Америкен бой

Рогоза Юрий

Техник сидел в микроавтобусе и безразлично наблюдал, как снимается последний на сегодняшний день сюжет. Было солнечно и, как обычно, он глазел на происходящее в окно, а вовсе не на маленький черно-белый монитор, на который, собственно, и обязан был смотреть по долгу службы. Впрочем, один наушник чудом держался у него на ухе, в то время как другой безнадежно съехал куда-то под подбородок, поэтому он все же услышал, как корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах Борис Калягин с заученно доверительными интонациями сообщает:

— В наш сегодняшний репортаж мы решили включить еще один, не совсем обычный, как нам показалось, сюжет. Вот здесь, в десяти километрах от столицы США Вашингтона, в уютном городке Урбандейл, мы встретили нашего бывшего соотечественника, ныне гражданина Соединенных Штатов, Ника Маккензи. И причина тому, что молодой советский человек стал американцем — не эмиграция, а боль и беда нашей страны — война в Афганистане. Ник, расскажите, пожалуйста, нашим телезрителям, как вы очутились здесь.

Техник чуть более внимательно присмотрелся к молодому хорошо сложенному мужчине, который обаятельно улыбался, немного смущаясь перед камерой. Рядом с ним, прижавшись и словно прячась за его спину, стояла девушка.

— Знаете, мне не хотелось бы говорить ни о плене, ни о войне, — заговорил Ник. — Я обещал себе забыть все это и, кажется, у меня начинает получаться. Хочу только еще раз поблагодарить замечательных людей, работников Красного Креста, которым удалось то, что не удалось ни одной другой организации в мире. Я. — живое тому доказательство: я действительно жив, здоров, могу говорить сейчас с вами…

«Парень хороший», — подумал техник. — Но сюжет нам проваливает. А то в Останкино делать больше нечего, кроме как Красный Крест благодарить…»

— А почему вы остались жить в Соединенных Штатах? — попытался хоть что-то вытянуть из парня Калягин. — Ведь дома, наверное, ждут родные, близкие…

— У меня нет родных. Я вырос в детдоме, потом, почти сразу, армия, война… Потом плен, освобождение. Можно сказать, что жизнь моя началась здесь — все, что было до этого, оказалось лишь предисловием к ней.

«Еще один прокол, — отметил техник. — Ну, что теперь?»

— Сейчас вы гражданин Соединенных Штатов? — не сдавался Калягин, и техник злорадно прищурился: «Ты ж его представлял только что как гражданина, позабыл?».

— Да. Видите ли, в корыстных целях я женился на стареющей, хромоногой, страдающей эпилепсией американке… — Ник улыбнулся и, приобняв девушку за плечи, вытянул ее у себя из-за спины и поставил рядом. На ярком солнечном свете оказалось, что она весьма привлекательна, в отличие от большинства американок.

Техник от души порадовался за героя репортажа: счастливчик! Сам хорош, на войне не пропал, из плена выкарабкался, а тут еще такую красотку отхватил. Присмотревшись, он заметил, что девушка слегка беременна, и это особенно его тронуло.

Они как-то хорошо смотрелись рядом, как на фотографии, только малыша на переднем плане не хватало. Но и он просматривался где-то там, в перспективе, правда, пока еще не особенно резко.

Девушка тем временем, очевидно и желая сниматься, и сознавая, что надо стесняться, залепетала что-то по-английски, — но слов было не разобрать, — и стала вырываться от мужа, несколько театрально отбиваясь от него кулачками.

Техник глянул в монитор. Милая получалась картинка, тем более, что оператор наконец показывал их одних, без официального корреспондента ТАСС. «Как пить дать, вырежут, — решил техник. — Слишком непосредственные ребята. Да и галстука на нем нет, так, джинсы да рубашка».

Калягин тем временем напомнил о себе, и камера метнулась в его сторону:

— И даже сменили фамилию?

— Понимаете, фамилию мне дали в детском доме, настоящей не знал никто. А моя жена, —он снова попытался вытянуть ее в кадр, и на этот раз девушка милостиво подалась вперед и потупилась по всем правилам, — Деб знает свою родословную до десятого колена. У.нас даже в гостиной висит портрет ее пра-пра-пра, я не помню, сколько раз, — дедушки. Он чуть ли не с Колумбом в Америку приплыл. И библия есть, правда, на ирландском языке, которая с ним из Ирландии приехала. Там все записаны — когда родился, когда женился. И мне очень хочется, чтобы у моего ребенка все было настоящее.

— И что, на родину совсем не тянет?

Ник задумался. На самом деле это был первый вопрос, который заставил его задуматься. То, что журналист имел в виду под «родиной», для Ника было довольно-таки расплывчато и, честно говоря, совсем не притягательно. Бесконечная тошнотворная серость детдомовских дней, которые складывались в годы и о которых совершенно нечего было вспомнить. Обшарпаная общага при отвратительно грязном, полуразвалившемся заводе, где на станках под многими слоями краски еще можно было угадать по очертаниям двуглавых орлов и следы надписей с «ятями»; гнусные пьянки со «старшими товарищами». Серое небо, облупившаяся штукатурка, купленый однажды костюм, который оказался пострашнее обносков из детдома — морщил и обвисал; морось с неба и разбитые мостовые промышленной окраины. У него было ощущение, что по-настоящему солнце он впервые увидел в армии, к которой, впрочем, за это тоже теплых чувств не испытывал: мордобой и муштра как-то сводили все приятные воспоминания на нет. А потом была тоскливая бесконечность Афганистана, который все-таки уже не родина.

Он оглянулся. Чистенькая улочка, обсаженная вязами, ухоженные домики, стриженые газончики, заботливо поливаемые каждое утро, аккуратные машины… Как человек честный, Ник готов был прямо сказать, что родину свою он не только видеть, но и вспоминать не хочет, но все-таки смягчил ответ:

— Не знаю… Пока я очень счастлив здесь.

— Значит, все связи с родиной утеряны? — настаивал журналист, незаметно интонацией давая понять, что на такой вопрос утвердительного ответа быть не может.

Но Ник намека не заметил и ответил искренне, хотя и впопад:

— Нет, не все. У меня в Союзе фронтовой друг, мы переписываемся. Я долгое время не мог освободиться от дел, но сейчас уже взял билет и скоро лечу к нему. В гости. Бумаг надо было собрать кучу, да еще при получении гражданства какое-то время нельзя покидать Америку. Ну, и денег тоже не было. Знаете, это ведь недешево.

— Вполне вероятно, что ваш друг будет смотреть нашу передачу, — улыбается Калягин. «Если ее в эфир выпустят», — замечает про себя техник вполне автоматически.

