременно попробует узнать, кто это сделал, а я по земле проползу внутрь. Поднос с лепешками – вон он. На ковре, прямо у входа. Схвачу все, что на подносе и удеру…

Да… Но внутри, то и дело подходя ко входу, прогуливается огромный и пузатый чайханщик. В нем сто килограмм веса, два метра роста и усы по метру в каждую сторону. И если он меня ухватит – мало мне не будет.

Так или иначе, но надо было на что-то решаться. «Я должен что-то придумать, – говорил себе Хаймек. – Но что?»

Мужчина с усиками, пожиратель его лепешки должен уйти. Нельзя понять, почему он торчит в этой чайхане так долго. У него, конечно же, есть квартира, а может быть, даже дом с садом. А в доме семья – жена, дети.. Жена ждет его, дети спрашивают: «Мама, а где наш папа? Почему его так долго нет?» И тут новая мысль приходит мальчику в голову. «Я назову его папой. Да. Подойду и скажу – «папа». Ему станет жалко меня и он спросит: «Чего бы ты хотел, сынок?» А я отвечу честно: «Папа, я очень хочу есть». Тут он заплачет от жалости и скажет сквозь слезы: «Возьми вот это, сынок. Возьми все».

Такой скажет… жди…

Лучше всего было бы, если бы сейчас налетели немецкие самолеты. Пусть даже всего один из них сбросил бы на базар самую маленькую бомбочку. Тогда этот обжора подскочил бы от испуга до самого потолка, а потом побежал бы, куда глаза глядят. Забыл бы и про поднос с лепешками, и про свой перочинный ножичек, про все. Понесся бы прочь, не глядя под ноги, поскользнулся бы на арбузной корке и упал прямо в сточную канаву. И лежал бы там, дрожа. Был бы весь в грязи – и пиджак, и брюки, и лицо. Забыл бы обо всем на свете. А мне достался бы весь хлеб. Ведь и чайханщик тоже убежал бы…

Да, вот это было бы настоящее счастье. Но для этого нужен немецкий самолет, даже самый маленький. Один. Его оказалось бы вполне достаточно. Чтобы мужчина с ножичком плюхнулся в вонючую жижу. Он лежал бы там, закрыв голову руками, и пальцы у него дрожали бы, как они дрожали у папы, на дороге к русской границе.

Хаймек лег на прогревшуюся землю и с удовольствием вытянулся. Хорошо… Можно даже подремать. Но не спать. Потому что стоит ему лишь уснуть, тут же появляется в его сновидениях лепешка. Коричневая. Прилетает неведомо откуда, и кружит в воздухе. Мальчику видно, что половина лепешки уже обкусана; тем не менее его рук не хватает, чтобы поймать оставшуюся половину. Ему приходит в голову мысль о смерти. Хорошо бы умереть… Как мама. Только не навсегда, а на какое-то время. Потому что, слышал он от взрослых, у того, кто умер, нет проблем с едой. Они не хотят есть – вообще. А потому и не мечтают о еде. Ибо они попадают на небо, «где есть все и не надо ничего». Так утверждают те же взрослые. Что такое «все» и что означает «ничего» Хаймек не знал и представить себе не мог, но по тому, как об этом упоминалось, с этими понятиями было связано что-то очень приятное. Недаром так много народа в минувшем году поспешило попасть туда.

В том числе и его мама.

Он перевел взгляд туда, где среди пыльной зелени устремлялись в небо многоэтажные дома городского центра и стройные минареты старинных мечетей. Приглушенные расстоянием гудки далеких машин, скрип тележных колес, проезжавших неподалеку сливались в один общий гул , наводя дремоту. Приплыла по воздуху и половина обкусанной лепешки, повиснув над головой на расстоянии вытянутой руки. Мальчик потянулся за лепешкой, но она плавно увильнула. Привстав на колени, он потянулся за нею следом и – еще мгновенье – схватил бы ее

Сильный удар заставил его отдернуть руку.

Все тот же мужчина с усиками из чайханы. Он стоит у входа и недвусмысленно грозит Хаймеку пальцем. Что у него на уме? Неужели он сейчас бросится за Хаймеком, или ограничится тем, что опять обругает его? Нет, не бросится. Потому что тогда неминуемо наступит на поднос у его ног, споткнется и упадет.

Не бросится…

Еще и потому, что не до конца очнулся от дремы. Спит на ходу. Стоит, покачиваясь, и хлопает глазами – то откроет их, то закроет. Смотрел бы лучше себе под ноги, – думает Хаймек. Под ногами у мужчины – круглый поднос с недоеденной лепешкой и чайник с пиалками.

Где-то неподалеку слышится недружное пение. По пыльному проулку бредут детдомовцы. Идут и поют. Идут парами. Они примерно одного с Хаймеком возраста. Пострижены наголо, одинаково одеты под мышкой – матерчатые котомки. Идут парами, хохочут, болтают, шалят, хлопают друг друга по затылку, дергают за уши… сбоку идет высокий мужчина, видимо воспитатель. Время от времени он покрикивает на ребят, стараясь навести порядок.

Его усилия напрасны.

Проходя мимо Хаймека, детдомовцы затянули известную всем дразнилку:

Мальчишка из бака,

Голодный, как собака,

Объедки собирает,

Вечно голодает…

Хочешь, не хочешь – такое приходится про себя слушать. Хаймеку обидно. Но еще более – удивительно. Похоже, что детдомовцы делают на улице все, что хотят. А ему-то говорили (это Ваня убеждал его), что порядки в детдоме строже, чем в тюрьме, особенно когда выводят на прогулку – даже рта нельзя раскрыть. Но… если эта часть Ваниных рассказов неверна, то, может быть, и все другие – тоже? Про то, что в детдоме детей за малейшую провинность бьют, лишают еды и сажают в карцер. По этим ребятам никак не скажешь, что их лишали еды. Особенно вон про того, самого толстого, что идет во второй паре.

И Хаймек мечтательно улыбается. Это же и есть самое главное в жизни – то, что в детдоме дают поесть. Всем. Дают. И не нужно для этого стоять у входа в чайхану, ожидая, когда представится возможность доесть чей-то кусок.

Песня детдомовцев, похоже, дошла и до мужчины с усиками. Он встряхнулся, прогоняя дремоту и усилием воли заставил себя, наконец, решиться, хотя несколько отличных кусков лепешки все еще оставались лежать на подносе. Он небрежно бросил вниз скомканную купюру и вышел. Поравнявшись с Хаймеком, он остановился, и мальчик почувствовал на своей голове тяжесть мужской руки. Ее прикосновение показалось ему приятным. От руки исходило такое же тепло, как от только что испеченной лепешки. Гладкие пальцы скользнули по щеке Хаймека. От пальцев пахло все той же свежеиспеченной лепешкой с кунжутом и маком. От этих запахов у мальчика еще сильнее закружилась голова.

Над ним прозвучал доброжелательный голос:

– Ты уже давно стоишь здесь, правда? Это нехорошо. Такой мальчик не должен попрошайничать. Он должен в это время сидеть за партой и учиться. Знаешь, что говорил великий товарищ Ленин? «Учиться, учиться и еще раз учиться». А ты?

Хаймек слышал голос, различал слова, но смысл этих слов до него не доходил. Его нос сладострастно втягивал и впитывал запах хлеба, мака и кунжута, исходивший от пальцев. Он непроизвольно все время открывал и закрывал рот, стискивая и с трудом разжимая зубы, словно жуя, наконец, вожделенную хлебную мякоть. Что говорит этот человек? «Учиться… Ленин…» Все существо мальчика жаждало лишь одного – еды. Есть, кусать, жевать, глотать. Мякоть, корку… хоть что-нибудь. Все, что угодно. В горло потоком уходила голодная слюна. Голодная, обильная, безвкусная. И когда что-то появилось у него возле рта, он не сомневался – это можно съесть. Вот оно… кусок булки, кусок лепешки. Его надо надкусить… укусить… схватить зубами.

Когда он понял, что это, было уже поздно – его зубы лязгнули и сомкнулись. Ошеломленный мужчина, истошно крича, потрясал в воздухе окровавленным пальцем.

– Сумасшедший! Идиот! Волчонок! О-о-о! Мой палец… он откусил мне палец!

Свои стоны он перемежал с русскими и узбекскими проклятьями.

– Псих! Ненормальный! Где милиция?… Хватайте его! Он сейчас убежит!

Но Хаймек стоял неподвижно. Его окутывал туман. Какие-то фигуры появлялись из тумана и снова исчезали в нем. Кто-то кричал. Потом закричали все… потом еще кто-то… О чем они все кричат? На подносе оставалось еще столько лепешек… На него обрушился удар, потом еще один и еще. Он не чувствовал боли. Во рту у него скапливалась какая-то жидкость, и он сплевывал ее время от времени. Жидкость была красного цвета. Позднее он понял, что это кровь. Но чья? Его или того мужчины? Его схватили за ноги и за руки и потащили за чайхану. Почему его снова бьют? Что он им такого сделал? И кто они?

Они били его по лицу, голове и спине. Потом он потерял сознание. Когда, много позднее, но он не мог бы сказать точно – когда он попробовал открыть глаза, то не смог ничего разглядеть сквозь узкие щелки. В голове мальчика поселилось какое-то насекомое и непрерывно жужжало «Воды…» – прошептал он, но его никто не услышал. Появились мама и папа, но и у них не оказалось воды.

Потом появился Ваня. Как ни в чем не бывало, он остановился рядом с избитым Хаймеком. Под мышкой у него был большой арбуз. Веснушки на Ванином лице весело танцевали. Из какой-то немыслимой дали донесся до Хаймека веселый голос:

– А где обещанный хлеб?

Хаймек слабо пошевелился. Самому ему казалось, что он просто поднимается с земли и сейчас объяснит Ване, что же случилось с ним на самом деле. Но Ваня услышал только доносящийся с земли стон и хриплый шепот: «Во-ды-ы…»

С большим трудом, опираясь на Ванино плечо, Хаймек добрался до тутового дерева. Всю ночь пролежал он у его подножья, с головой, обернутой мокрой рубашкой. Время от времени Ваня менял этот компресс. Приходя в себя, Хаймек делился с другом планами отмщения. Они еще о нем вспомнят! Дайте ему только вырасти. Он станет огромным, как Самсон! И волосы у него будут густые и до самых плеч, как у мамы. И он снова придет тогда в чайхану, где его враги будут обжираться лепешками. Вот тогда-то и пробьет его час! Он обхватит центральный столб, он упрется ногами и спиной в стены и обрушит на обидчиков кирпичи и крышу. А потом он станет летчиком и направит на них свой самолет. Прицелится и нажмет кнопки… и бомбы градом полетят вниз им на головы. Никакой пощады! Никому. Ни взрослым, ни детям, ни собакам…

С восходом солнца он понемножечку приходит в себя. Долгое время, не отрываясь, смотрит он на далекие контуры гор, которые восходящим солнцем облачаются в пурпур. Ваня спит рядом. Когда, наконец, день разворачивается во всей своей красе и лучи солнца заставляют Ваню, зажмурясь, проснуться, Хаймек, медленно произнося слова, говорит ему:

– Я… ухожу.

– Уходишь? Куда?

– Ухожу в детский дом.

Ваня задумывается.

– Давай лучше подожжем чайхану, – предлагает он.

– Нет, – говорит Хаймек. Голос его серьезен. – Нет, Ваня. Я… думал… долго думал.

– И что?

– Взрослые… кругом. Они сильнее нас. Потому что они большие. Нам… надо вырасти.

– В детском доме? – с сомнением спрашивает Ваня.

– В детском доме. Там… все такие, как мы. Все – дети. И все – сироты. И там есть еда, которую не надо воровать… не надо выпрашивать. Пойдешь со мной?

Ваня морщит лоб, отчего веснушки на его лице снова пускаются в пляс. В конце концов он принимает свое решение:

– Нет, Хаим. Я остаюсь.

– Из-за мамы?

– Нет. Мама вот-вот умрет. Но и в детский дом… не хочу. А еду… еду всегда можно раздобыть на базаре. Или стырить… Я и себе достану и на твою долю. Оставайся, Хаим. А? Останешься?

– Нет, – сказал Хаймек. Но голос его звучал совсем не так уверенно. Он понял – если он не уйдет сейчас, то уже не уйдет никогда.

– Говорят, на другом конце города есть особенный детский дом, – сказал он скорее для себя, чем для Вани. – Не такой, как другие… только для детей… без взрослых. Там только такие, как мы с тобой… сироты. Все.

Он уже поднялся на ноги и, пусть на подгибающихся ногах, шатаясь, готов был отправиться в путь.

– Все сироты, – повторил он. Голос его звенел. Он почти кричал.

– Пойдем со мной. А, Ваня? Там будет замечательно. Замечательно!

Голос его упал.

– Я так больше не могу, Ваня. И я … пойду туда. Сегодня. Сейчас…

Так он, скорее всего, и сделал бы. Но Ваня, потянув за рукав, заставил его сесть рядом с собой. Он долго молчал, глядя то на воду в арыке, то на Хаймека. Потом медленно произнес, словно разговаривая с самим собой:

– Знаешь, Хаим… ты хороший пацан. Не такой, как все… другой… Дурачок ты. Жалко, что ты так решил. Мы бы с тобой вдвоем… прожили бы здесь… хорошо. Не хуже, чем в детдоме. Ну, да ладно.

Взяв арбуз, Ваня разрезал его на две половины и одну протянул Хаймеку.

– Ну, давай… на прощанье.

Они запустили пальцы в огненную с черными косточками мякоть, выскребли все до корки. Потом поднялись и бросили корки в арык, а затем еще некоторое время следили за тем, как они, кружась, уносились течением.

Сначала обе корки держались рядом, то и дело сталкиваясь. Затем их дороги разошлись – одна запуталась в корнях растений и застряла, качаясь в тихой заводи. Вторая же устремилась дальше, подпрыгивая на каменных выступах, а затем, скользя дальше, мимо водорослей, раскинувших свои зеленые руки.

Продолжая следить за судьбою своей корки, Ваня, не оборачиваясь, сказал:

– Смотри, Хаим, как она несется. Как будто знает, что там ее ждет мешок хлеба.

Удивленный отсутствием ответа, он поднял глаза, но Хаймека уже не было…

Часть третья

Первые шаги

Глава первая

1

Весь этот день Хаймек то шел, то трусил по железнодорожным путям. В самом начале он встретил старика, путевого обходчика, который неторопливо двигался между рельсами по щебеночному балласту, обстукивая рельсы какой-то железной штуковиной.

– Детский дом? – отозвался он на вопрос мальчика. – Это отсюда неподалеку. Беги вдоль рельсов, в аккурат попадешь.

Мальчик посмотрел: рельсы уходили вдаль, приближаясь друг к другу и сливаясь в одну полосу где-то далеко-далеко.

– Я вижу, где дорога кончается, – сказал Хаймек старику. – Но когда она закончится – куда мне идти?

Старик смотрел на него долгую минуту, не меньше. Потом сказал тихо, как если бы говорил сам с собой:

– Кончается, говоришь? Дорога, сынок, никогда не кончается. Вот я ходил по шпалам и проверял рельсы, когда был еще меньше тебя… и отец мой ходил… а, может, и дед, не знаю… Ходить ходили, а до конца так и не дошли. Понимаешь? И детский дом твой – это не конец дороги. Может быть, самое что ни есть начало.

– А хлеб там дают? – перебил мальчик словоохотливого обходчика.

– А? Чего? Хлеба? – очнулся старик от воспоминаний. – Хлеба-то? Дают. Как же без хлеба? Только сначала надо, чтобы взяли тебя в этот дом. Надо для этого, слыхал я, быть круглым сиротой. Без отца, то есть, и без матери.

– Как я, – не без гордости сказал Хаймек и выпятил куриную грудь. Старик перекрестился и пробормотал:

– Аминь…

Он еще что-то пришептывал, а Хаймек уже устремился туда, где два рельса объединялись в один. Вслед ему донеслись слова старика:

– Никуды не сворачивай!. Держись посередке…

Так он и потупил. Не по левой рельсе, не по правой – точно между ними, подпрыгивая, как воробей. Солнце, отражаясь слева и справа от полированной стали, пускало зайчики прямо в глаза. От этих бликов у Хаймека скоро заболела голова. С бега он перешел на трусцу, потом на шаг. Вдали вставало марево.

Так прошагал он полчаса, потом час. Над головой ярилось солнце, под ногами, ощетинясь острыми щепками, уходили назад черные, пропитанные битумом, шпалы. Как ни старался мальчик идти аккуратно, щепки то и дело впивались ему в подошвы. Но другого пути у него не было, а этот… надо было пройти до конца. «Вперед, вперед, – подбадривал он сам себя. – Вперед…»

И он шел, бежал, трусил… продвигаясь вперед, оставляя за собой шпалу за шпалой. Время от времени, чтобы отвлечься, он пробовал их считать, но неизменно сбивался со счета и ему приходилось начинать все сначала.

Железнодорожная колея, которая поначалу вела его прямо, стала позднее играть с ним в какую-то непонятную и странную игру. Она то изгибалась, временами совсем исчезая, то появлялась вновь, словно ей нравилось играть с мальчиком в прятки. Выгоревшие, лишенные растительности поля, печально простирались слева и справа от железной дороги. Стоял самый конец лета, и природа изнывала, томимая мучительной жаждой. Иногда Хаймек чувствовал, что ему нужен перерыв. Тогда он садился на откос насыпи и широко раскрытыми глазами смотрел на дрожащий в раскаленном воздухе горизонт. Случалось ему и другое – ощутить, как рельсы начинают гудеть. Это означало, что где-то – ближе ли, дальше ли – тяжело громыхая, приближается поезд. В таких случаях он сходил с насыпи и ложился в стороне от нее на землю. И лежал так, заодно переводя дух, до тех пор, пока железная гусеница, дробно стуча на стыках, не исчезала вдалеке. Земля после этого еще долго вздрагивала. А Хаймек возвращался к своим шпалам, своим рельсам и своим щепкам.

Рельсы были, кстати, прибиты к шпалам огромными ржавыми костылями.

Уже первый волдырь заставил его умерить бег. Он провел по вздувшейся коже ладонью – осторожно, словно прикасаясь к дорогому инструменту. После этого какое-то время он передвигался на пятках. Кожа на пятках была много толще. Но вскоре пузыри появились и там. Найдя острую щепку, он прокалывал пузыри, выдавливая из них белую воду. Пузыри горели. Их становилось все больше. И так продолжалось до тех пор, пока подошвы Хаймека не превратились в один сплошной пузырь. Это была адская боль. К полудню он был уже не в состоянии ни бежать, ни идти. Он стал передвигаться на четвереньках, как больная собака. Весь мир его сжался теперь до двух-трех ближайших шпал, до которых он должен был доползти. В довершение всего из носа у него потекла кровь, которая падала на черные шпалы и застывала у него на подбородке. Иногда силы совсем покидали мальчика, и тогда он просто ложился на щебень железнодорожного балласта и лежал так, тяжело дыша и не думая ни о чем.

Отдышавшись, он полз дальше.

Так дотащился он до серой глиняной стены. Она появилась справа от дороги – голая стена, чуть розовая в лучах заходящего солнца. Посреди стены были ворота с калиткой. Мальчик пополз туда. Над воротами трепетала матерчатая надпись: «ДЕТСКИЙ ДОМ ДЛЯ КРУГЛЫХ СИРОТ». Мальчик прочитал ее, стоя на разбитых коленях. Сердце у него билось очень сильно. Вот, значит, оно, это место. Не поднимаясь с коленей, он забарабанил по деревянной калитке, сбитой из косых досок. Он стучал долго. Потом калитка приоткрылась и в образовавшуюся щель высунулась вихрастая голова. Голова глянула вверх, влево, вправо и вниз. Внизу, на земле, лежал мальчик. Хаймек.

Голова спросила:

– Чего тебе?

– Это дом для меня, – сказал Хаймек. – Пустите меня…

– Это еще что такое, – спесиво проворчала голова. – Ишь, какой! Нам паршивых не надо…

Хаймек слишком устал, чтобы спорить.

– Это детский дом? – спросил он вихрастого. Но ответа не последовало.

– Натан! – раздался откуда-то голос. – Ты с кем это там разговариваешь?

– Ни с кем, – крикнул в ответ вихрастый, которого, судя по всему и звали Натаном. Хаймеку же он процедил сквозь зубы:

– Ну ты… ползун. Убирайся отсюда.

Даже ценой спасения собственной жизни у Хаймека не нашлось бы сил проделать тот же путь еще раз. Поэтому, сжавшись в комок, он затем распрямился, боднул Натана в живот и ввалился внутрь.

Больше он ничего не помнил. Какое-то время спустя из двухэтажного дома вышла худая и высокая женщина с гладкими волосами, забранными сзади в тугой узел. Она подошла к лежавшему на земле Хаймеку, отослала прочь стенавшего с разбитой коленкой Натана и приподняла веко на глазу у мальчика.

– Жив? – спросила она дружелюбно. Хаймек подумал.

– Да, – бесхитростно ответил он. – Немного.

– Вот и хорошо, – сказала женщина. – Дай мне руку… попробуй встать. – Она посмотрела на его ноги. – О, боже, – вырвалось у нее. – С такими ногами… Откуда ты к нам пришел?

– Из земли Ташкент, – сказал Хаймек. – Оттуда.

Потом снова был провал.

Вроде бы его несли.

Вроде бы кто-то (скорее всего эта женщина с тонкими руками) подносил к его губам жестяную кружку с водой. Кто-то спрашивал его о родителях. Хаймек, захлебываясь, пил, что-то отвечая. Затем прозвучало слово «сирота».

– Ты уверена, что он сирота, Ребекка?

– Так он сказал мне, пани Сара. Посмотрите на него.

– Но у нас нет мест. И тебе это известно.

В эту минуту Хаймек открыл глаза. Он был в какой-то комнате. В ней царил приятный полумрак.

Та, которую звали Сарой, сидела за столом, покрытом зеленой материей. У нее было широкое лицо, приплюснутый нос и маленькие глазки, расставленные так широко, как если бы один глаз старался убежать от другого. Какого цвета были эти глаза, Хаймек в полумраке разглядеть не мог.

– Итак, еще один новенький, – констатировала пани Сара. – И тоже сирота?

Вопрос относился уже к мальчику Он торопливо закивал:

– Да, пани.

– Но может быть… у тебя есть где-то… родители? Папа, мама? Говори правду… мы ведь все равно все это выясним. Через милицию. И тогда…

– Я говорю правду, – заверил Хаймек. – Папу забрали санитары на носилках и отнесли его в дом мертвых в больнице… а маму похоронили носильщики и бородач. За это они вырвали у нее изо рта золотой зуб…

– Ну а ты…

– А я пришел к вам. По шпалам. Но там… было много щепок.

– Откуда же ты шел к нам? Из дома?

– От станции. Из Ташкента.

– Но ведь и мы в Ташкенте. Так как же?

– Я шел по шпалам… весь день – извиняющимся голосом проговорил мальчик, – Шел… шел…

– И пришел к нам, – жестко договорила за него пани Сара, поерзав необъятными ягодицами по сиденью слишком маленького для нее стула.

– Я верю ему, – сказала тонкая пани Ребекка. – Он – сирота.

– Значит еще один, – вздохнула пани Сара, и все ее величественные формы и складки укоризненно зашевелились вслед за вздохом, как живые. – Разве нам не хватает собственных сирот?

И ее разбегающиеся в разные стороны глазки уставились на мальчика. Хаймек растерялся. Он совершенно не знал, хватает этой пани собственных сирот или нет. Но вот что он знал совершенно точно – его дрожащие ноги отказываются его больше держать, и что если он не сядет на что-нибудь, то упадет.

С этой мыслью он опустился на стул, стоявший напротив пани Сары, закрыл глаза и предался судьбе. «Теперь, – думал он, – пусть говорит или спрашивает о чем хочет хоть до самого утра.

– Взгляните на его ноги, – услышал он голос пани Ребекки. – Вы только посмотрите на них, пани Сара. Он не пришел к нам. Он приполз.

Пани Сара грузно выбралась из-за стола, подошла и посмотрела. Оба ее подбородка дрогнули. Она смотрела и молчала.

– Я тебе верю, мальчик, – сказала она наконец.

И улыбнулась.

«Наверное, не легко, когда у тебя целых два подбородка», – подумал Хаймек.

И уснул.

2

Натан – жадина. Жмот и скупердяй. Все, чем он владеет, спрятано в деревянном ящике, что стоит рядом с его кроватью. Ящик всегда заперт на замок. Замок маленький и сверкает. Он закрывает крышку ящика накрепко, так что ничьему постороннему взгляду не дано проникнуть внутрь. А внутри находится, среди всего прочего, главное сокровище Натана. Его альбом с марками.

Хаймеку это известно с полной достоверностью.

Однажды, под настроение, Натан показал некоторые марки Хаймеку. На одной марке было изображено апельсиновое дерево. С тех пор он лишился покоя. Стоило ему только завидеть темную обложку альбома, сердце у него начинало учащенно биться. В одну из ночей ему привиделось, что точно такое же дерево появилось прямо рядом с его кроватью, ветви дерева дугой сгибались под тяжестью плодов. И тут же он увидел своего дедушку. Дедушка сорвал один апельсин и положил его на середину блюда, уже полного сластей, орехов и съедобных стручков, после чего протянул все блюдо Хаймеку. Хаймек прежде всего взял оранжевый плод и стал очищать его упругую плоть от кожуры, отрывая ее пальцами. Дедушка, тем временем, бросил себе в рот орешек, и, двигая густой бородой, сказал мальчику:

– А все остальное отнеси своей маме. Очень уж красивая невеста досталась твоему отцу.

И причмокнул языком. А потом, заметив на пальцах Хаймека желтые следы от кожуры, добавил:

– Только не вздумай есть кожуру. Она горькая. Самое вкусное в апельсине – это мякоть. Вот ее и ешь. А если найдешь внутри зернышки – выплюнь их. Они несъедобные.

Хаймек тут же захотел выковырять эти зернышки пальцами, но у него ничего не получилось…

На следующее утро, когда они сидели за столом, глотая чуть теплый чай, Хаймек сказал Натану:

– Что ты хочешь за марку с апельсинами?

Пожав плечами, Натан долго изучал дно кружки. Потом сказал:

– У меня много марок с апельсинами…

– Я говорю про ту, красноватую… на которой зеленое дерево с оранжевыми апельсинами. Из Южной Африки… или из Палестины.

Хаймек так волновался, что даже стал заикаться. От Натана это не укрылось.

– А-а, – важно протянул он. – Марка из Африки… Она дорогая. Очень… очень дорогая.

Хаймек весь дрожал от возбуждения:

– Нет… ты скажи, чего хочешь? Хочешь, отдам тебе свой завтрак? Или обед?

Натан не торопился.

– Завтрак? И обед? И еще ужин. Хочешь?

Хаймек без слов кивнул, и его порция присоединилась к порции Натана. Ведь если подумать, то он, Хаймек, от этой мены только выиграл. Хлеб – дело хорошее, что говорить. Но, во-первых, в детском доме его каждое утро дают. А во-вторых… во-вторых его дают так мало, что хватает только разок как следует укусить. Набил рот, щелкнул как следует разок зубами, проглотил – и нет его. Нет уже во рту, и не дошло еще до желудка, который с утра и до вечера только и знает, что требовать одного: «Дай! Дай еще!» А вот марка с апельсиновыми деревьями – это совсем, совсем другое дело. Отныне она у тебя навсегда. Отныне и вовек. В любое время можешь пересчитать все до единого плоды на дереве, срывать их и есть один за другим, очищая от кожуры, долька за долькой бросая в рот и глотая кисло-сладкий сок. А там, глядишь – на месте сорванного уже наливаются новые плоды.

Не следует думать, что марки есть только у Натана. У многих детдомовцев имеются заветные тетрадки с наклеенными на листы квадратами, треугольниками и прямоугольниками, то с зубчатыми, то с гладкими краями. Есть они и у Хаймека. Перебирая их, он иногда вспоминает прошлое. Вот человек, лежащий в луже крови, а рядом с ним – солдат с красным флагом в руке. А вот портреты Гитлера… коричневые, зеленоватые, серые. Каждой марке отведено в тетради ее собственное место – в зависимости от серии. Их у Хаймека набралось уже более двадцати. Все свои марки Хаймек выменял на завтраки, обеды и ужины. Например, в последний Новый Год, когда на ужин ребятам подали мясо с картошкой, он получил за свою порцию целых шесть Гитлеров, а за мясную подливку – еще одну марку с изображением встречи Гитлера и Муссолини. Марка была того же цвета, что и мясная подливка – темно-коричневая, даже чуть красноватая. На марках все люди изображались почему-то исключительно в профиль и у них был только один глаз, как у чудовищ, о которых ему давным-давно рассказывала бабушка. Несмотря на это, Хаймек часто глядит , не отрываясь, на одноглазые изображения – глядит до тех пор, пока по всему телу не начинает разливаться приятное тепло. Потому что все они, эти разноцветные Гитлеры и Муссолини теперь в полной его, Хаймека, власти. Однажды он взял такую марку с немецким фюрером и не торопясь, стал рвать ее. Сначала оторвал челку, косо падающую на плоский лоб, потом оторвал щеку от уха до подбородка, потом, уже не глядя, разорвал то, что оставалось, на мелкие кусочки. А потом сжал обрывки бумаги в кулаке с такой силой, что суставы у него побелели, и долго после этого еще сидел так, весь дрожа, не двигаясь и закрыв глаза.

И еще одну марку Хаймек любил разглядывать и делал это, как только оставался один. Это была марка из Испании. На ней изображена обнаженная девушка, раскинувшаяся на диване среди красивых подушек. У нее было розовое тело, на котором взгляд Хаймека останавливался надолго и внимательно. Он разглядывал ее всю, потом ее руки, по которым черным водопадом стекали, струясь, буйные кудри, на ее небольших острых грудях, которые словно хотели укрыться от постороннего взора, на маленьком черном треугольнике, едва заметном меж красивых крутых бедер, на точеных коленях, снова и снова возвращаясь к прекрасному лицу. Мальчику кажется, что взгляд черных глаз устремлен прямо на него – и тогда его обдает жаром. Но иногда ему кажется, что девушка смотрит сквозь него, как если бы его не было вообще, будто он, Хаймек, не более чем стеклянная перегородка, которая не может задержать ее спокойного невозмутимого взгляда – и тогда ему делается грустно и немного обидно.

3

У Миры – такой же спокойный взгляд, и это делает ее похожей на испанку с марки. Вот только глаза у нее не черные, а зеленые. Иногда Мира чуть прикрывает их густыми ресницами и так, прищурясь, смотрит на мир. Вот только на что она именно смотрит – Хаймек не взялся бы сказать. Много раз он пытался поймать этот взгляд, и много раз ему это удавалось – удавалось только для того, чтобы понять – точь-в-точь, как обнаженная девушка на марке Мира смотрит сквозь него, Хаймека. А у него самого, когда он смотрел, не отводя глаз, от розового лица Миры с россыпью веснушек на гладких персиковых щеках и возле аккуратного маленького носика, почему-то становилось теплее в груди и сжимало горло. Что это такое, и почему это так – он не знал. Однажды он просто сказал ей, остановив в коридоре:

– Мира… хочешь, я отдам тебе свою порцию хлеба?

Под ее спокойным, внимательным взглядом он начал почему-то краснеть и краснел все то время, что она молча разглядывала его – немного сверху вниз, потому что была выше. Хаймек вполне мог представить себе, что она сейчас видит: опухшее лицо, маленькие, зеленовато-серые, широко расставленные глаза, острый подбородок… Никакого сравнения с лицом Натана… С каждой секундой она представлялась ему все более и более далекой, как несбыточная мечта, как таинственная незнакомка, хотя он ежедневно по многу раз видел ее – не только потому, что они учились в одном классе, но и потому еще, что в этом классе она сидела за партой прямо перед ним.

Она разглядывала Хаймека так, словно увидела только что и в первый раз в жизни, а мальчику, стоявшему перед ней, казалось, что у него покраснело уже не только лицо, но и грудь, и шея и весь его выпирающий живот и даже колени.

«Она не ответит мне никогда, – решил мальчик. – Она молчунья».

Но она ответила.

Раздвинув пухлые губы и блеснув крупными белыми зубами, она чуть слышно прошептала:

– Да.

И добавила:

– Можно.

Ошеломленный Хаймек закрыл глаза, словно желая как можно дольше сохранить в памяти и этот шепот, и эту улыбку. Но затем, ощутив прилив неведомой ему ранее дерзости, продолжил:

– Тебе завтра очередь носить на кухню воду в баке, верно?

У девочки удивленно дрогнули брови.

– Да, – подтвердила она. – А откуда…

– Я… пом-мо-гу тебе, – заикаясь, пообещал Хаймек. Язык не слушался его, может быть, впервые в жизни…

Когда наступило время ужина, он сунул свою порцию хлеба в карман, выпил пустой чай, вытер губы и занял выжидательную позицию прямо за дверью в коридор. Стоять ему пришлось довольно долго. Во всяком случае серый кот с облезлой шкурой успел полностью вылизать носки его башмаков, так, что они засверкали, а теперь проделывал то же самое с собственными лапами и хвостом. Он успел завершить свою работу и только тогда появилась Мира. Она шла обычной своей неторопливой походкой. Она вообще так ходила – медленно, плавно, неспешно, словно была заранее уверена, что для всего на свете времени у нее вдоволь. И до чего же она была красива, когда шла так вот, словно плыла по водной глади… Во всяком случае Хаймеку она казалась красивее всех, когда-либо виденных им девочек. Она плыла по коридору к выходу, словно корабль под всеми парусами, и кусок хлеба в кармане Хаймека обжигал ему ногу. Не заметив мальчика, Мира собиралась уже прошествовать мимо, и тогда, выйдя из своего укрытия, Хаймек попросту сунул ей в руку всю свою порцию хлеба. До последней крошки.

И в ту же минуту раздался ее мелодичный голос. Но не такой приветливо-спокойный, как обычно. Сейчас голос девочки звучал взволновано и не без кокетства.

– Натек! – крикнула она. – Натек, иди сюда, быстро! Хаймек отдал мне свой хлеб!

Никогда еще Хаймек не слышал, чтобы голос Миры звучал так необычно. Но более всего удивило его неожиданное появление на сцене Натана. Откуда он, черт его побери, взялся и кто его сюда звал? Минутой раньше им здесь даже и не пахло… Вполне можно было допустить, что Натан и околачивался где-то поблизости… но ведь Хаймеку было совсем не до него.

Так или иначе, теперь он был здесь. Долговязый красивый парень, на голову выше Хаймека. Не раз и не два слышал Хаймек в классе, как девочки, завидев буйную шевелюру Натана, начинали вздыхать, хихикать и толкать друг дружку в бок: «Ты только посмотри, какой красавчик…» «Из него вырастет когда-нибудь красивый мужчина», – обронила как-то при всех пани Ребекка. Натана, похоже, обожали все. Кроме Хаймека, который его ненавидел. Его и его белокурую шевелюру. Поэтому он испытал истинную радость, когда в классе обнаружили вшей и всем приказали подстричься наголо.

Но и после этого Натан был красивее всех. У него было чуть удлиненное смуглое лицо, синие глаза, которые казались еще более синими на фоне белков, широкие сросшиеся брови, словно подведенные углем и ровный, чуть вздернутый нос. И даже тонкие губы ничуть не портили его мужественной красоты. Он был всеобщим (за исключением Хаймека) любимцем… и этим сказано все.

Сейчас он с презрением смотрел на Хаймека сверху вниз. На слова Миры он отозвался так:

– Хлеб? – протянул он. – Хлеб? Ты только посмотри на этого недоноска с его распухшим пузом. Откуда у него может быть хлеб?

И он облизнул свои красные губы.

– Верни ему этот его… хлеб, – распорядился он.

И снова облизал губы.

Хаймек знал, что у Натана это означало высшую степень злости. После этого вполне могли последовать затрещины.

– Ну, перестань, Натек, – жеманно протянула Мира. – Хлеб – это… хлеб. Давай, поделим его.

Отчаянный кошачий визг заставил всех их вздрогнуть. Переступая с ноги на ногу, Хаймек случайно наступил башмаком на кошачью лапу. И тут же его щеку ожег удар. Натан стоял перед ним, держа в одной руке половину Хаймековской порции хлеба, а другую заносил для повторного удара. Хаймек потрогал кончиками пальцев вспухающую щеку и сказал:

– Хочешь показать Мире, что ты сильнее? Она и так это знает.

Натан ударил его еще раз, но Хаймек не только не заплакал – он даже глазом не моргнул. Натан мог бить его сколько угодно. Ведь Мира стояла рядом и смотрела на Хаймека… на него… и сквозь него.

– Будешь знать, как топтать котов, – неуверенно сказал Натан, но Хаймек даже не смотрел на него. Он смотрел только на Миру. Только на нее…

Назавтра он пришел, чтобы помочь ей управиться с водой. Воду носили в баке, который надо было наполнять из колодца. По дороге к колодцу Хаймек и девочка шли быстрым шагом, потому что бак был пуст и потому еще, что холод легко пробирался к ногам сквозь дырявые и тонкие подметки. Солнце сияло и слепило глаза холодными яркими лучами, причиняя боль. Они топали по девственно белому снегу, как слепые, оставляя за собой черные разлапистые следы. Бак был очень широким, и оттого казалось, что каждый из них движется сам по себе. Хаймек представлял, что они не идут, а плывут по морю после кораблекрушения… единственные, кто уцелел после кораблекрушения. Ему очень хотелось сказать об этом Мире… но он так и не смог решиться.

Ему вообще было очень трудно говорить с ней. Она – молчала, а у него в голове, все время путаясь, бились обрывки мыслей, которыми он хотел бы с Мирой поделиться. «Мира… Мира… – хотел бы он сказать ей, – Мира… вот я, Хаймек… вот я иду с тобою рядом… и я бы шел так и шел… вместе… далеко-далеко». Может быть рано или поздно он и сказал бы ей что-либо подобное, если бы девушка произнесла хоть слово. Но она его не произнесла.

Она так и промолчала всю дорогу – вплоть до того самого момента, пока оба они не остановились у разверстой пасти колодца. Здесь Хаймек поставил бак на землю, перевесился через край колодезного сруба и крикнул в холодную и черную пустоту:

– Э-э-эй!

Приглушенное расстоянием эхо полетело вниз, спускаясь от одного камня к другому и от одного ряда каменной кладки к следующему, все ниже и ниже, пока не утонуло в невидимой сверху поверхности воды, плескавшейся далеко-далеко внизу. Хаймек потянул за цепь, на которой висело ведро, и оно, заставляя вращаться ворот, легко устремилось вниз, увлекая за собой железную цепь. Ворот вращался все быстрее и быстрей, цепь позвякивала, ручка ворота вращалась по нарастающей, пока не превратилась в сплошной круг. Хаймек глядел, как зачарованный. Когда ведро с глухим звуком достигло дна колодца, ворот издал такой пронзительный и высокий звук, что Мира закрыла уши ладонями и посмотрела на Хаймека с такой неприязнью, словно это он, Хаймек, был железным ведром на старой и ржавой цепи.

Высокий звук прекратился так внезапно, что Хаймек вздрогнул и разом вернулся от мечтаний к действительности. Рукоятка ворота все еще продолжала трястись, но больше не вращалась. Далеко внизу холодная колодезная вода вливалась в опрокинутое ведро, которое опускалось в глубину.