На Ника это известие произвело впечатление. Он словно другими глазами взглянул и на камеру, и на Калягина. Непонятно отчего, но внутри взбурлила некая радость от скорой встречи и с другом, и со страной, которую, кажется, и любить-то не за что, а что-то в нее тянет:

— Й-е! — с оттяжкой, как настоящий янки, воскликнул Ник. — Серега, я скоро буду! Привет! Вот, посмотри, это моя Деб!

Техник скосил глаза на монитор. Как он и ожидал, на картинке уже не было ни Ника, ни Деб. Был там Борис Калягин, корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах. Одет он был в прекрасно сидящий и явно недешевый костюм; скромный, но модный галстук четко выделялся на фоне белоснежной рубашки. И занимался он тем, что на всякий случай «закруглял» явно слабенький репортаж:

— Да, по-разному складываются судьбы воинов-интернационалистов. Но давайте пожелаем всем им счастья, покоя и благополучия. Мы прощаемся с дружной семьей Маккензи и с вами, наши дорогие телезрители. До новых встреч!

— Снято, — говорит оператор, снимая с плеча камеру и неся ее к машине. — Как со звуком?

— Шикарно, — отвечает ему техник. — Наши дорогие телезрители будут в полном восторге. Как ты думаешь, нам на излете тяжелого трудового дня соотечественник выпить предложит?

Словно расслышав его слова, Ник, оставив Калягина, подошел к машине:

— Ребят, давайте бросайте тут все и в дом. Кофе там, может еще чего… Перекусим, водочки выпьем.

— Ну и благосостояние у тебя! — удивляется техник, проворно выскакивая из машины. — Даже водка есть! Она же стоит тут чуть дешевле обогащенного урана.

— Я же знал, что вы подъедете! — улыбается Ник. — Шиканул на этот случай.

— Это правильно, — заметил оператор.

Кстати, техник, страдающий пессимизмом и излишним критиканством, ошибся. Сюжет тот прошел по ЦТ дважды. Конечно, сокращенный, конечно, мельком, но все-таки прошел. Только Серега его так и не увидел.

Ник провел гостей в дом, за который еще должен был платить в течение десятка лет. Домик был стандартный, но американский. А это предполагало пару этажей, холл, который тут принято считать уютным, то есть имеющим в наборе журнальный столик, камин, бар, мягкую мебель и палас. Присутствовала также витиеватая лесенка на второй этаж, где, уж конечно, одна из комнат предназначалась первому ребенку, другая — второму, которого пока позволить себе нельзя, а третья — родителям. За неимением второго ребенка, пустующая спальня считалась «комнатой для гостей», но до сих пор там еще никто не жил. Несмотря на это, почему-то именно комната для гостей вселяла в Ника глубокое удовлетворение, и обычно, рассказывая о своем доме, он начинал именно с нее. Кстати, расстраивался, если не встречал должного восхищения в слушателе.

Пока гости рассаживались, и Ник, радуясь своему положению настоящего хозяина настоящего дома, спрашивал, кому что налить, Деб «суетилась по хозяйству». То есть выкладывала в пять тарелок пять закусок из пяти приобретенных в супермаркете пакетов. Таким образом, стол оказался облагорожен несколькими банками пива, вазочкой со льдом, огромной бутылкой «Смирновской», которую, впрочем, почти не тронули, сыром, ветчинкой, орешками, салатом и маслинами.

Шика со «Смирновской» не получилось. Калягин пить отказался наотрез, за ним, скрепя сердце помотал головой и оператор. Ник к тому времени уже плеснул в два стакана и почти с мольбой взглянул на техника. Тот посомневался мгновение, но потом решил не обижать парня и, рискнув выговором, кивнул. А чтобы больше об этом не думать, тут же чокнулся с Ником да и махнул свои сто грамм залпом, закусив маслинкой. Ник последовал его примеру. Но не оттого, что так привык. Так он как раз отвык и предпочитал пить по-американски, лишь пригубливая свою порцию. Просто не хотелось, чтобы все подумали, что он корчит из себя американца. Хлопнул, в закуске тоже отдал предпочтение маслинкам и слегка «потеплел».

Отпустило напряжение от съемки, Деб уютно сидела рядом, разговор, плавно перетекая с английского на русский, плелся своим чередом. Ник протянул к секретеру руку и достал тоненький альбом для фотографий:

— Это наш общий, — сказал он. — Видите, как мало еще…

И протянул его гостям:

— Вот это я, когда в Америку прилетел.

На фотографии был запечатлен изможденный подросток, больше похожий на индийца, с темной кожей и звериным взглядом исподлобья. Корреспондент недоверчиво посмотрел на Ника: здоровый, веселый, обаятельный — он не был даже отдаленно похож на свою фотографию.

— Мне самому иногда кажется, что это ошибка и сфотографировали кого-то другого, — чуть смущенно улыбнулся Ник. — Я-то самого себя таким не помню — там зеркал не было. Иногда смотрю и жалею себя. Странноватый парнишка, правда?

— Узнать трудно, — сдержанно согласился корреспондент, а подвыпивший техник, решивший, что раз все равно нагоняя не миновать, то можно принять и еще, поглядел на фото, на Ника, и сказал:

— А давайте в сюжет доснимем? Это ж контраст какой!

Но его предложение поддержки не встретило.

Повисла неловкая пауза. Босс Калягин отстраненно думал о том, что эта далекая и неафишируемая война в диком Афганистане

как-то слабо перекликается с его солнечными репортажами из столицы США, и поднимать все это нет никакого смысла. Ну, предположим, война. Мало ли их? Все время кто-то кого-то мутузит. И с точки зрения профессионала— не киллера, а репортера, — все одинаково виноваты, и пользы от анализа нет никакой.

Он задумчиво перелистывал альбом. Больше таких страшных фотографий не было. Ник везде улыбался. Вот мелькнула первая фотография с Деб: групповой снимок на фоне баскетбольной площадки. Потом они фигурировали уже парой. Вплоть до предпоследней фотографии — свадебной. Последней в альбоме была фотография, на которой Ник показывал группе одетых в спортивную форму мужчин какое-то сложное движение. Судя по общему абрису позы, это было занятие по каратэ.

— Вы спортом занимаетесь? — спросил корреспондент, кивая на снимок.

— Это моя работа, — просто пояснил Ник. — Я тренер в спортзале «Саут Атлетик».

— Учите американцев боевым искусствам?

— Не только. Я инструктор, — Ник улыбнулся. — Знаете, весь этот набор: стрельба, селф-дефенс, выживание, прыжки с парашютом, борьба, конечно, тоже. Надеюсь, ни одному моему ученику ни один из привитых мной навыков не пригодится. Но они будут продолжать ходить ко мне — в конце концов все вот это, — Ник кивнул на фотографию, — единственное, что я умею делать профессионально.

— Да, Америка очень благополучная страна. Но я тоже замечал, что американцы с большой охотой тратят деньги именно на то, что им совсем не нужно.

— Ну, так тоже нельзя сказать, — мягко возразил Ник. — Никому не повредят ни крепкие мускулы, ни хорошее здоровье.