Хаймек тронул натянувшуюся цепь и понял, что ведро наполнилось. Тогда он подошел к ручке и с трудом сделал первый оборот. И тут же рядом с его пальцами оказалась рука Миры. Медленно, медленно, окутанные паром собственного прерывистого дыхания, они безостановочно крутили ворот. Ведро, тихо позвякивая и разбрызгивая воду, послушно ползло вверх. Хаймек не мог отвести от Миры глаз, и пропустил тот момент, когда полное ведро появилось над срубом. Это было похоже на чудо, и оно поразило их обоих – и Хаймека и Миру. Ведро, тихо покачиваясь, висело под самым воротом, чуть расплескивая хрустальную влагу.

Хаймек очнулся первым. Он встал на цыпочки и потянул ведро на себя. Мира чуть-чуть подала ворот обратно, и ведро послушно опустилось на край сруба. Хаймек аккуратно приподнял дно ведра, и вода широким языком хлынула прямо в бак.

– Натан, – сказал Хаймек переводя дух и удивляясь собственной храбрости. – Натан…

Мира молчала.

– Натан, – повторил Хаймек. – Он… относится к тебе нехорошо. Даже плохо… Юзек сказал мне, что он… делает тебе больно.

Мира молчала.

– Он поранил тебя, – словно бросаясь с головой в холодную воду не мог остановить себя Хаймек. – Из тебя шла кровь. Он делает тебе больно. Но я… не позволю ему тебя обижать… я его побью. Я… он… пусть он не думает…

Здесь Хаймек замолчал, задохнувшись от чувств, выразить которые он связно не мог при помощи слов. Снова и снова начинал он давно заготовленную речь, но на поверхность вырывалось лишь нечто маловразумительное и однообразное:

– Я… и он… я… ему…. я… я…

Наконец он замолк.

– Юзек обманул тебя, – насмешливо сказала, наконец, и Мира. Похоже, ей нравилось быть насмешливой. Потому что она продолжала тем же голосом:

– Юзек – дурак. Болтает, а ничего не понимает.

– Но кровь… – заикнулся сбитый с толку Хаймек.

– Это бывает у девушек каждый месяц, – оборвала его Мира. – Так сказала пани Сара.

– И она… тоже, – сказал упрямый Хаймек. – Она тоже нехорошая…

По дороге обратно они не произнесли ни слова. Они шли, стараясь ступать след в старый след. От холода у Хаймека горели лицо и руки, по телу пробегали горячие волны. Когда они подошли к двери, ведущей в кухню, Мира повернулась к Хаймеку, и мальчика поразило сердитое выражение на ее красивом лице. Но не успела она произнести даже слова, как из-за двери донесся сердитый голос Натана:

– Мира! Мира! Ты где?

Мира вздрогнула, опустила на землю свою сторону бака с водой, после чего, не оглянувшись даже на Хаймека, исчезла так, словно его никогда не существовало на свете.

4

Весь сгорая от нетерпения, ждал Хаймек премьеры пьесы «Счастливая семья», в которой он играл одну из центральных ролей. Он исполнял роль сына. Матерью его была Сарина – женщина, на лице которой прожитые годы оставили свои несмываемые следы в виде темных чернильных пятен. Сарина всю себя самоотверженно отдавала строительству новой страны. В пьесе была одна сцена, в которой Сарина, склонив испачканную серебряной краской голову (что должно было изображать седину и тяжесть прожитых лет), говорила мужу, гладя голову Хаймека:

– Наш сын… ему выпадет счастье жить в стране победившего социализма…

– Да, – соглашался с ней отец. – Он станет инженером и построит электростанцию, которая осветит трудовому народу путь к новой жизни.

После этого он долго еще перечислял все подвиги, которые во имя будущего совершит Хаймек, не забывая уточнять, что произойдет все это благодаря мудрым указаниям руководителя страны.

С этим все было ясно. Неясно было только, что должен был делать отец, у которого был не один, а два сына? Один был послушный и прилежный Хаймек. Второго, задиру и хулигана, сбившегося с пути, играл Натан. Он непрерывно бунтовал, словно задался целью не так, так иначе сбросить с себя ярмо обязанностей по служению трудящимся своей страны и всего мира. Указывая на него, отец вопрошал представителя республиканского наркомобраза, сидевшего в первом ряду вместе с пани Сарой, саму пани Сару и всех зрителей, заполонивших зал:

– А с этим лентяем… с этой пустой головой – что мне делать с ним?

Сидевшие в первом, почетном ряду, смущенно переглядывались. Им было не совсем по себе. Откуда могли они знать сюжет пьесы, по которому спустя акт или полтора оказывалось, что все хорошее и достойное в этой семье будет связано с дерзким и решительным Натаном, а вовсе не с хорошим и послушным, но мягкотелым Хаймеком? Обитатели детдома, затаив дыхание, со сверкающими глазами следили за происходящим на сцене. Натан им нравился, Хаймек – нет. Хаймек же, в свою очередь, с трудом удерживался, чтобы не ударить Натана в ухо – с первой же минуты их появления в пьесе Натан исподтишка, но очень больно щипал Хаймека и давил его босую ногу своим ботинком так, что Хаймек поневоле кривился от боли. Представитель республиканского наркомобраза, тем не менее, восторженно шептал низко наклоняясь к декольте сидевшей рядом взволнованной пани Саре:

– Великолепно… великолепно! Вы только посмотрите… Настоящий соцреализм!

Юрек был первым, кто обратил внимание на мелкие пакости Натана. Но он сидел слишком далеко от сцены, чтобы хоть как-то защитить своего друга.

Действие, тем временем, не торопясь, катилось дальше, развиваясь по законам жанра и неся в детские души идеи всепобеждающего социализма. Отец семьи то и дело разражался длинными и зажигательными монологами, мать изо всех сил поддакивала главе семейства, и никто уже в атмосфере всеобщего воодушевления не обращал внимания на Хаймека, находившегося на сцене в виде неодушевленного предмета. Пани Сара своим наметанным глазом видела, как ботинок Натана раз за разом ударяет по обнаженной ступне Хаймека и молила всевышнего лишь об одном – чтобы этот новичок не испортил впечатление от постановки, внезапно расплакавшись или убежав со сцены.

Поддержка официального представителя власти, сидевшего слева от нее, значила для детдома очень много. Пани Сара в эту минуту не могла решить лишь один вопрос – сколько мешков кукурузы попросить у него для вечно голодных детей – два или все-таки четыре. «Только бы этот новенький не расплакался, – молила она небеса. – Все, что угодно, только не это».

И она уже хотела, привстав, пригрозить ему пальцем, как занавес дрогнул и, поехав, закрыл сцену, объявив тем самым, о конце первого действия.

Верный Юрек попробовал обратить всеобщее внимание на творящуюся несправедливость. «Это нечестно», – начинал он несколько раз, хватая то одного, то другого детдомовца за рукав. Но его никто не слушал. Все устремились на сцену, чтобы помочь актерам в смене костюмов и декораций перед вторым действием. Толпа поклонников окружила тем временем главных исполнителей. «Ты был великолепен, Натек, – услышал Хаймек. – Пани Сара очень гордится тобой».

О Хаймеке, похоже, все забыли. Он стоял в темном углу, скрытый от всех занавеской, и шептал, сжимая слабые кулаки и цедя сквозь зубы: «Ну, ты еще свое, гад, получишь!» Его роль в спектакле была закончена, никто в нем более не нуждался. Теперь и до самого конца главным героем станет Натан. Ибо сейчас начнется война. Голос за сценой возвестит об этом зрительному залу. «Фашистский зверь, – скажет этот голос, – нарушил границы нашей мирной страны»". Для Хаймека это были не просто слова. Закрыв глаза, он мог представить себе, как немецкие танки взламывают шлагбаум на Острове-Мазовецком. Вот так и выглядел прорыв фашистских танков на границе. Обломки деревянного шлагбаума, убитые пограничники, серо-зеленые танки с плоской башней, окутанные облаком копоти и пыли. Так это было и в жизни. Пьеса, как зеркало, отражала недавнее прошлое страны и людей, защищавших ее. События тех тяжелых дней докатились и до счастливой семьи. Отец уйдет на фронт добровольцем. Хаймек забросит учебу и забудет о мечте своего отца увидеть сына инженером. Он совершенно утратит волю к жизни, – поведает зрителям его мать, Сарина. Он будет просто ждать возвращения отца – сидеть и ждать. Потом с фронта придет письмо. В нем будет отцовская фотография. Черно-белая. На фотографии будет изображен худой человек в солдатской шинели, в обмотках на тощих ногах, с глазами, глубоко провалившимися в глазницы костлявого худого лица. Хаймек, который уже давно махнул рукой на инженерную специальность, будет целые дни проводить, уединившись в своей комнате, разглядывая фотографию отца, оставаясь глух к призывам матери.

– Ты эгоист, – так скажет, обращаясь к зрительному залу мать, размазывая по лицу лиловые чернильные слезы.

В этом месте Ицик должен был ударить поленом по дну жестяного ведра, что должно было означать гром пушек. Далее следовали световые эффекты – вспышки света, перемежающиеся темнотой и миганием красного фонаря. Среди этого чередования света и тьмы возникал почтальон, передававший матери продолговатый пакет. Извещение, ставшее тут же известным публике, гласило: «Ваш муж пал смертью храбрых, защищая советскую родину». Потрясенная Сарина повторяет вслух это сообщение несколько раз: «Пал смертью храбрых». Потом она долго сидит неподвижно, прижимая извещение к лицу. В зрительный зал снова и снова падают торжественные и скорбные слова: «Пал смертью храбрых…»

Теперь, наконец, доходит очередь и до Натана. Встряхивая чубом, вразвалочку выходит он на середину сцены. Выходит, чтобы, положив на плечо Сарины свою красивую смуглую руку, произнести страстный монолог.

В ожидании этой минуты, Хаймек начинает ехидно ухмыляться. У всеобщего любимца Натана не все на репетициях получалось с запоминанием текста. По правде говоря, он так ни разу и не осилил свой замечательный монолог. И Хаймек уверен, что через одну, максимум через две фразы, Натан запнется и замолчит.

Нельзя сказать, что Хаймек будет при этом слишком огорчен.

Все именно так и получается.

Натан произносит первую фразу и умолкает. Примерно с минуту он так и стоит – беззвучно, с открытым ртом. Пани Ребекка, которая сидит в первом ряду, делает попытку спасти ситуацию. Она жестикулирует, затем она громким шепотом пытается подсказать Натану текст. Тонкие губы ее изгибаются в бесполезном усилии.

Все тщетно. Натан ее не слышит. Он с отчаянием бросает умоляющий взгляд на пани Ребекку, на пани Сару и даже на сидящего рядом с ней ответственного товарища из наркомобраза. Перед спектаклем (Хаймек сам слышал это) пани Сара несколько раз напомнила Натану, что во время спектакля он должен почаще смотреть на именитого гостя. Это было очень важно – для всех. Не случайно ведь представитель республиканской власти оказался сидящим бок о бок с пани Сарой – еще до начала спектакля она приказала двум, специально назначенным для этого дежурным стеречь два места в середине первого ряда и никого на них не пускать. Но идея доверительного взгляда на человека из наркомата – идея этого тонкого маневра целиком принадлежала не менее тонкой пани Ребекке.

Теперь пани Ребекка изо всех сил старается помочь своему любимцу Натану. Но Натан, махнув рукой на текст, вдруг ни к селу ни к городу громыхает отсебятину. «Не волнуйся, мама!» – рубит он и при этом смотрит на пани Сару. Та в свою очередь скашивает глаз на представителя власти, который, похоже, ничего против подобной трактовки пьесы не имеет. Более того – если судить по довольной улыбке на его лице – он всем происходящим вполне удовлетворен.

Тем более не может он не оценить последней тирады, произносимой Натаном. А Натан дает клятву погибшему смертью героя отцу. Он обещает, что не посрамит его чести. После клятвы Натан, громко топая, удаляется за кулисы.

А Хаймек, потирая саднящее после щипков Натана бедро, спускается по боковым ступенькам со сцены. Из полумрака кулис появляется кудлатая, как у нестриженой овцы, голова Юрека. От него почему-то всегда веет уютом и пахнет от него, как от теленка. Оба друга садятся на пол.

– Чего бы ты хотел сейчас больше всего? – спрашивает Юрек.

– Больше всего в жизни, – честно отвечает Хаймек, – я хотел бы, чтобы с Натаном что-нибудь случилось. Чтобы он упал и сломал себе ногу. Или… просто умер. Как мои мама и папа.

Юрек покачал головой.

– Умер… Это вряд ли возможно, я думаю, – рассудительно говорит он. – Но организовать так, чтобы ему как следует намяли бока…

– Две порции завтрака, – называет Хаймек свою цену за удовольствие видеть побитого Натана, и его голос выдает тайную его мечту. И тут же ощущает на своей руке теплую руку Юрека.

– Вставай, – говорит Юрек. – Я знаю, как это сделать. Надо обратиться к Ною…

5

Ной был самым сильным воспитанником детского дома. Обычно он не принимал участия в мероприятиях, проводимых в праздники или в будни. «Все это ерунда», – так, несколько однообразно, отвечал он на все предложения, просьбы или приказы. Театральные постановки, музыка или хоровое пение – это было для других. Человеку нужно есть, человек должен работать. Если не первое и не второе – человек должен лежать в кровати и спать.

Переубедить его в этом не удалось до сих пор никому. Даже пани Ребекке. Хаймеку иногда казалось даже, что пани Ребекка чуть-чуть побаивается Ноя, которого, несмотря на его шестнадцать лет природа наделила такими могучими мышцами и такой силой, какую не часто можно было встретить и во взрослом человеке. О Ное говорили, что он легко может согнуть подкову и пробить своей головой кирпичную стену – и звучало это вполне правдоподобно. Хаймек никогда ничего подобного не видел и вполне был готов поверить и этому и еще большему. Всему. Ной был молчун и почти ни с кем не разговаривал (быть может, из-за легкого заикания), делая исключение только для ребят, проживавших с ним в одной комнате, с которыми он время от времени перебрасывался одним-двумя словами, да еще с одной девочкой из старшей группы по имени Белла. Ребят из средней группы, к которой принадлежал Натан, и, тем более младшей, в которую входил Хаймек, Ной не удостаивал даже взгляда. Это была такая мелюзга, что они не заслуживали никакого внимания. Если стайка таких ребят попадалась ему на пути, он шел прямо на них, как корабль, а они покорно расступались перед ним, опустив головы и стараясь не поднимать глаз.

Когда Юрек буквально втащил Хаймека в комнату старшей группы, где на кровати в позе уставшего после сражения Богатыря, раскинувшись, лежал Ной, у мальчика от испуга едва не отнимались ноги. Он уже ругал себя за всю эту затею и охотно отказался бы от посрамления Натана… но было уже поздно.

Юрек втолкнул его внутрь и сразу же Хаймек поймал внимательный взгляд Ноя, чуть приподнявшего от подушки свою кудрявую голову. Голова приподнялась медленно-медленно, словно нехотя – и этого времен мальчику было достаточно, чтобы оглядеться и придти в себя.Спальня для старших детдомовцев была меньше и красивее той комнаты, в которой спала мелкота. Здесь, изголовьем к стенке, забранные аккуратно заправленными чистыми одеялами стояло всего шестнадцать кроватей – по восемь у каждой стены, в то время, как в спальне младшей группы их было в два раза больше, не говоря уже о том, что на некоторых кроватях малышам приходилось спать по двое.

При виде Ноя Хаймек тихонечко шепнул Юреку:

– Он здесь…

– Это хорошо, – неуверенно ответил Юрек.

– Если он разозлится, он нас просто убьет…

Юрек только вздохнул. Отступать было поздно.

– Эй вы, козявки… – раздался с кровати полусонный голос силача. – Вы ошиблись дверью. А ну, чешите обратно.

Юрек, держа Хаймека за руку, обреченно продолжал двигаться к противоположному от двери углу спальни. Хаймек брел следом. Не доходя двух кроватей до берлоги Ноя, Юрек спросил:

– Ной… ты хочешь поесть?

Изумленный таким дурацким вопросом, Ной приподнялся на локтях и воззрился на Юрека своим здоровым глазом, в то время, как другой, сильно косивший, глядел куда-то совсем в другую сторону.

– Что ты сказал? – прорычал он.

Юрек запустил руку глубоко в пещеру своих штанов и, вытащив большой ломоть хлеба, протянул его Ною.

– Ты получишь еще четыре таких куска, если поможешь нам… в одном деле.

Ной был краток:

– Что за дело?

– Ты должен всыпать Натану. Он гад.

Ной, не торопясь, спустил на пол босые ступни, посмотрел сначала на одну ладонь, потом на другую, расчесал пальцами кудри, а потом поднял на двух мальчишек свои смотрящие в разные стороны глаза. Они предложили ему работу. А за выполнение работы предлагали расплатиться едой. Все было правильно.

– Сделаю, – сказал Ной, и честно получил задаток. А Юрек и Хаймек бегом вернулись в зрительный зал.

Он все еще был полон.

Поскольку Хаймек стоял, взгляд его, скользнув поверх стриженных голов детдомовцев, сразу уперся в стену затылков, принадлежавших гостям и воспитателям. Казалось, что на эти головы кто-то натянул парики. А может быть и лица этих взрослых людей были прикрыты масками? Коричневые косы пани Сары казались чалмой. Ее квадратные плечи невозможно было не узнать или спутать с чьими-нибудь другими. Изящная головка пани Ребекки тоже узнавалась легко. Хаймек вспомнил, как пани Ребекка учила детдомовцев правилам хорошего тона: «Мальчик всегда должен уступать свое место девочке. Юноша может поцеловать ей руку. Если у вас на тарелке мясное блюдо, нож держим в правой рук, вилку – в левой…»

Излагала пани Ребекка основы достойного поведения в культурном обществе. Хаймек очень любил слушать пани Ребекку на этих уроках. К сожалению, ему не представлялось возможности применить эти, вновь приобретенные знания на практике. Для одного он был еще слишком мал, для второго не было столовых приборов, для третьего – пожалуй, самого важного – отсутствовали мясные блюда. Но как приятно послушать человека, у которого все это когда-то было.

У пани Ребекки это было. Ее муж, актер еврейского театра в Варшаве, был расстрелян немцами почти что сразу. Детей у пани Ребекки не было, и всю свою нерастраченную любовь она отдала Натану. Со своего места Хаймеку было видно, как движется ее голова в такт словам, произносимым со сцены. На репетициях – и это Хаймек видел собственными глазами, пани Ребекка, не отводя от Натана глаз, повторяла вполголоса все его реплики и монологи. Да и после репетиции долгими часами помогала Натану как можно лучше выучить его роль наизусть, обучая его, сверх того, простейшим правилам поведения на сцене. «Никогда не поворачивайся к публике спиной», – без устали втолковывала она своему любимцу, не замечая, как на красивом лице Натана явно проступает скука.

Сейчас Хаймек мог разглядеть то, что творилось на сцене лишь через узкую щель, образовавшуюся между ухом пани Ребекки и щекой пана Зигмунда, заведовавшего детдомовским продскладом. Но даже найдя удобную точку, увидел лишь верхнюю половину туловища Натана – тот, взмахивая руками (довольно нелепо, по мнению Хаймека) произносил свою очередную речь. В чем именно состояла эта речь, Хаймек не понял – звуки доносились до него весьма неразборчиво.

– Говори, говори, – не без злорадства думал Хаймек. – Сколько бы ты ни говорил, а вечером Ной задаст тебе, как следует. Мало тебе не будет. А когда ты заплачешь – Ной добавит тебе еще. Чтобы ты запомнил навсегда – что это такое, когда тебя бьют…

Он закрыл глаза и ясно представил себе плачущего красавца Натана. «За что ты бьешь меня?» – рано или поздно спросит он Ноя. И тот, глядя на свои железные кулаки, ответит совершенно честно:

– За четыре порции хлеба на завтрак. Дело того стоит.

В эту ночь Хаймек не мог заснуть. Он сидел, прижавшись к спинке кровати и ждал возвращения Юрека. Если все произойдет так, как задумано, и Ной всыплет Натану, все должно измениться. Мира будет брать у Хаймека его порции хлеба и не станет больше делить их с Натаном. У пани Сары пропадет ее второй подбородок. Пани Ребекка начнет заучивать роли с ним, с Хаймеком, и перестанет делать это с Натаном. И – кто знает? – может быть, хоть когда-нибудь, к нему снова вернутся папа и мама…

И когда поздно ночью пришел к нему Юрек и сказал, что сам видел, как Натан лежит и плачет – Хаймек заплакал тоже. Справедливость существовала!

Он плакал, уткнувшись в подушку, время от времени вытирая слезы кулаком. А потом уснул. Счастливый.

Глава вторая

1

– Делаем газету! – радостно сообщил Хаймек, обращаясь к Антеку. Тот, прорычав что-то невнятное, не удосужился даже поднять голову от белого листа, на котором он в данную минуту тщательно вырисовывал польского орла с распростертыми крыльями, на фоне которого должны были появиться стихи и рассказы. Антек с головой ушел в процесс творчества, и Хаймек знал, что ответа ему скорее всего не дождаться, но его нетерпение объяснялось просто – он очень любил детдомовскую стенгазету и всегда ждал ее выхода с большим нетерпением.

Сейчас Антек работал над орлиным клювом.

– А рассказ Юзека будет?

И снова Антек даже не повернул голову в сторону Хаймека. Его зеленые глаза задумчиво разглядывали орла. Рука с карандашом застыла в воздухе, другой он опирался на подоконник.

– Красивый получается орел, – с отчаянием в голосе сказал Хаймек.

– У него нос, как у Ноя, – отозвался, наконец, художник.

Тут был намек на недавний разговор.

– У нас, – сказал тогда Антек, кивая в сторону бюста известного древнего грека по имени Перикл, – у нас, у арийцев, нос прямой. Вон, как у греков… А у вас…

– А у нас? – спокойно поинтересовался Ной.

В ответ Антек провел по изогнутому носу силача Ноя от лба до основания и вместо ответа хмыкнул. Лицо Ноя покраснело, кулаки сжались, и быть беде, если бы побледневший Антек не нашелся:

– А у вас носы, как у польского орла на гербе. Ты доволен?

Подумав немного, Ной кивнул, но еще до сих пор Антек был у него под подозрением. Ноя было лучше не дразнить.

Теперь, когда эта история чуть подзабылась, Антек снова мог позволить себе чуть-чуть посмеиваться. Посмеиваясь, он на всякий случай скашивал глаза – от этого бешенного Ноя можно было ожидать чего угодно и в любое время.

Орел оживал на глазах.

«ВПЕРЕД» – прочитал Хаймек название стенгазеты, выведенное на самом верху листа красивыми рельефными буквами.

Антек смотрел на орла. На Хаймека он так и не посмотрел. Да и зачем ему было смотреть на всякую мелюзгу. Сам Антек был уже совсем большим и заканчивал девятый класс – а это означало, что через год он окончит школу. Не в пример Ною, который вообще покончил с получением знаний, Антек был отличником. Да и вообще он во всем превосходил этого Ноя… за исключением силы. Он даже ругательств русских знал больше, чем Ной. Но если они пробовали, сцепившись ладонями и уперев локти пережимать один другого – через две секунды Ной без видимого усилия припечатывал руку Антека к столу. Как, впрочем, и любого другого детдомовца. И никакие школьные достижения ничего изменить здесь не могли.

Самолюбие Антека страдало день и ночь. Чтобы хоть как-то объяснить свои поражения, он рассказывал все, что секрет силы Ноя состоит в том, что тот все время держит руки в карманах и там тренирует свои пальцы.

С тем большей тщательностью относился Антек к обязанностям главного оформителя детдомовской газеты. Пусть-ка этот Ной попробует нарисовать хотя бы один орлиный коготь! Это ему не руки выламывать… Да и вообще – что взять с этого безбожника.

Сам Антек безбожником не был. Утром и вечером он молился пану Езусу и, стоя на коленях, исповедовался ему, говоря только правду. Не он один был таким – его девушка, по имени Аня, которая училась с ним в одном классе и которая любила ходить с Антеком рука в руке, переплетя пальцы, тоже молилась пану Езусу. И у Антека и у Ани изображение пана Езуса всегда висит на шее на тонкой серебряной цепочке. Вот и сейчас, когда Антек наклоняется над листом, чтобы почетче прорисовать орлиные загнутые когти, пан Езус свисает у него с шеи, и Хаймеку кажется, что пан Езус хочет поцеловать когти орла.

Ничего странного мальчик в этом не видит – когти и впрямь превосходные. Загнутые, острые, хищные. Прямо так и видно, как вонзаются они в свою добычу. Эти когти притягивают Хаймека, как магнит. Иногда, после того уже, как стенгазета уже висит на стене, он осторожно протягивает руку и дотрагивается до скрюченных пальцев птицы. Он представляет себе, как они сжимаются, удерживая добычу. Взгляд мальчика скользит дальше. Вот широкая, мощная, покрытая жесткими перьями грудь орла. А вот его клюв на развернувшейся гордо голове. Хорошо бы вознестись вместе с этим царем птиц ввысь. Прижаться к наполненному силой могучему телу. Почувствовать, как глубоко впиваются в твою плоть большие железные когти. Забыв о боли и о ранах, парить в вышине, ощущая, как кинжалы когтей все глубже вонзаются в твое тело. Вокруг тебя – безбрежность, внутри – пульсирует горячая кровь. Она пульсирует и бьется точно так же, как бьется она в теле орла. На твоей груди появляется легкий пух. Невесомый вначале, он грубеет, превращаясь в некое подобие рыцарской кольчуги. Твои пальцы удлиняются, равно как и ногти на них. Ты уже стал орлом или еще нет? Ваши сердца бьются в едином ритме. Горячая кровь одинаково наполняет ваши артерии. Голова человека-орла прижата к орлиной груди. Когти по-прежнему пронзают плоть, но боли совсем уже нет. Есть только тяжело пульсирующая теплота…

– Убирайся отсюда…

Это – пробуждение от грез, земля вместо небесной выси. Антек бросает в мальчика комок ваты, обсыпанный красным порошком, и злобно цедит сквозь зубы:

– Ну, ты… Слышал? Убирайся!

Пан Езус, вздрагивая, покачивается у Антека на груди. Интересно, что чувствует человек, когда на шее у него все время болтается пан Езус? Это как папины часы?

Папины часы, которые мама обменяла на хлеб.

Хаймек поднял вату, и рука его окрасилась в красный цвет. Он смотрел на нее, как зачарованный. А потом вдруг рассмеялся.

Антек, наклонив голову так, словно хотел его боднуть, и сжав кулаки, пошел на него. Теперь пан Езус, качавшийся на его шее, напоминал Хаймеку еврея в синагоге, читающего молитву. «Интересно, почему одни носят этот свой амулет снаружи, а другие – прямо у тела?», – подумал Хаймек, вспомнив Аню, у которой цепочка с Иисусом уходила в ложбинку между грудями.

«Спросить у Антека что-нибудь об Ане?…»

– А почему у Ани прыщи на лице? – вдруг, неожиданно для самого себя ляпнул Хаймек и в досаде прикусил свой язык. Почему он задал этот нелепый вопрос? Он, Хаим Онгейм, ученик пятого класса?

У Антека руки тоже были выпачканы красной краской. В эту минуту он разглядывает их. Услышав бестактный вопрос этого прилипчивого молокососа, Антек становится совершенно красным, но в этом случае красная краска здесь не при чем.

– Чтобы ты мог облизать их своим языком, дурак. Если дотянешься. Пошел вон!

2

Не только Хаймеку нравится стенгазета. Пани Ребекка тоже любит ее. В тот вечер она собрала вокруг себя своих воспитанников, и в их присутствии собственными руками сняла газету с крючка. Вглядываясь в текст своими близорукими глазам, она с удовольствием прочитала несколько заголовков. А под конец с благоговением стала рассматривать величественного красного орла. Она разглядывала его в несколько приемов: сначала просто так сквозь очки, потом сняв очки и приблизив лицо почти вплотную к рисунку, затем снова сквозь очки. Видно было, что этот символ польской государственности ей очень близок и дорог. Как уже упоминалось, ее мужем был актер еврейского театра. Может быть именно поэтому она говорила на таком красивом идише. Но так же легко говорила она и по-литовски, причем те, кто знал литовский, утверждали, что и на нем она говорит безо всякого акцента.

И все-таки всем иным языкам она предпочитала польский. Почему же? За его красоту и напевность, говорила она сама, а так же за то, что польский язык был исключительно богат шипящими звуками, как никакой другой. Вот такое объяснение – хотите верьте, хотите нет. И сейчас, снова сняв очки и едва ли не водя носом по бумаге, она начала вслух читать рассказ Юзека, то и дело останавливаясь, чтобы похвалить и текст и автора.

Похвала пани Ребекки вдвойне ценна для Юзека – ведь персонал детдома назначил пани Ребекку ответственной за пропагандистскую работу. А раз так – за ней последнее слово, какой автор будет потом отмечен премией жюри.

Юзек давно известен как один из лучших авторов стенгазеты. Ему принадлежат короткие, но яркие рассказы. Он пишет обо всем – и о том, что есть, и о том, что могло бы быть, и о том, чего быть никогда не может. В его рассказах – поля и леса, зима и лето, солнце и снег. Один раз он написал рассказ о матери с сыном, заблудившимся в лесу. От смерти спас их волк, который принес им в своей пасти добычу. А дорогу обратно помогла найти белка, перепрыгивая с ветки на ветку.

В свое время к Хаймеку и его маме в похожей ситуации никакой волк не пришел. Этот Юзек все выдумал. Но пани Ребекке его сочинения нравятся. При каждом удобном случае она хвалит Юзека:

– Большим писателем будет Юзек, – не устает повторять пани Ребекка. – Таким, как Генрих Сенкевич…

Будущий Генрих Сенкевич учится в восьмом классе. У него большие карие глаза, а шея такая короткая, что кажется, что голова посажена прямо на плечи. Не переставая, он жует черную резинку, которую он выменял на базаре за порцию хлеба. При этом он всегда готов засунуть в рот что-нибудь, что можно было бы еще пожевать.

Однажды, преодолев свой страх ученика младшего класса, Хаймек сказал ему:

– Юзек! Напиши что-нибудь о голодных детях. О таких, которым нечего есть. Об очень-очень голодных…

Юзек, словно он давно уже ожидал такого предложения, схватил Хаймека за руку и сказал ему взволнованным голосом:

– Идем. У меня есть такой рассказ. Рассказ о еде. Идем, я тебе его прочитаю. Я написал его, когда сам умирал от голода. Но пани Ребекка говорит, что он не подходит для газеты…

И он потянул Хаймека за собой в комнату для старших школьников, Сам по себе Хаймек никогда бы на это не решился, но сейчас он преодолел свой страх.

Юзек усадил Хаймека на свою кровать, вытащил из-под матраса серую тетрадку, вынул изо рта черную резину и начал:

«Жил-был мальчик. Он жил с папой и с мамой. А еще у него были сестра и брат. Каждое утро, перед тем, как папа уходил на работу, вся семья садилась и завтракала. Стол был накрыт белой скатертью, и мама подавала на тарелках белый хлеб, намазанный маслом, свежий творог, крутые яйца, а в конце завтрака все пили какао и ели пирог с яблоками. А когда подходило время обеда, они снова ели печеночный паштет с жареным луком, суп с яичной лапшой, жареных голубей, запивая компотом из персиков и заедая медовыми пряниками…»

В этом месте Хаймек не удержался и спросил Юзека, что такое «медовый пряник»? Прервав свое повествование, Юзек на мгновенье замолчал, бросил снова в рот свою жвачку и удивленно уставился на Хаймека, не знающего такой простой вещи. Потом он улыбнулся, но так ничего и не ответил, оставив Хаймека в неведении…

…Пани Ребекка решительно ткнула длинным худым пальцем в сторону Хаймека:

– Хаймек! Ты совсем не слушаешь. Тебе что, не нравится рассказ Юзека? Ах, если бы все вы умели писать так, как пишет он…

И рассказ потек дальше. В нем ребята резвились и бегали на лугу, раскрасневшись от подвижных игр. Скосив глаза на детдомовцев, сидевших вокруг, Хаймек увидел, как сверкали в полутьме глаза Натана, словно он тоже бегал там, на лугу, описанном пером Юзека. Алекс, слушая, нервничал и хрустел пальцами. Мира грызла ногти, а у Юрека нога сама по себе выбивала дробь. У всех был такой вид, словно они присутствовали на выступлении фокусника. После слов пани Ребекки некоторое время никто не шевелился.

Потом пришла очередь стихов Эллы Сироты.

– Это очень красивое стихотворение – предварила чтение стихов пани Ребекка.

И потекли плавные строки. Потекли одна за другой, складываясь в четверостишия, в которых всходило и заходило солнце, кончалась страда и завершалась уборка урожая, и усталая крестьянская семья собиралась в конце трудового дня вокруг чугуна с дымящимся картофелем…

– Просто Мария Конопницка, – без тени сомнения сказала в конце пани Ребекка. – Вот увидите – наша Элла повторит ее судьбу.

Сняв очки, растроганная пани Ребекка протерла мягким лоскутом стекла, снова надела оправу и, вернув стенгазету на крючок, подчеркнуто официальным голосом, словно стыдясь вырвавшегося чувства, сказала, обращаясь ко всем:

– А теперь – спокойной ночи…

3

После этого не раз и не два пытался Хаймек написать классное сочинение так, как это делал Юзек, но у него ничего не получалось. Очередная тема сочинения «Мой лучший друг» была написана учительницей на доске. И Хаймек писал:

«Был у меня друг. Самый лучший. Звали его Ваня. На лице – веселые веснушки. Он очень любил смеяться, этот Ваня. Смеялся и прыгал на одной ножке. Он очень мне нравился, и я хотел быть похожим на него. Мне не нравилось только, что он воровал на базаре. Он и меня пытался научить, как это делается. Но мне это не нравилось. Я боялся и, наверное, учился плохо именно поэтому.

Ваня всегда добивался того, что хотел. И делился со мной. Но не всегда. Иногда почему-то не делился. Как тогда, с червяками. Сейчас расскажу. Один раз он принес в ладони червяков. Их было много. И все они вились и вертелись в глубокой ране на Ваниной руке. Возле среднего пальца. Рана была прикрыта черной от грязи тряпкой, и сначала Ваня не хотел показывать мне червяков. Но я очень просил его. И он убрал тряпку. Рана была очень красная и плохо пахла, а червяки были белые-пребелые. У них не было глаз, поэтому они карабкались один на другого. Как щенки, которые только что родились, объяснил мне Ваня. Я никогда еще не видел таких щенков. Я показал на червяков и спросил – не щекочутся? А он ответил – еще как! Сказал и дунул на них. А мне стало завидно. Вот если бы я тоже мог дунуть на своих червяков. Я думал, что они запачкаются от тряпки, но они все время оставались белыми и чистыми. Они все время окунались в кровь, что была в ране. Может быть поэтому они и оставались такими белыми. Я очень хотел попросить у Вани несколько червяков, но потом не стал, потому что Ваня мне все равно бы их не дал. Потому что это были его червяки.

Но все равно – Ваня был все это время моим самым лучшим другом».

Когда учительница закончила читать сочинение Хаймека, ее лицо почему-то побледнело, и она сказала на весь класс, отчеканивая слова:

– Какая гадость! Еще раз напишешь что-либо подобное – выгоню из класса!

Хаймек не понял, что ее так расстроило, но на всякий случай дал ей честное слово, что о червяках в ране больше он писать не будет. И обрадовался, когда в следующий раз та же учительница предложила написать сочинение, употребив следующие слова: «поле… крестьянин… плуг… солнце и птицы…» Объяснив задание, учительница посмотрела на Хаймека взглядом, которого он, по правде говоря, не понял. Но ему показалось, что был этот взгляд довольно грустным.

Когда Хаймек на этот раз взялся за ручку, перед его глазами то и дело всплывало лицо учительницы. Но затем работа захватила его.

«Птицы разбудили меня», – так начал он и надолго задумался. Затем продолжил:

«Сегодня утром я пойду пахать. С папой. Папа сильный. У него сильные руки. Он будет держать этими руками плуг. А я буду вести лошадь. Я буду держать ее за вожжи. Как хорошо пахать вместе с папой осеннее поле. Солнце глядит на меня сверху улыбающимися лучами. Оно как будто говорит – вставай, лентяй, поднимайся! Я спрыгнул с моей лежанки на пол. Папа уже был готов, потому что мы всегда спим в одежде. Еще потому, что пол ночью холодный. И на земле Ташкент ночью пол тоже холодный. А председатель колхоза сказал маме, что ничего, мы привыкнем. Папа взял мотыгу, а я цапку. Я хотел поменяться с папой, потому что мотыга тяжелая, а папа, когда работает, харкает кровью. У нас вместо плуга оказалась мотыга, а вместо вожжей – цапка. А кровь – это вместо пота.

Раз мы работаем на земле, значит мой папа – крестьянин. Когда мы пашем, вокруг нас всегда много птиц. Некоторые из птиц сидят на деревьях, а на поле налетают вороны. Правда вороны – это тоже птицы. Они идут за нами и важно переваливаются со стороны в сторону. Они похожи на буржуев. Они клюют перевернутые комья. Я не знаю, что они там клюют. Может быть капли папиной крови, может быть воду из моих волдырей. Я бросил в них комком земли, но не попал. Я хотел, чтобы солнце светило не так ярко, но оно светило по-прежнему. В полдень я нашел человеческий череп. Солнце тут же стало отражаться от его поверхности. Вороны вдруг испугались чего-то и взмыли в воздух. Они громко и противно каркали.. Кар-р-р… кар-р… ка-ар-рр… – так каркали они.

– Где ты читал что-нибудь подобное? – спросила Хаймека учительница и ее старое лицо было исполнено грусти. Но упрека в нем не было.

– Нигде, – ответил мальчик, замирая оттого, что привлек к себе внимание. Сидящие в классе смотрели на него с неприязнью.

– Война ведь скоро закончится, – сказала учительница, поправляя выцветший пучок волос на затылке.

– Закончится, – эхом повторил за ней Хаймек.

– Если так… почему же ты пишешь такое?

Мальчик пожал плечами.

– Ты всегда будешь человеком войны…

Хаймек замотал головой.

– Нет, – сказал он. – Нет.

– Да, – печально сказала учительница, не обращая внимания на возражение мальчика. – Да, – повторила она, и голос ее перестал быть печальным. Теперь он стал резким. Почему? Почему она сейчас почти что кричала на него?

– Да! Да! Да! Потому что ты любишь… это… Поле с человеческими черепами. Ты не можешь забыть разрывы бомб! Нет?

Она уже задыхалась.

– Ты любишь это… тебе нравятся крики… стоны… и кровь… Кровь! Людская кровь! О, боже!..

Она бурно разрыдалась и стала вытирать глаза желтой тряпкой, от которой почему-то разило нафталином.

– Я… не люблю это… – сказал Хаймек, сдерживая слезы.

Он посмотрел на одноклассников, ища у них поддержки, но увидел лишь головы, склонившиеся над учебниками, в которых говорилось о подвигах и геройстве. Учительница убрала тряпку в глубокий карман и сказала тихим, но жестким голосом:

– Больше так не пиши.