— Значит, армия все-таки хоть что-то вам дала? — только уже задав вопрос, оператор понял, что не стоило встревать в разговор, да еще с такой бестактностью.

Ник, впрочем, ничего не ответил, только чуть пожал плечами: не соглашаясь, ни отказываясь. Паузу прервал все тот же техник.

— Давай выпьем, что ли. На посошок, Ник…

Ник отзывчиво наполнил посуду. Возможно даже чуть более торопливо, чем требовала вежливость. Где-то глубоко внутри его начали тяготить эти «свои» люди. Ну, говорят они на одном языке с ним, так что с того? От встречи с ними он ждал больше радости, какого-то понимания и сочувствия — не в смысле жалости, упаси Боже, просто какого-то человеческого участия, и даже не участия, просто приятного удивления — вот он, прошел — сквозь такую мясорубку, но вышел из нее обновленный, как сказочный персонаж. Сам он иногда своей собственной судьбе удивлялся, а другие — почти никогда. Ну, американцы вежливо кивали, улыбались своей стандартной улыбочкой, когда в самом начале он пытался что-то рассказать им, а в заключение несли какую-нибудь самодовольную чушь, типа того, что не каждому удается пережить подобное приключение. Ник думал, что это от сытости, от того, что они понять не могут — как это нет «пепси» без сахара? Что, и воды тоже нет? Ну, в такую жару наверное не следует брезговать пивом.

От встречи с бывшими соотечественниками он ждал понимания, но, глядя сейчас на них, втайне мечтал, чтобы они поскорее ушли. Для себя он решил, что это неправильные соотечественники: живут за границей, обуржуазились. Вот там, по ту сторону океана все будет по-другому.

— На посошок! — Ник поднял бокал.

— Присоединяемся, — вежливо за себя и за оператора сказал Калягин. — Счастливо, Ник.

— Да что все Ник, да Ник, — пожелал раскрепостить обстановку техник. — Давайте хоть в своем кругу человека по-русски звать. За тебя, Николай!

— А Ник, — мягко возразил хозяин, — это не от Коли. Меня там Владимиром звали, но очень давно. Ник — это от фамилии. В детдоме дали фамилию Никифоров, а уже в армии, как это бывает, по фамилии и кличку дали. И раньше иногда Ником звали, но в армии и потом — всегда. Я привык. Можно считать, что это мое настоящее имя.

— Знаете, — уже в дверях заметил корреспондент перед прощанием. — Должен вам сказать, Ник, что вы совершенно не похожи на эмигранта. Особенно на советского эмигранта.

— Наверное это потому, что у меня раньше никогда не было своего дома, — легко согласился Ник. — Вот этот первый.

И он снова начал улыбаться свободно и счастливо, видимо вспомнив о том, что дом у него есть, что наверху его ждет любимая жена, что все страшное в его сказке уже кончилось и он наконец-то просто живет по ту сторону надписи. «конец».

— Кажется, вы счастливы?

— Да. Я очень счастлив.

Ник говорил совершенно искренне и доверчиво улыбался, прощая уходящим гостям все невольные бестактности и натянутости за то, что — пусть и в самом финале, — но они задали ему единственный по-настоящему важный и правильный вопрос. Вопрос, на который ему очень хотелось ответить.

* * *

Каждый должен делать только то, что у него получается хорошо. И так, как ему с руки. Ник не собирался ни извещать Серегу о точном времени своего прилета, чтобы не создавать тому лишних хлопот, ни тем более тащить с собой что-либо более объемистое, нежели спортивная сумка. У него, собственно, другой сумки и не было, если не считать громадного армейского баула, которым его снабдили на одной из американских военных баз, где пришлось ему побывать, пока утрясался вопрос с натурализацией. Тогда он еще не познакомился с Деб.

Но все пошло совершенно не так, как он предполагал. Деб, считая это вполне естественным, даже не поставив его в известность, развила бурную деятельность, и вскоре вся ближайшая округа знала, что ее муж отправляется в катастрофически грязную и неблагополучную, судя по телевизионным репортажам, Россию.

И в дом стали поступать ящики и сумки с тем, что наивные американцы считали своим вкладом в гуманитарную помощь.

В первый момент Ник был поражен, наткнувшись на стопку незнакомых рубашек, которые Деб аккуратно паковала в пластиковый мешок.

— Что это?

— Это ты возьмешь с собой, — просто ответила жена, не прерывая своего занятия.

— Зачем? — все еще недооценивая серьезность происходящего, удивился Ник.

— Как это зачем? — в свою очередь искренно удивилась Деб. — В России сейчас тяжело, весь народ борется за демократические преобразования, но людям трудно. Наши соседи хотят помочь и передают некоторые вещи, чтобы ты раздал там нуждающимся. Что-то еще непонятно?

— Ты с ума сошла? Ты хочешь, чтобы я тащил через океан вот это барахло? — Ник не сердился, напротив, его даже несколько развеселила такая мысль. — Куда я его там дену?

Деб на секунду задумалась, удивленная реакцией мужа. Но, как ей показалось, быстро нашла ей объяснение:

— Это не Сергею, что ты! Я планировала ехать покупать ему подарки в пятницу. — Если бы ты освободился пораньше, мы успели бы в Вашингтон, в какие-нибудь приличные магазины. А это просто надо раздать тем, кто нуждается. Если не хочешь заниматься сам, отдай в районное отделение армии спасения.

— Знаешь, в России нет армии спасения.

— А нуждающиеся есть?

Только тут Ник начал понимать, что все это не шутка, а проблема. И вместе с тем, глядя на свою мило беременную Деб, которая старательно собирает какие-то вещи для неизвестных ей людей просто потому, что кому-то где-то плохо и, нет денег на новую рубашку, а старые сносились, он почувствовал, как его захлестывает такая волна нежности и благодарности, что чуть не прослезился. Он обнял жену, вдохнул запах ее волос и уткнулся ей в шею.

— Как я тебя люблю, — сказал он, ощущая своими руками через тонкий трикотаж майки ее разогретую работой кожу.

«Черт с ней, с проблемой. Возьму все, что она соберет. В аэропорту брошу, кто-нибудь подберет».

Деб откинулась на его руки и нашла своими губами его… Ник с удовольствием отдался поцелую, отчего-то возбуждаемый запахом стираных рубашек, что горой лежали на столе.

* * *

День отъезда приближался и, когда билет уже был заказан, Ник узнал, что Деб отправила Сергею в Москву телеграмму с номером рейса и текстом специально для этого случая переведенным на русский язык, но написанным латинскими буквами.