– Но ведь это правда, – невольно вырвалось у мальчика. Это произошло помимо его воли.

– Но кроме этого есть ведь еще и другое.

– Я… этого не знаю… Другого.

– Ты что, никогда не видел настоящих крестьян, которые по-настоящему пашут поле?

– Нет, – виновато сказал Хаймек. – Я только видел, как папа роет землю мотыгой. А в ямку от мотыги он сплевывал из горла кровь.

– Опять кровь! – горестно вскричала учительница. – Опять кровь!

Прозвеневший звонок прервал их разговор. Когда Хаймек поднялся, чтобы вместе со всеми выйти на перемену, учительница знаком велела ему остаться. Она усадила его напротив себя на переднюю парту и, как бы продолжая прерванный спор, начала доверительным голосом:

– Правда… Не о всякой правде нужно писать. У тебя хватает и ума и воображения. Ты в состоянии писать и о других вещах… красивых… Возьми, к примеру, Юзека. Он старается писать красивые рассказы.

Хаймек сидел, опустив голову.

– Да, – сказал он, наконец. – И я тоже… хотел бы написать так…

– Ты, Хаим, уже в пятом классе. В твоем возрасте мальчик должен кое-что уже соображать.

Хаймек спросил с надеждой:

– А что нужно, чтобы научиться писать сочинения так, как Юзек? Красиво?

Спросил – и увидел, что из этого может получиться. Вот он, Хаймек, написал самое лучшее из всех сочинение. Вслед за этим при всеобщем стечении народа его вызывают на сцену, чтобы он сам это сочинение прочитал – как Антек. После чего тот же Антек собственноручно перепишет этот рассказ в стенгазету своим красивым почерком. Перед его носом на парте был рисунок, вырезанный перочинным ножиком: разрушенный взрывом дом, окутанный клубами дыма. Он закрыл рисунок ладонью и заставил себя сосредоточиться.

– Мы попробуем прямо сейчас, – с энтузиазмом говорила учительница, поставив локти на стол и переплетая пальцы. – Закрой глаза. Вот так. Сейчас я скажу тебе два слова, а ты представь себе красивую и спокойную идиллическую картину.

Хаймек не вполне понял значение слова «идиллическая», но настроился решительно.

– Я попробую, – твердо сказал он.

Что бы это слово ни значило, он напишет, как написал бы Юзек. Он закрыл глаза, и сквозь сомкнутые ресницы увидел красные и золотистые сполохи, окружавшие его потоками крови.

– Солнце и мухи, – издалека донесся до него голос учительницы. И тогда Хаймек увидел. Шия-попрошайка. Вот он стоит в арке ворот, привалившись к стене. Мертвый. Солнце. Жара. От распухшего тела Шии идет сладковатый и тошнотворный запах. И мухи. Особенно одна, большая и зеленая, неутомимо летает вокруг застывшего лица, и ее прозрачные крылья отливают на солнце изумрудным блеском.

– Не надо… про мух… – просит мальчик.

– Ну, хорошо, – соглашается учительница. – Тогда вот тебе совершенно нейтральная тема – мальчик в комнате.

Снова незнакомое слово – «нейтральная». Ладно. Тут Хаймек увидел комнату. Комнату с глухими стенами. В комнате никого нет. Никого? В комнате есть мальчик. И не только он. В комнате есть еще пес, вооруженный палкой. Он преследует мальчика. Не видно ничего, кроме двух голых пяток, то пропадающих, то возникающих из тени. И палки. Мальчик, спасаясь от ударов, мечется среди глухих стен и не находит выхода. И всякий раз, когда он останавливается, чтобы обследовать стену, и выскочить наружу, пес изо всех сил бьет его палкой, зажатой в лапе.

Все это он рассказывает учительнице.

Сердито хлопнув ладонью по столу, та говорит Хаймеку:

– Ну, хватит… Иди уже отсюда, старый пессимист…

Хаймек тяжело поднимается из-за парты. Он страшно устал и очень зол на себя. Как назвала его учительница напоследок? Старым пессимистом? Надо узнать, что это все означает. Во всяком случае хорошо, что Мира не слышала ее.

Глава третья

1

Хаймеку очень нравилось ходить в школу в компании таких же, как он, детдомовцев. Никакого сравнения с тем, если приходится выходить из ворот детдома одному – ну, просто никакого сравнения. Когда ты оказываешься один в Нарциссовом переулке, что граничит с главной улицей. Тут уж надо глядеть в оба и держать ушки на макушке, если не хочешь внезапно столкнуться нос к носу с тремя-четырьмя дюжими парнями из ремесленного училища, «ремесла», тех еще гадов. Это у них у всех коричневые жесткие ремни, которые так удобно во время драки наматывать на кулак, ремни, которые к тому же заканчиваются латунными тяжелыми бляхами с выдавленными на них двумя буквами – РУ. Встреча с этими пацанами может, в зависимости от их настроения и твоего счастья, закончиться всяко. Могут с тебя, к примеру, снять рубашку и ботинки с тем, чтобы через час продать их на базаре. Могут просто наподдавать подзатыльников. А есть и такие, что… Одним словом, с самого начала между детдомовцами-«поляками» и местным «ремеслом» существовала такая глубокая вражда, что, казалось, нет никакой возможности когда-либо положить ей конец. Это было тем более удивительно, что и в ремесленном училище и в детдоме контингент был, по сути , один и тот же – сироты, несчастные дети, в результате кровавой войны лишившиеся родителей. А вот нате ж вам… «Я этого не могу понять, – говорила в узком кругу тонкая пани Ребекка, голосом, исполненным искреннего удивления. – Разве не существует в этом мире такого явления, как братство сирот?»

Если бы пани Ребекка задала этот вопрос учившемуся в пятом классе Хаймеку, он сказал бы ей совершенно убежденно, что ничего похожего на братство сирот в этом мире не существует. Возможно существовало братство Натана и Алекса, Хаймека и Юрека… да и то, если говорить честно, даже между ними не все и не всегда идет гладко. А уж братство с разбойными пацанами из РУ… Эти сомнения, похоже, время от времени приходили в голову и самой пани Ребекке, потому что несколькими днями позднее, на уроке, заложив длинный тонкий палец вместо закладки меж страницами какой-то толстой книги она сказала вдруг:

– Если задуматься, то у этих ребят из РУ есть несколько довольно сильных доводов, чтобы драться с вами. Во-первых, довод национальный: они русские, вы – поляки, не говоря уже о том, что большинство из вас – польские евреи. Второе – это доводы классовые: они работают, а вы учитесь. И еще, о чем так ясно написано вот в этой книге – сирота никогда не забывает о том, что он лишился родителей и использует любой повод для того, чтобы отомстить за это окружающему миру, который оказался к нему так жесток и который он потому ненавидит…

«Так вот в чем дело…» – открылось вдруг Хаймеку. Теперь ему стало ясно, почему его так не любит Натан и почему сам он, Хаймек, так не любит Натана. Натан ненавидит весь свет потому, что он остался без родителей. И поэтому бьет Хаймека. А Хаймек за это ненавидит Натана. Но тогда почему же Натан никогда не пытается побить Ноя или Антека? Ответ пришел сам собой – потому, что они сильные. Интересно, что написано по этому поводу в толстой книге пани Ребекки?

Хаймеку очень хотелось спросить ее об этом, но тут пани Ребекка подняла голову и подвела черту: ненависть и вражду надо искоренить раз и навсегда. Сироты всего мира должны протянуть друг другу руки и объединиться…

А пока этого не произошло, детдомовцы предпочитали ходить в школу не поодиночке, а тесной гурьбой. Строились попарно, глядя в затылок друг другу, одетые одинаково, зимой – в длинные шерстяные брюки, заправленные в голенища сапог, и в короткие шерстяные полупальто с ранцами на спине, всегда в сопровождении воспитателя которым чаще других оказывался – на всякий случай – здоровенный пан Дальтон, фронтовик, недавний зенитчик, раненный во время одного из налетов. Пан Дальтон был мужчина бравый и храбрости ему было не занимать – не даром, будучи гражданином Польши и освобожденным потому от призыва в ряды Красной Армии, он добровольно явился на призывной пункт и на фронте проявил себя столь геройски, что лишь благодаря неблагоприятному стечению обстоятельств не был он представлен к званию Героя Советского Союза – так, по крайней мере, выглядело все это дело во взволнованном пересказе тонкой пани Ребекки, голос которой при этом дрожал и взгляд увлажнялся. Пан Дальтон определенно ей нравился, несмотря на свой очень низкий рост и уже вполне заметную лысину. Глядя на его мощное тело, открытое мужественное лицо и крепкую шею, ее вполне можно было понять.

Он был очень решителен, пан Дальтон, когда, посверкивая своими маленькими, черными, глубоко посаженными глазками артиллериста, зорко оглядывал построившихся в колонну детдомовцев и без лишних слов хрипло командовал:

– Нале-во! Вперед шагом… марш!

Это всем нравилось, и Хаймек не был исключением. По команде: «Марш!» левая нога всей группы дружно начинала движение, печатая шаг. Тот, кто командует группой, четко считает: «Ать-два, ать-два!» Приближающиеся ворота широко распахиваются, точно боясь, что в противном случае они будут просто сметены. Ать-два! Колонна детдомовцев грозно движется вперед. Тонкие подошвы, к сожалению, заставляют уменьшать силу удара ноги. И, тем не менее, старший группы четко скандирует команды. «Ать-два, ать-два! Левой! Левой!» Здорово! Плевать, что ногам больно – что такое эта боль против общего сознания – земля трясется в Нарциссовом переулке, когда по нему движется команда парней из детского дома для польских сирот! Эй, вы, храбрецы из РУ! Где вы? Куда исчезли? Боитесь высунуть нос? Инструктор по строевой подготовке не раз говорил им – птицу видно по полету, солдата – по выправке. Левой! Левой! Ать-два, левой!

Часто во время подобных проходов перед мысленным взором Хаймека вставал незабываемый образ военного инструктора: обритая наголо голова, крепкие ноги в сияющих ваксой хромовых сапогах, в которые заправлены шикарные кавалерийские галифе с красными лампасами. Вот у кого стоило поучиться тому, как чеканить шаг! Нога в сапоге гордо взмывает вверх, принимая почти горизонтальное положение, носок оттянут, можно разглядеть даже мощный каблук, подбитый чуть стертой подковой. Это не нога, это целое сооружение, призванное продемонстрировать и навсегда запечатлеть в детской памяти, что такое настоящее «ЛЕВОЙ!» И Хаймек, не менее других восхищенный этим зрелищем, дает себе слово, что при первой же возможности купит себе точно такие же сапоги; имея их, можно смело ходить хоть по Нарциссовому переулку, хоть где, не боясь никого. Включая Натана…

Уточнение. Пан Дальтон не пользуется командой «левой-правой»… Он тоже задает ритм движения, но добивается этого при помощи свистка. Вот именно. Это тоже действует хорошо, хотя поначалу выглядит непривычно. В жилах у Хаймека кровь бьется в ритме чеканного шага. Двигаясь в общих рядах, отбивая шаг, Хаймек нет-нет да и бросит взгляд в сторону Нарциссового переулка – может быть злые пацаны из «ремесла» все-таки дерзнут встать им поперек дороги? Да нет, ни одного смельчака не видно. Что и понятно – такая колонна детдомовцев в едином порыве смела бы со своего пути таких храбрецов и втоптала бы их в пыль. Ибо идущим единой массой не страшны никакие преграды. И здесь Хаймеку приходят на ум четкие прямоугольники немцев, шагающих по городской площади.

Как давно это было…

Иногда вместо пана Дальтона колонну детдомовцев сопровождала пани Ребекка. При одном условии: если замыкать колонну будет силач Ной, имевший при себе увесистую суковатую дубинку, очень похожую на палицу. Ной всегда шел последним и шел один. Шел, как хотел. Не то, что в общем строю – левой! правой! – не мог и не хотел он ходить, но даже и просто в паре с кем бы то ни было. Он никогда не отказывался сопровождать малышей, но только без этих дурацких, по его мнению, «ать-два!» Переубеждать его было абсолютно бесполезно. Он стоял на своем, как скала, твердя лениво одно и то же: «Я могу сопровождать малышей хоть круглый год. Но «ать-два» – это мне не нужно».

В конце концов его оставили в покое. И теперь можно было довольно часто наблюдать такую картину: пани Ребекка идет с группой и, подражая пану Дальтону, свистит в свой свисток, а шествие замыкает совершенно довольный и шагающий не в ногу Ной, небрежно опираясь на свою дубину. Иногда, неведомо откуда, в воздух взмывает камень и падает на чью-нибудь спину или даже голову, но кого это может напугать или остановить? Слава Богу, никто еще за все время не ранен серьезно. Только Ной в таких случаях обычно чуть замедляет шаг и зорко осматривает окрестности в поисках затаившегося врага. Не позавидуешь тому, кого он высмотрит. О Ное давно уже в округе ходят легенды и самые отъявленные силачи и забияки из «ремесла» не рискуют бросить ему вызов. В это трудно поверить, но даже когда Ной – один – возвращается в детский дом, никто не рискует не то, чтобы напасть на него, но даже просто задеть.

Отыгрываются, обычно, на других.

2

Так, в один, далеко не прекрасный день, не повезло и Хаймеку, когда он, вместе со Збышеком, пошел окунуться в зеленую воду хауза – огромного искусственного пруда неподалеку от летнего лагеря. Их подстерегли сразу четверо ремесленников. Пани Ребекка несколько раз просила всех ребят не выходить поодиночке за пределы яблоневого сада, где они жили. Хаймек и не выходил, но на этот раз Збышек его уговорил.

Збышек – новый друг Хаймека. Сдружились они только в этом году на почве общей любви к польской истории и ее героям. Историю Польши преподавала детдомовцам пани Зельда. Голос ее трепетал от воодушевления, едва разговор заходил о героических деяниях былых и далеких времен. Правда, говоря о королях Польши, пани Зельда нет-нет да и приведет пример из истории древней Иудеи, упоминая имена царей Израиля. Часто Хаймек испытывал истинное наслаждение, видя, как заливается краской тонкое лицо Збышка. «Болеслав был отважным воином, и потому вошел в историю под именем Болеслава Храброго, удостоившись чести стать первым коронованным владыкой Польши, – звенит от напряжения голос пани Зельды. – Случилось это в тысяча двадцать четвертом году. Интересно, что в том же, тысяча двадцать четвертом году, только до нашей эры, был избран царем Израиля Саул. Таким образом получается, что он пришел к власти ровно за две тысячи сорок восемь лет до храброго короля Польши Болеслава».

«Вот так-то», – с гордостью думает про себя Хаймек.

– И почему это ваша пани Зельда все время тычет нам в нос ваших еврейских царей!– возмущенно негодует на перемене Збышек. Хаймек, уловив в его голосе неподдельную досаду, с трудом подавляет в себе веселье. По всему видно, что исторические факты глубоко задевают его нового друга. Но уж это-то было Хаймеку совершенно понятно. Збышек был настоящим поляком. И чувствовал себя именно поляком, а не каким-то там польским евреем. Каковую разницу никогда не уставал подчеркивать. Но что толковать и за что осуждать Збышка, если и сам Хаймек предпочитал Болеслава Храброго любым еврейским царям. Ведь не случайно же в учебнике истории царь Саул упоминался двумя строчками, а королю Болеславу были отведены целых четыре – и не строчки, а страницы! Словно воочию, своими глазами видел Хаймек короля Болеслава: вот он сидит на своем черном в серых яблоках коне, в одной руке держа щит, а в другой – длинное и острое копье. Так выглядел герой польской истории во время знаменитого штурма Киева, когда Болеслав первым ворвался на крепостную стену. И уж там-то он развернулся!..

Здесь Хаймеку вспомнились другие герои совсем другой истории. Поспешив найти Збышека, Хаймек с гордостью сообщил ему:

– А знаешь… и у евреев были такие же герои, как король Болеслав.

Збышек недоверчиво глядел на него своими серыми глазами, покачивая головой.

– И кто же это был?

– Их звали Шимон и Левий, – выпалил Хаймек. – Точно. Однажды они перебили жителей целого города…

Збышек ему явно не верил. Но ведь Хаймек все это не выдумал! Эти имена застряли у него в памяти еще со времен хедера, когда он изо дня в день под руководством ребе изучал прилежно Тору. Раввин говорил им об этом, зная священную книгу наизусть. Эти двое проникли в город Сихем (теперь он называется Шхем) и всем перерезали глотки. Они были безжалостны и неукротимы настолько, что даже собственный их отец, благочестивый Иаков, проклял их поступок в следующих словах: «Проклят гнев их (так дословно сказал Иаков), ибо жесток». И… несмотря на все это, отец втайне гордился отвагой своих буйных сыновей.

– Гордился? – с презрением сказал Збышек. – Чем тут можно гордиться? За что эти твои герои погубили столько народа?

– За то, – объяснил начитанный Хаймек – что в этом городе обидели их родную сестру, Дину, вот за что. Они, Шимон и Левий, просто отомстили этим фашистам. А ты как думал? Они будут нас мучить… как немцы (тут Хаймек вспомнил, как начищенные сапоги били папу), а мы значит, должны молчать? Ну почему не было тогда у Хаймека ни меча, ни автомата! Он поступил бы тогда точно так же, как свирепые братья-близнецы Шимон и Левий.

– Не говоря уже о том, – добавил Хаймек очень веский, по его мнению аргумент, – что все немцы не обрезаны.

Збышек, все еще полный недоверия к выдумкам этого фантазера Хаймека, пожал плечами.

– Что-то не слышал я раньше никогда об этих твоих героях, – бросил он. – И вообще… какие могут быть герои у евреев?

– То-то сам ты герой!

– А ты? Может, ты герой!

– Да ты… ты сам…

Они спорили и кричали друг на друга, стоя по колено в зеленой от ряски воде хауза, когда яростный собачий лай заставил их вздрогнуть и замолчать. Парень явно из рабочей слободки держал поводок в руках и зло глядел на них, а потом крикнул:

– Эй, вы… там! А ну, убирайтесь отсюда!

Собака тем временем своим волчьим носом копалась в их одежде. И тут появились еще парни. Откуда они были – гадать не приходилось: у всех были ремни с пряжками и буквами РУ, выдавленными на тусклой латуни.

Хаймек ушел под воду по самую шею. С берега в уши ему ударил грубый голос:

– Э! Да это же паны еврейчики! Нашли место, куда мочиться! Совести у вас нет… Быстро выбирайтесь! Слышали!

Голос этот принадлежал самому высокому из парней.

– Я не еврейчик, – поспешил сообщить Збышек. – Меня зовут Збигнев. Збых. И я – поляк. А еврейчик – он кивнул в сторону Хаймека – еврейчик он.

Почувствовав, видимо, неловкость за свое, столь явное предательство, он обратился к ремесленникам:

– Может, вы отстанете от нас… мы тогда быстро выйдем…

– Вы и входить-то не должны были, – непреклонно ответил высокий и чуть приспустил собаку с поводка. Пес дернулся к воде.

– Давай выходить, – шепнул Хаймеку Збышек. – Может обойдется…

Но в прохладной воде было так хорошо. А на берегу их ожидали эти…

– Давай останемся, – предложил Хаймек. – Думаешь, они из-за нас полезут в воду? Может они и плавать-то не умеют…

Но высокий уже начал раздеваться, и Збышек схватил Хаймека за руку.

– Мы успеем… убежать. Давай, пошли…

Шаг за шагом они стали продвигаться к берегу. Когда вода стала покрывать им только щиколотки, они услышали удивленный свист, а вслед за этим насмешливый гогот:

– Вы только посмотрите… вот этот… действительно, обрезанный еврейчик!

Голые, словно только что появившиеся на свет из материнского чрева, мальчики стояли на берегу под ярким полуденным солнцем. Збышек победным движением поднял свою светловолосую голову, в то время, как Хаймек прикрывал низ живота ладонями.

– Эй! – крикнул высокий заводила. – Зачем тебе отрезали… это?

Хаймек почувствовал, как краска заливает ему лицо. Не отвечая, он бросился к своей одежде. Слова обиды и гнева застряли у него в горле тяжелым и горячим комком.

– Дайте нам одеться и мы уходим, – сказал Збышек.

Чуть поколебавшись, парни посторонились. Дрожащими руками Хаймек натянул свои штаны цвета хаки, сунул ноги в кирзовые сапоги и быстро продел голову сквозь ворот коричневой рубашки, подпоясавшись тонким ремешком. Только после этого он почувствовал себя вполне защищенным. Набрав полную грудь воздуха, он обрушил на обидчиков поток всех известных ему ругательств.

– Ублюдки! – срывающимся высоким голосом кричал он, едва не плача от унижения. – Сукины дети! Жулики… базарные попрошайки! Вы…вы… только и можете, что пугать людей своей дурацкой собакой…

Не в силах сдержать распиравшее его бешенство, он схватил из-под ног увесистый обломок кирпича. Ох, и въедет он сейчас этому высокому… прямо по яйцам…

Остановило его только злобное рычание собаки…

– Ты, похоже, и вправду вообразил себя древним еврейским героем, – укорил его Збышек, утягивая за собой подальше от злополучного места. – Идем уж, ты, герой…

– Я не герой, – с горечью ответил Хаймек. – Потому что я… испугался… Но вот Шимон и Левий… они бы не испугались. И вот они-то и были настоящими героями.

Глава четвертая

1

Хаймек заслуженно завоевал право на участие в соревнованиях по ругательствам и своего места не собирался уступать никому. Само соревнование должно было состояться этой ночью, но уже за несколько дней до волнующего события в жизни детдома, разговоров было только о нем. Звездами и заведомыми фаворитами были Антек и Ной. Хаймек тоже готовился к битве и каждая клеточка его тела трепетала в ожидании схватки. Вечером, после того, как был погашен свет, бойцы собрались вокруг кровати Ноя. Эта именно ночь была выбрана не случайно – холодный дождь вот уже которые сутки хлестал вовсю – а это на все сто процентов гарантировало, что пани Ребекка не нагрянет с внезапной проверкой. Две свечи, поставленные на деревянный ящик, освещали поле ристалища, четко обрисовывая тех, кто стоял в первых рядах и отбрасывая в темноту размытые тени последних. Честный жребий определил того, кому предстояло открывать турнир. Его условия были тяжелы, но просты и понятны: на каждое ругательство соперник должен был выдать точно такое же по силе, но только в рифму с первым. После обмена первыми ударами справедливости ради противники менялись местами – и так, до полной победы одного из них. Проигравший выбывал, а победитель выходил в следующий круг, и так до финала. Победитель финала получал официальный титул чемпиона детдома по ругательствам на целый год и половину утренней порции хлеба от каждого из участников и зрителей.

Как и ожидалось, в финале встретились Антек и Ной. О, это была битва гигантов!

У Хаймека, как и у любого другого образованного детдомовца всегда была на языке наготове пара-другая рифмованных ругательств… но то, что ему довелось услышать в последнем поединке, буквально потрясло его – и, можно смело предположить, не только его. Он даже вообразить себе не мог, что нечто подобное существует! Ной был как всегда великолепен… но этой ночью Антек превзошел его! На пути к финалу им были повержены такие мастера своего дела, как Натан и Збышек, Юрек и Юзек, не говоря уже о самом Хаймеке. И вот теперь настала очередь Ноя испить чашу поражения.

Антек был неудержим. Он рифмовал без всякого видимого усилия. Это была поистине высококлассная работа. Антек стоял, как артист, скрестив на груди руки и устремив рассеянный взгляд в потолок, словно именно там, в колеблющихся тенях были для него кем-то написаны все ответы.

Ной вначале держался, как всегда, уверенно и спокойно. Оглядывая здоровым глазом окружавших его болельщиков, он чуть лениво улыбался одной половиной рта и говорил медленно и веско. На мгновенный ответ Антека следовало новое ругательство, которое в свою очередь тут же парировалось Антеком, и парировалось блестяще. Так продолжалось долго, очень долго, пока Хаймек вдруг не заметил, что, несмотря на холод, которым веяло от глиняных стен, на лице Ноя стали явственно выступать капельки пота. И хотя усмешка его стала еще более кривой, прежней непоколебимой уверенности в ней уже больше не было. Напряжение этого позднего вечера было для Ноя слишком сильным. Второй глаз его косил все сильней и сильней, а лоб прорезали глубокие и скорбные морщины.

Выбывшие из игры бойцы разбились теперь на два противоборствующих лагеря и возгласами поддержки, подмигиваниями, осторожными подсказками старались, как могли, подбодрить своих фаворитов. Атмосфера постепенно начала накаляться. Круг становился все теснее, кулаки сжимались, а мышцы напрягались, готовые в любую минуту отразить нападение противной стороны. Все глаза поочередно смотрели то на Антека, то на Ноя, как если бы они обменивались ударами на теннисной площадке. Кое у кого кончик языка непрерывно облизывал пересохшие от волнения губы, От учащенного дыхания десятков зрителей воздух стал таким плотным, что его впору было резать ножом, да и само это дыхание давно уже стало хриплым, заглушая становившиеся все более редкими подсказки и выкрики. Пахло догорающими фитилями и расплавленным парафином свечей.

Только Антек и Ной в пылу схватки, казалось, ничего не замечали. Поочередно они то отражали, то, в свою очередь, наносили удары, и зрителям казалось, что силы этих двоих поистине безграничны.

Разумеется, что симпатии Хаймека были отданы Ною. Но и он не мог не отдать должного Антеку, чьи молниеносные и остроумные ответы почти полностью нейтрализовали непреклонную, хотя, увы, тяжеловесную мощь первого силача и ругателя детдома. Помимо своей воли Хаймек поставил себя на место заметно уставшего от непривычной и длительной умственной работы Ноя и без слов посылал ему поддерживающие сигналы в виде смелых и неожиданных рифм, которые – услышь их Ной – свели бы к минимуму достижения светловолосого стремительного Антека. Но правила запрещали любые формы вмешательства в поединок, и Хаймеку оставалось только сострадать Ною и страдать самому, переживая за своего любимца.

Ной проигрывал. Внезапно голос его сел, Некоторое время он еще пытался дохрипеть последнюю фразу, но потом осекшись, умолк и бессильно опустил могучие руки. Последнее ругательство Антека победно реяло в нестерпимо душном воздухе, и в мире уже не было силы, способной в последний раз ответить ударом на этот удар.

2

Хаймек знал, что прощенья ему не будет. Доносчиков не прощают, и пощады ему ждать не приходится. Самый большой проступок – это донос. Хуже предательства. И наказание за это одно – «темная». Для тех, кто не знает: «темная» – это когда провинившегося бьют всем скопом, предварительно накинув на него одеяло. Чтобы не видел, кто бьет. А бить должны все. Кто чем: свернутыми в тугую трубку полотенцами, подушками, кулаками и даже ногами. Можно избивать до полусмерти. До смерти – нельзя.

Таков закон. Таковы правила, известные каждому. Хаймеку они были известны тоже. И теперь его ждала «темная» за донос. Ранним утром он постучал в дверь директрисы, пани Сары, и рассказал ей о соревновании, проходившем ночью. Но не только о нем. Он выдал победителя, Антека. Сказал пани Саре, что за приз выиграл любимец пани Ребекки и остальных учителей – весь средний возраст должен был теперь оставаться на завтрак без хлеба.

Выслушав Хаймека, пани Сара подняла свои квадратные плечи и жестом отпустила добровольного осведомителя. Во время завтрака она лично явилась в столовую и предупредила, чтобы никто не вынес с собой ни кусочка хлеба. Все были потрясены таким оборотом дела Ясно было одно – кто-то проговорился директрисе. Неясно было только, кто этот несчастный. Весь день лучшие умы детдома ломали головы над этим вопросом. И только к вечеру по комнатам прошел невероятный слух: донес Хаймек. Он получит «темную».

Глубокой ночью, уже после того, как дежурившая пани Ребекка пожелала всем спокойной ночи, Хаймек крался в свою комнату. Словно побитый пес, он полз между кроватями, стараясь слиться с темнотой и не производить ни малейшего шума. В комнате было темно и тихо. И полная тишина, и непроглядный мрак пугали Хаймека сильнее побоев, которые неминуемо вот-вот должны были обрушиться на него. Если бы это, наконец, случилось! Ожидание беды оказалось страшнее нее самой. Он уже хотел, чтобы кто-нибудь обрушил на него удар. Он уже хотел, чтобы хоть кто-нибудь закричал. Прохлада глиняного пола обжигала его, как угли. Он перестал ползти и прислушался. Было по-прежнему тихо и темно. Он знал, чувствовал, не сомневался, что в эту секунду в комнате никто не спит, что взгляды десятков глаз устремлены прямо на него. Если так – какой смысл имела его бесшумная осторожность? Ему было впору посмеяться над собой… но смеяться, почему-то не хотелось.

Первый удар подушкой поразил его своей неожиданностью. Ошеломленный, он издал долгий и жалобный вопль, который тут же был заглушен водопадом последовавших вслед за первым ударами. Подушки обрушивались на него со всех сторон по одной, по две и даже по три сразу. Никогда ему даже в голову не приходило, что наволочка, набитая травой, может причинить телу такую боль. Он не пытался защищаться, как-то смягчить удары. Закрыв руками лицо, он лежал, точно червяк, почуявший опасность. И даже когда на него – с некоторым опозданием – накинули одеяло, спеленавшее его руки и плечи, он не изменил позы – только сворачивал свое тщедушное тело то так, то этак, стараясь подставлять под удары разные его части и при этом остаться лежать на животе.

Страха сначала не было – он пришел позднее. Вместе с опустившейся на него изнутри темнотой. Появившись, страх пополз вверх, от живота к горлу. Хаймек открыл рот, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, но темнота забралась ему в горло и не дала вздохнуть. Тут он испугался уже по-настоящему и стал извиваться, чувствуя, что вот-вот задохнется. Пуговицы на наволочках били его всего больнее. Потом появились кошмарные видения, чудовища тьмы и боли. У них были загнутые острые когти и они норовили впиться ему в лицо. Даже боль во всем теле была приятней, чем эти кошмары. Он снова оказался во враждебном лесу, откуда не было выхода. Стена из сырых кирпичей валилась на него, грозя раздавить.

Он должен был напрячься и оттолкнуть эту тяжесть ногами, но сил у него уже совсем не было.

Он тонул. Повсюду его окружала вода. И само его тело было кораблем, идущим ко дну под ударами свирепых волн. Что-то еще беспокоило его. Запах. Он сунул руку под тело, вытащил. Запах теперь шел от руки. Ужасная догадка наполнила его отвращением – он обделался. «Этого не может быть», – сказал он сам себе. Содержимое руки и запах, исходивший от содержимого убедили его в обратном. «Нет, – твердил он в отчаянии, – нет, нет, нет… Как же так?» Какое-то время он лежал, ничего не помня, совершенно недвижим. Обнаружил ли кто-нибудь, кроме него самого, этот позор? В комнате было тихо. Лишь разгоряченное дыхание остывало в темноте на десятки ладов. Акция закончилась, всех потянуло в сон. Кто-то все же полз к нему, Хаймеку уже было все равно. «Хаймек!», – расслышал он голос Юрека.

– Не приближайся ко мне, – прошептал Хаймек. – Я…

Юрек подполз ближе .

– Я вылил на тебя ведро воды, – сообщил он тихо и, притиснувшись к самому уху, спросил:

– Это правда… что ты… донес?

– Правда. Сказал пани Саре про Антека… и про хлеб…

– И все?

– Клянусь!

Хаймеку показалось, что Юрек вздохнул с облегчением.

– Иди в кровать.

– Я… я не могу, – в отчаянии сказал Хаймек. Юрек понял его по-своему:

– Ладно… Обними меня за шею.

– Я… – чуть не плача пробормотал Хаймек, – я не могу, Юрек. Я грязный… обмарался… я не виноват. Это все стена. Она так давила. И… пуговицы. Они били меня, кусали… и я не почувствовал…

Не почувствовать того, что с ним случилось, было уже нельзя. Юрек помог Хаймеку стащить с себя одежду и выстирал ее в канаве возле колодца, а затем разложил мокрые брюки, трусы и рубашку под матрасами у себя и Хаймека. Больше в эту ночь они меж собой не говорили. Хаймек забылся лихорадочным прерывистым сном. Обрывки сновидений били его так, как за несколько часов до того его били подушки. Ему виделось, как он падал с высокого дерева, и его собственные испражнения падали вместе с ним и прямо на него. Мира и Натан показывали на него пальцем и смеялись. Он попытался дотянуться до подола платья Миры и все объяснить ей… рассказать, что произошло на самом деле, объяснить, что он не виноват. Но подол выскользнул у него из рук, а цветы у Миры на животе шевелились, как живые, когда она зашлась в оскорбительном смехе. Он попытался сжаться так, чтобы его тело поместилось в пространстве наволочки, но пуговицы прилипли к его рукам, словно отвратительные присоски. А кругом все прибывал и прибывал народ и все показывали на Хаймека пальцами, заходясь презрительным смехом.

Хаймек открыл глаза, надеясь, что никто из спавших в комнате не доживет до утренней побудки. Не проснется никогда. Никогда…

Что касается Антека, ему не довелось этим утром вкусить плодов своей ночной победы. Сидя в непросохшей одежде над своим куском хлеба и дрожа от холода, Хаймек был тому свидетелем. Распоряжение директрисы, запрещавшее категорически вынос хлеба из столовой было громко доведено до сведения каждого. Теперь все ждали реакции Антека. Приблизившись к Хаймеку, Антек без слов протянул к утренней порции руку. Внезапно наступившая тишина была подобна раскату грома. Почуяв неладное, Антек обвел детдомовцев взглядом и обернулся. И встретился – глаза в глаза, взглядом с пани Сарой. С минуту он стоял, словно пораженный в самое сердце. Стоял, оцепенев. От испуга, зрачки его заметались, напоминая пойманных зверьков.

– Выйди из столовой, – сказала пани Сара громким шепотом, и ее всегда трясущееся лицо внезапно оказалось высеченным из камня. – Выйди вон…

Антек стоял и качался, как пьяный. Несколько раз он набирал воздуха в грудь… но не мог его выдохнуть. Стоял и молчал. Потом плечи его опустились, голова упала на грудь, руки повисли, и он, на подгибающихся, неверных ногах двинулся к двери.

Хаймек сидел, глядя себе под ноги. Ему было стыдно за Антека. Не так должен был он завершить эту историю. Он должен был что-то сделать… пусть что-то ужасное, что-то плохое, даже постыдное… Но он повел себя, как трус. А ведь он сильный…

Неужели сила может сопровождаться трусостью? – задал себе вопрос Хаймек. Вопрос, на который искал потом ответ долгие годы. – Если да – значит сила – это еще не все?

Придя к такому заключению, он вздохнул, и со всей решительностью придвинул к себе свою утреннюю пайку хлеба.

Глава пятая

Лето было в самом разгаре, но Хаймека трясло от холода. Сначала застучали, заклацали только зубы, но вскоре он уже дрожал всем телом. Сквозь оконное стекло просвечивали одинокие звезды, за окном стояла нестерпимая духота среднеазиатского лета, но Хаймеку, накрытому одеялом, больше всего хотелось остаться под ним навсегда, поджав колени и сжавшись в комок. Он все никак не мог остановить лязганье зубов, и звук этот, похоже, был столь силен, что разбудил даже Алекса, его соседа справа, который, не раскрывая глаз, прорычал: «Хватит уже, Хаймек… хватит, слышишь». А лежавший еще через две кровати Натан, приподнявшись на локте и протирая глаза крикнул в ярости: «Ты дашь нам спать или нет, проклятый доносчик!»

А Хаймек весь дрожал и весь горел. Он сполз с кровати и лег на пол. Прохлада длинными пальцами тронула его пылающее тело. Хаймек плотно закутался в свое тонкое шерстяное одеяло – больше у него ничего не было. Зубы его продолжали выбивать непрерывную чечетку. Потоки холода продолжали волнами растекаться по его телу, проникая в каждую клеточку. Он еще теснее прижал колени к груди, и с силой обхватил их руками, но холод никуда не делся. Теперь не только зубы у него стучали – каждая частичка его щуплого тела тряслась и трепетала в поисках тепла. Ему показалось даже, что от холода кожа на его лице ссохлась, а череп стал маленьким, как у ребенка. Изо рта невольно вырывалось неостановимое мычание. Он с силой сжал руками нижнюю челюсть – и это было все, что он мог придумать, чтобы хоть как-то остановить или заглушить непереносимый лязг. Лежащее на полу тело мальчика подпрыгивало, как если бы какая-то скрытая пружина непрерывно подбрасывала его вверх.

В голове появилось и проплыло слово «лихорадка». Потом к нему прибавилось еще одно слово, и получилось «желтая лихорадка». Где-то, кто-то, когда-то что-то говорил… говорил, что заболевших желтой лихорадкой обязательно отправляют в больницу. Если это правда, значит отправят в больницу и его, Хаймека. И там он умрет. В этом мальчик был совершенно уверен. Ведь для того и отправляют людей в больницу. Чтобы человек имел где умереть. Охранник в коричневой форме внесет его в здание больницы через задние ворота и, обернув шерстяным одеялом, сбросит в яму. И Хаймек уже почувствовал, как он летит вниз и падает, ударяясь о землю, но страшно ему при этом не было. Потому, что к удивлению своему он увидел вдруг стоящего над ним ребе. Что он здесь делает? – удивился мальчик. Ребе двигал густой бородой, рот его открывался и закрывался. О чем же он держит речь, этот ребе? О чем рассказывает? Опять о казнях египетских? Кого он призывает к себе, кого зовет? Постепенно это становится мальчику ясно – ребе зовет его, Хаймека. Он говорит ему: «Погоди, Хаймек, не спеши, ты еще должен пересечь бумажный мост. Он узок. Он качается над бездной. Вокруг моста бушует пламя, а внизу бурлит вода, но мост не рушится, стоит… Он, и только он, противостоит всеобщему Хаосу. Каждому человеку рано или поздно предстоит пройти этот мост, преодолеть это испытание. Каждому, кому уже исполнилось 13 лет. Если человек свободен от грехов, ему не грозит опасность, и он пройдет в любом случае. Праведники пройдут по бумажному мосту через бездну безбоязненно.

Грешники упадут.

Вот он, мост. Он трясется, он еле дышит. Как ступить на него? Страшен даже первый шаг. Ребе, ребе! Что случилось? Вы боитесь? Пока вы еще не сорвались вниз, я отстегаю вас вот этим ремнем. Бей! Бей! Рви-и! Мост рухнул. Порвался. Белесый густой туман принимает его тело. Черная пасть все ближе и ближе. Змеиные языки извиваются внизу. Четырехугольная яма… из каждого угла смотрит на Хаймека лицо Алекса. Из стенок ямы таращатся глаза Натана. Все вокруг трясется – Алекс, Натан, глаза, яма… и Хаймек внутри нее. Хаймеку плохо. Адские муки испытывает он, адские муки. Ребе, ребе, мне нужно выйти по нужде. Ребе, зачем вы меня трясете? Не трясите меня… Брюки ребе видны над кромкой ямы. Хаймек пытается дотянуться до них. Яма продолжает трястись. Кое-как Хаймеку удается выкарабкаться наверх. Где здесь отхожее место? Его нет? Тогда он должен успеть добраться до дома. Беги, Хаймек, беги! Прислонившись к стене дома, стоит кто-то высокий. Это Антек! Он опирается обеими руками на палку для метлы. «Что за черти гонятся за тобою, еврейчик? Куда ты так спешишь? Постой, поговорим…» «О, нет, мне нужно… мне очень нужно… Не хватай меня, дай мне пройти!» «О, нет, еврейчик, мимо меня ты не пройдешь. Тебе нужно? Так делай в штаны… в штаны, я сказал. Да, да, вот именно. Ха-ха-ха-ха!» У этого Антека разные глаза – один, зеленый, смеется, другой, темный, смотрит злобно. Какие у него огромные зубы, у этого Антека – желтые, словно у коняги водовоза. Они угрожающе торчат. Хи-хи-хи… Мама побьет… Мама, мамочка, не бей меня…

Мальчик открывает глаза. Последние звезды уже сошли с неба, но солнце еще не взошло, и по комнате течет какая-то предрассветная серая муть. Над Хаймеком склонилось лицо Алекса. Толстые губы пропускают слова, не смыкаясь.

– Тебя трясет, – сообщает Алекс.

– Трясет, – покорно повторяет Хаймек.

– У тебя желтая лихорадка.

– Лихорадка, – эхом отзывается мальчик.

– И ты скоро умрешь…

– Умру.

– Когда ты умрешь совсем, я заберу себе все твои марки.

Утренняя мгла съедает лицо Алекса, оставляя различимыми только глаза. Не брови, не ресницы – только глаза. Зеленые, кошачьи. Из них полыхают на Хаймека зеленые искры.

– Алекс, – говорит Хаймек. – Алекс…

– Да.

– Ты плохой, Алекс.

– Сегодня за обедом я съем всю твою порцию, – заявляет Алекс и поворачивается к Хаймеку спиной.

Солнце появляется как-то внезапно. Выбравшись из своего укрытия, Хаймек полностью отдается во власть первых лучей. Сначала он ощущал солнечное тепло лишь самой поверхностью кожи; внутри же по-прежнему его терзал холод. Холод, который стягивал его кожу и пускал по телу ледяные мурашки. Потом кожа стала потихоньку отходить, растягиваться, становясь все более эластичной и мягкой… Потом внутри что-то лопнуло и Хаймек ощутил, как сухо у него во рту. Тем не менее, он предпочитал лежать тихо, не двигаясь, не находя в себе сил даже для того, чтобы попросить воды. Странный поток подхватил его и понес. Доверившись ему, Хаймек забылся в полубреду, полусне. Он даже не понял, что пани Ребекка взяла его на руки и осторожно перенесла на стопку одеял.

Потом был провал. В полдень пани Сара растормошила его.

– Ты должен добраться до больницы. Сможешь?

Хаймек утвердительно моргнул. Он глядел на оба подбородка пани Сары, пытаясь угадать, какой из них затрясется раньше, если она продолжит свой разговор с ним. Но когда это произошло, он забыл, что он загадал при этом и только смотрел на ее несуразное туловище с покорным отвращением.

– Ты же знаешь, как туда добраться, – сказала ему пани Сара с оттенком доверительного упрека. – А вот это – тебе…

И с этими словами она всунула Хаймеку за пазуху сложенный вчетверо лист бумаги.

– Обязательно отдай это в руки доктору Шнайдеру. Ты понял?

Вместо ответа Хаймек стукнул себя ладонью по груди. Потом медленно поднялся, пересек двор и побрел по тропинке к воротам, не обращая внимания на нового сторожа, сменившего отставленного от службы Янека. И вдруг он оказался снаружи – за стеной, окружавшей детдом.

Он стоял один, без сопровождения старших ребят, без воспитателя. Совершенно свободный… Свободный! Он мог идти, куда хотел, и делать все, что пожелает его душа. Только вот чего же она, его душа, желала?

Он вдруг вспомнил о Ване. Боже, как же давно он его не видел! Что он делает сейчас, чем занимается? Наверняка все тем же – продолжает воровать арбузы и дурить простодушных стариков-узбеков, рассказывая им небылицы о погибшем отце-герое. И Хаймек поклялся, что никогда не вернется больше на рынок. На рынок и к чайхане, добавил он про себя. Да и не нужен ему вовсе этот рынок. Ему нужно, не откладывая, попасть в больницу. Но тут же он вспомнил и о человеке в коричневой форме, повелевавшем мертвыми у задних ворот. Но он-то, Хаймек, пока что определенно был жив. И против смерти у него был с собой такой неоспоримый аргумент, как сложенное вчетверо письмо к доктору Шнайдеру.

И все же… ему очень хотелось увидеть Ваню. Хотя б на минутку… хотя бы один единственный раз. Он представил себе, как обрадуется ему старый приятель… и какой пир он ему устроит. Подгоняемый этими мыслями и этими видениями, он резво пустился в путь.

Но хватило его ненадолго. Через некоторое время он почувствовал, как с каждым шагом силы покидают его. Лихорадка возвращалась, принеся с собою холод и дрожь. Предметы вокруг стали почему-то менять очертания. Далекие горы на горизонте стали совсем маленькими, зато каждый камешек на его пути оборачивался горой. Больше всего ему хотелось улечься на дно арыка, журчавшего вдоль дороги. Вода в арыке выглядела такой приветливой, а галька на дне такой ослепительно белой… Солнце, поднимаясь все выше, заставляло воздух струиться от жары, но Хаймек весь дрожал и трясся в горячечном малярийном ознобе. Мысли у мальчика начали сбивчиво путаться, но ноги все несут и несут его дальше. Он остановился, лишь дойдя до развилки. Свернув направо, он приходил на базар, налево – в больницу. Постояв в нерешительности несколько минут, он все не мог сделать выбор…

Потом зашагал к больнице.

Главное, что начало заботить его с этой минуты, это сомнение – сильнее или нет неведомый ему доктор Шнайдер официального человека в коричневой форме.

Теперь он шел, стараясь не глядеть по сторонам. Это удавалось ему не всегда, а когда не удавалось, все – и дорога, и арык начинали вдруг крениться и валиться в сторону. Слабость в руках и ногах, вначале пугавшая его, теперь казалась почти что приятной.

Он шел все тише и тише. Под конец он просто брел, шатаясь, едва переставляя ватные ноги. Голова его повисла на грудь, глаза видели лишь носки стоптанных сапог, которые сами собой делали очередной неспешный шаг. Ему показалось, что такое с ним когда-то уже было. Было… что его ноги шагали сами по себе.

Сейчас самым удивительным казалось то, что его сапоги шли той же дорогой, по которой двигался и он сам. Ать-два, ать-два… как странно. Вот сами по себе идут сапоги. То быстро и торопливо, то лениво и медленно, словно нехотя. А иногда и цепляясь друг о друга, и тогда он, Хаймек, едва не падает. В такую минуту его голова начинает мотаться со стороны в сторону и он пытается поднять ее хоть немного повыше, как если бы он был в воде и тонул. Почему во всем его теле, таком обычно послушном и легком, сейчас такая тяжесть? И как ему избавиться от невидимого груза, пригибающего его к земле? Онемевшими непослушными пальцами он трет и трет виски. Сильнее трет. Еще сильнее. Словно хочет сам понять, крепко ли держится на шее непослушная голова. Любое движение требует теперь от мальчика всех оставшихся сил. Но их нет. Их нет… и вот пальцы его разжимаются и руки плетьми повисают вдоль туловища. Его силы кончились.

На пороге больницы в нос ему ударил резкий запах лекарств и мочи. На мгновенье у него даже перехватило дыхание. Но уже в следующую секунду от всего этого зловония повеяло чем-то родным и давно забытым. Так именно (он это вспомнил почти с удовольствием) пахло в бабушкиной комнате, когда она (но неужели это и взаправду было когда-то?) предложила ему отведать зеленого сочного винограда (косточки в котором, вопреки его ожиданиям, оказались почему-то горькими), темных, твердых и сладких рожков (с гладкими косточками) и сморщенных, но сладких – слаще меда полупрозрачных фиников – уж бог знает откуда.

И тут же выплыл в его памяти и встал перед глазами огромный старинный сундук, который приветствовал входящего в комнату тихим перезвоном разноцветных бутылочек. За ними проглядывалась и сама бабушка – вот она лежит на высокой кровати, подложив под голову множество подушек. Она смотрит на Хаймека и говорит твердым голосом:

– Беги, фейгеле[15], в аптеку к господину Лереру и скажи ему, что Двойра Голдин… просит еще раз наполнить эту бутылочку. Ты запомнил, мой мальчик? Для Двойры Голдин. Это – я.

Каждый раз, когда бабушка упоминает имя старого аптекаря господина Лерера и произносит свое имя, мальчику кажется, что в маленьких черных глазках бабушки что-то сверкает, и что голова ее, которая и так лежит довольно высоко, поднимается еще выше. Однажды, когда он совсем уже было собрался отправиться с бабушкиной бутылкой к господину Лереру, она остановила его странным вопросом:

– Я… я кажусь тебе очень старой, Хаймек?

– Да, – бесхитростно ответил мальчик… и разве мог он ответить как-нибудь иначе? В его глазах бабушка была очень, очень стара.

– А ты знаешь… – последовало с кровати, – а знаешь… когда-то… я была еще моложе, чем твоя мама.

– М-м-м, – вежливо ответствовал мальчик, теряясь от бессмысленности этого, неинтересного для него и непонятного, разговора и нетерпеливо дожидаясь разрешения уйти. Но бабушка, полузакрыв глаза, плыла по давным-давно исчезнувшим волнам.

– Когда… когда твоя мама была маленькой… меньше даже, чем ты сейчас… маленькой-премаленькой… тогда я была ее мамой. И не думала даже, что когда-нибудь стану бабушкой.

Ничего не поняв, маленький Хаймек повел вокруг глазами, словно хотел увидеть ту, о ком шла речь, женщину, которая когда-то была мамой его маленькой мамы, но не увидел никого, кроме своей бабушки, чье сморщенное и зеленое от стекла мензурок лицо смотрело на него с высоких подушек. Еще он заметил ночной горшок, почти заполненный мутной желтой жидкостью – его края как-то кокетливо выглядывали из-под деревянной кровати с медными шарами у изголовья и в ногах. Вспомнив все это, он спросил себя: «Когда? Когда все это было?»

– Давным-давно, – ответил ему неведомый голос. – Давным-давно.

Он еще раз увидел бабушку и даже успел услышать ее голос, когда нахлынувшие на него запахи закружили его, окутав плотным туманом, отчего у него быстро-быстро забилось сердце и дрогнули колени. Он уже падал, когда подоспевшая женщина в белом халате подхватила его и усадила на табурет. При этом из-за пазухи у Хаймека высунулся сложенный вчетверо лист бумаги, о котором сам он напрочь забыл. Женщина взяла лист, развернула и, положив на стол, аккуратно разгладила его, после чего, прочитав, быстро поднялась и вышла. Хаймека ничего в этой комнате не заинтересовало, однако чисто машинально он взглянул. И увидел длинный ряд кроватей, убранных серыми одеялами. Из-под одеял торчали ноги – от лодыжек до ступней. Очень много ступней сумел разглядеть в это короткое время Хаймек, несмотря на то, что виднелись они сквозь прутья совершенно одинаковых кроватных спинок. Все ступни были поразительно разными и отличались друг от друга не только тем, насколько далеко высовывались они из-под серых одеял, и не только своим размером, но и видом, состоянием и даже цветом. Здесь были ступни белые, были желтые, были смуглые и даже совсем розовые. Некоторые лежали неподвижно, некоторые время от времени шевелились, смешно двигая обросшими волосом пальцами. Те, что вообще не двигались, живо воскресили в памяти мальчика картину, которая запомнилась ему, когда они всей семьей подходили к пограничной полосе возле Острова-Мазовецкого. Он шел тогда рядом с папой, который пытался заслонить от мальчика длинный ряд желтых, прямо-таки лимонного цвета ступней, выложенных кем-то вдоль дороги, и, конечно же, безо всяких одеял. Те ноги уже точно не шевелились и казались Хаймеку застывшими навеки – ничто, даже вереницы насекомых, так и кишевших у ступней меж пальцами, не могли заставить их дернуться хоть чуть-чуть. Хаймек, потянув папу за рукав и кивнув в сторону этой непонятной ему картины, спросил, почему это ноги не прогоняют мух и муравьев. Разве они совсем не боятся щекотки?

Папин ответ не внес никакой ясности. Папа смотрел на мальчика запавшими, смертельно усталыми глазами. Бросив быстрый взгляд на бесконечную вереницу обнаженных ступней, по которым сновали деловитые муравьи, он сплюнул на землю и сказал горько:

– Моли Всевышнего, сынок, чтобы эта участь миновала нас. А этим людям… им уже ничего не грозит. Ни муравьи, ни немцы, ни абсурд, в котором мы живем. Они уже свободны.

Мухи согласным гудением подтвердили папину правоту.

Мухи… В комнате, в которой Хаймек сейчас сидел, их тоже хватало. Не столько их было, сколько тогда, на польско-русской границе, но были. Особенно выделялась своим поведением одна. У нее были прозрачные крылышки и блестящая синяя спинка. Сорвавшись с места и заложив вираж, она вдруг ринулась в сторону костлявого большого пальца и стала вить вокруг него замысловатые петли. Палец чуть заметно пошевелился. Муха мгновенно взмыла, оскорблено жужжа. Она сделала над облюбованным пальцем два уверенных широких круга, а затем и еще один, после чего безо всяких колебаний оседлала желтый палец и поползла по нему. На мгновенье остановившись, она привела себя в порядок, протерев глаза передними лапками. Палец был ее собственностью и уступать его она не собиралась. Вдали, у противоположной ногам спинки кровати Хаймек разглядел владельца желтой ступни – подрагивавшие как-то суетливо ресницы, разверстую пещеру рта, из которого до мальчика доносился мучительный хрип, и неожиданно белые зубы, казавшиеся чужими на фоне черной щетины.

Бесшумно появилась женщина в белом халате, та, давешняя, но уже без письма. Она подошла к Хаймеку вплотную настолько, что он смог бы сосчитать количество желтых пятен на ее халате. Она протянула руку в сторону мухи и сказала Хаймеку:

– Потерпи еще чуть-чуть. Сейчас он умрет, и я положу тебя на его место.

Мальчику стало интересно, что женщина в халате имеет в виду. Наверное, он должен был посмотреть туда, куда указывал ее палец. Он и хотел это сделать, только пятна на халате вдруг затеяли с ним странную игру – они стали менять цвет, потом начали кружиться, образуя вместо нескольких маленьких одно большое пятно; Хаймеку почему-то показалось, что он должен его обязательно потрогать. Но пятно обернулось бездонным колодцем и он начал в него падать. Неужели никто не придет к нему на помощь, безучастно подумал мальчик, неужели никто его не спасет?

Он успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили его и, подняв, уложили на еще не остывшую кровать. Он даже расслышал возмущенное жужжание разгневанной мухи. И последнее, что успел Хаймек сделать, это поджать пальцы на ногах и подтянуть плотно сжатые колени до самого подбородка.

Глава шестая

1

Прошла не одна уже неделя, а Хаймек все лежал в больнице. Он лежал, плотно сжав зубы, не открывая глаз. Каким-то образом он понял, что малярия отступила от него. Его больше не трясло и не бросало из холода в жар. Но теперь другая болезнь приковала его к постели, и, похоже, врачи не знали, как к этой другой болезни подступиться.

Они подступали с разных сторон, подступали и так и этак и в конце концов пришли к заключению (об этом по секрету сообщила ему сестра Эва, разговаривая в его присутствии с доктором Шнайдером) – выздоровление зависит в первую очередь от него самого. От его, Хаймека, желания исцелиться и выздороветь, поправиться и встать на ноги. А для этого он должен начать есть.

Потому что он отказывался от пищи уже много дней. Время от времени сестра Эва обманом ухитрялась засунуть ему в рот ложку-другую бульона. Но не более того.

Он не хотел есть.

Медленно, осторожно вплывал он по утрам в новый день. Сквозь полусомкнутые ресницы различал поначалу солнечные квадраты, прорвавшиеся сквозь пыльные оконные стекла, заклеенные на случай бомбежки бумажными полосами крест-накрест, светлые квадраты дробились в свою очередь, превращаясь в тысячи искр, что заставляло его только еще плотнее сжимать веки. Таким образом отличал он день от ночи – по искрам; ночью их не было. А днем они бывали то красными, то желтыми; желтыми, желтей лимона. Он любил желтые искры, и они любили его, и в эти минуты лицо мальчика принимало спокойное выражение. Искры залетали под веки и долго еще не покидали глаз. Они гасли потихоньку, одна за другой, оставляя после себя черную бархатистую тьму, сгущавшуюся с каждой улетевшей капелькой света. Иногда же сквозь бархат прорезался кровавый шрам – задержавшись на какое-то время, как самолет, летящий в кромешной тьме ночи и мигающий своим одиноким огоньком, рано или поздно красный свет исчезал, и ночь снова накидывала на мир свое покрывало.

Внутри этого перемигивающегося и многоцветного, радостного в своей яркости света мальчик чувствовал себя уютно и покойно – так, наверное, чувствует себя птенец, еще не решившийся выйти из замкнутости яйца в окружающий его мир.

Чуть позднее на смену феерии света приходил мир звуков. Появлялись издалека и осторожно подкрадывались различные голоса. Сначала они окружали его какой-то общей невнятицей звуков, еле-еле пробиваясь внутрь уха – ощущение было такое, словно кто-то из насоса подкачивал воду в наливном бассейне, по морщинистой глади которого так забавно прыгает пущенный ловкой рукою плоский голыш. Со временем он научился различать приближающиеся к нему голоса. Особенно два из них – они появлялись в определенное время, каким-то образом (он не знал, каким) связанное с игрой света у него меж ресниц. Один голос, резкий и неприятный, обычно являлся в часы воцарения мрака и повторял одно и то же – в различных вариациях, сводившихся к многократно слышанному ранее: «Он опять не съел ничего, доктор. Представляете? Отказался даже от цыпленка». Вслед за этими словами прохладная и твердая рука подпирала его спину и, не обращая внимания на дрожь, охватывавшую щуплое тело сквозь тонкую рубашку, в очередной раз пыталась просунуть сквозь стиснутые зубы ложку с жидким и теплым варевом. Тщетная, не первая и, увы, далеко не последняя попытка! Металл давит на зубы, всякий раз наталкиваясь на молчаливое сопротивление больного. Содержимое ложки выливается на подбородок и на шею и мучитель (мучительница?) в отчаянии отступает, признавая свое поражение. Рука, поддерживавшая спину, исчезает, и Хаймек со вздохом облегчения снова без сил может откинуться на подушку.

Это – в темноте бархатного полога. В яркие периоды искрящихся лучей он распознает иные звуки и иные голоса. Они нравятся ему много больше. Особенно один голос – веселый и дружелюбный, от которого по груди мальчика разливается теплая волна, проходящая затем по всему его телу животворным потоком. Голос приходит откуда-то издалека… быть может с неба? Голос задает вопрос, ответ на который, похоже, он знает заранее: «Ты опять не ел, малыш?» И тут же он ощущает прикосновение к спине теплых пальцев, подушечки которых умеряют, а часто и снимают боль, дотрагиваясь до его иссохшей, сморщенной, в пятнах, нечистой кожи, изъеденной болезнью со странным названием «пеллагра». Мягкий голос обволакивает его теплотой и приязнью, в нем мальчик улавливает искреннее желание помочь… а ложечка с чем-то жидким опять пытается пробраться внутрь сквозь плотно сомкнутый частокол его зубов. Напрасно пытается; Хаймек не виноват. Он и рад бы откликнуться на этот раз… но зубы решают иначе. Нет. Нет. Нет. Хаймек не ест, не пьет, не произносит ни слова. Он ничего не хочет. Или нет, не так. Он хочет, чтобы его все оставили в покое. Хочет лежать, не двигаясь, отдаваясь ласке мягкого женского голоса. Его он готов слушать без конца.

Но зубы его стиснуты.

Устав от очередной безрезультатной попытки, сестра проводит нежными пальцами по его стриженной наголо голове и шепчет ему на ухо:

– Малыш, не отчаивайся. У тебя пеллагра… но доктор Шнайдер сказал, что вырвет тебя из ее когтей…

У него была пеллагра.

Он терял последние силы.

Однажды, когда он пытался спастись от болезненных уколов яркого света, вонзавшегося булавками прямо ему в зрачки, голова его скатилась с подушки прямо к кроватной загородке. Хаймек напряг мышцы вконец истончавшей шеи, пытаясь вернуть голову в прежнее положение, но не смог. Мышцы отказались ему повиноваться. Он попытался дотянуться до головы руками, сделав из них нечто вроде временной подпорки, но и руки, едва шевельнувшись, так и остались лежать вдоль туловища, словно они были сделаны из дерева. И только длинные коричневые пальцы извивались на простыне, словно части обрубленных щупалец. Пальцы он ощущал. Они хотели ему помочь. Они сжимались и разжимались, захватывая складки простыни – длинные, мягкие, бессильные. Его голова плыла в воздухе отдельно от туловища, пытаясь скатиться за пределы кровати. По горлу, где словно натянутые веревки, вздулись толстые жилы, пробегали волны. Свет попеременно становился то грязновато-красным, то розовым, то нежно-голубым. Но губы не пропускали ни звука, а зубы все еще были стиснуты неведомой силой. Он чувствовал, как бездна другого мира подступает к нему все ближе. Вплотную. Ему все это было скорее любопытно, чем страшно. Но и страшно было тоже. Внезапно ему открылось – он умирает. Кровь стала громко бить в виски, словно в барабан. Он переходил какую-то грань. На мгновенье он подумал – все будет хорошо. Он умрет, а звезды продолжат осыпать его яркими искрами и сквозь бархатистый мрак вечной ночи голос сестры смягчит его боль и умерит страданье. И тут что-то произошло. Страшный удар потряс все его щуплое, обессилевшее тело. Голова его ударилась о перегородку кровати, губы разжались, и раскрывшийся рот стал жадно заглатывать воздух, как если бы он был выброшенной на берег рыбой. Его пальцы беспорядочно задергались в головокружительном танце, отталкивая от себя приметы новой жизни, проступившей на его теле в виде кристаллических и холодных капелек пота. Веки его были все еще закрыты, но под ними – не спокойствие света, а метущиеся искры; они живут, они движутся и, сталкиваясь в этом своем движении, то гаснут, то вспыхивают с новой силой. Холодные серебряные звезды сверкают, словно лезвия ножей. Звезды темнеют, становятся совсем черными, замыкаются в себе, и из них прорастает, становясь все больше и больше, человек с густой черной бородой. Это бородач! Тот самый, который сопровождал маму в ее последнем пути на кладбище: Хаймек узнает его сверкающие глаза и его рот с тесными желтыми зубами. Из этого рта доносится до мальчика тот же непонятный и страшный приговор: «Не ты, Хаим… Не ты!» Эти слова исполнены такой энергии, что ни на что другое бородача не хватает, и он, растворясь во мраке, исчезает, оставив после себя ощущение глубокого отчаяния. А Хаймек, уже забыв о нем, ловит на себе любящий мамин взгляд. Мама смотрит на своего сына, она смотрит на него из белого савана, заляпанного кладбищенской грязью и в глазах ее непередаваемая словами человеческими любовь и жалость. До мальчика в последний раз доносится шепот: «Иди, Хаймек, иди. Не то…»

Ветер относит конец фразы. Но мальчик уже занят другим: он смотрит на маленькую Шошану, прелестную в белом своем платье – она, как всегда, не глядя под ноги, несется за котом. И снова Хаймек делает попытку ухватить ее за руку и побежать с нею вместе. Но она уже далеко, быстроногая непоседа. И тогда ему остается лишь одно: то, что он и делает. Он кричит, обращаясь к бородачу: «Пожалуйста… ну, пожалуйста… подержи мою голову… я только догоню маленькую Шошану и кота… я только скажу ей, что я здесь… здесь я…»

Хаймек мигнул и открыл глаза. И увидел людей в белых халатах. Их было много, и они вращались вокруг человека в коричневой форме. Он стоял, крепко упершись в землю ногами, втиснутыми в кожаные сапоги. Воздух, потихоньку заполнявший легкие мальчика, заполнил их до предела и из его груди выдавилось прерывистое «Ой!» Он этого не хотел, но было уже поздно. Эхом отозвался такой же вскрик из груди медсестры Эвы… и вот она уже, не веря себе, бежит к нему, улыбаясь и всплескивая руками.

– Ах ты, мой милый, несчастный ты мой малыш… – повторяла она один раз за другим, гладя его голову, поддерживая ее и осторожно, как драгоценность, опуская на подушку. И Хаймек узнает эти нежные пальцы, которые сейчас осторожно скользят по коже его бессильной шеи, по вискам, в которые все еще бьют и бьют маленькие стеклянные молоточки. Зрачки мальчика нащупывают лицо Эвы, лицо, которое больше не заслонял фейерверк разноцветных искр… и он смог на этот раз оценить всю красоту этого лица, аккуратность ровных, чуть припухлых щек и округлого, точеного подбородка, прелесть чуть вздернутого носика и ровных, как кукурузные зерна, зубов.

– Я же говорила тебе, малыш, что ты поправишься, – напомнила она мальчику. Теперь и он вспоминает об этом. Но…

– Шошана, – едва шевеля губами, говорит Хаймек. – Шошана… кот… Она убежала.

Маленькое розовое ухо сестры Эвы касается его губ. Ее голос произносит:

– Говори, говори… Говори, малыш… Ты достаточно намолчался. И вообще… тебе пора вставать. Пора освободить кровать для других больных.

– Сестра! – раздался голос врача.

Мягко отстранясь от Хаймека, она поспешила на зов. Взгляд мальчика провожал ее, пока она не исчезла из вида.

Чуть позже, задумавшись, Хаймек понял, почему он так долго не хотел просыпаться, не хотел никого видеть, не хотел говорить и слышать кого бы то ни было. Почему ему так уютно было в раковине тишины. Он это понял сейчас. После пробуждения, после возвращения в прежний мир ему придется ведь вновь вернуться в детский дом. Где Натан по-прежнему будет отравлять ему жизнь – до тех пор, пока его болезнь снова не вернется. До тех пор, пока ему, Хаймеку, снова не надоест все на свете, и он будет желать лишь одного – чтобы его все, решительно все оставили в покое. Дали бы натянуть до самых глаз одеяло и вновь погрузиться в существование без звуков, образов и голосов.

2

А пока что он обнаружил на соседней кровати старика. Возможно, что и раньше лежал тот справа от него, но поскольку глаза мальчика были всегда закрыты, он просто не мог его увидеть. А вот сейчас Хаймек разглядел бесформенную фигуру, целиком покрытую волосатым одеялом цвета хаки. Старик лежал на спине, опираясь на локти, отчего одеяло образовало над ним нечто вроде походной палатки. Безукоризненно разглаженная пола этой самодельной палатки тянулась по прямой линии от носа до середины голеней и там обрывалась как-то совершенно неожиданно. Устремив взор на странное сооружение на соседней кровати, Хаймек пытался представить себе то, что скрывалось под ним. Наверное, все же не по этой причине одна из подпорок вдруг подломилась и костлявая рука с переплетенными и выпуклыми синими венами выползла наружу, как шахтер из забоя. Вслед за рукой стали доступны для взора какие-то помятые глаза с редкими ресницами; глаза эти шустро меняли направление взгляда, отчего мальчику вдруг вспомнились кролики, водившиеся в зооуголке детского дома. Похоже было, что глаза выглядывают какую-то опасность. Обежав круг, они остановились на лице Хаймека; при этом окружавшие их морщины дрогнули и поползли к вискам. Вслед за этим сизый махорочный дым осторожно показался из-под одеяла и пополз во все стороны. На черепе соседа можно было разглядеть несколько жидких и жалких прядок, казавшихся случайными и ненужными на голом черепе, усеянном коричневыми и красными пятнами.

– Сестре не наболтаешь? – произнес пустой рот, в котором два зуба оплакивали свою сиротскую долю.

Хаймек помотал головой.

Тогда из-под одеяла медленно поползла другая рука. В конце концов на свет божий появилась сложенная горсточкой ладонь; между указательным и большим пальцами был зажат окурок, торчавший наружу подобно маленькой подзорной трубе. Это был «бычок» махорочной самокрутки.

Повернувшись всем телом в сторону Хаймека и сдвинувшись на самый край кровати, старик сказал мальчику:

– Смотри-ка! А ты ведь ожил… Без сознания лежал сколько, а? Ты – живой?

– М-м-м… – неопределенно ответил мальчик.

– Живой, живой, вижу, – удовлетворенно констатировал старик. – А ведь тут все решили: ты вот-вот окочуришься, – продолжал доверительно делиться с Хаймеком странный старик. – Сестра Стелла уж точно махнула на тебя рукой.

Мальчик молчал. Старик подмигнул одним глазом и кивнул головой в направлении комнаты для медсестер.

– Ты все молчал… как мертвый. Только раз закричал: «Мира, Мира!» Тут и я понял, что ты оживешь.

– Мира… она нее приходила… – В словах мальчика можно было разобрать и вопрос и утверждение. Но старика тонкости не занимали. Протянув Хаймеку зажатый в горсти окурок, он спросил:

– Дернешь?

– Кого? – удивился мальчик.

Старик, похоже, рассердился.

– Кого, кого… А… ты, похоже, не русский. Курнуть хочешь? – повторил он свое предложение.

– Я… не курю… – чуть стыдясь своего порока ответил Хаймек. И добавил, – когда поменьше был – курил. А теперь бросил.

Сквозь одно из окошек в своей памяти он увидел ореховое дерево с мощными ветками и зазубренными листьями, которое росло рядом с хедером. У его ствола во время перемены они мочились и при этом обрывали листья, набивая ими карманы штанов. Ребе не раз говорил им, что они поступают дурно, поливая мочой ни в чем не повинное дерево, но ему пришлось смириться с этим фактом, ибо другим фактом было отсутствие в хедере уборной. Ореховые листья они сушили на солнце, раскладывая их в потайном месте, где они со временем желтели, а в конце концов становились темно-коричневыми; края их при этом заворачивались вверх, как поля у шляпы. Полностью готовые листья следовало растереть между ладонями, удалив все прожилки и максимально измельчить; получившуюся продукцию уже можно было курить, употребляя для завертки листки старого молитвенника. Прикуривали от спички, которую Хаймек тайком приносил из дома. Все это был грех, и Хаймек ничуть не заблуждался на этот счет, затягиваясь дымом.

Дым был отвратителен.

Он обжигал язык и вызывал слезы на глазах, поднимаясь в небо. Оттуда Хаймек со страхом ожидал неминуемой кары. Он разговаривал сам с собой, чередуя вопросы и ответы. «Листья срывал?» – спрашивал он. – «Срывал». –«Спички стащил?» – «Стащил». «Листы из молитвенника жег?» – «Жег». –«Папиросу курил?» – «Курил». В такие дни он молился с неподдельным пылом, стоя во время вечерней молитвы рядом с папой и не пропуская при чтении ни единой детали. Раскрасневшийся от гордости папа небольно щипал его за щеку и со скромным достоинством говорил во всеуслышанье верующим, заполнившим «штибл»:

– Ну, что ты тут скажешь, а? Шалун, шалун, а вы посмотрите только, как он молится. Как настоящий взрослый еврей!

– Лет тебе сколько? – спрашивал меж тем Хаймека разговорившийся старик.

Хаймек задумался.

– Не знаю, – честно ответил он. – Наверное, десять… Или одиннадцать. А может быть тридцать… или сорок…

Старик, оценив шутку, показал два своих зуба и во второй раз протянул мальчику махорочный «бычок».

– Если ты уже такой взрослый – на, курни… сразу легче станет.

Но Хаймек снова отрицательно помотал головой. Эта махорка воняла так жутко… куда там ореховому листу. Старик настаивать не стал.

– Ну, как знаешь, – и, присосавшись к окурку, он сделал глубокую затяжку, задержал махорочный дым в груди, после чего шумно выпустил зловонное сизое облако себе под одеяло.

– Отец, мать есть? – начал он снова.

– Нет, – сказал Хаймек коротко.

– Сирота, выходит?

– Сирота.

– Немцы?

– Угу…

Старик сказал задушевным голосом, словно доверяя мальчику заветный секрет:

– Знаешь, чего я хочу всего больше? Дожить до конца войны. Знаешь зачем?

Хаймек не знал.

– Хочу увидеть, как Гитлера будут истреблять.

С Гитлером Хаймек уже разобрался.

– У меня есть Гитлеры, – сообщил он соседу. – В альбоме для марок. Штук двадцать. Если хочешь – дам тебе одного. И делай с ним, что хочешь.

Старик продолжал о своем, заветном:

– Вот кончится война, и его поймают. Привезут, значит, в Москву, прямо на Красную площадь. И привяжут к столбу. Напротив Кремля. И обсыпят всего его порохом, а от ног протянут фитиль. Через всю Россию потянут этот фитиль, и через Польшу и эту… Францию и Англию…

Называя каждую страну, старик запинался и при этом мечтательно зажмуривался, а потом многозначительно глядел на Хаймека.

…От каждого фитиля будут другие… вроде отводков, а на конце у каждого отводка будет стоять сирота, вот как ты, например, чтоб поджигать фитиль. А я буду стоять рядом с Гитлером и говорить ему, докуда дошла искра…. и сколько времени ему еще осталось жить на этом свете. И в минуту, когда дойдет искра до самых его ног, знаешь, что я сделаю?

Хаймек не знал.

Старик так потянулся к мальчику, что едва не свалился с кровати.

– Я затопчу фитиль, – торжественно объявил старик. – Загашу его, понял? И крикну на весь мир: «Люди! Начинайте все сначала!»

– Так что… значит Гитлер останется жить? – удивленно спросил Хаймек.

Старик, довольный, бросил на мальчика хитрый взгляд, разогнал по лицу морщины, но не прибавил больше ни слова.

3

Хаймек приоткрыл глаза. Нерешительно, то и дело мигая. Он все еще боялся Натана и Збышека, которые явились ему во сне. Была там еще шпана из РУ с собаками на поводке. Он пытался удрать от них, без особого успеха. Он бежал голышом по больничной палате, и больные, приподнимаясь на локтях, смеялись, показывая на его срам. Старик с соседней кровати тоже смеялся, высунув из-под одеяла обрубок ноги. Смеялся, смеялся, смеялся…

Серое окно навевало тоску. Хаймек посмотрел направо и столкнулся взглядом с глазами старика, внимательно глядевшего на него.

– А, проснулся… – вполне дружелюбно сказал старик.

– Я бы еще поспал, – признался мальчик.

Старик удивился:

– Ты что! Так и будешь теперь спать – день и ночь?

– Я…мог бы… – сказал мальчик. – Спал бы да спал.

– Так нельзя, – решительно заявил старик. – Так не годится. Смотри, проспишь собственную душу.

Кажется, подобная возможность Хаймека не слишком испугала. Он вытянул ноги, сладко зевнул и уже начал втягивать голову под грубое одеяло, как до него долетели сказанные обыденным голосом слова старика:

– Они мне их опять отчекрыжили. Еще выше. Так-то…

Смысл сказанного дошел до мальчика не сразу. А когда дошел, то он пожалел, что не успел заснуть раньше.

– Когда? – почти шепотом спросил он.

– Неделю назад, – сказал старик без всякого выражения. – Хочешь, покажу?

И не дожидаясь ответа, он откинул одеяло. Взгляду Хаймека предстали две культи, два обрубка того, что было когда-то ногами – костлявые, исполосованные почему-то синими и белыми тюрбанами бинтов, навороченных поверх смуглой кожи. От обрубков исходил острый и тошнотворный запах. Не зная, как утешить старика, Хаймек сказал:

– У нас в детском доме тоже живет один такой… инвалид. Без ног. Его зовут Янек. Он… знаешь… герой. Он убил из пулемета сто семнадцать фашистов… и получил за это Золотую звезду…

Брови старика заинтересованно поползли на лоб, в глазах проскочили какие-то искры, в то время, как морщины со щек переместились в уголки глаз и на виски.

– Н-да… – непонятно протянул он странным голосом. А Хаймек вспомнил, какие красивые ноги были у Янека. Он видел их – округлые голени, уходящие в протезы и тоненький шрам вокруг коленей. А уже выше коленей кожа натянутая и белая, гладкая, как на щеках у Янека после бритья…

Голос соседа вернул мальчика к реальности.

– Слушай… а эту Золотую звезду… ты что, видел своими глазами?

Хаймек колебался не больше секунды.

– Ну да, – с жаром сказал он. – Конечно. Тогда еще рядом с ним стояла Люба.

– Люба? – протянул старик. – Люба?

– Янек любит ее, – еще с большим пылом продолжал Хаймек. – Я сам слышал, как он говорил ей: «Стоило потерять ноги, чтобы найти тебя»…

– Молодец, – припечатал старик. – Просто молодец, этот твой Янек. Да и Золотая звезда – это не шутки.

Этой мысли мальчик как-то не понял. Он вспомнил, как увидел однажды Любу – склонившись над сидевшим Янеком, она целовала его культю в то время, как он гладил, осторожно и нежно, ее склоненную спину. У Янека были тонкие и длинные пальцы, какие бывают у пианистов, но сам Янек признавался, что играть он умеет только на гашетках своего пулемета. А теперь он открывает и закрывает задвижку на воротах детского сада. Рано утром и после захода солнца, повисая на костылях и скрипя протезами, тащил он свое сильное тело к месту постоянного дежурства, проверяя исправность огромного засова, после чего опускался в потрепанное кресло, из которого мог, не вставая, дотянуться до щеколды. Он вытягивал обрубки, ставил рядом с собой костыли и замирал под лучами восходящего или уходящего солнца.

Старик что-то обдумывал, разглядывая свои собственные культи.

– А Золотую звезду… он, что, все время носит на груди?

– Да нет же, – отвечал Хаймек. – Он вообще ее не надевает. Он носит ее… в протезе!

Старик выпучил глаза.

– В протезе? Золотую звезду?

Кажется, Хаймек понимал удивление старика. Ему и самому было это долгое время непонятно.

– Янек, разве награды носят не на груди? – спросил он, когда впервые увидел, как Янек засовывает, завернутые в тряпочку боевые награды в специально выдолбленное углубление в протезе. Янек посмотрел тогда на мальчика своими ясными глазами, улыбнулся, показав великолепные белые зубы, и сказал ему с грустной улыбкой:

– Ты еще маленький, Хаймек. Есть вещи, понять которых ты пока что еще совсем не можешь.

– Я пойму, – горячо заверил Янека мальчик. – Не веришь? Папа говорил, что я очень умный. Я пойму, Янек… правда.

Тогда лицо Янека стало серьезным, и глаза пытливо впились в лицо Хаймека. Может быть и сам он давно уже хотел поделиться с кем-нибудь своей тайной?

– Слушай внимательно, – сказал он. – Для груди… для груди у меня есть Люба. А для ног нет ничего, кроме орденов. Вот я и ношу их в протезе. Ближе к ногам, которых нет. Понял?

Ничего, конечно, Хаймек не понял, разве что кроме упоминания о Любе и о груди. Любину грудь он видел однажды. Люба прижималась своей маленькой грудью к широкой груди Янека.

Это, как понял мальчик, и был главный секрет в жизни безногого пулеметчика.