Впрочем, на этот раз он не расстроился, понимая, что объяснить Деб всю бесцельность ее действий невозможно. Телеграмма непременно потеряется, да и утруждать друга встречей в аэропорту не хотелось. Но, если она считает, что так правильно, значит, пусть так и будет. Не привыкший к вниманию, Ник грелся в заботе жены, как в лучах весеннего солнца и, если бы был человеком более романтического склада, непременно отметил бы, что чувствует, как из него пробиваются наружу зеленые листики.

Он по-прежнему ходил на работу, привычно тренировал американцев, но внутренне уже как бы был в пути. Вся эта поездка постепенно наполнялась дополнительным смыслом: он не нашел бы нужных слов, но ясно чувствовал, что только после нее сможет вернуться в Америку уже совершенно. И хотя он сам себе не признавался в этом, ехал он еще и для того, чтобы убедиться: его больше ничто не держит на первой родине и дом его, окончательно и навсегда, здесь.

* * *

Покупку подарков отложили на день отъезда: рейс приходился на вечер и по пути к аэродрому Кеннеди решено было завернуть в Вашингтон. Поэтому утро началось со страшной суматохи.

Ник проснулся как обычно раньше Деб. Он вообще просыпался очень рано и, пока она еще спала, принимал контрастный душ. Специальная, предельно сложная душевая установка, способная при помощи микрокомпьютера, подчиняясь выбранной программе то сменять ледяную воду почти кипятком, то пульсировать струей воды толщиной в руку, то, разбиваясь на мелкие колющие струйки, массировать кожу, — эта душевая установка была, пожалуй, единственным настоящим предметом роскоши, приобретенным Ником. Привыкнув во всем быть по-американски бережливым, он не мог себя заставить экономить воду, за что периодически получал нагоняй от жены, для пущей важности иллюстрируемый фотографиями из журналов «Грин-пис». Но понимая всю чудовищную аморальность своих действий, мало того, искренно переживая и за судьбу китов, и за амазонские «зеленые легкие планеты», все равно настойчиво и с огромным удовольствием отдавался водным процедурам по сорок-пятьдесят минут каждое утро.

Отбарабанив себя водой разного напора и температуры, Ник сделал несколько упражнений, проверяя каждый мускул своего тела, и остался ими доволен. Он был несколько возбужден предстоящим путешествием, но надеялся, что оно не сможет выбить его из колеи благодушного успокоения. Затем он сел в позу лотоса и около часа медитировал, очищая внутреннюю пульсацию праны от неприятных цветов и ритмов. И только после этого он с радостью принял новый день.

По дороге на кухню он заглянул в спальню. Деб лежала на кровати и притворялась спящей. Хотя Ник ходил очень тихо, ему почти никогда не удавалось застать ее врасплох. Она как будто чувствовала его присутствие. Но, с другой стороны, ей никогда не удавалось обмануть его.

Как и на этот раз. По чуть неровному вздоху и легкой дрожи ресниц Ник сразу понял, что она уже проснулась. Но, принимая ее игру, неслышно двинулся к кровати. Солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, весело освещало комнату и растормошенную сном постель, на которой лежала его жена, рассыпав по подушке выбившиеся из заколки волосы и выпрастав из-под одеяла соблазнительную пятку, замысловатым кулинарным изыском розовевшую на белом фоне белья. Приближаясь и не только сдерживая дыхание, но и заставляя сердце стучать пореже и поровней, Ник постепенно сгибался и приседал, так что когда он достиг кровати, пятка была напротив его глаз. Он облизнул тонкие губы, но в этот момент пятка взвилась вверх, и раздался визг Деб:

— Только не за пятку!

— Не мешай моим отношениям с ней! Я же вижу, она меня нарочно подманивала.

— Нет, она спала, мирно спала, но тут подверглась агрессии!

Деб рухнула на кровать навзничь и притянула Ника к себе:

— И она все еще спит! — уже на ухо сообщила она мужу. — И не только она. Спит все.

В подтверждение своих слов Деб стянула одеяло до пояса и предъявила Нику действительно совершенно сонные груди, еще хранящие следы складочек от пижамы. Ник прижался к ним губами по очереди и почувствовал, как они расправляются, разглаживаются и словно прихорашиваются, обретая более определенную форму.

— По-моему, они просыпаются, — заметил Ник, собираясь вновь поцеловать так приятно пахнущую со сна кожу, но Деб опять взвизгнула и моментально завернулась в одеяло:

— Что у тебя на уме? Где кофе? Собраны ли вещи? Куда ты задевал свой паспорт?

Нику всегда удавалось безошибочно определить, кокетничает Деб или его ласки только приятны ей, но не возбуждают. Сейчас был очевидный второй случай. Ник легко победил свое, начинающее давать о себе знать, желание и, оставив Деб нежиться в кровати, отправился на кухню готовить завтрак.

* * *

Завтракали в гостиной, за тщательно сервированным столом, но среди расставленных по всему полу полосатых красно-синих сумок. Сумок было неприятно много. Краем глаза Ник пересчитал их и понял, что в каждой руке придется нести по три, а свою, видимо, взять в зубы. «Ну да не беда, — решил про себя Ник. — Дотянем, бывало и пострашнее». Он подлил себе кофе и начал намазывать тост джемом.

Деб следила за его действиями чуть задумчиво.

— Господи, — наконец сказала она. — Как я тебе завидую! Как это все получилось некстати… — Она развела руками, печально посмотрев на свой живот. — Мне так хочется поехать с тобой!

— Мне тоже, — ласково ответил Ник. — Но пока нельзя. Побудь тут, подожди меня. Я ненадолго.

А потом уже вместе съездим. —

Он подмигнул и тоже кивнул на живот:

— Втроем. О.К.?

— Уговорил, — Деб рассмеялась.

Она допила свой кофе, составила грязную посуду на поднос и отнесла в кухню, где через минуту заурчала посудомоечная машина.

— Ну, — она повела руками в стороны, демонстрируя поклажу, которая сделала бы честь небольшому каравану. — Не пора ли собираться?

Ник послушно вскочил. Но Деб с сомнением посмотрела на него:

— Слушай, красноармеец, а ты хотя бы до машины все это дотащить сможешь?

— Ты не понимаешь. Я еду в Россию, и мне надо привыкать к тамошним порядкам, — серьезно начал Ник. — Но, видишь ли, по традиции, у нас там принято в качестве вьючных животных использовать женщин. Так что иди сюда и нагнись пониже.

— Вот еще! — возмутилась Деб. — Я не женщина.

— А кто же ты?

— А я черный буйвол. А ну посторонись, стул!

Деб сложила на голове пальцы рожками и понеслась на Ника, по пути проворно убрав с дороги стул. Но Ник ловко поднырнул под нее и через секунду жена очутилась у него в руках. Он невысоко подбросил ее, но все-таки вызвал подвизг, в котором был не столько страх, сколько восторг.

— На самом деле в России все наоборот. Вот сейчас возьму все сумки, посажу тебя себе на шею, так и пойдем в аэропорт. А машина — это роскошь.