Старик тем временем вернувшийся на середину своей кровати прищелкнул раз и другой языком и так же дважды прохрипел:

– Не хорошо это. Не хорошо.

Похожие слова, но совсем, совсем не так, кричала в ту ночь увидевшая ту же картину пани Сара.

– Шлюха! – кричала она, безобразно и вместе с тем как-то жалко раскрывая свой огромный рот. – Зассыха… малолетка грязная! Тварь… тварь… тварь… На панели кончишь, гадина!

Лицо пани Сары было багрово-бурым и поистине ужасным.

Хаймек, бывший в тот вечер дежурным, шел из столовой в красный уголок, где всегда кто-нибудь оставлял не выключенным свет. Пани Сара кричала страшным голосом, она была краснее кумача на столе для торжественных заседаний, она кричала и топала толстыми ногами так, что на потолке ходила ходуном люстра. Люба молча плакала и закрывала ладонями лицо; плечи ее поднимались и опускались. Хаймек стоял в тени огромного бюста Ленина, невидим.

– Здесь не публичный дом! – орала пани Сара. – Это приют… для тех, кто остался без родителей… без любви и ласки… Это дом для сирот, а не для потаскушек… И если ты думаешь, что попала сюда для того, чтобы обжиматься с этим грязным калекой, можешь убираться отсюда вместе с ним. Да, да! И поскорей!

При всей своей образованности, Хаймек не знал точного значения слова «обжиматься», хотя, разумеется, слышал его не раз. Он даже подумал с каким-то интересом, имела ли в виду пани Сара то же самое, что и сами детдомовцы, когда они (к примеру, Натан) говорили: «Сегодня я обжимался с Беллой». Если она имела в виду то же самое, она нарушала неписаные правила – она, пани Сара, директриса, взрослая женщина, не должна была, не имела права, употреблять их слова. То, о чем говорил Натан, на их языке означало, то он гладил Беллину грудь. И это слово, таким образом, могли произносить только они, и они берегли и охраняли его, как собственную тайну.

– Я люблю Янека, – услышал он голос Любы. И сразу же вслед за этим раздался исполненный непонятного Хаймеку яда голос пани Сары:

– Любишь? Ах, вот как… А он тебя любит?

Девушка зарыдала так, что лишилась голоса. Между двумя всхлипами Хаймек мог разобрать:

– Да!.. да!.. да!..

Пани Сара, казалось, потеряла разум.

– Проклятый калека! – прокричала она… и зарыдала громче Любы…

Ноги Хаймека, не спрашивая у него разрешения, сами понесли его, словно стрелу, выпущенную из лука, по направлению к воротам, где обычно допоздна сидел Янек. Но сейчас там его не было. Тогда он побежал вдоль глиняной стены – сейчас, в черноте ночи имевшей вид угрожающий и опасный. Время от времени мальчик останавливался, прислушиваясь, не раздастся ли где знакомый скрип протезов. «Я должен, – говорил он сам себе, – я должен предупредить его. Я должен помочь Любе. А Янек… он должен побить эту противную толстуху. Пани Сару. Врезать ей по ее толстому подбородку».

И он снова помчался в ночи, ударяясь о выступы стены, обдирая коленки и ладони, которыми он на бегу ощупывал стену. Все тело у него уже горело от многочисленных ушибов и царапин. В голове непрерывно бились мысли: «Я ведь так и не погасил свет в красном уголке, – вспоминал он, продолжая свой бег. – Пани Сара наверняка поймет, что это я подслушивал. Янек… Янек… где же ты? Куда ты подевался? И почему исчез именно сейчас?»

Прямо возле его лица два огненных глаза вспыхнули зеленым дьявольским огнем. Ничем другим, кроме как глазами черта, это быть не могло. Да нет, ведь у чертей нет глаз. Это, сообразил он, скорее всего толстый кот пани Сары.

Он остановился с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Чертей нет. Черт бы побрал этого Янека. Ну, где же он? Побегу к нему в сторожку. Если ты боишься зеленых кошачьих глаз – прочь от стены. А вот и сторожка. Окно в ней светится. Значит, он там, Янек. Он там, там…

Он и на самом деле был там – в дальнем углу своей жалкой коморки. Что-то он делал там, копошился. Острые глаза мальчика разглядели – Янек укладывал вещмешок!

– Янек! – закричал, словно боясь опоздать, мальчик. – Янек!

Безногий поднял на него запавшие глаза. Щетина, проступившая на лице, враз состарила его.

Хаймек, подбежав, вцепился в его гимнастерку.

– Янек! Пани Сара и Люба… там… – выдохнул он, не переводя дыхания.

Калека поднял на него свою щетину и устало сказал:

– Я… знаю. Всегда знал, что так кончится.

Не выпуская жесткой гимнастерки, Хаймек затряс инвалида, умоляя, заклиная, требуя:

– Янек! Ты должен… ты обязан побить пани Сару. Ведь Люба… она плачет там… А пани Сара…

– Пани Сара… она любит меня, – сказал Янек, наклонив голову.

Хаймек чувствовал, что теряет разум. Глаза его полезли из орбит.

– Не… понимаю… Любит? Тебя? Янек!

Губы Янека кривились в непонятной улыбке, когда он принялся объяснять Хаймеку:

– Она… пани Сара… она тоже женщина, понимаешь?.. И она хочет, чтобы я… с ней… ну, как с Любой, понимаешь?

Прошло несколько бесконечных минут, пока до ошеломленного Хаймека стал доходить смысл произнесенных слов. Ужаснувшись, он закричал:

– Она! Хочет! С ее жирным брюхом! У нее три подбородка, Янек! А Люба… она ведь плачет…

Вцепившись Янеку в рукав мертвой хваткой, он потащил его к двери.

Он едва-едва сдвинул его с места. Тогда, забежав Янеку за спину, он уперся в его широкую спину обеими руками, грудью и головой, повторяя в исступлении: «Иди! Иди! Дай ей… этой тетке… побей пани Сару. Ну! Иди же… иди!»

Он толкал, упирался, снова толкал и бил кулаками…

И вдруг Янек упал. Его тело распростерлось на полу, протезы испустили долгий пронзительный стон. Так он и лежал, не шевелясь, молча, А Хаймек, испуганный и расстроенный, стоял над ним, ломая пальцы, и в голове у него пойманной птицей билась мысль: «Что же я наделал?» Потом Янек с трудом поднялся. Он не говорил больше ничего. Только меж зубов у него выползло:

– Эта проклятая сука…

Хаймек протянул ему костыли. Янек взял их. Минуту, другую он стоял в тоскливом раздумье. А потом произнес, убеждая, скорее всего, самого себя:

– Может, так лучше… для всех. И для Любы… она ведь должна учиться…

Когда он повернулся к Хаймеку, тот увидел на его груди Золотую звезду…

Все это Хаймек рассказал старику на соседней койке. Тот слушал, не перебивая. Под конец пробурчал себе в усы:

– Ну, так-то… Золотую звезду надо носить на груди. Всегда…

Произнося это, старик, накрытый натянутым до самого носа мохнатым шерстяным одеялом и с культями, прижатыми к животу, был похож на маленького мальчика, затерявшегося в родительской кровати, слишком просторной для него. Хаймек уже было собрался ответить ему, как вдруг осознал, что старик спит: его бормотание стихло, перейдя в прерывистое похрапывание. «Ну, вот, он заснул, – огорчившись неожиданно для себя, подумал мальчик. – Заснул и спит себе. И ничто его больше не волнует – ни Янек, ни Люба, ни я. Несчастный старик…»

Но сожаления его длились недолго. Старик, как ни в чем не бывало, вдруг выполз из-под одеяла и жестом поманил Хаймека, требуя внимания. А потом заговорил так, будто продолжил давно начатый пересказ кошмарного сна своей жизни.

– Ноги-то, слышь… я обморозил. Что на ногах-то было… не обувь, а так. Почитай, босиком воевали… в опорках. А стояли мы в снегах… день за днем… и морозы под пятьдесят…

Рассказывая, он сжимал и разжимал огромные жилистые кулаки. И руки у него были под стать кулакам – сильные и жилистые.

Старик заметил взгляд мальчика.

– Да, – сказал он. – Слава богу, руки хоть уцелели. А могли тоже… как ноги. Этими руками я, парень, с одного замаху срубал пятилетнюю березу. И головы у беляков сносил… не одну… и не две. Было дело. Во имя революции. А еще конь был у меня. Ох, и конь… Всем коням конь. Красавец. Гнедой в яблоках…

Лицо старика разрумянилось от приятных воспоминаний и он уже не казался Хаймеку таким безгранично старым.

– Знаешь… умница был, а не конь. Профессор, ей-богу. Все понимал. Вот только выстрелов не любил – сразу на дыбы. Так я его обманул. Знаешь, как? Одной рукой сахар ему даю – сластена он был страшный, конь-то, да… вот даю ему сахар и тут же палю из винтовки в воздух. Так и приучил. Ох, да и погуляли мы с ним…

Старик посмотрел на культи и сказал устало фразу, которая, как на заезженной пластинке, давно уже, видно, вертелась у него в голове:

– Погуляли мы с ним, погуляли. Как дашь ему, бывало, шпоры…

Ослабевшая левая рука, которой он подпирал голову, плавно съехала вниз, и голова, покрытая седым редким пухом, так же плавно опустилась на серую застиранную наволочку. Долгое время он так и лежал, не двигаясь, словно умерев. Но Хаймек видел, как вздрагивают костлявые стариковские плечи и блестит от слез его лицо.

– Дедушка! – громким шепотом позвал он. – Дедушка…

Старик беззвучно плакал, и слезы его медленно стекали по глубоким морщинам – так течет, не впитываясь, первая вода летнего ливня по пересохшей земле. Хаймек смотрел, испытывая одновременно и любопытство и страх. Смотрел и не мог оторвать взгляда от прозрачных струящихся ручейков. Они все текли и текли по старческому лицу неспешно, то объединяясь, то снова разъединяясь и стекали, в конце концов, на мохнатое одеяло, оставляя на нем темные влажные следы. И Хаймеку захотелось вдруг утешить старика в его одиночестве и сказать, что ночь еще не пришла, и что завтра снова будет утро и засияет солнце… но взгляд его упал на стариковский затылок с ржаво красными проплешинами, казавшимися еще более яркими на фоне редких и седых волос, а потом взгляд мальчика скользнул вниз, запнулся на том месте на одеяле, где оно обрывалось круто вниз сразу же за коленями… и он не сказал ничего. Он лежал и молчал, уставившись в пустое пространство палаты, в котором все жужжала и жужжала трупная муха, напоминая мальчику о немецких самолетах, падавших с неба на обреченные смерти беззащитные жертвы там, внизу, на земле…

4

От этого отвратительного звука его начало трясти. Натянув на лицо одеяло, он попробовал уйти и от жужжанья, и от вызванных им воспоминаний, но вдруг луч солнца высветил насекомое, и мальчик замер, пораженный совершенной красотой этого создания природы, сиявшего немыслимой красотой переливающегося всеми цветами радуги тельца. С последним лучом солнца муха исчезла, оставив после себя лишь свербящий, всепроникающий звук.

Теперь Хаймек мог разглядывать лишь заклеенные крест-накрест оконные стекла, которые с каждой секундой теряли свою прозрачность. Наконец, темнота накрыла все и поглотила даже полоски бумаги. Воздух наполнился глухим, однообразным и каким-то даже осязаемым гулом. Внезапно темноту прорвало. Это были зарницы, и они напомнили мальчику о пламени свечей, трепетавших у изголовья покойника. Сверкнуло еще раз и еще. Раскаты грозы приближались один за другим, постепенно усиливаясь, пока три мощных взрыва не потрясли всю вселенную. Наступившая вслед за этим мертвая тишина стала столь осязаемой, что давила на слух. И тут мальчик снова различил въедливое жужжание мухи, которому в эту минуту он почти что обрадовался.

Вместе с жужжанием появились ноги. Три пары. Откуда… чьи? Он не имел ни малейшего представления. Что бы это означало? Хаймеку было так страшно, что он решил – лучше всего немедленно убежать. Оказалось, что убежать он не может, поскольку у него самого не оказалось ног! И тут же он увидел их, свои ноги: они стояли неподалеку от кровати, напротив, жалкие в своей первородной наготе, худые и высохшие.

Видно было, что это очень слабые ноги. Мышц не видно было вовсе, ступни стояли врозь, а колени, круглые, как головы новорожденных младенцев, двигались беспорядочно в разные стороны, словно творя никому не ведомую молитву.

Ему было страшно, но страх потихоньку проходил, уступая место все возраставшему любопытству. Что означало все это? Чьи это были ноги? Внезапно его озарило, и он получил ответ на свой вопрос. Это были ноги Янека и старика. Ноги Янека были абсолютно такими же, какими они рисовались Хаймеку в его воображении, когда он наблюдал за ним, ковыляющим, опираясь на грубые костыли – подбитые железными подковами ботинки, надетые на искусственные ступни, обернутые портянками зеленовато-коричневого цвета. Мальчику всегда приходило на ум, что ноги Янека похожи на таинственные побеги какого-то неведомого растения. Иногда ему казалось даже, что сквозь дерево и ремни, охватывавшие правую культю, он видит сверкание Золотой звезды, лежавшей в углублении.

Итак, он узнал ноги Янека. Но, оказалось, что знает он и то, как выглядят ноги старика, его соседа по кровати. Колени старика один к одному повторяли форму его головы – они были голыми в багрово-желтых лишаях и покрыты ничего не прикрывающим редковолосым седым пухом.

Потом ноги исчезли. Сначала ноги Янека. Словно получив приказ, они резко повернулись на сто восемьдесят градусов и, не сгибая коленей, стали удаляться, рассыпая время от времени, вспышки золотистых искр. Ноги старика не спешили следовать их примеру. Они стояли в нерешительности, словно подремывая. Но тут на них с оглушительным звоном спикировала зеленая трупная муха и ноги, вздрогнув от неожиданности, сделали попытку исчезнуть. Но не тут-то было! Что-то произошло со ступнями, которые буквально приклеились к полу. Только этого и ждала, как оказалось, зеленая муха: вновь и вновь оглушительно завывая, она бросилась в атаку, меняя ее направление и угол полета, заходила с одной, другой стороны и с третьей…

И… победила. В какой-то момент мальчик обнаружил, что ноги старика тоже исчезли.

Как исчезла и сама муха. Страх накрыл мальчика холодным одеялом, так что Хаймек не мог издать ни звука – у него перехватило горло. Он хотел было слезть с кровати, но не нашел своих ног. Они должны были быть где-то совсем рядом… он стал нашаривать их слабыми руками… и услышал голос медсестры Эвы, донесшийся из другого, реального мира:

– Лежи, Хаймек, милый… Не дергайся. Мы должны промассировать твои ступни.

Он открыл глаза и увидел Эву, которая смотрела на него с непонятным ему выражением. У нее были веселые и ясные глаза. Собрав последние силы, он потянулся к ее руке, поцеловал и сказал:

– Спасибо тебе, сестра Эва.

– Не за что, Хаймек, – ответила она шепотом.

И тут он увидел, что соседняя справа кровать пуста. Она была гладко застелена чистым бельем, и вид у нее был такой, будто никогда и не лежал на ней безногий старик, даже имени которого мальчик не знал. Он хотел спросить об этом сестру Эву, но, подняв на нее глаза, вдруг увидел, что соски ее выпирают сквозь форменный белый халат. Слова застряли у него в горле и, опустив глаза, он смог только пробормотать:

– Вот он… тот старик, что лежал здесь… он сказал как-то, что если умрет, чтобы я за него помолился. А я… я не знаю, как и кому. Можно, я помолюсь за него тебе?

– Глупый ты еще, – сказала сестра и легонько щелкнула его по кончику носа. – Молиться нужно богу…

– Верно, – согласился мальчик. – Раньше… там, дома… я так и делал. Я и здесь мог бы… если бы у меня был мой сидур.

– Сидур?

– Ну да, сестра. Сидур. Мой молитвенник. С черной обложкой и золотыми буквами. Там… были молитвы на любой случай. Но он куда-то затерялся, когда мы убегали от немцев.

– Прочти от всего сердца ту молитву, которую помнишь, – серьезно сказала сестра Эва. – Бог ее услышит и примет. Ну… мне нужно идти.

И она исчезла.

А Хаймек остался один рядом с кроватью, на которой уже не было никаких стариков.

5

Сестра Эва вернулась через некоторое время, неся в одной руке несколько печеных картофелин, а в другой–вареное яйцо. На полных губах сестры Эвы играла довольная улыбка, которая погасла, едва она взглянула на Хаймека.

– Ты плачешь, – с осуждением сказала она.

Мальчик покивал головой.

– Тебе так плохо?

– Дай бог, чтобы мне всегда было так плохо, – вырвалось у него.

Сестра снова бросила на него свой непонятный взгляд и сказала совершенно серьезно:

– Ты должен поправиться и быть мужчиной.

Она помогла ему приподняться и подложила под спину подушки. Когда мальчик сел, у него сильно закружилась голова – настолько, что пришлось закрыть глаза. На какое-то мгновенье он вернулся в темную хижину в поле, где папа с мамой обшаривали пустые углы в поисках съестного. Из темноты, освещаемой лишь вспыхивающими угольками (все, что осталось от ножек стола), мальчику видны были бабушкины глаза, глубоко запавшие в глазницах и большие мешки под ними. Глаза старой усталой женщины, казавшиеся ему безжизненными и угольно черными, хотя при ярком свете дня они бывали даже светло-голубыми. И немцы… снова и везде – немцы. Везде и всюду.

Сестре Эве мальчик говорит:

– Они сожгли стол, знаешь?

– Ты ешь, – говорит ему сестра.

– Они тоже очень хотят есть.

Мягкая ладонь ложится мальчику на лоб.

– Опять температуришь. И не ешь. Надо есть. А то болезнь вернется.

Она говорит все это, словно чувствуя за собой какую-то вину. Мальчик берет у нее картофелину. Кто испек ее… на каком огне… Ведь стол сгорел.

Он проводит пальцем по морщинистой кожуре. Это немцы сожгли стол, а вовсе не папа с мамой. Те, что стояли на площади, выстроившись зелеными прямоугольниками. Подняв опаленные температурой глаза, мальчик спрашивает у медсестры:

– А немцы… они ушли?

Сестра встревожено отозвалась:

– Не мни картошку, Хаим. Ешь ее. И забудь про немцев. Ты болен и ты лежишь в больнице. И никаких немцев здесь нет. Ешь, наконец.

Мальчик механически что-то прожевывает.

– Ну вот. Молодец.

Она сдвинула подушки, помогая ему улечься поудобней, и ушла.

Белый потолок висел над мальчиком, как простыня. На ровном расстоянии друг от друга отливали синим электрические лампочки. Муха исчезла, словно ее никогда не было. Воздух был заполнен однообразным низким бормотанием десятков больных. Вглядевшись в потолок, мальчик разглядел тень человека. Сначала четко видна была одна голова, но потом с ужасающей быстротой она исчезла, зато появились и стали четко различимы шея, плечи, грудь, руки. Затем по стене под острым углом прочертилась тень и сползла на пол, где встали ноги в сапогах. Мальчику хотелось приподняться и посмотреть, кто это оскверняет своей тенью белизну палаты – это удалось ему далеко не сразу и лишь после долгой борьбы с ослабевшими и одрябшими мускулами шеи. Так или иначе, это удалось ему – поддерживая голову правой рукой и отталкиваясь ногами от матраса. Тут он узнал обладателя тени. Это был тот человек, который охранял задние ворота больницы. Он все еще носил нечто, напоминавшее форму – может быть не столько коричневую, сколько защитного цвета. Перед собой человек толкал тележку размером с кровать, на которой, покрытый застиранной серой простыней лежал покойник. От ужаса у мальчика остановилось дыхание. Этот человек, увозивший мертвых, никогда не появлялся до восхода солнца. Так значит…

Человек улыбнулся мальчику, как старому знакомому, обнажив в дружелюбной улыбке два ряда крепких белых зубов, словно желая этим сказать: «Надеюсь, ты не забыл, как я увозил твоего отца? Вот точно так же…»

Он не произнес ни слова, но, прочитав его мысли, Хаймек беззвучно ответил ему: «Ты ведешь себя неправильно. Человек, собирающий мертвецов, улыбаться не должен».

Он уже давно составил себе такое мнение о могильщиках. К примеру, Зераха, тоже занимавшегося покойниками там, дома… так вот, Зераха он никогда не видел улыбающимся. У Зераха были длинные желтые зубы, выпиравшие вперед, что делало его похожим на зайца. Однажды, когда Хаймек рука об руку с папой шел в «штибль», он спросил отца:

– А почему у Зераха длинные желтые зубы, длинное лицо и длинный-предлинный нос… да и весь он какой-то несуразно длинный?

В папином взгляде определенно было порицание.

– Ни слова больше о ребе Зерахе, сынок. Он – могильщик.

Но Хаймек все-таки хотел получить более точный ответ на свой вопрос.

– А для чего он всегда носит на плече веревки?

– Хватит, – резко сказал папа. – Все, что надо, узнаешь, когда подрастешь. А пока что ты еще маленький.

Но о Зерахе-могильщике ученики хедера часто говорили между собой. Мнения разделились. Шмулик сказал, что у ребе Зераха потому такое все длинное, что он съел слишком много земли. Земли из Израиля. Эту землю он брал из-под изголовья мертвецов. И сам он тоже хотел быть похороненным в земле Израиля. Однажды в сумерках, когда все окончили читать послеобеденную молитву, мальчик услышал, как Нахман, владелец жестяной лавки, сказал:

– Реб Зерах хоронит и хоронит… пока вот так же не похоронит он свои годы.

В тот же вечер Хаймек спросил у папы, как можно похоронить свои годы. Папа посмотрел на мальчика, покачал головой и сказал своим напевным голосом, каким он обычно напевал Гемарру:

– Хоронят годы… так говорят про человека, который стареет на глазах.

– Но папа… (тут Хаймек запнулся, но тут же поправился) – реб Зерах… он ведь хоронит не годы, а покойников. Ведь правда, папа?

На этот раз папа ничего ему не ответил.

Этот реб Зерах… он очень занимал воображение Хаймека. Ему казалось, что могильщик вечен. Ему почему-то казалось, что реб Зерах никогда не был молодым и никогда не станет более старым. Весь вытянутый, несуразно длинный, смотрел он на мир и на землю у его ног беспросветно мутными, цвета глины глазами. Про него говорили, что когда он видит землю, то сразу же начинает делить ее на прямоугольники для могил. Как и все прочие мальчишки, Хаймек очень его боялся и, завидев издалека, старался избежать встречи с могильщиком. Но однажды это ему не удалось. Завидев Хаймека, реб Зерах шагнул к мальчику, и тот увидел его лицо, мокрое от слез. «Эли… Эли…» – кривились губы ребе Зераха. – «Эли… ну почему я должен хоронить и тебя?..»

Эли был единственным сыном ребе Зераха, мальчик хорошо его знал. Эли был молчун, такой же длинный и худой, как и его отец. Ребята в хедере дразнили его «маленьким могильщиком». Хаймек бросился на школьный двор, выкрикивая во все горло потрясающую новость:

– Большой могильщик похоронил маленького могильщика!

И, увидев удивленные лица ничего не понимающих учеников, пояснил им, словно открывая большой секрет:

– Эли умер. А реб Зерах идет и плачет.

Это потрясло всех до одного. Все, кто был в ешиве, ринулись на улицу, а Хаймек последовал за ними. Могильщик все еще стоял, поникнув всем своим нескладным туловищем; лямки, на которых могильщики опускают покойника в могилу, свисали с его плеч до самой земли. «Эли умер», – бормотал он и вытирал, вытирал слезы тыльной стороной ладони. «Ребе Зерах плачет», – раздавалось вокруг него слева и справа, – «ребе Зерах плачет…»

Ребе Зерах плакал… а этот человек, не то в коричневой, не то в защитной форме смеется, показывая сахарные зубы. Хаймеку хотелось бы узнать, умеет ли он плакать? Этот человек. И что должно случиться, чтобы этот человек заплакал, как плакал нескладный могильщик реб Зерах?

Хаймек закрыл глаза и долго не открывал их, боясь встретиться взглядом с этим человеком. «Во всяком случае, – думал он, – лучше лежать вот так, в этой больнице, как я. И пусть Мира и все остальные думают, что я уже умер и, может быть, давно уже похоронен в иссохшей красно-бурой земле там, на кладбищенском взгорке. А, может быть, я и вправду умру? Если это случится, пани Сара наверняка пожалеет меня, потому что она любит сирот, тех, кто остался без отца и без матери… а я-то уж точно сирота. Вот только сам я почему-то не люблю эту противную пани Сару, эту толстую тетку, и совсем не хочу, чтобы она приходила на мою могилу. Пусть лучше могила останется голой и неухоженной, пусть зарастет дикой травой и бурьяном… ну, как в той песне, которую часто поет слепой нищий, который собирает медяки, пробираясь по проходу в трамвае.

Ох, на мою на могилку

Уж никто не придет…

Только раннею весною

Соловей пропоет…

Хаймеку песня эта нравилась до чрезвычайности. И щемящие слова, и жалостливая мелодия – все.

Медсестра Эва проходила мимо.

– Опять ты плачешь, – удивилась она. – Что на этот раз?

Он открыл глаза и посмотрел на нее сквозь влажную пелену слез. Человек в форме исчез – или его просто не было? Мальчик схватил медсестру за руку и лихорадочно заговорил:

– Я… никуда не уйду… отсюда. Не хочу… возвращаться в детский дом. Даже к Мире… у меня ничего… не осталось. Марки, конечно, забрал Алекс. А если этот… человек в форме… придет за мной… я позову тебя. И ты меня ему не отдашь. Правда?

Сестра напряженно улыбнулась ему и, осторожно высвободив руку, ушла своей покачивающейся походкой.

Глава седьмая

В этот день, после более чем пяти месяцев пребывания в больнице, медсестра Эва объявила Хаймеку, что после обычного обхода они смогут выйти во двор на первую прогулку. Хаймек давно уже знал, что рано или поздно этот момент настанет. Более того – он знал, что он приближается: ведь вот уже целую неделю мальчик упражнял свои ноги, делая ими нехитрые движения – то вращая ступнями, то дрыгая ногами в воздухе, сначала неуклюже, но затем, со временем все более уверенно.

Ему было одиннадцать лет.

Изо дня в день привык он встречать утро вглядываясь в милое с чуть вздернутым носиком лицо медсестры Эвы, ожидая от нее решающего слова, которое разрешило бы ему покинуть порядком поднадоевшую постель, но каждый раз после обхода врача она тоже проходила мимо, лишь показывая в дружелюбной улыбке красивые белые зубы. Во взгляде мальчика, устремленном на нее, она легко читала понятный ей вопрос, но каждый раз только разводила руками. «В следующий раз», – так звучал для Хаймека ответ на свой не заданный вопрос: «Ну, когда же?» Он мог бы спросить ее об этом прямо, но никогда не делал этого, предпочитая дождаться, пока настанет срок. Их немой разговор с сестрой Эвой очень нравился ему еще и потому, что он исключал обман. Еще покойная мама не раз говорила ему при жизни: «Не скажешь – не соврешь».

Медсестра Эва не была похожа на маму. У мамы были очень длинные и костлявые пальцы, иногда причинявшие мальчику довольно сильную боль. Руки же медсестры Эвы никогда никаких неприятных ощущений Хаймеку не причиняли, особенно когда она гладила его. Это были всегда деликатные, нежные прикосновения; и во время процедур, когда медсестре Эве приходилось так или иначе прикасаться к его телу, состоявшему сплошь из выпирающих костей, обтянутых нечистой, коричневой в пятнах кожей, натянутой так, что казалось – нажми она чуть сильней, и она порвется, это чувствовалось особенно сильно. От этих прикосновений по телу мальчика пробегали упоительные волны и, каждый раз ощущая их приближение, он радостно закрывал глаза. Про себя он называл медсестру Эву «моя сестра» и, чего таить, переполнялся ревностью и злобой, видя, что она дарит – кроме него самого – свои улыбки и прикосновения другим больным, которых в палате было много. Когда приходили сумерки, сердце его переполнялось печалью, потому что вслед за этим она в последний раз должна была появиться в дверях, обвести внимательным взглядом палату и исчезнуть до завтра, пожелав всем спокойной ночи.

И как раз в это время в палате всегда возникал, нарастая словно прибой, гул голосов, как если бы больные загодя готовились вступить в схватку с тенями, надвигающимися на белизну кроватей. Преимущественно это были стоны людей, измученных недугами, но звучали среди них и веселые, легкие голоса выздоравливающих, похожие на птичий щебет, что изредка прорывался снаружи сквозь оконные стекла. Но они быстро терялись среди стонов, которые много позже завершались вздохами облегчения, вырвавшихся из груди людей, нашедших удобную позу своим измученным костям. Затем начинали свою работу легкие, наполняя воздух палаты кашлем, сипением, свистом и хрипом. Впечатление было такое, будто кто-то водил тупой пилой по сухому дереву. Мальчик уже знал, что и это было одним из способов самозащиты от пугающей черноты ночи, обволакивающей окна.

Хаймеку тоже хочется подать голос. Хочется, повернувшись, поменять положение тела, но мышцы не слушаются его, и он продолжает лежать на спине, подобно навозному жуку, которого перевернули. Жучок поджал лапки и притворяется мертвым. Единственное, чего он хочет – чтобы его все оставили в покое. Забыли о нем. Не трогали.

В тишине, вдруг обрушившейся на палату, слышны лишь звуки борьбы жизни со смертью. Это, задыхаясь, хрипит новый сосед мальчика по койке справа. Мальчику кажется, что и он, как и сам Хаймек тоже боится прихода человека с каталкой. Сестра Эва заверила мальчика, что его страхи напрасны: человек, толкающий перед собою каталку и собирающий трупы, как остатки человеческого мусора, его, Хаймека, не тронет. Хаймек верит сестре Эве. Верит… но очень боится, чтобы этот человек, который видится ему всегда одетым в форму, не забрал его на свою страшную тележку по ошибке, между прочим, случайно, в то время, когда Хаймек спит. Иногда Хаймек видит во сне игральную карту, где, обрезанные по туловище, в странном соседстве появляются двое: медсестра Эва с черными горящими глазами и накрахмаленном платке, покрывающем голову (Хаймеку совершенно ясно, что это дама пик) и человек в коричневой, но может быть и защитного цвета форме, перекрещенной ремнями и в странной фуражке с красным околышем и твердым блестящим козырьком – король бубен. Хаймек знает, что такой карты ни в одной колоде не существует – уж он-то нагляделся на карты, до которых сам не свой его новый сосед, готовый отдавать им все свое время до последней минуты, которая, не исключено, совсем близка: страшный хрип сгибает его буквально вдвое, так, что даже ему сейчас не до королей и дам. Как бы то ни было во сне, утром мальчик жадно выискивал лицо сестры Эвы, весь замерев в ожидании ее ответной улыбки. К этому времени сборщик трупов обычно уже уходил.

Появление сестры Эвы как бы отменяло смерть и знаменовало приход жизни.

– Доброе утро, – приветствовала она палату чистым и звонким своим голосом – точно так же, как она это делала вчера, позавчера и на прошлой неделе. – Ну, симулянты, хорошо ли спали этой ночью? И в ответ на эту немудреную шутку сосед справа, занявший место старика с ампутированными ногами, приподнимался на локтях и, сильно двигая кадыком, поросшим давно не бритой седой щетиной, хрипел остатками легких:

– Хорошо спали, говоришь? Не дай бог тебе, красавица, спать так, как мы… не дай бог…

И он снова заходится в кашле. Его не одурачишь ласковыми словами. Вот уж нет…

– Сестра, – хрипит он. – Сестра!

Но сестра уже проходит между кроватями, стараясь побыстрее миновать те, на которых уже никого нет. Подходит то к одному больному, то к другому. Заботливо поправляет постели, шутит веселым голосом, показывая всем в улыбке свои белые зубы. Какая она красивая! Время от времени кто-нибудь из новичков задает ей, всем уже старожилам больницы оскомину набивший вопрос – как это ей, сестре, во время войны удалось сохранить такие прекрасные зубы? Сестра никак не дает понять, что вопрос этот задают ей, наверное, уже в сотый раз. Она весело улыбается, широко разводит руками, а особенно дотошному может даже показать прелестный розовый язык…

В день своей первой за ушедшие полгода прогулки Хаймек полностью сконцентрировался на своих ощущениях. Ни за что на свете не согласился бы он опозориться перед сестрой Эвой. От этой прогулки он ожидал не просто удовольствия, нет – он ожидал еще чего-то и это «еще что-то», что он не мог бы выразить известными ему словами, сейчас переполняло все его существо. Нечто подобное он испытал в первый свой день пребывания в больнице, когда вонзил зубы в толстый ломоть хлеба, намазанный маслом. Тот ломоть тоже получил он из рук медсестры Эвы… и теперь, сквозь полусомкнутые ресницы, он смотрел на нее, в то время как она сопровождала доктора Шнайдера во время его ежедневного обхода. Она не любила этого доктора с его длинным, вечно усталым лошадиным лицом, которое заканчивалось дрябло висящим, словно торба под мордой настоящей лошади, пустым подбородком. Кроме того, доктор Щнайдер напрочь был лишен чувства юмора.

– Ну-с, какие новости? – вежливо интересуется доктор, обращаясь к сестре.

Палата замирает.

– Всех жеребцов до двух лет отправляют на передовую, – не моргнув глазом, отвечает сестра.

Больные тихо давятся от смеха, залезая под одеяла.

– Так-так, – кивает головой доктор. – Это, мне кажется… правильное решение. Спасибо, сестра.

И доктор продолжает обход, покачивая головой и поблескивая сползающими на кончик носа – очень длинного носа очками.

Больница живет новостями и слухами, более похожими на обычные сплетни. Например: сестра Эва влюблена в одного из санитаров. Каждый хотел бы оказаться на месте этого санитара, чего уж там. Но они – либо тяжелые больные, либо инвалиды. А этот, как говорят многозначительно причмокивая губами всезнающие разносчики новостей, этот – лучший парень во всей округе. «Он держит ее в руках – вот так», – говорят знатоки такого рода отношений. «В ежовых рукавицах», – уточняют другие, искушенные не менее.

При этом имени счастливчика никто не называет. Хаймек слышал только, что все согласно зовут его санитаром. Дополнительные приметы: он носит ослепительно начищенные офицерские хромовые сапоги. В воображении Хаймека он предстает высоченным широкоплечим красавцем. У него загорелое лицо и тонкие щегольские усики под прямым красивым носом, чуть раздвоенным на самом кончике. Пресловутые сверкающие сапоги как влитые сидят на его стройных ногах – голенища сапог чуть приспущены «в гармошку». И уж его-то сестре Эве не нужно выводить на прогулку – ноги в сапогах сами несут его туда, куда он пожелает. Изо всех своих сил Хаймек ревновал этого, неведомого ему человека к «своей» медсестре… но сегодня он ненавидел его немного меньше, чем в любой из предыдущих дней – ведь сегодня сестра Эва будет с ним, Хаймеком, и именно она поможет Хаймеку сделать первые шаги в сторону двора.

Но где же, где же она?

Вот она. После того, как врач покинул палату, Хаймек увидел ее совсем рядом. Какая она красавица! А в глазах – огоньки, словно искры, и на упругих щеках – ямочки.

Ее голос вдруг доходит до мальчика.

– Ну! Ты готов?

Его сердце бьется так сильно…

– Готов, – говорит Хаймек.

– Тогда пошли…

– Пошли! – весело подхватывает Хаймек, как если бы такие, да еще вдвоем с медсестрой Эвой, прогулки были для него самым обыденным делом.

Ловким взмахом руки сестра совлекла с него одеяло, обнажив его тощие ноги. Хаймек внимательно принялся их рассматривать. Да уж… Это зрелище вряд ли можно было назвать привлекательным. «Эй, вы, ноги!» – укоризненно пристыдил их мальчик. Красивые пальцы сестры пробежали по его ногам, словно по клавишам рояля. Похоже, вид этих палочек, обтянутых нечистой кожей, зародил в ней сомнения – смогут ли они вообще пойти. Но Хаймек слышал, как ноги шепнули: «Не волнуйся, сестра Эва. Мы пойдем».

Словно подслушав эти заверения, сестра Эва внезапно успокоилась и, склонившись над мальчиком, поддержала его слева и справа своими полными руками, скомандовав при этом:

– Держись за мою шею!

Так Хаймек и сделал… но как-то нерешительно и даже вяло… обнял шею сестры Эвы совсем не так, как хотел бы обнять. Сестра Эва, звонко рассмеявшись, прикрикнула на растерявшегося мальчика:

– И это ты называешь обнять! А ну, не робей! Разве ты не знаешь, как надо обнимать девушек? Держи покрепче… покрепче…

И она с силой прижала его к своему теплому упругому телу.

– Ты… ну, прямо, как младенец, – шепнула она ему в самое ухо так, что никто этих слов, кроме него, не расслышал.

– Не отпускай меня!

Он терял представление о действительности. Он был совершенно счастлив. Он обнимал сестру Эву, и это был не сон. Он чувствовал своим телом всю ее, каждую клеточку ее тела. Уши у него горели так, словно он вошел с мороза в натопленную избу. Стройная шея девушки уютно расположилась на сгибе его руки. Хаймеку казалось, что они – сгиб его руки и шея сестры Эвы, подходят друг к другу, как верхний и нижний жернов мельницы.

– Боже, Хаймек, ну какой же ты худой, – сказала сестра Эва, проводя свободной рукой по выпирающим ребрам мальчика. Ее набухшие соски упирались ему в живот, вызывая смешанное чувство восторга и отвращения. Чувствуя, как странный и какой-то стыдный жар охватывает все его тело, Хаймек сделал попытку отодвинуться.

– Пусти меня, – прошептал он сестре Эве прямо в ее маленькое розовое ухо, находившееся как раз возле его губ. – Пусти меня… я уже не младенец…

Сестра Эва посмотрела на него долгим взглядом, а потом, чуть порозовев, погрозила ему пальцем. Ее объятие ослабло, и Хаймек соскользнул вниз вдоль всего ее тела так, что его ступни коснулись пола. Ему на самом деле не терпелось показать сестре, что он может управлять своим телом по своему желанию. После чего он со всей решительностью сделал первый шаг… и вдруг стены палаты накренились, пол ушел куда-то вниз и в сторону, как если бы он во время шторма стоял на палубе корабля. Откуда-то снизу, из желудка поднялся противный кислый ком. Он едва успел ухватиться за стоявшую рядом сестру Эву. Ее голос донесся до Хаймека, словно сквозь морской туман:

– Держись, Хаймек! Не бойся!

Проглотив кислую слюну, он храбро заявил:

– А я и не боюсь…

Сестра мельком взглянула на побелевшие пальцы мальчика, вцепившиеся в ее халат, и ничего не сказала. Хаймек опустил глаза и увидел маленькие, модные коричневые туфли «лодочки», которые уверенно сделали первый шажок. Ему в его огромных больничных шлепанцах пришлось приложить огромные усилия, чтобы не отстать от нее.

Так был сделан первый шаг, за которым последовали второй и третий. Полный гордости, он поднял глаза… и тут же опустил их, встретив напряженные взгляды товарищей по палате, не сводящих с него взгляда.

– Как много здесь больных, – пробормотал Хаймек. – Я и не думал…

Сестра Эва отозвалась своим внутренним мыслям:

– Похоже, что больных в мире вообще больше, чем здоровых, Хаймек…

Мальчик задумался над ее словами.

– А эти… все… Откуда они тут?

– Многие, как и ты, из детских домов, – ответила сестра Эва без улыбки. Но Хаймек уловил в ее тоне насмешку и спросил еще раз с большей настойчивостью:

– И все-таки?

– С войны.

– Но ведь это же не военный госпиталь, куда попадают раненые с фронта?

– Верно, Хаймек. И все-таки… Их привела сюда война. Как и тебя.

Хаймек подумал еще. У него на языке уже готовы были возражения… но через минуту он вынужден был согласиться.

– Ну… да… Во всем виновата война. Если из-за нее человека не ранили, но он заболел… какая ему разница, правда? Раненые умирают… больные тифом… тоже умирают… вот только радио о них молчит и никто не называет их героями. Ты не знаешь, сестра Эва, сколько больных бедняков умирает… даже здесь, в больнице… каждую ночь… А потом появляется этот… в коричневой форме… приходит за ними со своей ужасной каталкой и собирает их, как мусор…

Его голос пресекся, но он через силу закончил:

– Я… я боюсь его, сестра Эва. Этого человека… Он ужасен. Каталка делает «клик-клик»… и на ней еще один покойник. Я так боюсь его. Хорошо, что ты его не знаешь…

Сестра Эва закрыла ему рот своей маленькой ладонью, словно просила мальчика ничего ей больше не говорить… чтобы он замолчал и не описывал ей того, что каждое утро происходит в его палате, но его слова сами собой просачивались у нее сквозь пальцы и мальчик ничего не мог с собою поделать.

– Колеса… скользят по полу тихо-тихо, сестра Эва… клик-клик, клик-клик… подкрадываются, словно боятся меня разбудить… и этот человек… Сестра Эва, я знаю – он плохой. Очень. Мне все кажется, что на нем форма… как на немцах… и пуговицы сверкают. Я так его боюсь. Я видел, как застрелили Шию-попрошайку. Такой же человек в форме. Однажды он дождется, чтобы я уснул покрепче, подкрадется со своей каталкой… клик-клик… схватит меня и увезет вместе с покойниками.

– Глупости, – говорит сестра Эва, и мальчику почему-то кажется, что сестра сердится на него. Но остановиться – свыше его сил.

– Но меня… меня он не заберет. Я не дамся ему, сестра Эва, так и знай. И даже он будет в этой своей форме – не дамся. Я… убегу…

Тут Хаймек нечаянно вспоминает, что пока что и ходит-то он с трудом.

– Я должен побольше ходить, сестра Эва, – горячо шепчет он ей. – Я должен ходить… а ты… ты прогонишь его. Обещай мне, сестра.

Но сестра Эва ничего не ответила мальчику. Только пальцы ее, минуту назад прикрывавшие ему рот, вдруг стали твердыми, и Хаймеку показалось почему-то, что она хочет его оттолкнуть. Страх лишиться ее защиты обдал его горячей волной, и все вокруг исчезло сначала медленно, а затем все быстрее кружась у него перед глазами.

– Обещай… человека… в форме… прогнать.

Сестра Эва рассеянно провела ладонью по его голове. Взгляд ее устремлен был в дальний конец коридора. Голосом, который совершенно не похож был на ее обычный, она произносит:

– Он… этот человек… он вовсе не плохой, Хаймек. Он просто…

Хаймек не дает ей договорить:

– А форма! Форма!

В голосе сестры Эвы усталость и досада:

– Ну что ты… заладил: «Форма, форма». Никакой формы в больнице нет. Это просто одежда, вот и все.

– Нет, сестра Эва, – убежденно трясет ее за руку мальчик. – У него форма. И он… плохой. И эти пуговицы…

Сестра, похоже, вот-вот рассердится всерьез:

– На каждой одежде должны быть пуговицы…

Но мальчик стоит до конца.

– Говорю тебе, сестра Эва – он плохой. Я знаю это… я видел.

– Ну, что ты «видел»?

– Я видел, как он укладывал мертвого старика на каталку. И смеялся.

– Послушай, мальчик… Он ведь не в игрушки играет. И здесь не детский сад. Это больница. И здесь умирают. А кругом идет война.

«Что с сестрой Эвой? – мелькнуло в голове у мальчика. – Может, она сошла с ума? Она что, на стороне того человека?»

Хаймек ничего не мог понять.

– Все равно, – сказал он с безнадежным отчаянием. – Все равно, сестра Эва. Меня на своих колесах он не увезет. И тебя тоже. Пусть только попробует… я тебя буду защищать до последнего.

– Ну, ну… – рассеянно сказала сестра Эва. Она все еще во что-то всматривалась.

Они двигались по плохо освещенному узкому коридору – Хаймек никогда здесь не был. Остались позади больничная палата и двор, который щетинился недавно скошенной травой. Одиночные лучи солнца прорывались здесь и там, переливаясь разноцветными нитями. Несколько таких причудливых лучей играли на аккуратном халате сестры Эвы. И вдруг в переплетении солнечных нитей высветилось и появилось нечто совершенно несуразное – сверкающие голенища на ногах, уверенно и твердо упершихся в пол больничного коридора. Словно почувствовав грозящую опасность, мальчик обхватил белый, пронизанный солнцем халат и вцепился в него мертвой хваткой. И в это время над ним раздался негромкий, но непреклонный голос:

– Эва! Оставь его! Иди… ко мне…

У мальчика застучали зубы. Вот оно!

– Это он! Человек в форме! Это он!

– Мне… нужно идти… – сказала чужим голосом сестра Эва. – Мне нужно, Хаймек. Не цепляйся за меня. Отпусти мой халат.

Ее пальцы, твердея, становились все жестче и жестче, отрывая, отдирая его руки от ее тела, причиняя ему боль. Он не мог понять, что происходит, и как сестра Эва может с ним так поступать. Он повернул свое лицо в сторону, откуда пришел повелительный голос и увидел загорелую мужскую руку, поросшую жесткими, стоявшими дыбом волосками. Рука тянулась к его, Хаймека, лицу. Пальцы медсестры отцепили, наконец, мальчика и тут же потянулись к поросшей волосками мужской руке.

– Может… не сейчас, – прошелестел безвольный голос.

Повелительный мужской голос отмел и перечеркнул все возраженья:

– Сейчас. Иди ко мне.

И тут же вторая рука мужчины потянулась к Хаймеку. Отшатнувшись, мальчик не удержался и упал прямо к ногам медсестры Эвы. Он чувствовал, что сейчас умрет.

– По… жалуйста… – бормотал он шепотом, цепляясь за полы белого халата. – По… жалуйста… не иди… к нему…

Он попытался подняться.

– Я… защищу… тебя…

Пола халата выскользнула из его рук. Затем с грохотом захлопнулась дверь, оставив после себя одинокий луч, прорвавшийся в темный коридор сквозь замочную скважину.

Хаймек лежал на полу под дверью. Молча. Не издавая ни звука. Это был конец. Он потерпел поражение. Жизненные силы оставили его. У него их не хватало даже для того, чтобы открыть и закрыть веки. Щелочками остановившихся глаз он уставился на дверь. Там, за дверью, страшный человек делал что-то с сестрой Эвой. Одиноким лучом мелькнула мысль: «Он забрал ее навсегда». Но мальчик уже был готов к этому. Он будет ждать ее. Столько, сколько потребуется. Он дождется момента… и спасет ее.

Он сделал попытку подняться, но и тело предало его. Ноги подломились, и он снова оказался на полу. Как слепой, потерявший поводыря, он стал водить вокруг себя руками, в надежде найти хоть что-нибудь, на что можно было бы опереться, за что можно было бы зацепиться. Но ничего не было. Только дверь. А дверь была гладкой и захлопнута намертво. Он вцепился в ее поверхность ногтями, почти как зверь. Медленно, очень медленно, извиваясь всем телом, он сделал попытку дотянуться до замочной скважины. Оперся на колени. Ну, еще одно усилие… еще чуть-чуть…

В скважине все было видно. Два тела, освещенные безжалостным солнцем. Мужчина и женщина. Обнаженные до пояса. Голова сестры Эвы опущена, руки бессильно повисли. Мужские руки двигаются, пригибают, мнут ее. Словно попавшая в невод рыба, бьется сестра Эва в этих руках. Она хрипло дышит, она задыхается, ей не хватает воздуха. И мужчина и женщина раскачиваются, как лодки на волне, ритмично, непрерывно. Мальчик понимает – он должен остановить это… понимает, что должен закричать во весь голос. Но у него нет этого голоса. Из горла выползает какое-то жалкое шипение, еле слышное ему самому. Зато из-за двери доносятся странные звуки. Вздохи? Стоны? Да, это стоны. Сначала редкие, потом все чаще и громче. «Она боится его». Это приходит мальчику в голову прежде всего. «Ей плохо».

Эта мысль пронзает мальчика до самого сердца. Ей плохо… ей страшно…

Долгий нарастающий стон… всхлип сестры Эвы. Что-то коротко выкрикивает мужской голос, что-то победительное, грубое, страшное…

«Сестра Эва! – умоляет мальчик безмолвную дверь. – Сестра Эва! Не молчи. Кричи!» Если она закричит, тот человек должен испугаться. Он ведь имеет дело с покойниками, а те молчат. Всегда молчат, что с ними ни делай. Но ты-то живая! Кричи! Не то он улучит момент и тебя тоже бросит на свою каталку… а там и поле с заранее выкопанными ямами, куда бросают всех лицом в грязь. Но тебе… тебе нельзя туда, ты ведь обещала каждый день гулять со мной во дворе… как же это, сестра Эва?

И снова замочная скважина. На этот раз в поле его зрения только сестра Эва. Она стоит, еще не полностью распрямившись. Упругие груди ее сейчас чуть подвисли, она шатается, пытаясь отвести назад плечи. Она тоже похожа сейчас на слепую – шарит руками вокруг, ищет что-то. Находит. Надевает это что-то, повернувшись к замочной скважине спиной. Медленно облачается в халат, почему-то оказавшийся у нее на поясе. Даже со спины мальчику видно, что она без сил. И Хаймек понимает, что с этого мгновенья сестра Эва для него потеряна. Навсегда. Никогда больше она не будет прежней. Никогда больше она к нему не вернется. А сам он до конца своей жизни останется в этом коридоре, у порога двери, распростертый на полу и никому в мире не нужный. Превратится в траву, прорастет корнями до самой земли. А потом придет человек – этот или другой, но такой же, толкая перед собой каталку на колесах – клик, клик, – и заберет туда, где уже давно ожидает Хаймека его мама.

Он лежит, распростершись на полу, подняв руки к голове, словно молясь. Снова стон сестры Эвы, как если бы она умоляла о помощи. У Хаймека от боли раскалывалась голова. Он смертельно устал. Его сковало… ощущение было таким, будто он попал в банку с клеем.

Внезапно воцарилась тишина, которая испугала мальчика еще больше. Остатки сил понадобились ему для того, чтобы в гневе обрушить удары слабых кулаков на безразличную к его страданиям дверь, которая виделась ему в эту минуту не стерильно белой, а отвратительно коричневой. Он бился о нее кулаками, локтями, головой… Он бился о нее всем своим телом, непрерывно, точно в бреду повторяя:

– Он не заберет тебя. Я ему не дам… Не отдам тебя. Я его изобью… я убью его….

Дверь внезапно растворилась, и он упал вовнутрь. Где-то высоко мелькнуло загорелое лицо мужчины и необычно пунцовое лицо сестры Эвы. Затем над его головой сверкнули металлические подковки сапог – это мужчина переступил через лежащего у порога мальчика, и шаги его стали удаляться. Остались лишь коричневые женские туфельки и выступавшие из них светлые носки. К ним и пополз мальчик. Дополз, обнял лодыжки, прильнул. Что он бормотал? Слезы заливали ему лицо, он ничего не видел. Он только чувствовал, что она наклоняется к нему. Когда грудь сестры Эвы коснулась плеча мальчика, все тело его пронзила отвратительная, постыдная, сладостная дрожь. Он ожидал, что в следующее мгновение его лица коснется умиротворяющая мягкая рука, которая успокоит и утешит его, вознаградив за все страданья. В ожидании этого он поднял к ней свое мокрое лицо. Взмах руки он пропустил. Страшная пощечина опрокинула его на доски пола. Голос, полный ненависти, произнес над его головой:

– Ты!.. Ты подглядывал, гаденыш! Ничтожество! Маленький противный надоеда…

И вслед за этим маленькие коричневые туфли, переступив через него, почти беззвучно удалились. Он слушал, как вдали затихало чуть слышное эхо ее шагов. Он еще не мог понять того, что произошло.

Она, сестра Эва, переступила через него, как если бы он был камнем на ее дороге. Просто камнем. Он лежал и вяло думал:

«Она не может. Она … Так ей нельзя меня наказывать. Она же… она же обещала… Она обещала повести меня на улицу… Я… должен… я должен ее догнать и сказать ей…»

Он подобрал под себя ноги. Мучительным было для него даже малейшее усилие, любое движение. «Не уходи… – прошептал он ей вслед. – Подожди меня…» Он протянул руки в ту сторону, откуда уже не доносилось даже эха. Тишина. Обламывая в кровь ногти, он пополз вверх по стене, поднимаясь на ноги. Поднялся. Шатаясь, словно только что появившийся на свет жеребенок, он стоял, думая только об одном – где взять силы, чтобы не упасть. Сколько у него их было, он вложил в движение правой ноги. Его левая нога уже готова была двинуться вслед, но не двинулась. Ужасная мысль приковала мальчика к месту. «Она ушла с ним, а он… он ведь и есть тот санитар, который на исходе ночи – клик, клик, – толкает тележку, наполненную мертвецами. Она это знала и все-таки … ушла за ним».

Он приложил правую руку ко все еще пылавшей щеке. Теперь он знал, что не догонит ее.

Никогда.

До своей кровати он добирался бесконечно долго. Сосед с прищуром посмотрел на него, не скрывая насмешки, потом приподнялся на локтях и стал выплевывать из себя короткие предложения, сопровождая их хрипом и скрежетом прокуренных легких:

– Кх…кех… Улетела птичка, да? А птенчик… кх-х-хх… страдает, да?

– Заткнись!!! – не помня себя, крикнул ему Хаймек и, подогнув колени, натянул одеяло на голову, обхватив лодыжки руками. Он лежал теперь, как плод в утробе матери, не видимый никому и надежно защищенный.

С этого дня сестра Эва умерла для него. Умерла, как мама… как папа. Но вот что необъяснимо и странно – именно с этого дня здоровье мальчика стремительно пошло на поправку. И хотя сестра Эва по-прежнему по обязанности своей ежедневно появлялась в палате, то приводя в порядок постели, в том числе и его собственную, то бросая одобрительные взгляды и реплики, частично адресованные быстро выздоравливавшему Хаймеку, а однажды даже как-то несмело погладившая его по голове – ее для мальчика больше не существовало. Он вычеркнул ее из списка живых и выбросил из своего сердца. Но над снами он был еще не властен и не волен. И в этих снах сестра Эва в своих коричневых туфельках и беленьких носочках еще долго заставляла его сердце биться часто, гулко и тревожно-сладко. Иногда (во сне) он с остановившимся сердцем наблюдает, как полная белая рука сестры Эвы поднимается в тот момент, когда он оказывается рядом с ней. Он никогда не ждет того, что должно последовать, он никогда не знает, погладит его эта рука или вновь ударит. Поэтому в подобных случаях он усилием воли раскрывает глаза, вперяя взгляд в темное окно – и это успокаивает его, хотя не всегда и не сразу. Давно уже в состоянии Хаймек без чье-либо помощи выйти во двор, освещенный весенним солнцем. С тех пор, как исчезла для него навсегда сестра Эва, он чувствует в себе прилив новых сил, испытывая при этом непонятную горечь. Кровь в его жилах бьется с каждым днем все сильнее. Все существо его рвется бегать, гнаться, догонять… но его ноги, увы, еще слишком слабы, чтобы отвечать этим желаниям.

В один из таких ясных дней его выписали из больницы. Доктор Шнайдер лично пришел попрощаться с ним. Он дружески похлопал мальчика по плечу:

– Молодец… молодец… Кем собираешься стать? Офицером, наверное, а? Или инженером? Во всяком случае, тебе предстоит еще многому научиться. Ты ведь любишь учиться?

– Да, доктор Шнайдер, – отвечал Хаймек, не поднимая глаз.

– Ну, вот и хорошо. Отправляйся домой, побольше двигайся и ешь побольше, – сказал доктор и весело подмигнул. А потом добавил уже с полной серьезностью:

– Знаю, знаю… ты из детского дома. Не печалься. В дни войны, поверь, детский дом – это не самое страшное. Все-таки какой-никакой, а дом.

– Да, доктор Шнайдер.

– Ну, тогда прощай.

Хаймек тут же повернулся к нему спиной и хотел уже последовать совету…

– А что, спасибо уже не говорят в дни войны? – сказал голос доктора за его спиной.

– Спасибо, доктор, – бросил Хаймек через плечо и пошел…. Остановил его долетевший издалека вопрос:

– А сестре Эве… ничего не хочешь передать?

Хаймек вернулся к врачу, поднял на него глаза, посмотрел ему в лицо… затем взгляд его медленно переместился вниз, пока не достиг ботинок доктора Шнайдера.

Затем он повернулся рывком и, больше уже не оборачиваясь, выбежал на улицу.

Глава восьмая

1

В детском доме (это Хаймек понял, во второй раз переступив порог открытых ворот) не изменилось ничего. Двор был пуст. Словно старый пес, он дремал на полуденном солнце, не обращая на мальчика никакого внимания.

Мальчик стоял посередине дворовой площадки, рядом с мачтой. Вид у него был, как у именинника, ожидающего прихода гостей.

Но гостей не было.

Он поглядел по сторонам и уперся взглядом в стену, которая тоже ничуть не изменилась, невзирая на твердое обещание пани Сары в это лето непременно побелить ее. Справа от себя мальчик видел комнату директрисы, но самой ее нигде не было видно. Сейчас он обрадовался бы даже ей. Выйди она ему навстречу, он без колебаний поцеловал бы ее толстую руку. Но повсюду царили безлюдье и тишина. Даже из склада и медицинского кабинета, расположенных рядом, не доносилось ни звука. Никто не выглядывал наружу, ни один человек не закричал: «Смотрите! Хаймек! Хаймек вернулся!» Серые глиняные строения стояли, храня враждебное молчание. Толстая серая стена служила всем этим пристройкам опорой, и, поэтому казалось, что они просто вырастают из этой стены, являясь как бы ее продолжением – это относилось и к кабинету директрисы, и к спальным корпусам, и к столовой… Сейчас все эти постройки и пристройки – смесь глины, рубленой соломы и верблюжьего навоза под опаляющим и иссушающим солнцем, стояли, демонстрируя миру облупленную поверхность, давно не видевшую штукатурки и побелки, равно как и плоские крыши с пучками соломы, которыми затыкались любые щели и дыры.

Актовый зал отличался от других пристроек своей необычной для этих мест двускатной крышей. Он стоял поодаль, чуть на отшибе, отдельно от спальных корпусов и выглядел чуть более гостеприимно, что ли – так, по крайней мере, сейчас казалось мальчику. Но когда он приблизился к этой постройке предвоенных лет вплотную, то увидел ту же безрадостную картину – клочки соломы, вылезающие из всех щелей и уносимые каждым новым порывом ветра. Внезапно Хаймеку захотелось заглянуть в актовый зал, в котором обычно проводились репетиции – а вдруг, подумалось ему, там и сейчас что-то репетируют и бьет ключом интересная жизнь. И он оказался прав – заглянув в окно, он увидел высокую, долговязую фигуру папа Актора, руководителя всей художественной самодеятельности детдома. Даже сквозь стекла притворенного окна голос его был различим и четок.

И голос этот произнес:

– А теперь повторим этот отрывок еще раз…

Хаймек теснее прильнул к стеклу и увидел Эллу Сироту, которая стояла на сцене и, с лицом, исполненным печали и отчаяния, произносила какие-то жалостливые стихи. Судя по всему, шла подготовка к какому-то спектаклю.

Среди прочих своих (многочисленных) культурных обязанностей пан Актор вел и драматический кружок. «Весь мир – театр, – просвещал пан Актор благодарных слушателей. – А люди в нем – и вы, мои молодые таланты, не в последнюю очередь, в этом театре жизни – актеры. Постарайтесь же хорошо выучить свои роли».

Они и старались.

Пан Актор говорил всегда глубоким, хорошо поставленным, профессиональным баритоном. Тренированные мышцы его лица отражали каждое движение губ. Воображение слушателей он поражал обычно необыкновенно выразительными движениями густых, можно прямо сказать, каких-то дремучих бровей, равно как и непередаваемым богатством образной речи, в которой непостижимым образом ухитрялся сочетать простонародный грубый говор с изысканностью и изяществом.

Так он поступил и сейчас. Увидев, что не закончив своего монолога, Элла Сирота замолчала, он легко запрыгнул на сцену и закричал, одновременно закрывая себе ладонями уши:

– Нет! Нет! Нет!

Он сделал по сцене два шага и снова крикнул, повысив и без того громкий свой голос минимум на два тона:

– Нет, паненка! Я тебе не верю! Что с тобою сегодня стряслось, черт бы тебя побрал? Ты хоть слышишь сама, что за слова ты произносишь? Голову даю на отсечение, что нет. Ты вдумываешься в текст? Вот ты – сирота. Не только по фамилии, но и по пьесе. По тексту. Ты потеряла родителей! Ты ищешь их! В лесу. Ночь, гроза. Ты одна… а кругом – лес. Лес, черт бы тебя побрал, а не площадка для танцев. Повсюду чудятся тебе волчьи глаза… а может и не чудятся, а? И в горести ты бросаешь этому миру вопрос:

Откройте мне, лесные звери,

Ответьте мне, цветы долины,

Где мой отец, где мать моя?

Жить без родных не в силах я.

Вдумайся, черт бы тебя побрал, Элла Сирота!.. Ты вслушиваешься в лесную тишину. Лесные растения сочувственно качают своими головами. Они не в силах тебе помочь, у них свои беды. Платье прилипло у тебя к спине. Ты дрожишь от холода, ты в отчаянии. С волос твоих капает вода. Босые ноги окоченели от холода! И ты без конца задаешь один и тот же вопрос – «Где мой отец? Где мать моя?» Это вопрос вопросов. От твоего голоса, от этого вопроса должен содрогнуться мир! А ты! Стоишь и мямлишь с кашей во рту.

От голоса пана Актора зазвенели окна актового зала. Этот голос пересек двор и врезался в толстую глинобитную стену, наполовину замешанную на верблюжьем дерьме, и завяз в ней. Не исключено, что пан Актор был бы более снисходителен к девочке на сцене, если бы знал, что они – и отец и мать, давно уже превратились в горстку пепла в печах Бухенвальда. Но пан Актор этого не знал, и никогда не узнает. А девочка продолжала молчать, никак не реагируя на творческое возмущение наставника.

– Вот как надо понимать твою роль, паненка. Вот исходя из чего должен звучать твой голос.

Так закончил свою речь руководитель драматического кружка.

Хаймек, слушавший все от начала до конца, отметил, что обширная лысина пана Актора была мокрой от пота. Как всегда, он был поражен его напором и творческой силой. Сейчас же, после большого перерыва, он был просто потрясен.

К сожалению, не была потрясена Элла Сирота. Она продолжала безмолвно стоять на сцене, опустив голову так, что ее густые каштановые волосы совсем закрыли ей лицо. Со своего места Хаймек видел, как она ломает пальцы. Сквозь стекло он едва мог расслышать, как девочка пробормотала:

– Я… прошу пана… я не могу… так кричать…

Пораженный пан Актор подскочил на месте, и его соломенные брови подпрыгнули вместе с ним. Ухватив Эллу правой рукой за подбородок, он сказал ей голосом заклинателя:

– Подумай… подумай, паненка! Раз ты оказалась в доме для сирот… значит, ты можешь себе представить – каково это – потерять папу и маму? Так пусть же это понимание воплотится в силу искусства. Ты понимаешь, о чем я?

Элла Сирота кивнула. Она понимала.

– Ну, вот и хорошо! Вот и отлично! Прекрасно, – вскричал пан Актор, и руки его взлетели вверх, как птицы. Хотя, что именно имел в виду руководитель драмкружка своими «хорошо» и «прекрасно», Хаймек, слушавший все это с раскрытым ртом, так и не понял.

Словно уловив его сомнения, пан Актор загромыхал далее:

– И вот ты потеряла их… папу и маму. Но ты… клянусь жизнью… ты хочешь их найти. Хочешь, черт побери, или нет?

Девочка снова молчала.

– Хочешь! А если хочешь… если хочешь отыскать их в темном и глухом лесу, ты должна кричать, – сам пан Актор уже кричал так, словно это он уже столько лет был круглым сиротой в темном и глухом лесу. – Ты должна кричать…

В голосе пана Актора вдруг пропала уверенность. Элла Сирота молча вытерла слезы ладонью.

– Или ты… будешь кричать, как того требует правда искусства, – обреченно сказал он, – или… я вынужден буду… передать эту прекрасную роль другой девочке.

«Бедная Элла», – подумал прильнувший к стеклу Хаймек. Ему было очень жаль онемевшую девочку на сцене. Он знал – она так хотела получить эту роль. Эту… или любую другую в спектакле «Времена года». Об этой постановке в детдомовском драмкружке говорили давно. Еще до того, как Хаймек попал в больницу. А когда говорили, то здесь же неизменно называли имя Эллы. Отмечая все ее достоинства. Ее мелодичный чистый голос. Ее прилежание в учебе. Ее всегдашнюю готовность помочь всем и каждому. Сама пани Сара, не щедрая на похвалы, назвала как-то Эллу Сироту «символом честности и прилежания». Вот так – не больше и не меньше. Именно из-за своих качеств Элла была в свое время выбрана в «хлебный комитет», где каждое утро на низеньких старинных весах взвешивала бесконечные порции по сто пятьдесят грамм, полагавшихся каждому воспитаннику детдома утром, днем и вечером. Кроме всех этих несомненных достоинств Элла писала еще стихи для каждой стенгазеты… Да что говорить – что бы ей ни поручали, Элла Сирота выполняла точно, в срок и самым наилучшим образом и – что не маловажно, никогда не споря и не жалуясь.

И вот – на тебе!

Через оконное стекло Хаймек видел, насколько поведение Эллы разочаровало руководителя драмкружка. А всего-то, по правде сказать, и требовал он от Эллы, чтобы она крикнула в глубину леса:

– О-го-го! Где мои родители? И все.

А она стоит и молчит. И что теперь будет?

А будет то, что пан Актор теперь отберет у бедной Эллы такую выигрышную роль и несчастная сирота не найдет ни мамы, ни папы, несмотря на помощь всех двенадцати месяцев. Ибо осенью ей помешают ураганы, ветры и дожди. Зима покроет все вокруг ледяной коркой. Готовые помочь ей весенние месяцы вряд ли смогут придти ей на помощь. А что же станется с добрыми месяцами лета – они-то уж точно могли бы указать ей место, где мама и папа готовы были раскрыть ей свои объятья. Если, разумеется, таким местом не был Буковый лес, иначе говоря, Бухенвальд.

– Да, – философски думает тем временем Хаймек. – Наша Элла – круглая отличница, спорить не приходится. Но соображает она, похоже, туговато. Если бы каким-либо образом на ее месте оказался он, Хаймек, уж он так крикнул бы эту злосчастную фразу: «Где мои родители?» что пан Актор просто рухнул бы на сцену.

Жаль, что у Эллы так получилось.

Жаль еще и потому, что пан Актор придавал постановке этой пьесы совершенно исключительное значение. Это была не какая-нибудь проходная и легковесная однодневка… это была классика! Премьера пьесы предполагалась, само собой, в актовом зале детского дома, после чего планировалось показать этот замечательный спектакль почетным и важным гостям из республиканского комитета Наробраза с приглашением представителей ЗПП – Объединения польских патриотов; более того, с помощью официальных властей планировалось выступление перед польскими солдатами дивизии Костюшко, отправляющимися на фронт…

И еще, и еще, и еще…

Вот каких возможностей лишалась замолчавшая так некстати девочка по имени Элла. Душа Хаймека рвалась помочь ей, но как?

Хаймек изо всех сил прижался к стеклу носом. Неужели Элла ну совсем ничего не видит вокруг себя!

И в это мгновение их взгляды встретились. Увидев смешное приплюснутое лицо мальчика, Элла тут же узнала его. И всплеснула руками. Ведь это же Хаймек! Наш Хаймек! Смотрите все – вон он. Он вернулся из больницы!

И Элла раздвинула свои полные ярко-красные губы в застенчивой улыбке. Ну, как же… Хаймек вернулся! Он поправился!

Похоже, что на этот раз она выкрикнула это именно так, как хотел от нее пан Актор. Хаймек еще сильнее вдавил нос в стекло. Молодец, Элла! Ты просто молодец. Не нужно ничего бояться.

Он подумал, что нужно побежать в актовый зал и сказать это самой Элле.

Он спрыгнул на землю.

Но когда он добрался, наконец, до сцены, Эллы Сироты там уже не было. Вместо нее там стояла другая девочка и кричала таким голосом, что от него волосы становились дыбом.

– Где моя мама? Где мой отец, – истошно кричала она поразительно громким голосом. Брови пана Актора удовлетворенно двигались вверх и вниз. Он поаплодировал новой актрисе, широко разводя руки. Спектакль был спасен.

– Браво, паненка, браво.

И Хаймек понял, что Элла Сирота потеряла свою роль.

2

С тяжелым сердцем шел Хаймек из актового зала в свою комнату. Сначала он вместе с последними лучами солнца заглянул вовнутрь через окно. В комнате никого не было. Застеленные кровати тихо погружались в вечернюю сумрачную пелену. «Хорошо, – подумал Хаймек, – хорошо, что никого нет». По крайней мере, он без ненужных свидетелей доберется до своей тумбочки. И тут же он понял, что просто сгорает от нетерпения. Он толкнул окно и пролез внутрь. Тумбочка была закрыта на замок, а в отверстие для ключа Хаймек всегда вставлял щепку. Интересно, на месте ли она?

Щепка была на месте.

Это его приятно обрадовало. Он погладил замок и аккуратно вытащил щепку. Если Алекс забрал его марки, он… он убьет его. Убьет… а потом убежит в больницу. Ляжет на каталку для мертвых, и ему будет совершенно безразлично, отвезет ли его… тот человек… туда, куда он каждый день отвозит покойников. Клик-клик, клик-клик…

Но… альбом был на месте. Как и полгода назад он лежал на школьном ранце. Хаймек со страхом взял альбом двумя руками. Раскрыл его не сразу, а для начала понюхал спереди и сзади. Потом, набравшись смелости, раскрыл. Апельсины на южноафриканском дереве улыбнулись ему красными щеками, как старые добрые друзья. Он провел по ним кончиками пальцев, здороваясь, а потом, с замирающим сердцем, поспешил дальше.

Радуя пестротой, замелькали у него перед глазами знакомые страны. А вот и Германия с ее Гитлерами. Все они смотрят в одну сторону. А вот еще одна марка, редкая. На ней все тот же Гитлер, только не в профиль, а в три четверти, зеленоватый. Мрачно, исподлобья смотрит фюрер на Хаймека, похоже, что этот еврейский мальчик ему не нравится. Что и понятно – Хаймек оборвал ему щеку и покалечил подбородок. Но не выбросил же, хотя и мог! Хаймек и сам уже не помнит, почему именно эту испорченную марку он решил сохранить.

А вот марки Испании. Много их. Но обнаженной девушки, раскинувшейся на подушках, среди них не было. Ее место пустовало. И только хвостик от наклейки свидетельствовал о том, что она существовала. Ему почудилось вдруг, что он ощущает запах медсестры Эвы.

И тогда он захлопнул альбом.

Мира ни разу не навестила его в больнице. В одно из своих редких посещений Хаймеку рассказал об этом Юрек. Рассказал о том, что Натан запретил ей это. Теперь у него забрали и обнаженную испанку.

Плевать. Она ему больше не нужна. Никто ему больше не нужен.

Он снова взглянул на обрывок наклейки. У испанки было розовое, словно светящееся тело и черная грива волос, ниспадавшая с мягкого серого дивана.

Хаймек почувствовал, как его охватывает дрожь. Мира, сестра Эва, испанка… Ногтем большого пальца начал он отколупывать остатки клея. Засохший клей был твердым и колол ему пальцы. Он надавил сильнее… и порвал всю страницу. На том месте, где он давил особенно сильно, появилась капелька крови. Он слизнул ее. Перевернул страницу. Марки на другой стороне не пострадали. Даже Гитлеры. Челка продолжала падать фюреру на левый глаз. И только у портрета в три четверти словно распухла челюсть.

3

В актовом зале, находившемся через стенку, продолжались, между тем, репетиции. Теперь там пел хор. Прислушавшись, Хаймек различил голос Миры. Вот что он должен сделать – он должен, не откладывая, пойти туда. Тем более что перед тем, как попасть в больницу, Хаймек и сам пел в хоре…

И он отправился в актовый зал.

Подойдя к сцене, он хотел уже было ступить на первую ступеньку, но дирижер взглядом остановил его. Рука дирижера двигалась, то убыстряя, то замедляя темп. Хор послушно и стройно следовал за ним. И вдруг смолк. Опустив свои длинные руки, дирижер резко обернулся к мальчику, в недоумении остановившемуся на нижней ступеньке.

– Какого черта ты лезешь на сцену во время репетиции?

– Я тоже хочу петь, – сказал ошеломленный таким приемом мальчик.

– Ты хочешь… Ты, что, знаешь эти песни… те, что мы исполняем?

– Знаю. Перед больницей… я пел их, вместе со всеми.

– Вспомнил! Когда это было… Ведь после этого ты болел… долго болел, правда?

– Правда, – сказал Хаймек.

– Вот видишь, – сказал дирижер голосом судьи, выносящего приговор. И Хаймек вдруг подумал, что этот высокий и всегда уверенный в себе человек должно быть очень болен – белки его глаз и все лицо было цвета мочи. Совершенно желтые.

А дирижер нанес тем временем последний удар:

– Ты отстал, очень. Мы разучиваем сейчас новый национальный гимн. Судя по тому, с каким нетерпением перешептывался хор, всем не терпелось поскорее продолжить репетицию. И Хаймек позавидовал им. Позавидовал тому, что они, вот так, собирались разучивать и исполнять все новые и новые песни, в то время как он лежал в больнице и терпел соседей, за которыми затем ранним утром приезжал рано или поздно человек с каталкой, издававшей свои леденящие душу «клик-клик».

Человек, которого любила сестра Эва.

– Сестра Эва… тоже учила со мной новые песни, – вырвалось у Хаймека к собственному его немалому изумлению и прежде, чем дирижер успел опустить поднятую бровь, выщипанную и подбритую так, что она превратилась в тонкую ниточку, Хаймек, не дав ему поднять второй руки, перехватил ту, в которой была зажата дирижерская палочка – символ его власти, и затянул звонким, но дребезжащим от понятного в такую минуту волнения голосом:

Эх, на мою-д на мо-гил-ку-у,

Уж никто-д не при-и-дет…

Наверное, решив запеть, он для храбрости закрыл глаза, потому что, открыв их, увидел придвинувшееся к нему почти вплотную и нависшее над ним лицо дирижера. Чисто выбритая нижняя губа маэстро дернулась раз и другой, а потом, брезгливо скривившись, выплюнула на мальчика одну-единственную фразу:

– Э-э… Мы здесь таких песен… не поем.

И он уже было собрался повернуться к Хаймеку спиной. Но мальчик, вряд ли уже понимая, что нужно делать, изо всех сил крикнул прямо в дирижерскую спину:

– А я… я и вот еще … я могу…

И, не переводя дыхания, закричал, как закричал бы, окажись он совсем один в глухом и темном лесу:

– Где? Где моя… ма… ма-а-а?..

Смех плеснул и стих, подчиняясь взмывшему и опустившемуся пальцу руководителя хора. Жесткий голос отрезал:

– А ты… не паясничай. Здесь не цирк.

Хаймек и не думал паясничать. Но длинного и тонкого пальца он испугался. Еще с давнего времени он знал, что дирижер очень гордится своими пальцами профессионального пианиста, такими гибкими, словно были они не из плоти, а из какого-то специального материала. Он все время массировал их, растирал, гладил и гнул, словно готовился показать какой-то фантастический фокус. Движение одного из этих пальцев перечеркнуло все надежды Хаймека – если у него эти надежды до сих пор и были. Он молча повернулся и пошел к выходу, волоча ноги и ощущая стену одиночества, окружавшую его сердце. Выйдя, он без сил привалился к стене, через которую донесся до него слаженный голос хора:

Ну, кто же здесь храбрее –

Всадник или конь?

Когда, не зная страха,

Мчатся сквозь огонь.

Песня звучала весело и легко. Чувствовалось, что хор спелся, ритмичные слова хорошо передавали движение, порыв, цокот копыт мчащегося в атаку скакуна. Хаймеку до смерти захотелось тоже вместе со всеми петь эту песню, захотелось вернуться в репетиционный зал, где мальчики и девочки, не сводя глаз, следили за пальцем дирижера. Но страх и стыд остановили его порыв. Он напряг плечи… потом опустил их, словно под тяжестью неподъемного груза и, повесив голову, заплетающимся шагом побрел прочь.

Часть четвертая

Дорогой Самсона

Глава первая

1

В День победы неприкаянно толкался Хаймек среди ликующих толп, заполнивших улицы и площади города. Повсюду радовались люди, но в сердце мальчика не было ни радости, ни печали. Но зато и того и другого мог он вдоволь наглядеться вокруг. Но разве он не хотел бы присоединиться к ним? Еще как хотел бы… если бы хоть кто-нибудь сказал ему, чему он должен радоваться. Чему именно? Если бы кто-то сказал ему, к примеру, что с завтрашнего дня на ужин станут давать удвоенную порцию хлеба. Или что в той бурде, которую в детдоме без всяких оснований называли супом, можно будет выловить немного больше лапши. А может быть теперь ему будет легче попасть в хор? Да, да… это вполне могло случиться… в такой день дирижер, конечно же, не сможет ему отказать.

Хаймек остановился на углу улицы. Рядом с ним два узбека с медалями на халатах ударяли друг друга по спине, что-то крича. Хаймек понял, что: «Мы победили! Победили! Война окончилась!» Он понял это, потому что те же самые слова на всех возможных языках и наречиях повторяли в этот день во всем мире.

МЫ ПОБЕДИЛИ!!!

У узбеков были густые влажные усы, и они все время западали им в рот, а сами они были очень похожи на двух медведей с книжной обложки.

Хаймеку внезапно стало весело и он, легко перебирая ногами, ввинтился в толпу и побежал по улице вдоль арыка. Из чайханы, шатаясь и крича во всю силу легких вываливался народ. Некоторые теряли устойчивость, и их принимала в свои объятья широкая канава. Один из таких неосторожных – в хорошем костюме и сапогах с широкими голенищами, с мучительным стоном извергал из себя праздничный ужин. Тем не менее и он, между мучительными приступами рвоты успел выкрикнуть замысловатую фразу, которая заканчивалась все тем же: «Мы их разбили! Фрицев! Мы победили!»