Деб привычно, поскольку проделывала это не первый раз, взобралась Нику на шею и устроилась там поудобнее, спустив ноги и придерживаясь ими за торс мужа:

— Отличная идея! Так мы сэкономим бензин, не загрязним окружающую среду и сможем избежать противных пробок, в которых меня тошнит. Ну, поехали. Твои рассказы о России заставили меня полюбить эту страну.

— А как же движение феминисток?

— А я не феминистка. Мне нравится идея страны, где женщины ездят верхом на мужчинах. Потому что, что?

— Что?

— Экология! — Деб сама подтрунивала над своим увлечением движением «зеленых».

Они еще скакали некоторое время по дому, как расшалившиеся школьники, и только подустав, начали грузить вещи в старенький «фордик» залихватского ярко-синего цвета.

* * *

К живой изгороди, что отделяла их дом от соседнего участка, подошла женщина и стала наблюдать за погрузкой. Деб стояла у машины, помогая утрамбовывать вещи. Ник таскал сумки из дома. Когда в целом операция была завершена, крышка багажника захлопнута, а «фордик» недовольно осел на задние колеса, соседка махнула рукой:

— Привет!

— Привет! — хором ответили Деб и Ник. «Ну, — подумал Ник. — Сейчас она спросит, как дела, а мы ответим, что замечательно. Потом она спросит, еду ли я в Россию, хотя уже спрашивала об этом и вчера и три дня тому назад. И мы ответим, что да, я еду в Россию. Тут она пожелает счастливого пути и спросит, скоро ли я вернусь…»

Ника несколько утомляли эти нескончаемые и постоянно повторяемые всеми диалоги. Это была какая-то странная, растянутая во времени форма вежливости. Там, где другой нации хватало двух слов типа «здравствуйте — здравствуйте», американцам непременно хотелось завязать некое подобие светской беседы.

— Как у вас дела? — спросила соседка.

— Хорошо! — ответили Ник и Деб и широко разулыбались, как того и требовал ритуал.

— Ник едет в Россию? — тоже улыбаясь спросила соседка.

Ник несколько виновато развел руками, дескать, глупо отпираться, действительно еду:

— Да, в Россию.

— Берегите себя, — вдруг довольно проникновенно попросила соседка. — За то время, что вы тут живете, я очень привязалась к вам. И потом, кто же будет помогать Джону чинить его машину?

Ник неплохо разбирался в технике, и она его зачарованно слушалась. Он действительно один раз помог Джону, мужу соседки, когда тот пытался реанимировать «крайслер» 63-го года, который зачем-то стоял у них в гараже. В тот раз им даже удалось запустить мотор, Джон был счастлив, собирался продолжить на следующей неделе, но так больше и не собрался. Было как-то странно, что соседка вспомнила об этом, и вообще, вся сцена вызвала некоторое чувство неловкости.

— Я всего на неделю, — попытался легко откликнуться на ее слова Ник, но ответ прозвучал капельку фальшиво. — До скорой встречи!

— До свидания, мой мальчик. Храни тебя Господь!

* * *

Они весело забрались в машину, которая нехотя тронулась и вырулила на подъездную дорогу. И Ник, и Деб пытались не подавать вида, что безудержное веселье их покинуло, сменившись чуть истеричной нервозностью.

Впрочем, тучка была небольшой. Езда, до которой оба были большие охотники, разогнала неприятное чувство.

«Собственно, — думала Деб, поглядывая то на автостраду, что споро неслась им под колеса, то на профиль мужа, который чуть улыбался и тоже поглядывал на нее. А когда рука была свободна от переключателя передач, ласково теребил ее плечо. — Собственно, миссис Уинтер просто отнеслась к этой поездке серьезно, в то время, как и для меня, и для Ника это лишь какая-то очередная эскапада его игры. Он так же просто прыгает с парашютом, таскается со своей группой по горам, ловит рыбу, лупится с кем-нибудь на местном чемпионате по каратэ. Все у него получается легко, весело. Вот и в ту страну он так же хочет съездить. Или я ошибаюсь?»

Она посмотрела на Ника. Но тот как раз очень удачно обогнал какой-то бензовоз и, весело улыбаясь, взглянул на Деб.

«Красноармеец! — нежно подумала Деб. — И машину водит как сумасшедший: у нас не принято скакать из ряда в ряд, но мне нравится.»

Тут они въехали в пробку. Машины ехали медленно, время утекало, идея с магазинами дала легкую трещину.

— Когда у тебя самолет?

— Успеваем, — Ник беспечно глянул на часы. — Самое главное, чтобы не оказалось, что я забыл дома паспорт.

Оба почему-то думали, что впереди произошла авария. И что это дурной знак. Но они молчали и никак не комментировали пробку, как будто они нарочно тащатся как черепахи.

Тут замелькали проблесковые сине-красные огни полицейских машин, появился регулировщик, который прогонял машины в тесную дырку рядом с монстрообразным сооружением на колесах, все функции которого сводились к нанесению на полотно дороги новой разметки с впечатанными в разделительные полосы желтыми не то лампочками, не то хитрыми зеркалами.

— Смотри-ка, — воскликнул Ник, указывая на пунктир свежеуложенных точек. — Это ночной дизайн!

— Здорово!

У обоих отлегло от сердца. Никакой аварии. Все в порядке. Просто теперь ночью будет удобнее ездить. Ник даже попытался включить ближний свет, чтобы посмотреть, как будет выглядеть шоссе вечером, но было еще слишком светло.

— Поедешь вечером, посмотришь. Потом мне расскажешь, — велел Ник, и Деб с удовольствием кивнула.

Из-за пробки специального заезда в магазин не получилось. Хотелось походить, посмотреть, прицениться, выбрать что-нибудь действительно ценное и не случайное. В результате, уже опаздывая на самолет, Ник, совершив довольно крутой вираж, влетел на стоянку перед «СА», поволок жену по рядам, лихорадочно вытаскивая с полок какие-то джинсы, рубашки, свитера. Особое внимание уделил отделу, извещающему о дешевой распродаже. По причине теплого времени года там предлагались теплые кожаные куртки на цигейке.

— Ты собираешься приобрести другу такой ужас? — искренне изумилась Деб.

— Ты не понимаешь, — мягко ответил Ник. — Это очень хорошая и практичная вещь. В России плохой климат, и такие куртки в большом почете.

— Не понимаю, как можно человеку, который тебя спас, делать такой уродливый подарок. Купил бы лучше хорошие и дорогие часы.

— Нет, — Ник качнул головой. — Ценность подарка не определяется ценником. Все равно я не могу ему подарить чего-то равноценному своему спасению, согласись? Но если ты хочешь…

Ник метнулся к отделу «Картье», и Деб испугалась, что он действительно купит сейчас часы, которые дороже их дома. Ник, впрочем, оказался великодушен и не стал разорять свою семью. Он подошел к прилавку с кожаными портмоне:

— Выбирай:

Бумажники, кошельки… Изысканные, приятные на ощупь, благополучные. Деб остановила свой выбор на одном. Он был из коричневой лайки с золотым тканым рисунком, изображавшим сражающихся средневековых донов. У каждого в руках было по шпаге и кинжалу, плащи их развевались в схватке, головы украшали шляпы с перьями.