Какой-то человек, присев на корточки на самом краю арыка, покачиваясь, вспоминал сына Сережу, штурмовавшего Берлин. Хаймек глазами поискал этого Сережу, убежденный, что он где-то рядом. Но, похоже, что он ошибался.

Подойдя вплотную к этому человеку, уже доставшему какое-то письмо и размахивавшему им в воздухе, повторяя: «В Берлине… Ну, вот, сукин сын… куда забрался», Хаймек вежливо тронул его за плечо:

– Дядя… а, дядя…

Человек поднял на мальчика слепые глаза:

– А? Ты кто? А?

– Я Хаймек. А Гитлера… когда привезут?

Мутные глаза человека смотрели строго.

– Гитлера? На кой он тебе?

Хаймек начал путано объяснять:

– Там, в больнице… один старик, ему отрезали ноги, а потом он умер… так он сказал, что когда война кончится, Гитлера надо привязать на Красной площади… и фитили с порохом… из Польши… и Англии…

Человек помотал головой: – Фитили, говоришь? Хо… хорошо придумано. Только вот… беда. Гитлера-то нет, парень. Вот так.

Хаймека бросило в жар:

– Нет? Как нет?

– А вот так. Просто. Не нашли его, суку.

– Надо искать, – твердо сказал Хаймек.

– Надо, – согласился человек и спрятал листок, который держал в руке. – Обязательно надо. Только вот что я тебе скажу. Очень я сомневаюсь, парень. Схоронился гад, наверное, на самом краю земли.

– И на краю надо его найти, – Хаймек поколебался, но все-таки доверил свою тайну человеку, чьего сына звали Сережа. – Я обещал ему… этому старику без ног.

– Многие обещали, – неопределенно сообщил человек.

– А я обещал и сделаю. Вот только вырасту немного. Накоплю денег, куплю ружье… и найду его.

– А узнаешь?

– Узнаю… запросто. У него маленькие усики и челка… она падает у него вот сюда… на левый глаз…

– Молодец, – похвалил его человек. – Вот только челка на левый глаз – не у него одного.

– У него еще на рукаве повязка. Со свастикой.

– Он давно уже снял ее. А ты как полагаешь?

Хаймек полагал иначе:

– Евреям запрещали снимать желтую звезду. Значит, и ему нельзя.

Человеку у арыка надоела эта игра. И мальчишка ему надоел. Он махнул рукой:

– Ну, ладно. Иди, расти, и лови Гитлера. Ищи ветра в поле…

Этим же вечером пани Сара собрала всех обитателей детдома в актовом зале. Стоя у стола, накрытого зеленой скатертью, она говорила короткими рублеными фразами, притоптывая после каждой своей толстой ногой:

– Враг разгромлен. Красная армия победила. Скоро мы все уедем отсюда. Домой, – закончила она коротким и зычным «Ура!»

Единый протяжный вопль потряс стены актового зала. Все, кто мог, подбросили до потолка свои шапки, кепки, шляпы и тюбетейки. Девочки поддержали общую радость пронзительным высоким визгом и тоже подбросили в воздух свои беретики.

Хаймек ничего не подбросил, поскольку у него ничего не было. Свою рваную кепку он где-то потерял в городской сутолоке. Теперь он стоял, опустив голову, и пытался представить себе тот дом, о котором говорила в своей речи пани Сара. Конечно, он, прежде всего, будет большим и просторным. С множеством окон. У каждого, кто будет жить в нем, будет своя кровать. Новые друзья… и никакого Натана. А когда он станет взрослым, он… вместе с новыми друзьями… будет строить новую страну. Потому что пани Сара сказала, что этим будут заниматься взрослые.

Хаймек сделал попытку представить новую страну.

Прежде всего, в ней должно быть вдоволь еды. Пани Сара произнесла слово «досыта». Что бы это могло означать? Сам того не замечая, Хаймек уже глотал голодную слюну. И в это мгновенье он отчетливо понял, что никуда не хочет возвращаться. Ни в какой «новый дом». Пусть он будет в пять раз… в десять раз больше этого. Он не хочет ничего. Ни новой пани Ребекки… и даже новой директрисы, взамен пани Сары…

Эти мысли были перебиты звонким голосом Эллы Сироты, объявившей, что она прочтет свои новые стихи, посвященные победам Красной армии, сражавшейся плечом к плечу с солдатами обновленной Польши. Хаймек жадно внимал зазвеневшим рифмам: «Свобода – восхода», «взрывы – прорывы», «флаги – отваги»… Стихотворение понравилось ему настолько, что он готов был немедленно выучить его наизусть. Немедленно и тут же. Он хлопал так, что стало больно ладоням – молодец, Элла Сирота! И Юзеку, который поднялся на сцену после Эллы, Хаймек аплодировал не с меньшим энтузиазмом. Давай, Юзек, покажи им!

Но Юзек его разочаровал. Он прочитал свой рассказ, в котором ни слова не было о грохоте разрывов, о боях и подвигах. Это был совсем короткий рассказ о новом доме. Дом стоял в саду и был белым, как снег. И в середине зимы в нем расцвели вишни…

Хаймек был в недоумении. Но удивился еще больше, увидев, как объявляя праздник закрытым, пани Ребекка украдкой вытерла слезы, сделав вид, что просто протирает стекла очков.

2

Колеса поезда крутятся, гремят на стыках сверкающих рельсов, изо всех сил стараясь обогнать паровозный дым. Время от времени воздух прорезает гудок, словно призыв боевой трубы. «Домой! Домой!» – гремит труба. «Вперед, вперед» – грохочут колеса. Дым из трубы похож на черное знамя. Хаймеку очень хочется высунуть из окна обе руки и ухватить шлейф знамени, завернуться в него, покрыться им, словно бархатным пологом. Но когда дым рассеивался, на руках не оставалось ничего, кроме жирной сажи.

Он стоял у окна. Ползли по небу серые облака. Пустынные поля наполняли сердце мальчика тихой печалью. Наступившую тишину нарушила бодрым голосом пани Ребекка:

– Эй! Герои! Почему такое уныние? Ведь мы едем домой!

Сейчас голос пани Ребекки звучит преувеличенно бодро. Но так не всегда. Иногда она забывается и молчит целыми часами. Молчит, ломает пальцы и что-то бормочет, беззвучно шевеля сухими губами. Но потом спохватывается и снова начинает излучать оптимизм и радость, и тормошить тех, кто по ее мнению впадает в уныние. Вот она собирает вокруг себя ребят и снова – в который раз, заводит разговор о новой жизни, которая ожидает их на родине. Там будет хорошо, – заверяет их она. Там будет просто превосходно…

Знаком она приглашает остальных мальчиков и девочек подойти поближе. Ее речь прерывиста и полна энергии – не то, что в Ташкенте. Фразы, похожие на те пестрые ленты, которые фокусник в цирке вытаскивает то из рукава, то из шляпы, так и сыпятся изо рта разошедшейся пани Ребекки.

– Вы – авангард освобожденной Родины…

– Вы – строители прекрасного будущего…

– Вы станете инженерами новой замечательной жизни…

Дети молча стоят вокруг бушующей энтузиазмом пани Ребекки. Они слушают ее, раскрыв рот. Еще бы! Послушать пани Ребекку, так все, самые замечательные должности, просто ждут не дождутся, пока воспитанники детдома приедут и займут их. Артисты, художники, профессора, большие начальники – это все они, они… Даже Ной, который по давней своей привычке сжимал и разжимал могучую свою руку, вытащил ее из кармана и склонил ухо к плечу, к чему-то прислушиваясь; косой глаз его глядел куда-то в непостижимую даль, по лицу блуждала странная улыбка, по которой Хаймек старался – и не мог определить, насмехается ли вечно недоверчивый силач над взмахивающей тощими руками пани Ребеккой, или вместе со всеми увлечен ее захватывающими воображение рассказами.

Он, Хаймек, уже летел в приближающееся с каждым стуком колес будущее на крыльях своего буйного воображения. В нем он видел себя инженером… выдающимся строителем. Вот строит он дом. Дом этот будет большим и белым. Но до этого еще далеко.

Если кто не разбирается в строительстве домов, сообщаем: главное в доме – это фундамент. Он должен быть прочным, надежным и крепким. Без этого никакого дома построить нельзя. И Хаймек знает это, как никто другой. Затем возводятся стены – и уж они-то должны быть абсолютно прямыми. Потом дело доходит до окон. Чем больше окон, тем лучше, тем больше света, тем радостнее будет жить в таком доме будущим жильцам. А может быть ему, Хаймеку, придется пойти в армию. Стать офицером. Разумеется, он пойдет в кавалерию.

В кавалерию… и у него будет белый конь. Белый… а может быть гнедой… такой… в серых яблоках. Как у того безногого старика, когда тот был молодым.

А вот кем Хаймек не будет точно, он тоже знает. Он не будет пограничником. И вовсе не потому, что пани Ребекка в своих речах забывала такую возможность. Она не забывала, Но сердце Хаймека каждый раз подсказывало ему – это не для него. Потому что в его представлении пограничник – это пан Тадеуш. Лесник. А коли так – Хаймеку это не подходит.

В Здруе, где каждый год в конце лета Хаймек вместе с бабушкой проводил время, и жил этот самый пан Тадеуш. Лесник. Одет он был, как принц из книжки с красочными картинками – коричневые, кожаные, до самых колен сапоги, блестящая кожаная куртка с множеством пряжек, крючков, замысловатых застежек и таинственных ремешков, и, конечно, двустволка, небрежно, прикладом кверху, заброшенная за плечи – таков он был во всей своей красе и таинственной славе, наводившей на маленького Хаймека странный ужас, сравнимый разве что с восхищением и завистью. Разве разрешит пан Тадеуш – хоть когда-нибудь, стать таким же, как он? Нет, никогда.

Если разразится война, говорила Хаймеку бабушка, такие люди, как пан Тадеуш станут на защиту стариков и детей. Она лично доверяет ему больше, чем жолнежам, протыкающим на лесном полигоне своими штыками соломенные чучела. Пан Тадеуш был, похоже, полностью с бабушкой согласен – Хаймек собственными ушами слышал, как лесник говорил:

– Ну что могут сделать с немцами эти малолетки?

Бабушка кивала и всовывала в руку лесника два злотых.

Но бабушка умерла… а ее доллары забрали немцы.

И пан Тадеуш со своей двустволкой никого не защитил.

Когда-то, давно, Хаймек сказал бабушке, что ему кажется: пан Тадеуш – плохой человек. И не просто плохой, а хуже всех на свете. Бабушка не высмеяла мальчика, а сказала задумчиво:

– Это не он. Это Чемберлен. И вообще – не уходи далеко от дома. Что я скажу твоей матери, если начнется война, а я не буду знать, где ты носишься?

Все это вспомнил сейчас Хаймек, глядя на тонкогубое лицо пани Ребекки. Ее рот открывался и закрывался, но до мальчика не долетало ни звука. Перед его глазами снова было далекое прошлое. Прошлое приобрело форму сапога. Это был сапог пана Тадеуша. Но сначала над песчаным замком, который строил мальчик, нависла тень от сапога. Нависла над самим замком, над крепостной стеной, его окружавшей, над глубоким рвом… Заметались в тревоги часовые на угловых башнях – тревога, тревога! Наверное, их сигналы были слышны даже в подземелье замка, откуда по выкопанным мальчиком подземным скрытым переходам можно было тайно напасть на врага.

Тяжелый сапог лесника, опустившись, превратил и сам замок и его тщательно возведенные укрепления в мертвую груду песка.

– Чемберлен, – прошептал мальчик, не замечая текущих по щекам слез. Все погибло в считанные секунды, не оставив ни песчинки на глянцевой поверхности прочного охотничьего сапога, не ведавшего ни сомнения, ни пощады.

Горячая волна ненависти захлестнула мальчика. Им овладело одно-единственное желание – не оставить безнаказанным это злодеяние. Чего бы это ему ни стоило.

И тогда он сделал единственное, что было ему доступно. Обхватив тонкими руками глянцевитую кожу сапога чуть выше лодыжки, он вцепился в нее зубами и намертво сжал челюсти. И сжимал так все сильнее и сильнее, пока не прокусил.

Сильные мужские руки поначалу пытались просто оттолкнуть его. Потом стряхнуть. Потом отодрать. Затем удар кулака по голове бросил его во тьму. Придя в сознание, он вдруг почувствовал, что у него вырваны пейсы. Грозным Голиафом возвышалась над остатками замковых строений, над самим Хаймеком могучая фигура лесника. Сверху – из поднебесья, наверное, донесся брезгливо-удивленный голос:

– Видали этого кусачего жиденка? Сукин сын! Прокусил-таки сапог. Таким самое место в Палестине. Новый сапог испортил, пся крев!

Пани Ребекка говорила в эту минуту о необходимости укреплять и охранять священные рубежи родины, охранять ее границы. Прямо в середине ее патетической речи ее перебил Хаймек:

– Никогда не стану пограничником! Они всех евреев хотят прогнать в Палестину.

Пани Ребекка молчала довольно долго. Сначала глаза ее были недовольными и строгими, потом стали оттаивать, наливаясь пониманием и добротой. Под конец она сказала – то ли Хаймеку, то ли остальным детям… то ли самой себе:

– Теперь нас никуда и никто не прогонит.

При этих словах мальчик заметил, что Ной еще больше скосился своим больным глазом, всем видом выражая очень глубокое сомнение.

Глава вторая

1

Поезд, в котором возвращались домой сотни и сотни сирот из самых разных городов, двигался, в основном, по ночам. Днем его чаще всего загоняли на запасные пути, и отцепленные от паровоза вагоны сиротливо коротали долгие часы в окружении зеленеющих полей, приветствующих наступление весны. Нахождение на центральных магистралях «сиротским» поездам было строго-настрого запрещено – они двигались вне расписания. По расписанию двигались эшелоны с демобилизованными, возвращающимися с фронта солдатами. Армада поездов катила мощным потоком с запада на восток.

Движение это не прекращалось ни днем, ни ночью. По ночам, сквозь щели в дверях и через зашторенные окна Хаймек разглядывал приветственные транспаранты, украшавшие фронтоны зданий разнообразными цветными пятнами. «Добро пожаловать», – читал Хаймек написанные белым по красному буквы. «Добро пожаловать, герои!»

То здесь, то там ветер колыхал потрепанные флаги. На платформах громоздились следы дневных торжеств – опустевшие трибуны, с которых никто уже не произносил речей, разломанные подмости для оркестра, ворохи официальных бумаг с заголовками, жирно отчеркнутыми – для удобства выступающих – жирными красными линиями – весь этот никому уже не нужный сор и мусор скоротечных пустых торжеств. Опрокинутые стулья казались бойцами, усеявшими поле битвы. Поезд подошел к пограничной полосе, за которой начиналась Польша. Теперь следовало торжественно отметить возвращение в пределы когда-то покинутой родины.

И за одну ночь состав с беженцами преобразился, как невеста, накануне свадьбы, украсившись от паровозной трубы до буфера последнего вагона. Лозунги, плакаты, надписи на вагонах возвещали всему миру – «Мы вернулись!» «Мы вернулись, Польша!» «Мы отстроим тебя, отчизна!» «Мы снова вместе!»

Девушки выплетали из кос с трудом сбереженные ленты и украсили ими поручни первого вагона.

ПОЛЬША! МЫ ВЕРНУЛИСЬ К ТЕБЕ!

Комендант поезда разрешил, воспользовавшись остановкой, нарвать букеты полевых цветов и украсить ими паровоз. Через пять минут состав опустел. Стосковавшиеся по земле под ногами дети носились, боролись, толкались, бегали, прыгали и падали, попадая в объятия гостеприимной травы. С небес – если кто-то наблюдал за всем происходящим с легких проплывающих туч, все это могло показаться столпотворением в гигантском муравейнике. Кто-то хохотал во все горло, кто-то уже жалобно хныкал, разбив коленку. Прогудел гудок – сигнал к возвращению. Прижимая к груди дикие тюльпаны и ирисы, маки и фиалки, толпа хлынула обратно, цепляясь за подножки. Старшие, разумеется, изловчились и поднялись без труда – малышня жалобными голосами просила помощи. Конечно, не обошлось без свинства – Натан стал взимать с малышей дань собранными букетами, отбирая лучшие из лучших. Его очередная поклонница, Белла, была в комиссии по украшению поезда, и он обещал ей, что ее-то букет будет и самым большим и самым лучшим.

Хаймек смотрел на Натана, стиснув зубы. «Он такой же гад, каким и был», – подумал Хаймек. Со времени «внушения», полученного Натаном от Ноя, тот больше не задирал Хаймека, но всем своим видом – засунутыми в карманы кулаками и презрительным посвистыванием, высказывал явное к Хаймеку пренебрежение. К сожалению, его влияние на Миру оказалось достаточно сильным, и она ни в чем ему не перечила. Более того – Натан всячески пытался изобразить Хаймека трусом, который прячется за чужие кулаки. «Мастер драться чужими руками», – так он говорил в компании слушателей, в которых недостатка никогда не было. И сопровождал эти слова все тем же презрительным свистом.

Плевать он хотел на Натана.

Сейчас Хаймек вместе со всеми выбрался из вагона. Но в отличие от других залез под вагон и лег на живот, с любопытством поглядывая из своего укрытия на фигурки, сновавшие среди зелени поля. Он был один, невидим никому, и это ему нравилось. Нравилось лежать между блестящими рельсами под брюхом вагона, ощущая тепло нагревшихся за день просмоленных потрескавшихся шпал. Они так похожи были на те, что некогда привели его к порогу детского дома… а, может быть, это были те же самые шпалы? Только за это время они чуть-чуть постарели, и жизнь вдавила их в песок и гравий насыпи, а ветер присыпал их почти доверху пылью? Так или иначе, но было в этих шпалах что-то родное. Это как встреча с давним другом, с которым, однажды поссорившись, расстался, а, встретившись, не можешь даже вспомнить причину ссоры.

Он лежал на шпалах то на животе, то поворачиваясь с боку на бок, а то и лежа на спине, устремив взгляд на проржавелое днище вагона и удивляясь, что оно еще держится, как держатся в своих гнездах колесные оси да и сами колеса, не отваливаясь после тысяч и тысяч километров, проделанных по блестящим стальным полосам рельсов. Нет, наверное, он все-таки станет путейским инженером, когда вырастет и выучится… только, как вот дождаться, дожить до того времени…

А пока что он разглядывает то, что у него под носом, что доступно его взгляду. Он и сам бы не мог сказать, что он ожидает увидеть. Наверное, следы отгремевших здесь сражений… какой-нибудь знак… след… Чтобы представить себе того, кто защищал этот клочок земли, дрался за него и погиб. А может быть, душа погибшего приняла бы облик гнома и предстала бы перед мальчиком, чтобы поведать, как все происходило на самом деле…

Про гномов Хаймек знал лишь то, что на протяжении всей своей жизни они не снимают шляп…

Вчера на одном из откосов насыпи Хаймек заметил солдатскую каску, почти полностью ушедшую в землю. Это ли не знак! Каска была пробита, сквозь дыры проросли колосья. Они напомнили Хаймеку пальцы малыша.

Хаймек должен был поделиться своей находкой и показал на нее Юзеку.

– Посмотри.

– Что это? – спросил близорукий Юзек.

– Солдатская каска.

Юзек присел и вгляделся.

– Верно, – сказал он. – Солдатская каска. На войне у всех были такие.

– Но эту каску, – сказал Хаймек, немного сердясь на бесчувственную реакцию Юзека, – эту каску никакой солдат больше не наденет.

– Так наденет другую, – сказал Юзек. – Без каски солдата не оставят.

Хаймек схватил его за плечо.

– И другую он не наденет.

Юзек явно не хотел говорить на подобные темы.

– Ты посмотри, – закричал он с преувеличенной радостью, тыча пальцем куда-то вдаль. – Ты только посмотри, Хаймек! Кони! Живые кони! Какие красивые, правда?

– Толстые, как бегемоты, – презрительно ответил Хаймек.

Так закончился разговор с Юзеком.

Это было вчера.

А сейчас что-то блеснуло. Неподалеку. Хаймек подполз и поднял эту вещицу. Это оказалось латунной гильзой. «Настоящая, – с удовольствием констатировал Хаймек. – От винтовки».

Он осторожно поворачивал винтовочную гильзу на ладони. И тут же, на расстоянии вытянутой руки, заметил кость. Она была белой…

Она была белой и чистой, как бывает белой и чистой бельевая веревка после зимы. Что это была за кость, кому принадлежала когда-то – зверю? Человеку? Хаймек не сводил с нее глаз. Находка принадлежала ему. Он поднял выбеленный солнцем и дождями округлый позвонок и сунул себе в карман. Почему он это сделал, он не смог бы объяснить.

В эту же ночь он проснулся словно от толчка. Он был потным от страха. Мокрыми от пота руками он принялся лихорадочно ощупывать свое тело. Ему показалось, что найденная днем кость – его. Но у него все было на месте.

Движение поезда убаюкивало, успокаивало, усыпляло мальчика. Долгое время лежал он на своей полке недвижно, уставившись на ночник, мерцавший под потолком. Мерцание то усиливалось, то ослабевало. На какое-то мгновение тьма сгустилась, и он увидел осторожно спускающегося к нему сквозь защитную потолочную решетку своего папу. На папе была стальная каска. Никогда мальчик не видел своего отца в подобном наряде. Отец смотрел на Хаймека, подмигивая. В руках у него была винтовка. Но без ремня. Откуда появился бородач? Он улыбался во весь рот. Он держал ремни филактерий, словно собираясь их продать. Так и есть – он предлагает их отцу, и они начинают торговаться. Папа показывает жестом на него, на Хаймека, словно призывая в свидетели. Судорожным движением Хаймек сжал найденную меж рельсами кость, сжал изо всех сил. Ночник вдруг вспыхнул ярко-ярко, так, что у Хаймека поплыло в глазах. На мгновенье он очнулся от видений, но темнота вновь накрыла его, и он опять погрузился в одурь сновидений. Он спит и видит траву на железнодорожных откосах, а на траве в самых разных позах – люди, люди, люди… Или это только тени людей? Хаймек, проплывая над ними, вглядывается, пытаясь разглядеть и запомнить их лица, но взгляд его все время соскальзывает к бесчисленным каскам, пробитым осколками и пулями. Они разные, эти каски, когда-то защищавшие, да так и не защитившие солдат. Русских, польских, немецких.

Разные это были солдаты, и каски тоже разные. У одних ровные края спереди и сзади, у других затылок защищен лучше, чем лицевая часть…

Мальчик спит с открытыми глазами, призраки преследуют его, из окружающей тьмы прорывается то хриплый гудок паровоза, то запах дыма, то неумолчное постукивание вагонных колес, неутомимо отстукивающих на стыках километр за километром – на запад, на запад, на запад… Неясные тени в пробитых пулями касках слева и справа от насыпи провожают состав взглядами, полными тоски.

Стон паровоза взрывает тишину ночи. Еще раз… На запад движется пустой состав, поезд без пассажиров. Фигуры слева и справа протягивают бесплотные руки, пытаясь ухватиться за поручни, зацепиться, проскользнуть в тамбур, умчаться прочь. Стальным цветом отливают каски, пробитые насквозь. Тень сраженного выстрелом человека разжимает бессильные руки, соскальзывает обратно в небытие, к откосу насыпи, в бессмертье. Беззвучно вытекает из раны кровь. Все кончено. И вновь над мирозданьем торжествует ночь и тишина. Чуть позже, с другой стороны новые полчища иных теней предпринимают такую же попытку приобщиться к движению… к жизни. Такую же отчаянную попытку, последнюю… такую же бесплодную. Пронзая уснувшие в ночи просторы, движется поезд… и вот уже не слышны голоса, звучавшие по обеим сторонам насыпи, крики и проклятья, стоны и призывы – все утонуло в потоках крови, вытекающей из ран так тихо, так бесшумно… Так продолжалось бесконечно долго, пока не остался один, последний беглец из царства смерти. Лица его мальчик не видел, но каски на нем не было, и Хаймек – во сне – не мог решить, хорошо это или плохо. Он передвигался вслед поезду по траве откоса почти с той же скоростью, отталкиваясь от земли локтями и коленями, оставляя за собой влажный кровавый след. Несколько раз он пытался приподняться, чтобы дотянуться до поручней, и тогда Хаймеку удавалось разглядеть измученное лицо и желтые ступни босых ног. Ему нужно было помочь!

Хаймек хотел схватить лестницу Иакова, чтобы помочь этому несчастному взобраться повыше, но небеса были закрыты. С глухим постукиванием проносились мимо вагоны, до которых человеку на насыпи так и не суждено было добраться. Упав, он все еще в последней надежде тянул руки вслед уходящему составу… потом пальцы сжались, и Хаймек увидел, что вокруг руки у человека вьются ремни, как это положено при свершении утренней молитвы.

Лучи спрятанного еще где-то солнца осторожно подкрасили край неба в розовый цвет. И тогда Хаймек увидел волков. Их было много, и они приближались, сбившись в стаи. Их становилось все больше и больше… и больше. Они приближались, они окружали его, Хаймека. Вытаскивая лапы из жирной тяжелой грязи, они садились, и, задрав головы, оглашали уходящую ночь протяжным тоскливым воем. Вскоре Хаймек понял, что он окружен. Сердце его билось так сильно… как никогда, но обычного страха в его сердце на этот раз не было. В руке он сжимал заветную кость, свое оружие. Он был в эту минуту богатырем, он был Самсоном, и у него была кость. Словно сам он тоже превратился в бешеного зверя, обрушился Хаймек на врагов. Смело, без колебания врезался в самую гущу. Бил, бил и бил по мордам, по глоткам, по головам. С одного удара ломал спины, лапы, вспарывал животы, из которых вываливались дымящиеся внутренности, тут же пожираемые остервеневшей от запаха крови волчьей стаей. Битве не было видно конца, и Хаймек стал ослабевать. Еще удар… еще. Все. Силы его кончились. Тогда, все еще не выпуская из руки кость, он лег на землю лицом в траву и приготовился дорого отдать свою жизнь.

Он долго лежал так. Было тихо… так тихо… Луна зашла за облако, которое превратилось вдруг в грозовую тучу. Стемнело, потом стало светать. Звезды в небе растаяли и, вернувшись к жизни, Хаймек увидел, что все фигуры исчезли – остались только пробитые каски, те, у которых задняя часть была ниже передней.

Снизу донеслось до него тихое бормотание. Он прислушался и понял, что это бормочет утренний ветерок.

Конечно, это утренний ветер. Ведь кости не произносят ни звука. Они безмолвствуют…

Ветер, забавляясь, играл с цветами – сгибал тонкие стебельки, разгибал их. Наигравшись, он теплым прикосновением папиных рук коснулся лица Хаймека. Потом ветер стих, и в наступившей тишине до слуха мальчика донесся леденящий душу вой шакалов, нарушивший молчание последнего, не успевшего вскочить в поезд жизни человека.

Все успокаивается в конце концов. Угомонился и ветер. Стебли трав опасливо распрямились, готовые каждое мгновение согнуться вновь. Прилетела первая пчела, села на красный лепесток. Протяжный вой паровоза спугнул ее. Две руки света протянулись вдоль путей от паровоза, освещая неведомый путь. Застонали с натугой колеса, заскрипели вагоны, дернулись, звякнули буферами. Поезд, справившись с земным притяжением, берет разгон… и вдруг с жутким скрежетом тормозит, не успев разогнаться. Вагоны издают глубокий вздох разочарования. Грязными пятнами стелятся клочья дыма. Хаймек опять видит волков. Неисчислимые рати хищников. Теперь они образуют нескончаемый ряд, голова к хвосту. Из пасти в пасть передают они друг другу кости. Когда он вгляделся, то понял – это же носильщики. Те, что несли маму на кладбище. И руководит ими все тот же бородач с черными буйными бровями и такой же смоляной бородой.

– Сюда, юный Хаим Онгейм, сюда, – радостно приветствовал он появление мальчика. – Ты пришел вовремя. У тебя есть теперь кость… самое главное твое оружие. Смотри, не выпускай ее из рук.

И он сильными руками стал подсаживать мальчика в движущийся вагон, который был тут как тут… но весь разбитый и просвечивавший насквозь сквозь многочисленные щели. Не переставая смеяться, бородач попытался выхватить кость из рук мальчика, но Хаймек точно таким же ловким движением вернул ее себе.

– Вот так и поступай теперь впредь, – услышал он напутственный крик бородача. – И ничего… не… бойся…

2

– Отдай кость, – ясно услышал он голос, который разбудил его и заставил открыть глаза. Лампочка, забранная сеткой, все еще сочила свой скудный свет, в котором еще некоторое время различима была прощальная усмешка бородача.

Но бородача не было. А был Натан, который стоял возле моргающего Хаймека, протянув к нему требовательную руку.

– Давай!

Хаймек открыл рот и хотел позвать на помощь, но тут снова возникли глаза бородача, смотревшие на него с презрением и гневом – об улыбке не было уже и речи. Горло его сдавило, и готовый вырваться жалобный крик о помощи умер, не успев родиться. Зато родилась уверенность – на этот раз он даст бой. Он – Самсон, бесстрашный богатырь и его оружие – при нем.

Он почувствовал, как мышцы его наливаются силой, как наполнилось отвагой и забилось сильнее и радостнее в предвкушении схватки сердце. Такого он не испытывал никогда… никогда. Его тело напоминало сжатую пружину, он весь трепетал. Легко сел на своей полке, спустил вниз ноги, неторопливо посмотрел на лампу, перевел взгляд выше, на лицо врага. Увидел сузившиеся глаза Натана под красивыми разлатыми бровями, мохнатые длинные ресницы. Он знал все это, ему это было знакомо – каждое мимолетное выражение красивого лица напротив. Много раз он вглядывался в это лицо, предчувствуя грядущее унижение, испытывая чувство восхищения, страха и зависти. Впервые он вгляделся в него взглядом равного.

– Это моя кость, – сказал он.

И так как Натан молчал, добавил:

– Я нашел ее на рельсах. А потом мне отдал ее бородач…

– Ты врешь, как всегда, – сказал Натан. – Не вижу ни рельсов, ни бородача.

В голосе его Хаймек уловил насмешку и привычное раздражение.

Хаймек вспомнил напутствие, которым проводил его бородач и сказал:

– Это самая главная кость… И она – моя.

– Еще минута – и от тебя самого останется только груда костей, – сказал Натан. – Считаю до трех. Раз…

Хаймек понял, что решающий момент наступил. Отступать было некуда. Он ждал какого-то толчка изнутри, какого-то сигнала. Удивленный его молчанием, Натан как-то не совсем уверенно добавил:

– И вообще… Пани Сара приказала отнять ее у тебя…

Последние слова Натана дошли до слуха Хаймека, словно сквозь плотную пелену. Слова… но не смысл этих слов. Директриса… приказала… отнять? Краем глаза он заметил, как длинный розовато-серый язык Натана облизнул губы. После этого обычно следовала затрещина. Лицо Натана с оскаленной ухмылкой стало приближаться к Хаймеку. И он услышал сигнал.

Сами собою сжались его пальцы в кулаки. В кармане у него терлась о бедро кость. Каждый мускул его тела помнил и знал об этом. Кто-то хочет у него отобрать его кость… Ну, нет. Хлестким, размашистым движением его правый кулак метнулся к лицу Натана, в то время как левый ударил в живот. Тут же в промежность ударила левая нога…

Ничего не ожидавшего Натана сложило вдвое. Застонав, он схватился за живот. Этого времени хватило Хаймеку, чтобы выхватить заветную кость из кармана и так, как он делал это в схватке с ночными кошмарами, пустить в ход, действуя ею, словно кастетом. Он бил Натана по согнутой спине, по опустившейся к груди голове… несколько раз он сумел ударить его по лицу. Красные капли упали на пол, потом потекли ручейком… а он все бил и бил.

Он бил до тех пор, пока до его слуха не дошло невероятное. Натан запросил пощады! Не зная, не понимая, что стряслось, он мотал головой, словно ослепнув, стараясь избежать града ударов, сыпавшихся на него со всех сторон, не ослабевая. Лицо его было разбито, из носа вовсю текла кровь.

– Хватит… – выкрикнул он не своим голосом. – Хватит, Хаймек… все… все.

Только после этого Хаймек пришел в себя. Он тоже был весь в крови… но это была кровь его врага.

Он сел на полку. С потолка смотрел на него одобрительный глаз бородача. Хаймек шмыгнул носом и положил свою кость за пазуху – туда, где когда-то висели часы его папы.

Электрический свет растворился в лучах утренней зари.

Достав из-за пазухи свое боевое оружие, он поцеловал кость так, как поцеловал бы филактерии и вернул ее на место. Только в эту секунду он понял, как он устал. Единственное, чего ему хотелось, это спать.

Он лег на полку и счастливо вытянул ноги.

Но спать ему не пришлось. Железные пальцы пани Ребекки подняли его. Сжимая плечо Хаймека все сильнее, она, не умеряя голоса, кричала, что он изуродовал, избил и едва не убил бедного Натана. «Ты настоящий дикарь! – бросила она Хаймеку в лицо. – Дикарь… другого слова для тебя нет. Ты бил его камнем… Тебе это так не пройдет!.. Одевайся и следуй за мной. Сейчас пани Сара решит твою судьбу, грубиян и задира!»

У пани Ребекки в одной руке силы было больше, чем у Хаймека в обеих. Одеваться и обуваться ему было очень неудобно – воспитательница не отпускала его ни на мгновенье. Свободной рукой он кое-как натянул сапоги. В голове у него было пусто. Одна только фраза помещалась в ней: «Кость я им не отдам. Кость я им не отдам». Встревоженный гул голосов сопровождал их шествие по вагонам через один, другой, третий тамбур. Все головы поворачивались им вслед… Хаймек заметил, что на него уже показывают пальцем. Ему было все равно. Дух Самсона, разметавшего филистимлян, взыграл в нем. В какой-то момент он вытащил свою кость и победно вскинул ее в правой руке.

Это был новый Хаймек. И этот новый нравился прежнему куда больше.

Директриса занимала купе в вагоне для девочек. Девочки тоже уже все знали и сидели на своих полках притихшие, сгорая от любопытства. Хаймек избил Натана! Вы слышали?

Все слышали. А тем, кто еще не слышал, громким шепотом нашептывали на ухо. Хаймек повел глазами, пытаясь понять, где здесь Мира. Но даже если она и здесь – как различить ему ее среди всех этих встрепанных волос, как угадать, под какой серой ночной рубашкой от шеи и до пяток скрывается она. Ему казалось, что он среди чужих. Наконец мелькнуло одно знакомое лицо. Это была Белла. Ее невозможно было не узнать – других таких кудрей еще у кого-нибудь существовать не могло. Точно так же ни у кого ночная рубашка не вздымалась на грудях так высоко. Когда Хаймек проходил мимо Беллы, она бросила ему вслед: «Дикарь! Хулиган!» На ходу обернувшись, Хаймек сказал ей: «Беги, обжимайся теперь со своим Натаном…» Она тут же отодвинулась от края полки внутрь и повторила в удаляющуюся спину: «Дикарь… дикарь…»

И тут он встретил устремленный на него взгляд Миры. Удивленный взгляд… и уже точно, не рассерженный. На мгновенье он застыл, Этого мгновенья было достаточно, чтобы он расслышал – скорее сердцем, чем слухом: «Так ему и надо. Нечего ему было шляться с этой Беллой».

Он не был уверен, что расслышал все правильно… но тон ее говорил ему больше слов.

Пани Ребекка бросала в его сторону гневные взгляды. Хаймек достал свою заветную кость и протянул ее Мире – это было его единственное сокровище, а она, Мира, была единственным человеком, которому он мог это сокровище доверить. Но Мира печально покачала головой и кивнула в сторону пылающей праведным гневом пани Ребекки.

И Хаймек, почти счастливый, пошел дальше.

Купе пани Сары было отделено от коридора плотной портьерой. Сама пани Сара сидела на нижней полке, в халате, застегнутом на две верхние пуговицы. В купе стоял резкий удушливый запах, словно здесь только что сушили белье. И от самой директрисы пахло чем-то тяжелым и острым. Она сидела неподвижно, как истукан. Полы ее синего халата разошлись и до самого верха бедер вились густые черные волосы. Широкое жирное лицо пани Сары казалось раздувшимся больше обычного, так что маленькие цепкие глазки совсем терялись среди подушек щек. От всей этой картины, но особенно от запаха мальчик почувствовал, как подступает к горлу тошнота. Он судорожно глотнул несколько раз подступавшую слюну.

– Ну, герой… подойди сюда, – услышал он голос, которым пани Сара никогда с ним не говорила. Голос был тонкий, совсем не сердитый и какой-то… чувственный.

Она протянула вперед толстые руки, которые вылезали из широких рукавов, как вылезает язык из открытого рта. – Ну… иди же…

Хаймек с трудом заставил себя сделать два нерешительных шага к протянутым ему навстречу языкам. Единственное, что его занимало – сколько он еще продержится, прежде чем его стошнит прямо под ноги пани Сары.

Языки между тем превратились в клешни, которые, ухватив мальчика, притянули его и поставили между сжавшихся вокруг его бедер колен. Теперь одутловатое широкое женское лицо было от него совсем близко, обжигая его странным взглядом возбужденных темных глаз. Непонятный, непереносимый, неизвестный Хаймеку запах стал еще сильнее. Пани Сара глядела на него почти в упор. Грудь ее вздымалась.

Наконец, она чуть отодвинула мальчика от себя и протянула к нему ладонь.

– Дай, – сказала пани Сара. – Отдай мне.

Как мог, Хаймек изобразил полное непонимание и удивление.

– О чем вы, пани Сара?

– Отдай мне… эту свою штуку.

– Штуку… у меня никакой штуки нет.

– Ту штуку, которой ты избил Натана. Какая-то кость?

– У меня ничего нет.

– Тогда… выверни карманы.

Что он и сделал. Вывернул карманы. Они были серого цвета, в пятнах. И в них ничего не было.

Железные колени сжались снова. Теперь пани Сара начала ощупывать его. Хаймек стоял неподвижно, опустив голову. Он видел мощный затылок пани Сары и пробор, который спускался через голову в глубину ее халата. Ее пальцы мяли тело мальчика сантиметр за сантиметром, приближаясь к тайнику на животе. «Если я отдам эту кость ей, – подумал Хаймек, – может быть, она не так уж и разозлится на меня? Все-таки это всего лишь кость?»

И еще он подумал – а не может ли случиться так, что она вообще ее не найдет? Ведь мне ее дал бородач… может, он как-то ее спрячет?

Между тем пальцы пани Сары неумолимо поднимались все выше и выше. Бессмысленно было надеяться, что эти пальцы что-то упустят. Наверное, после этого обыска все тело у него будет в синяках. Вот пальцы поднялись чуть выше… еще немного… еще…

И тут он увидел, как по лицу директрисы расплылась счастливая улыбка. Она нащупала то, что искала. Нашла. Обнаружила. Мальчику показалось даже, что мешки под глазами пани Сары стали вдвое меньше и что почти исчезли глубокие, как рытвины, морщины на ее лице.