— Отлично, — легко согласился Ник и обратился к продавщице. — Мы берем.

Та с плохо скрытым удивлением взглянула на молодую пару в джинсах, но тщательно упаковала покупку и с улыбкой протянула Деб:

— У вас очень практичный муж, миссис, — заметила она. — Это вам небольшой подарок от нашей фирмы.

И протянула крошечный пакетик, в котором лежали несколько флакончиков пробных духов.

— Да, — гордо согласился Ник. — Я удивительно практичен. А вы бы знали, каков я в постели!

Он подмигнул изумленной продавщице и поволок хохочущую до слез Деб к выходу:

— Если ты будешь падать от смеха, мы не успеем на самолет.

— А ты посади меня на себя верхом, — все еще хохоча ответила Деб.

* * *

Ник инстинктивно боялся вокзалов. Видимо было что-то страшное в детстве, чего он не помнил, но продолжал ассоциировать с вокзалами. Аэропорт Кеннеди оказался не страшным. Им на удивление быстро нашлось место на стоянке, Ник моментально подхватил тележку, которая через секунду потерялась под грудой сумок, и, весело лавируя, направился к своему выходу.

Деб как раз запирала машину, и он уже успел отойти довольно далеко. Она пошла за ним, но что-то путалось. под ногами, она натыкалась на пассажиров, дорогу преграждали ряды невесть откуда взявшихся кресел… И она стала отставать, а Ник все ловко шел вперед, и его спина стала удаляться, удаляться…

И тут Деб охватил даже не страх, а самый настоящий ужас. Она бросилась бегом, не в силах закричать, слезы поплыли по ее лицу, потому что она видела, как Ник исчезает.

Но он как раз остановился на одном из поворотов и обернулся, ища глазами жену. Увидев, как она бежит, он успокаивающе улыбнулся и поднял руку, чтобы его было лучше видно. Но по мере ее приближения он все четче различал ее искаженное плачем и страхом лицо, такое дорогое и близкое, и улыбка сползла с его губ.

Он бросился к ней навстречу и поймал в объятья в тот момент, когда силы, казалось, вовсе оставили ее и она готова была рухнуть на чистый пол.

— Что случилось, маленькая моя? Что?

— Я боюсь! — Деб уткнулась своим лицом в ладони Ника и постаралась прижаться к нему еще сильнее. Ей казалось, что так опасность, неведомая и неотвратимая, отступает. — Не надо туда ехать! Там страшно…

— Что ты? Ну, перестань, — голос Ника звучал тепло и спокойно, но Деб не желала сдаваться:

— У меня какое-то жуткое предчувствие…

— Брось, — ласково заговорил Ник, но паника жены как-то передалась и ему… Все нервы будто обострились и независимо от него стали прощупывать все вокруг по какой-то автоматической схеме: вот та дверь страшная? — нет, спокойная дверь, а вон те туристы? — кажется, арабы… нет, и они тоже не страшные, вот полицейский патруль, но тоже нестрашный. Нет ли где страшных одиноких сумок или нервных пассажиров? — самые страшные сумки мои, а самый нервный пассажир — это я. Вся эта оценка опасности, происходила одно мгновение и как только закончилась, Ник моментально расслабился и успокоился. Страшного вокруг не было, это он знал точно. Но хорошее настроение не вернулось.

— Как маленькая испугалась? И заплакала даже? Ну, ну, перестань, успокойся. За меня не надо волноваться, это раньше волноваться надо было, когда я на войну шел, но тогда некому было, ведь тебя еще не было. А теперь, видишь, как здорово получается: и ты уже есть, и волноваться не надо…

— Я бы тебя на войну не пустила, — Деб, однако, и в самолет его пускать не хотела, обняв еще крепче.

— Эй, да я опоздаю, — зашептал Ник, целуя Деб в ухо. — Нехорошо, я уже и билет зарегистрировал, теперь без меня не улетят. Начнут сначала меня искать, потом бомбу. Но бомбы не найдут, а меня найдут и станут ругать… А то еще штраф может быть.

— Ничего. Давай лучше штраф заплатим, только ты никуда не полетишь.

— Ну, перестань, это некрасиво.

— Ну и пусть, — раскапризничалась Деб. — Давай домой поедем, давай опоздаем, давай ты не поедешь никуда.

— И это моя волевая, отважная, стойкая жена, которой я так горжусь? — Ник попытался шутить. Вышло довольно неуклюже, но

все-таки лучше, чем ничего. Да и Деб, в сущности, отлично понимала, что лететь придется, поэтому обреченно ухватилась за предложений тон, сводя все к шутке.

— И вовсе я не волевая, не стойкая, как выяснилось. Ладно, делать нечего. Раньше думать надо было. Пойдем…

Они подошли к паспортному контролю и остановились как бы в нерешительности. Но объявили, что посадка оканчивается и Ник наклонился поцеловать жену. Та грустно ответила на поцелуй и из глаз у нее опять покатились слезы.

— Нет, не плачь, не надо, — попросил ее Ник. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.

— Ну смотри, не обмани, — всхлипнула Деб. — Иди уже.

Он прошел паспортный контроль и, прежде чем скрыться совсем, обернулся и помахал ей рукой.

Деб тоже помахала и попыталась улыбнуться. Но весь вид ее был по-прежнему неуловимо-тревожный.

* * *

Аэропорт в родном городе разительно отличался не только от американского, но даже от провинциального на просвещенный взгляд Шереметьево-2. Самолет долго заруливал на свое место, потом в нем погас свет, и пассажиры копались в сумерках, пытаясь отыскать свои вещи. Долго не открывали люк, потому что не подавали трап. Наконец трап подали, но только к дверям первого салона. И первыми на волю вышли гордые летчики, оставив в арьергарде слабый заслон стюардесс, которые пытались навести хоть какой-то порядок в высадке отчего-то спешащих пассажиров.

Ник не особенно спешил, но поскольку сидел в первом салоне в группе интуристов, а их пригласили выходить, тоже вышел. Мило распрощался с полной финкой, которая всю дорогу от Москвы потчевала его историями о своей любви к России и русской современной литературе. Разговор у них явно не клеился, поскольку в современной русской литературе (впрочем, как и в классической) Ник был не силен и ему ничего не говорили называемые ею фамилии, но финке нужен был не столько собеседник, сколько слушатель, поэтому тараторила она без конца на своем плохом английском, чем Ника несколько раздражала.