И все-таки… еще несколько секунд Хаймек колебался. Но затем, вспомнив публичную капитуляцию Антека, смирился с неумолимой действительностью. Да еще эта пани Ребекка здесь со своими длинными стальными пальцами.

Он опустил голову и сдался. Засунул руку за пазуху. Вытащил кость. Протянул ее пани Саре. И сказал:

– Это – все.

Железный захват бедер тут же ослаб. Заветная кость беззащитно покоилась на ладони. Толстые сильные пальцы как-то ласково исследовали каждый изгиб. Привалившись к стене, Хаймек не без удивления смотрел на пальцы директрисы. И за ее глазами, не отрывавшимися от того, что лежало на ее ладони.

– Когда-то я была медсестрой, – сказала пани Сара. – Я… хотела стать врачом. Я… была бы хорошим врачом. По крайней мере, так сказал мне профессор Каплан.

Она вздохнула.

– Это человеческая кость, Хаймек, – сказала пани Сара.

– Основная, – сказал Хаймек, вспомнив слова бородача.

– Может быть, – согласилась директриса. – Это – первый шейный позвонок… Очень может быть…

…Они стояли вдоль длинного стола, на котором был простерт покойник. Пахло формалином. Скальпель в длинных пальцах профессора Каплана казался кистью художника. Она помнила, как влюбилась в него с первого взгляда и дала себе слово стать такой же, как он… даже сейчас она почувствовала, как душа ее переполняется былым восторгом. Профессор Каплан… что с ним стало? Говорили, что всех евреев-врачей увезли в Освенцим…

По анатомии профессор Каплан поставил ей высшую оценку.

– У вас талант, Сара, – ласково сказал он неуклюжей студентке. – Помните об этом…

Она снова перевела взгляд на свою ладонь.

– Это был мужчина, – сказала она. – Очень молодой. Почти мальчик. Как жаль, что мы никогда ничего о нем не узнаем.

Она помолчала.

– Пани Ребекка… проводите его обратно. Иди, Хаймек.

И железная рука пани Ребекки вывела мальчика из купе.

Тошнить его начало сразу. Он словно приклеился к подоконнику. Брызги отскакивали от стекла, попадая ему в лицо, но он даже не замечал их. Потом он глотал освежающий ветер, убиравший изо рта ужасный привкус рвоты.

Потом наступил какой-то провал в памяти.

Придя в себя, он понял, что сидит на полу, а пани Ребекка держит его за руку свободной своей рукою, поглаживая его мокрый лоб.

От руки воспитательницы пахло горьким миндалем. Он поднял на пани Ребекку глаза:

– Пани Ребекка… Вы на меня не сердитесь?

Она ответила, чуть запнувшись:

– Наверное… это должно было случиться. Рано или поздно. Ты… очень повзрослел… а мы все этого не заметили. Мы все. И ты, Хаймек… ты не обижайся на нас. И на пани Сару.

Хаймеку вдруг стало легко-легко. Словно его омыло волшебной водой. И вода эта унесла всю боль и грязь его жизни.

– Я… больше… ну, я больше не буду ненавидеть никого… и Натана тоже. И если ему нужна кость – пусть берет. Мне она больше не нужна.

И он стряхнул с ладоней что-то невидимое.

Они стояли у полуопущенного окна. Рука пани Ребекки лежала на плече Хаймека. Ветер смешивал их волосы. Это было для Хаймека тоже совершенно новое ощущение – ощущение отросших волос. Раньше, в Ташкенте, месяцами он ходил с обритой – лучшее средство от вшей, головой. Теперь им разрешили отрастить их.

Он провел рукой по макушке и улыбнулся.

Пани Ребекка показала на быстро приближающийся огромный ржавый резервуар, испещренный белыми буквами.

– Пожалуйста, Хаймек… – сказала она, словно извиняясь за что-то. – Пожалуйста, прочти, что там написано. Уже темновато… а я забыла свои очки. Хаймек чуть прищурился и без труда прочел:

ВАША РОДИНА ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

И снова радостное чувство охватило Хаймека. Все-таки как хорошо возвращаться домой, где даже ржавый бак приветствует тебя такими словами…

Он уже хотел поделиться своей радостью с пани Ребеккой, как его острый взгляд разглядел другую надпись, чуть пониже первой:

ЖИДЫ! УБИРАЙТЕСЬ В ПАЛЕСТИНУ!!

– Как хорошо вернуться домой, – донесся до него шепот пани Ребекки.

И Хаймек впервые порадовался, что из-за своей близорукости пани Ребекка не могла прочитать ни больших, ни маленьких букв.

Глава третья

Детдом пустел. Один за другим уходили из распределителя друзья Хаймека, и так же исчезали один за другим. Исчезали по-разному – одни отводя глаза и пряча лица от тех, кто еще оставался, тайком, другие наоборот – открыто, выпячивая от гордости грудь. Так, не попрощавшись ни с кем, исчезла пани Сара… и пани Ребекки больше не было с ними. Родители, после долгой разлуки обретшие своих детей, крепко сжимали их в своих объятьях и уже не выпускали даже в кабинете директора распределителя. В один из вечеров пришла мать Натана. У Натана теперь был новый отец.

Раньше, в Ташкенте, мать Натана изредка навещала его. Она приносила с собой огромную гроздь винограда, которую Натан, ягодка за ягодкой, со смаком объедал, в то время как мать не спускала с сына влюбленных глаз. Время от времени ее рука робко протягивалась к нему, касаясь то щек, то липких от виноградного сока губ. Даже когда они сидели – вот так, плечом к плечу, прислонившись к стене, видно было, насколько Натан ее выше, так что, когда она хотела погладить его непокорный чуб, ей приходилось вставать со своего места.

Натан сидел прямо, смотрел перед собой и все жевал, жевал, жевал, громко чавкая. На мать он не глядел.

На его месте….

Если бы на его месте был Хаймек, он просто уткнулся бы ей в грудь, обняв.

Он чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны он усвоил уже, что неприлично смотреть на человека, когда тот ест. Но Натан делал это с таким смаком и шумом, что и не смотреть на исчезающую виноградную гроздь было невозможно. И тогда Хаймек смотрел на мать Натана, которая неуловимо – то ли пышными волосами, то ли впадинами щек, – напоминала ему его собственную маму. На этом сходство, пожалуй, кончалось. Мама Хаймека была худощавой, если не сказать худой, а у мамы Натана была высокая, а если быть совсем точным, величественная грудь.

Интересно, такая ли она острая и твердая, как у сестры Эвы?

Натан медленно отрывал губами одну ягоду за другой, мысленно считая те, что еще остались на ветке. Казалось, что виноград интересует его больше всего на свете.

Как хорошо, когда есть мама…

Если бы его, Хаймека, мама была бы жива, она тоже, конечно, пришла бы навестить его. Но принесла бы не виноград, а дыню. Такую же, которыми они, ломтями, пытались торговать в экспресс-поезде. Только принесла бы она не ломтик, а целую дыню. Принесла бы и положила вот здесь, у его ног. А он потом разрезал бы ее. Специальным ножиком, который он собственными руками сделал из сломанной ножовки.

Он хранил этот обломок стали до сих пор.

Тогда, в Ташкенте, мать Натана навещала его одна. Сейчас она пришла с новым мужем.

Сколько бы Хаймек ни ждал… его мама никогда не придет. Не придет. И не принесет желтую ароматную дыню. И никто не возьмет его длинными сильными пальцами за локоть, чтобы, пройдя в кабинет директора распределителя сказать: «Я забираю своего сына». Этого не будет.

Но если бы…

Если бы так случилось… интересно, привела бы она ему нового папу? Загорелого, с большими, сильными, волосатыми руками?

Мама давно уже не навещала его. Даже во сне.

Носильщики опустили ее в могилу… в земляную яму. А Хаймек пытался защитить ее лицо от падающих земляных комьев.

Хорошо иметь рядом человека, способного тебя защитить.

Маму Натана будет теперь защищать его новый папа.

Интересно… почему Натан старается держаться подальше от отца? Он даже не глядел в его сторону, когда они все вместе шли в кабинет директора распределителя. Натан смотрел в основном себе под ноги или на стены.

С каждым днем все меньше и меньше ребят вокруг. И друзей, и врагов. Каждый день приходят в распределитель родители, родственники, а то и просто знакомые и забирают, забирают, забирают.

Может быть в один из дней кто-то заберет и Хаймека?

Например… сестра Эва.

Придет и заберет его. Ведь и так он уже в этом распределителе сорок дней.

Когда он был детдомовцем, сестра Эва твердо обещала, что будет его навещать Но он ушел из больницы, не попрощавшись с ней. И она, похоже, очень на него обиделась – ничем иным Хаймек не мог объяснить тот факт, что после возвращения в детдом сестра Эва не навестила его ни разу. Ни разу!

В глубине души он очень жалел, что поссорился с ней. Может быть, в том, что она осталась там с санитаром была и его вина… Так или иначе…

Так или иначе, – сказал Хаймек сам себе, если бы она сейчас появилась здесь, пусть даже с этим самым санитаром… он пошел бы за ней.

Тут новая идея овладела им. А что, если пойти в контору и забрать из распределителя… самого себя? В чем тут проблема… в том только, что при выписке надо расписаться.

Он вполне может расписаться. Он даже увидел, как он расписывается на казанной бумаге:

«Настоящим удостоверяется, что Хаим Онгейм забрал из распределителя самого себя». И подпись – Хаймек.

Сам того не замечая, он зашагал вслед Натану и его родителям.

– Мама, – услышал он голос Натана. – Мама… а у вас уже есть свой дом?

– Конечно, Натек, конечно, – отвечала мать. – Конечно, у нас есть дом. И как только мы оформим все оставшиеся бумаги в распределителе, мы прямо туда и поедем, мой дорогой.

Хаймек с трудом сдерживал смех. Вот странно… Мама Натана называет его «Натек» – точь-в-точь, как называла его часто Мира.

– А в доме, – продолжал Натан, думая о чем-то своем, – там у нас будут кровати?

– Что за вопрос, – удивилась мама Натана. – Конечно, Натек. У каждого – своя кровать.

– Тогда я буду спать вместе с тобой, – как о чем-то решенном заявил Натан. Мама и ее новый муж обменялись мгновенным взглядом. Потом мама Натана быстро сказала:

– Ну, конечно… конечно. Ты будешь спать там, где захочешь. У нас там целых две комнаты… отдельных… но дело в том…

– Если тебе это чем-то неудобно, – враждебным голосом сказал Натан, посмотрев на нового папу, – я могу пойти жить к пани Ребекке. Она сказала, что я всегда могу жить вместе с ней.

– Мы… все… очень уважаем и благодарны пани Ребекке, – с сомнением сказал новый папа Натана, а его мама, бросив на мужа исполненный любви взгляд, согласно закивала.

Затем что-то разладилось: Хаймеку видно было, как Натан с упрямым выражением на красивом лице говорил что-то решительное, топая при этом ногой, а родители, похоже, ему возражали, но при этом непрерывно кивая. Деталей Хаймек уже не расслышал, поскольку вся семья скрылась в коридоре. Последнее, что рассмотрел Хаймек, было: мама Натана пытается взять его за руку, которую Натан резким движением убирает за спину.

У входа в здание дежурил сторож таких размеров, что проскользнуть мимо него незамеченным могла бы, пожалуй, только мышь. Хаймек не мог и остался снаружи. Он сделал попытку заглянуть внутрь здания через просвет между туловищем сторожа и косяком двери. Он, пожалуй, мог бы разглядеть что-нибудь, если бы сторож не перекрывал ему поле обзора, непрерывно поворачиваясь, ерзая, прикуривая и потягиваясь. Хаймек сел у самого порога и приготовился ждать. Столько, сколько надо. Как только Натан, его мама и новый папа выйдут из канцелярии, он войдет туда и выпишет сам себя. Когда семья Натана будут идти обратно, в руках у них будет необходимая для выписки бумага и – Хаймек был почему-то очень уверен в этом, – они не откажутся показать ему ее.

Он сидел и ждал. Жизнь научила его ждать. Солнце стояло в зените, и тень сторожа была короткой… потом она начала расти. Потом она выросла настолько, что Хаймеку в голову пришла довольно смешная мысль – сторож надоел тени, и она собирается улизнуть от него по пожарной лестнице.

Когда чуть стемнело, Хаймек забеспокоился.

– Сколько времени нужно, чтобы расписаться? – спросил он у сторожа с некоторой тревогой.

Сторож потянулся, упираясь ногами в порог.

– Минута, – важно сказал он после некоторого раздумья. – У кого все в порядке – минута. Или две. Зашел, расписался – и вышел. Долго ли?

– Выходит, у Натана не все в порядке, – сказал Хаймек с огорчением. – Они давно уже вошли.

– Если ты имеешь в виду этих… последних, – сказал сторож и почему-то крякнул, – то они давно уже пьют дома чай. У них-то как раз и было все в порядке – вошли и вышли.

– Но я их не видел, – возразил Хаймек.

Этот сторож просто шутит. Скучно ему сидеть, вот он и подшучивает над ним. Или, наоборот, хочет успокоить. Ведь Хаймек только что сам додумался: если кто-то не выходит достаточно быстро – значит у него бумаги не в порядке. Ну, он-то, Хаймек, здесь явно не при чем. Может быть, директору распределителя не понравился новый папа Натана? Что касается его самого, то и такой причины для него не существует – у него нет папы. Ни нового, ни старого…

– У меня все в порядке, – заверил Хаймек сторожа, который встал и потягивался. Хаймек едва доставал ему до груди.

– Тогда чего же ты торчишь здесь три часа? – спросил сторож. У него было большое круглое лицо, выбритое до зеркального блеска. На толстых губах змеилась ухмылка. – Если все у тебя в порядке – можешь войти.

– Но… там же… они. Натан… и все его.

Сторож не без удовольствия посмотрел на тщедушную фигурку Хаймека. Какой забавный еврейчик. Глупый… но упорный. И он отодвинулся от входа в канцелярию распределителя, который целиком закрывал своей огромной тушей.

– Иди уж… А что до твоего приятеля, – добавил он, заметив, что Хаймек снова открывает рот, – не беспокойся. Они уехали… давным-давно. В Ляхов.

– В Ляхов?

– В Ляхов. Есть такой город… очень древний. По нему и поляков зовут – ляхами.

Тут Хаймек понял, что надо решаться. Как это с ним уже бывало, ноги сами решали, что им делать. Сейчас они просто приросли к земле.

– Ну, – пробурчал великан у входа, – решай. Или туда, или сюда. Не бойся. Покажись начальнику. Он тебя не укусит – уж больно ты костлявый, ха-ха-ха!

Итак, вход был свободен. На какое-то мгновение в сердце мальчика закрался страх – а ну, как он войдет не в ту дверь и попадет в комнату, откуда нет выхода? Ведь с ним в эту ответственную минуту нет ни мамы, ни даже нового папы, чтобы помочь, если понадобится. Сторож заметил его колебания и снова расхохотался.

– Ну, ты и чудак, – громыхнул он и легко, словно перышко, поднял Хаймека в воздух, обхватив его за локти точь-в-точь, как сделал это некогда архангел Гавриил, когда поставил Хаймека перед воротами, ведущими в рай.

Сейчас вместо рая была канцелярия распределителя для сирот.

– Шагай, – напутствовал его архангел.

И Хаймек зашагал.

Его уверенность в себе пошатнулась, когда он увидел перед собой абсолютно лысого человека в тяжелых роговых очках, сидевшего за бесконечным столом, сплошь заваленным бумагами. У человека были запавшие щеки и большие седые усы. Такое сочетание – отсутствие волос на голове и обильные усы – никогда еще не встречалось Хаймеку и это на миг отвлекло его от мысли о бумаге, которую он должен будет подписать. Войдя, Хаймек оставил за собой дверь открытой – теперь пружина сработала, и дверь за спиной мальчика захлопнулось с грохотом пушечного выстрела.

Это вернуло его к реальности. Это… да еще странный тоненький голос, который донесся до мальчика из-за завалов бумаги.

– Проходите, пожалуйста. Имя… фамилия…

Хаймек приблизился к столу еще на шаг, стянул с головы то, что на голове было, и сказал:

– Хаим. Онгейм.

Человек, не взглянув на него, быстро перенес эти слова на самый верх белого в клеточку листа бумаги, промокнул написанное пятнистым пресс-папье и снова пропищал:

– Имя отца?

Боже, как давно никто в этом мире не спрашивал у мальчика имени его отца… Но сейчас он отозвался так быстро, словно для него это было самым обыденным делом:

– Яков. Яков Онгейм. – И, не дожидаясь следующего, само собой напрашивающегося вопроса, добавил торопливо, словно стараясь поскорее завершить все формальности:

– А имя матери – Ривка. Ривка Онгейм… только раньше она была Гольдин…

– А вот это я предпочитаю услышать от нее самой, – перебил его начальник канцелярии и добавил сердито. – Она что, осталась в коридоре? Она вполне могла бы войти вместе с тобой.

Хаймек оглянулся, словно и в самом деле в ответ на недовольную реплику лысого человека могла открыться дверь и войти его мама. Он даже склонил ухо к плечу, прислушиваясь. Но из-за двери не доносилось ни звука.

– Ну, – сказал начальник. – Ну…

Уставясь в пол и переминаясь с ноги на ногу, Хаймек снова сказал то, что уже говорил:

– Ривка Онгейм. Гольдин…

Рука начальника канцелярии взметнулась и опустилась на стол с такой силой, что из чернильницы выплеснулись на клетчатый лист с уже написанным на нем именем Хаймека продолговатые фиолетовые капли.

И тут же за спиной Хаймека беззвучно приоткрылась дверь. Две могучие клешни подняли мальчика в воздух и перенесли в коридор. А сторож, багровея округлыми бритыми щеками, оправдывался, в ответ на разгневанный писк вышестоящего чина:

– Виноват… не доглядел. Прошу простить… считайте это шуткой…

– В этом кабинете шутки неуместны! – уже смягчаясь, пискнул начальник. – Помни… мы решаем с тобою здесь судьбы людей! Шутки, видишь ли…

Перед глазами Хаймека все еще стояли буквы, из которых выстраивались его имя и фамилия. В какой-то безумный момент ему примерещилось, что вот сейчас из захлопнувшейся двери выйдет тонкоголосый человечек с седыми усами и протянет ему ручку, после чего Хаймеку останется только расписаться. Но архангел Гавриил, принявший обличие сторожа, безжалостно вынес его из коридорной полутьмы на свет божий, опустил на землю и отпустил на все четыре стороны.

Тяжело вздохнув, мальчик так подытожил печально умножившийся за этот день жизненный опыт:

– Во всем плохом, что случается, всегда виноваты сторожа.

Глава четвертая

1

И снова – в который уже раз, Хаймеку пришлось привыкать к новому месту – из Мустинина его перевели в детский дом в Салиновск. Туда же попали и те, кого никто не забрал из распределителя, сироты из сирот. И однажды появился в этом новом обиталище высокий человек в сером, хорошо сшитом костюме и галстуке, который, похоже, был ему непривычен, ибо то и дело он засовывал свои тонкие длинные пальцы между воротом рубашки и шеей, как если бы хотел избавиться от удушья. У него были карие глаза, и взгляд их был доверчив, как у ребенка. Сейчас он сидел за общим столом рядом с Хаймеком. Перед ними стояла тарелка со свежим хлебом, запах которого едва не сводил мальчика с ума, и он не отрывал глаз от пропеченной коричневатой корки. Пожалуй, запах свежеиспеченного хлеба Хаймек любил больше, чем любой другой на свете… может быть даже больше, чем саму еду. Ему казалось… да нет, он был уверен, что лучшего запаха не существует. Это сумасшествие началось еще тогда, когда, умирая от голода, он стоял рядом с чайханой.

И вот теперь, столько времени спустя, он всем своим существом вдыхал этот, ни с чем не сравнимый аромат. Вдыхал, и не мог надышаться.

Это не укрылось от человека в сером костюме. Широко улыбнувшись, он придвинул к столу стул, на котором обычно сидел Юзек, и сказал Хаймеку:

– Просто с ума можно сойти, так пахнет. Правда?

Хаймек сердито отодвинулся. Много этот незнакомец себе позволяет, вот что. Во-первых, вырядился в этот шикарный костюм. Во-вторых, взял и уселся на место Юзека – последнего друга, который остался у Хаймека из ташкентского детдома. А ведь Юзек… он исчез. А если точнее, попал в больницу после того, как его избили польские взрослые ребята, каким-то образом узнав, что Юзек – еврей. И никто в трамвае не заступился за Юзека. Вот так. Ну и последнее: этот человек позволил себе заметить, как жадно вдыхает Хаймек запах свежего хлеба. Он не должен был показывать этого так открыто, его это не касалось. Он, небось, не знает, что это такое – подыхать с голода.

И Хаймек демонстративно отодвинул свой стул.

Человек в сером костюме, похоже, ничуть не обиделся, Он наклонился к мальчику и доверительно сказал, словно делясь своей тайной:

– Лучше этого запаха… особенно когда от голода кишки сводит – нет ничего.

Слова были правильные, но… Бросив подозрительный взгляд на элегантный серый костюм и загорелые, гладко выбритые щеки, Хаймек осведомился, стараясь не высказывать своей неприязни к этому благополучному, из другого мира, человеку:

– А откуда… откуда вам это известно?

Человек наклонил голову и с видом уличенного в мошенничестве, сказал так, что ответ расслышал только Хаймек:

– Я… я… понимаешь… однажды так вышло, что мне пришлось проголодать… скажем так, довольно долго.

– И где это было? – не отставал Хаймек. Но ответа на этот раз он от человека в сером костюме не получил. Вместо ответа тот отломил большой кусок, присыпал его солью и, набив рот, стал его жевать – точно так же, как это делал сам Хаймек. После продолжительного молчания он обронил как бы между прочим:

– Юзек… поправляется… Потихоньку.

Вот тут уже Хаймек уставился на него во все глаза. Что это господин мог знать о Юзеке? Было ли ему известно, что тот, кто покидает этот детдом, сюда не возвращается? Так ушла отсюда и пропала Мира. Он искал ее повсюду, не жалея сил, пока не узнал сразившую его новость: Мира уехала в Палестину! Долгое время он отказывался поверить в это. Ведь Палестина… она была ужасно далеко отсюда. Как могла Мира оказаться там? Как бы то ни было, Мира не вернулась. А теперь и Юзек исчез. Остался только хлеб… которого, правда, здесь можно наесться досыта.

– Юзека сильно побили, – сказал Хаймек, как если бы произносил над могилой друга прощальное слово.

– Я тебе сказал… и повторю еще – он идет на поправку.

Хаймек отвел глаза от хлеба, приткнулся к человеку едва не вплотную и, заглядывая в лицо, переспросил:

– Если так… то когда он вернется?

Человек ответил со значением:

– Сюда он не вернется.

– Почему?

– Ты же сам сказал – его сильно… он сильно пострадал. Его надо лечить… в лучших, чем эти, условиях. Все это потребует организации… и времени…

– Значит, он будет выздоравливать не здесь?

– Нет, не здесь.

– А где?

– В Эрец-Исраэль.

Последнее слово незнакомец произнес очень взволнованно. В наступившей тишине это слово прозвучало, как выстрел. Некоторое время не слышно было даже звуков ножей и вилок, скребущих по тарелкам. Потом Хаймек уловил сердитый взгляд новой воспитательницы, пани Салины, обращенный в их сторону.

Это слово – «Эрец-Исраэль», было запрещено произносить в детском доме. Пани Салина объявила это во всеуслышанье. Ее всю передергивало от этого слова. «Земля Израиля!» Это что еще за гнусная выдумка сионистов! Нет и быть не может такой земли. Каждый, уезжающий туда, объясняла она воспитанникам детдома, не больше и не меньше, как изменник родины, предатель. Уехать из Польши, не уставала она повторять – значит то же, что бросить и предать родную мать, которая родила их и воспитала.

Хаймек на это мог бы возразить пани Салине, что его родная мать, та, что и вправду родила его, уже умерла, и предать ее он никак не мог бы, ни уехав, ни оставшись. Еще он мог бы добавить, что Мира уехала туда – в ту самую страну, которой, по утверждению воспитательницы, никак не могло быть. Но пани Салина была такой патриоткой Польши, что смелости вступить с нею в спор у Хаймека не было. Все, о чем со всем, присущим ей пылом, а то и с раздражением вещала пани Салина, это то, что Хаймек в свое время уже слышал много раз от пани Ребекки. Об их неоплатном долге перед Польшей. О том, что первейшая их обязанность – вырасти и отдать все силы восстановлению этой прекрасной страны, заменившей им мать. И еще что-то про раскрытые всем им, детдомовцам, теплые материнские объятья… Хаймек очень хотел сказать пани Салине, что после того, что случилось с Юзеком, он боится ездить в трамвае. Но и на этот раз промолчал. Что-то подсказывало ему, что с пани Салиной общего языка ему не найти.

Может быть потому, что пани Салина была убежденной «бундисткой»? То есть свято верила, что пролетариям всех стран лучше всего объединиться? И что евреи-пролетарии должны влиться в дружную семью пролетариев всех стран в их общей непримиримой борьбе против эксплуататоров всех наций, в том числе и евреев? И никакой Израиль не может им дать того, что Интернационал?

Так или иначе, при одном только слове «сионист» пани Салину прямо передергивало. Вот и сейчас, при взгляде на человека в сером костюме, ее лицо исказила гримаса, лицо залилось краской, а полная нижняя губа презрительно оттопырилась и задрожала. Было так очевидно, что присутствие человека в сером костюме неприятно ей, что человек этот поднялся, сказал всем: «До свиданья после вечернего чая», – и, не оглядываясь, вышел.

После обеда у Хаймека состоялся разговор с пани Салиной. Они сидели на скамейке у стены. Некоторое время оба молчали. Время от времени Хаймек исподлобья бросал на воспитательницу короткие взгляды. У пани Салины были коротко подстриженные льняные волосы – ни волосы, ни ее стрижка Хаймеку не нравились. Зато он без конца мог слушать ее голос – мягкий, прозрачный и теплый. А еще ему очень нравилось, как она пахла, пани Салина. Он мог бы просто так вот сидеть рядом с ней и вдыхать исходящий от нее аромат. Но при этом он ни на мгновенье не забывал и другое – пани Салина ни словом не обмолвилась о судьбе Юзека.

Наконец пани Салина сказала:

– Этот господин – сионист. Тебе совершенно незачем встречаться с ним.

Слово «совершенно» она подчеркнула.

– Я хочу узнать у него, что там будет с Юзеком.

– Я сама могу рассказать тебе все, что тебя интересует, – сказала пани Салина и поправила льняную прядь, падавшую ей на глаза.

– Но до сих пор вы ни слова мне не сказали. А он сразу понял… Я пойду к нему… и он мне все расскажет. Юзека увезут лечить в Палестину…

О, как вскипела пани Селина!

– Ну, конечно, – презрительно протянула она. – О чем еще могут говорить сионисты. (Это слово звучало у нее, как ругательство). «Эрец-Исраэль» – передразнила она кого-то. – Я обязана поставить в известность инспектора управления. Не понимаю, как это подобным людям вообще разрешают морочить вам головы. Надо же… такой приличный с виду господин, а тоже один из них.

– Он сказал, что там… в Эрец-Исраэль, Юзека точно вылечат, – тихо сказал Хаймек.

– Путь сионизма – не наш путь, – железным голосом отрезала пани Салина. Но Хаймека заботило другое.

– Если сионисты… вылечат Юзека, – сказал он, – тогда я за сионизм.

Пани Салина, похоже, была потрясена.

– Сколько тебе лет, Хаймек? – спросила она, и он снова был восхищен колокольчиками, прозвучавшими в ее голосе.

– Я не знаю, – признался мальчик. – Честно – не знаю. Пани Ребекка сказала как-то, что весной мне исполнится тринадцать. Но… может быть мне меньше на год… или два, или три… а может быть, больше.

Произнося это, он думал: «Если бы она взяла мою голову и положила к себе на колени, чтобы я мог вот так лежать и вдыхать ее запах – ни к какому сионисту никогда бы не пошел. Клянусь». Он бросил на пани Салину тоскующий взгляд, тут же спрятав его в ресницах. Но пани Салина поняла его неправильно. Донельзя сердитая, она одернула платье и сказала:

– Не знаю, больше тебе лет или меньше, но упрямству твоему может позавидовать самый древний старик…

2

В углу актового зала, стены которого были украшены портретом президента Берута и национальными флагами, в кресле с высокой спинкой сидел человек в сером костюме и смотрел на приближающегося Хаймека. Мальчик торопливо, словно боясь опоздать, уселся напротив. Без всяких предварительных разговоров, человек в сером сказал:

– Итак… ты хочешь уехать из Польши в Эрец-Исраэль?

– Тоже в детский дом?

– Разве я сказал про детский дом? – нахмурился мужчина в сером. – Я сказал, по-моему, ясно – в Эрец-Исраэль.

И добавил:

– Не один ты там будешь. Юзек будет там… и много кто еще.

– И Мира?

– И Мира… и многие другие тоже.

– Сироты?

– Забудь это слово. У нас в Эрец-Исраэль сирот не будет.

Хаймек посмотрел на него с большим сомнением.

– Но…

Мужчина понял его невысказанный вопрос.

– Конечно… твоих родителей… мы не в силах вернуть к жизни… Но дом мы в состоянии тебе вернуть. Ты будешь жить и учиться в киббуце… это и будет твоим домом.

– Детским домом? – попробовал уточнить упорный мальчик по имени Хаймек. – Таким, как в Ташкенте? Или как в этом?

Похоже, что терпение человека в сером истощилось, и он ответил довольно резко:

– Еще раз говорю тебе – я не сказал «детский дом». Ты меня понимаешь?

И Хаймек, вдруг понял – он верит этому человеку. Верит его словам. Всему, что он обещает. Тем не менее, один, может быть самый важный вопрос, надо было еще уточнить:

– И мне разрешат жить в том же детском… в том же доме, в котором будут жить Юзек и Мира?

Собеседник Хаймека, вздохнув, открыл уже было рот, чтобы ответить, но Хаймек вспомнил вдруг бабушку, которая любила жаловаться на своего сына в Палестине, возбужденно вскочил со своего места и только что не закричал:

– Я… я… у меня… У меня есть дядя в Эрец-Исраэль! – И тут же добавил: – Я его не видел… никогда. Это сын моей бабушки. Но он… очень жадный. Когда мы уходили от немцев, она все время жаловалась, что даже перед смертью он не прислал за ней автомобиль. И апельсинов не прислал ей… вот так. А она… бабушка, так хотела съесть апельсин.

Мужчина смотрел на возбужденного мальчика, грустно улыбаясь. Немцы… апельсины… автомобиль. Хаймеку казалось, что мужчина полностью погрузился в разглядывание своих модных ботинок. Но вот он заговорил – медленно, словно подбирая слова на иностранном языке. Головы он не поднимал.

– Послушай, Хаймек. Подумай сам. Вспомни, что это было за время. Началась война. Все страны крепко-накрепко закрыли свои границы. О каких автомобилях ты говоришь, подумай. О каких апельсинах. Как раз апельсинов в тот год у нас было столько, что мы не знали, что с ними делать, Обычно мы продаем их за границу… но миллионы людей умирали… и очень многим было не до апельсинов, поверь. Границы…

Наверное, этот человек был прав. Но у Хаймека была собственная правда.

– Если бы… хотя бы один апельсин дошел до бабушки… Может быть, она не умерла бы в Черностоке.

После этого тишина длилась особенно долго. Вставив большой палец в просвет между шеей и воротом рубашки, мужчина с силой, как это он уже делал раньше, растягивал давление аккуратно повязанного галстука. Растянув, расстегнул на пиджаке верхнюю пуговицу… снова застегнул ее. Потом посмотрел мальчику прямо в глаза и сказал, как равному:

– Ты знаешь, что война была жестокой. Я не знаю, писали ли в русских газетах о том, что делалось в Африке. Знаешь ли ты, к примеру, о наступлении армии Роммеля?

– Нет, – сказал Хаймек. – Нам не…

– Вот видишь. Поверь, было очень плохо. Роммель подобрался к самым воротам Палестины. Теперь можно признать – мы были на краю гибели. У нас было мало сил… австралийцы, к примеру, английские вспомогательные войска, еврейская бригада… были огромные сложности со снабжением… разве что апельсинов было вдоволь… но апельсинами Роммеля было не остановить. Его разгромили в последнюю минуту англичане фельдмаршала Монтгомери… Слышал о таком?

– Нет, – снова признался мальчик.

– Я знаю, как трудно вам было в России, – сказал человек в сером костюме. – Но можешь мне поверить – даже с апельсинами нам было очень, очень тяжело.

У Хаймека вырвалось это, словно с дыханием:

– В любом месте… еврею тяжело…

И снова изучающий, доверительный, от равного к равному взгляд человека в сером костюме задержался на лице Хаймека, но на этот раз в этом взгляде была заметна и немалая доля удивления. После чего суровости поубавилось и, в конце концов, рука этого человека нашла место на остром колене мальчика.

– И все-таки есть теперь место, где еврею хорошо. Я не сказал – легко, нет. Я сказал – хорошо, запомни это.

Хаймек кивнул, обещая запомнить.

– А приехав в Израиль, – пообещал далее этот человек, – мы найдем и твоего дядю.

– И Миру, – добавил Хаймек. – Миру тоже.

– И Миру.

– И Юзека… и Юзека, правда?

– Ну, до свидания… до завтра, – сказал человек, вставая.

Хаймек вдруг увидел, что он совсем не так молод, как на первый взгляд, и что он смертельно устал… но ничего с собою поделать не мог. Подойдя к человеку в сером костюме вплотную, он доверительно тронул его за рукав и попросил так, как давно уже никого не просил:

– Дядя… расскажите, пожалуйста, как хорошо будет в Эрец-Исраэль…

Мужчина устремил взгляд на какую-то никому не видимую точку, скрестил руки на груди и начал говорить, отделяя одно слово от другого продолжительными паузами.

– В Эрец-Исраэль, Хаймек… Как бы тебе объяснить. Там… все другое. Природа, климат… Снега, к примеру, там не бывает никогда. Почти круглый год светит солнце. Дети могут бегать по горячему песку почти голыми и купаться в море… прозрачном, теплом. Повсюду много цветов… цветов и фруктов.

– Апельсинов?

– Апельсинов тоже. Но, кроме того, винограда, арбузов и дынь…

– А хлеба там тоже много?

– Есть, есть там хлеб. Там его называют пита. Это такие лепешки, пустые внутри, туда можно напихать, что хочешь. И сколько хочешь. Честное слово.

Хаймек вспомнил слова, сказанные его покойным папой в далекой заснеженной Сибири, и пробормотал:

– Папа… однажды папа уже говорил мне такое… обещал, что именно так все будет в Ташкенте. А потом он умер… и человек в коричневой форме… забрал его.

– У нас, – сказал человек в сером костюме, – у нас другая страна. У нас никто не умирает… так, как умер твой папа.

Хаймеку заметно было, как этот человек борется с раздражением.

– И людей в форме у нас тоже нет. Голос его с каждым словом становился мягче и мягче – наверное, от воспоминаний об этой таинственной стране. – В киббуце мы живем одной дружной семьей. И потому, как я уже сказал, у нас нет сирот.

– А что такое киббуц, – спросил Хаймек о том, о чем хотел спросить с самого начала.

Мужчина аккуратно снял со своего плеча какую-то мельчайшую пылинку и сказал, откашлявшись:

– Это… такое место… где все равны. В котором… нет никаких господ… а люди называют друг друга замечательным словом «товарищ»…

У Хаймека от разочарования на глаза навернулись слезы.

– В Сибири, – сказал он, – в Сибири… и в колхозе неподалеку от Ташкента тоже не было господ, и все называли друг друга «товарищ». Но было нам очень плохо. И если…

Ухмыльнувшись, мужчина дружески щелкнул мальчика по носу:

– Знаешь, кто ты, Хаймек? Ты законченный маленький пессимист.

Это Хаймек уже слышал. От своей учительницы литературы. Осторожно он спросил:

– А… пессимист… это кто?

– Это… больной человек. Который на все смотрит мрачно. Но мы… мы вылечим тебя, – уверенно пообещал Хаймеку человек в сером костюме.

Хаймек на него обиделся.

– Я не болен, – запротестовал он. – Я…

Но человек уже уходил. Встав, он потрепал Хаймека за подбородок и сказал так, как мог бы сказать ему покойный папа:

– Ну… до свиданья, сынок.

На что Хаймек, дождавшись мгновенья, когда спина в сером костюме готова была скрыться за дверью, не без ехидства бросил вслед:

– До свиданья… товарищ…

Дверь закрылась. Оставшись один, Хаймек вздохнул и стал думать о том, где ему разыскать пани Салину, чтобы объявить ей, что завтра он уезжает из Польши в Эрец-Исраэль.

В Землю Израиля.

Об авторе

Шамай Голан родился в 1933 году в Польше.

После оккупации Польши фашистами бежал вместе с семьей в СССР.

В 1946 году возвратился в Польшу, а уже в 1947 – репатриировался в Палестину.

Воспитывался в кибуце. Учился в Еврейском университете в Иерусалиме на факультете истории и литературы.

Многократно избирался Председателем Союза израильских писателей.

Основал Дом писателей в Иерусалиме.

Работал советником по культуре Посольства государства Израиль в Москве и Мехико.

Среди произведений Голана романы, сборники рассказов, публицистические статьи, пьесы, сценарии.

Его произведения переведены на русский, английский, португальский, испанский, польский, немецкий и другие языки.

Шамай Голан удостоен целого ряда престижных литературных премий, в том числе премии Иерусалима им. Ш. Агнона и Премии Премьер-министра Израиля.

В России имя писателя хорошо известно. Его произведения широко публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Нева», «Иностранная литература», инсценировались для радио и театра, выходили отдельными книгами.

Примечания

1

Составная часть Талмуда.

2

Стой! Стой! Гром и молния! Проклятый еврей! Ты, свинья, стой! (нем.)

3

Евреи, вон! Вон! (нем.)

4

Бассейн для ритуальных омовений.

5

Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, творящий добро даже грешным, – за то, что Ты отнесся ко мне благосклонно. (иврит)

6

Сборник еврейский молитв на большую часть года.

7

Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной… (иврит).

8

Бог – царь верный. Слушай, Израиль, Господь – Бог наш, Господь один! (иврит). «Шма» – основная еврейская молитва.

9

Пергаменный свиток с текстом из Пятикнижия в металлическом или деревянном футляре, прикрепленный к дверному косяку в домах ортодоксальных евреев.

10

Друзья (идиш).

11

Заупокойная молитва.

12

Да возвысится и освятится… Его великое имя (арам.).

13

Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков (арам.).

14

Да пребудет с небес великий мир (арам.).

15

Птичка, птенчик (идиш).

Content

Шамай Голан
Последняя стража

Неумирающий росток над пропастью…

Часть первая Сапоги в луже

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

Глава шестая

1

2

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая Хлеб печали

Глава первая

1

2

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

Глава шестая

1

2

3

Часть третья Первые шаги

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

Глава четвертая

1

2

Глава пятая

Глава шестая

1

2

3

4

5

Глава седьмая

Глава восьмая

1

2

3

Часть четвертая Дорогой Самсона

Глава первая

1

2

Глава вторая

1

2

Глава третья

Глава четвертая

1

2

Об авторе

Примечания