К самолету подогнали два автобуса и граждан СНГ стали утрамбовывать в один, чахлую же группку иностранцев усадили в другой, совершенно пустой. Все это Ника коробило, но не особенно. В конце концов, сам-то он ехал с комфортом.

За получением багажа стояла очередь в холодном, из алюминия собранном сарае, освещенном мертвенным светом люминисцентных ламп.

«Так я решу проблему гуманитарной помощи,» — быстро сообразил Ник. Его собственные вещи и подарки Сергею были у него с собой в сумке, которую он взял в ручную кладь.

Не задерживаясь, он миновал здание аэровокзала, которое в эти утренние часы произвело на него гнетущее впечатление. Повсюду спали люди. Даже на нечистом полу, подстелив газеты и обхватив руками свои баулы. Какие-то тетки с детьми, немытые мужики, женщины, задрапированные в платки, в шерстяных носках крупной вязки и домашних тапочках. Буфеты были не столько скудны, сколько обладали ассортиментом, отбивающим всякую мысль о еде.

Чай выдавали в бумажных стаканчиках, которые моментально расклеивались от кипятка и текли. Ник хотел было выпить кофе, но, подойдя к стойке, немедленно отказался от этой крамольной мысли. Одна из соседок, оттуда, из Америки, как-то была в круизе по Средней Азии и давала, как старый путешественник, Нику советы, к которым он не прислушался. Она говорила, что в туристическом бюро им велели обзавестись провиантом на время всего путешествия и пресной водой. Ник тогда скептически отнесся к ее советам и, естественно, ничего с собой брать не стал. Он и сейчас не стал бы тащить на себе из Америки питьевую воду, но понял, что для американцев в этом был свой резон. Привыкшие к чистоте, они не смогли бы уяснить, как можно пить из вот этого тусклого граненого стакана, который только что ополоснули в тазике с темной водой после вон того узбека?

В Нике возобладала не столько брезгливость, сколько неприхотливость натуры. Он спокойно решил потерпеть до гостиницы.

На стоянке такси была очередь, но тут из дверей аэровокзала выпорхнула невыспавшаяся девица с мятым лицом и табличкой «Интурист» на палочке, которой она вяло помахивала.

Ник направился к ней и, сочтя за лучшее не переходить на родной язык, спросил по-английски, как бы ему попасть в гостиницу или, на худой конец, просто в город.

Девица при виде его не выказала ни радости, ни печали, а прошла к «Икарусу», который томился с включенным двигателем на стоянке для служебных машин.

— Поехали, дядь Миш, — скомандовала девица.

Ник с удивлением обнаружил, что в автобусе он один и попытался было сказать, что вместе с ним прилетела группа финнов и какая-то пара, кажется, из Германии. Но эта информация девицу совершенно не заинтересовала. Видимо, она предполагала доспать.

Дядя Миша послушно тронул свой четырехколесный лайнер и забороздил по раздолбанной дороге к городу, видневшемуся на горизонте в лучах восходящего солнца.

* * *

Город, уже проснувшийся, несколько удивил и озадачил Ника. Он помнил, конечно, что в России и дороги плохи, и грязь кругом, и толпа уличная одета в немаркие цвета. Улыбаются реже, и не так напористо, как американцы.

Но такой грязи, облезлости и запустения он не помнил. Муниципальные автобусы шли переполненные, и Ник невольно встречался глазами с зажатыми в толпе пассажирами, которые без всякого выражения глядели на хорошо одетого молодого американца, спокойно ехавшего в полном одиночестве в шикарном (по здешним меркам) «Икарусе».

На тротуарах утренний ветер разгонял какую-то рваную грязь, забивая ее под груды пустых, осевших от дождей картонных ящиков из-под экзотических фруктов. Прохожие шли целеустремленно, старательно обходя лужи и переполненные помойки. И одеты были еще хуже, чем помнил Ник.

На остановках безысходно стояли печальные толпы. Все выше поднимавшееся солнце освещало безрадостные городские пейзажи.

Что Ник сразу отметил, так это обилие заграничных машин. Раньше такого не было. Но Бог ты мой, в каком они были состоянии! С фанерками вместо окон, помятые, ревущие отдолбанными от выбоин глушителями, исходящие черным дымом от горящего масла. И главное — заляпанные многодневной грязью и покрытые толстым слоем пыли. Они как сумасшедшие сновали по дороге среди каких-то чуть только не карьерных самосвалов, которые вообще невесть что делали в городе.

«Господи, — подумал Ник. — Грязь-то какая! И ни одного дворника. Странно как. Неужели я все забыл?»

Автобус наконец вырулил на центральную улицу, скрипя и переваливаясь, миновал надолбы трамвайных путей и плавно подрулил к гостинице «Центральная». Дверь отворилась, и Ник, невыспавшийся и удрученный только что увиденным, легко подхватив сумку, выскочил на еще покрытый утренним туманом асфальт.

— Спасибо — сказал он дяде Мише по-английски.

— Ступай уж, — ответил по-русски дядя Миша. — Болезный. И чего они сюда едут? Будто медом им тут намазано… — философски продолжил он, ни к кому уже не обращаясь.

— Sоггу? — отыгрывая свою роль иностранца, спросил Ник.

Но дядя Миша уже закрывал перед его носом дверь, автобус уже трогался и плавно отчаливал от подъездной дорожки, проплывая своим грязным боком мимо.

Швейцар сразу признал в Нике иностранца и почтительно приоткрыл перед ним богато разукрашенную резьбой дверь:

— Добро пожаловать! Ресепшн во-он там, — и рука его плавно подалась в сторону, одновременно и указывая направление, и двусмысленно разворачиваясь ладошкой вверх. Ник предпочел не заметить второй части жеста и, коротко кивнув, направился к стойке администратора.

Та довольно скучно прокомментировала, заполняя его бумаги, что номер его действителен до конца его пребывания в России, но в случае, если он соберется продлевать визу и задерживаться, об этом надо предуведомить администрацию гостиницы заранее; что в его номере посторонних после 23-х часов быть не должно, что если к нему кто-нибудь собирается зайти в гости, то надо сообщить имя и время ей, что ценных, вещей в номере держать не следует… и вообще никаких вещей.

Особенно Ника заинтересовала эскапада, в которой ему рекомендовали не открывать двери незнакомым, а особенно — техническим службам гостиницы — официантам, водопроводчикам и электрикам, — если они явятся без коридорной.

— У вас военное положение? — попробовал пошутить Ник, но администратор на шутку никак не отреагировала, заметив, что участились случаи воровства личных вещей постояльцев, в связи с чем все лестницы, кроме центральной, вечером перекрываются.

Потом, естественно, возникла заминка с оплатой. Кредитные карточки тут не принимали, но Ник предвидел, что так и будет, и потому еще в Нью-Йорке взял в банкомате довольно крупную сумму наличных, которые и решили вопрос.

— Третий этаж, правое крыло, — и женщина протянула ему ключ, цепью прикованный к груше красного дерева, на котором мутно сияла медная бляшка с номером комнаты. — Если будете уходить, ключ надо сдать мне.

— О.К., — легко согласился Ник, прикинув, что с такой гирей далеко не уйдешь.

Он поднялся на свой этаж, отдал подозрительно оглядевшей его коридорной какие-то квитанции и направился в свой номер..

Номер отчего-то напоминал келью, причем келью канцелярского работника. Письменный стол, стул, кресло у журнального столика, телевизор, поместившийся на тумбочке, где, видимо, раньше стояла какая-то более мелкая модель, и от этого вся конструкция опасно качалась. Кровать, которую принято называть «полутораспальной». Пустой графин, стакан и открывашка на пластиковом подносе.

Впрочем, была еще ванная комната, которая Ника приятно поразила. Ванна была чистой, вода — и горячая и холодная, а напор такой, что включенный душ напоминал скорее дробовик.

Ник выглянул в окно. Оно выходило в тихий переулок с пыльными липами по обе стороны улицы. Виден был старый дом напротив. В палисаднике перед подъездом девочки играли в «классики» на расчерченном мелом асфальте. Тут же, невдалеке, виднелся закрытый ларек с надписью «Пиво», вокруг которого в томленье прохаживался мужчина в растянутых тренировочных штанах и рубахе, расстегнутой как сверху, где она открывала волосатую грудь, так и снизу, где виднелся треугольник оптимистически вываливающегося из штанов не менее волосатого, чем грудь, животика. В руках он держал авоську с пустой трехлитровой банкой. Мимо прошли какие-то ребята в спецовках, о чем-то спросили его, тот развел руками. Прозвенев детям, проехал трамвай.

И неожидано эта картинка как будто все вернула на свои места, Ник узнал и город, и этот переулок, и мирного алкоголика, жаждавшего похмелится и эту страну. Все как-то встало на свои места, словно навели резкость. Мирный переулок, не известный Нику, но такой знакомый дом напротив, где на третьем этаже женщина, растворив настежь окно, заканчивала его мыть. И таким умиротворением веяло от этой идиллической панорамы, что Ника словно окатило теплой волной.

Было еще очень рано. Судя по тому, что в аэропорту его никто не встречал, Сергей либо был занят, либо не получил-таки телеграммы.

Ник решил не очень спешить. Да и устал он за время дороги. Он вышел из номера, справился о наличии буфета, который на удивление работал, выпил там стакан минеральной воды, и съел бутерброд с сыром, который выглядел на фоне холодца, зажаренных до черноты кусков курицы и вареной колбасы наименее агрессивным. Потом вернулся в свою комнату, быстро принял душ и, разобрав постель, лег спать.

Но утомление не оставляло его. В голове крутились какие-то обрывки мыслей и воспоминаний, где машущая рукой Деб соседствовала с любителем пива у ларька, а Сергей, отчего-то в полном снаряжении и с крупнокалиберным пулеметом прыгал с девочками через скакалку.

Наконец, сон снизошел.

* * *

Был теплый вечер, когда Ник с сумкой легко выскочил из гостиницы. Телефона у Сереги не было и предупредить о времени приезда Ник не смог, но решил положиться на удачу. В это буднее время все либо уже пришли с работы, либо вот-вот придут.

На стоянке машин было несколько такси. Ник сел в первое попавшееся и назвал адрес. Водитель понуро повез, счетчик, впрочем, не включил. Автомобиль громыхал, проваливаясь в ямы и перебираясь через трамвайные рельсы. Ник внутренне удивлялся, как он до сих пор не развалился, но мысли эти его не расстраивали. Настроение было прекрасное: вот сейчас он встретится со своим другом. С единственным другом. Никто из их подразделения больше не выжил, — так писал ему Сергей. Сам он, получив осколок в область плечевого пояса, лежал в госпитале, поэтому в тот рейд не попал. А Ник попал.

Он не хотел вспоминать, как они по-детски попали в прекрасно организованную западню, как их стали поливать огнем с главенствующих высот, как заполыхал танк в арьергарде, заперев всю группу в ущелье. И можно было прорываться только вперед. Как потом выяснилось, прорвался только головной БТР, да и то только для того, чтобы тут же подорваться на мине. Больше Ник из той жизни ничего не помнил, дальше шел плен.

Странно распорядилась их жизнями судьба: осколок тот Сергей получил, вытаскивая Ника из подбитого вертолета. Но Ник через два дня был свеж и здоров, а Сергей залег в госпиталь месяца на три. Ник тогда переживал, что из-за него друг так подставился, но потом получилось, что только благодаря тому ранению Серега и спасся.

Машина петляла по сужающимся улочкам, подбираясь к окраинам. Ухабов становилось все больше, зато больше стало и зелени: повсюду росли в беспорядке деревья, лохматые кусты драпировали обшарпанные подъезды.

Ник не знал, где живет Сергей. Он никогда не был у него дома-так получилось, что хотя они и жили «до войны» в одном городе, но знакомы не были. Поэтому Ник с любопытством смотрел вокруг на симпатичные холмы, на которых расположился жилой массив совершенно несимпатичных «хрущевок». Сам он жил в Другом районе, но туда, — на этой мысли он случайно поймал себя, — ему даже заглядывать не хотелось. Не хотелось видеть ни продувную, голую территорию завода, ни общаги, ни тогдашних своих знакомых.

Наконец машина визгливо притормозила, чихнула пару раз и встала, неровно урча простуженным мотором. Ник хотел было сказать водителю, что мотор «троит», но передумал. Молча, не торгуясь, расплатился и вылез, прихлопнув дверь.

«Ну, вперед, красноармеец!» — скомандовал он себе с интонациями Деб. Откуда она взяла этого «красноармейца» Ник не знал, но ему нравилось.

Радостно возбужденный, Ник быстро поднялся на четвертый этаж «хрущевки», подивившись выбитым стеклам и отечественным граффити, украсившим стены мешаниной из «Ленка дура» и «Depech Mode».

Сверился напоследок с бумажкой, на которой был записан адрес, и позвонил в обитую черным дерматином дверь. Подождал. Позвонил еще раз. За дверью раздались тихие шаги и мелькнул отсвет в «глазке». Ник понял, что его разглядывают и улыбнулся.

— Кто там? — спросил приглушеный дверью голос. Чудно, но вопрос поставил Ника на мгновение в тупик.

«Действительно, кто я? Как объяснить? Может, я вообще не туда попал?»

— Простите, а Сергей здесь живет? — наконец спросил он.

— Вы один? — вместо ответа спросил голос.

— Да.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину накинутой цепочки.

В полумраке подъезда Ник увидел бледное лицо девушки с безразличными глазами.

— Здравствуйте, — он не смог сдержать улыбки. — Вы Сережина жена?

— Да, — неожиданно сухо ответила девушка, — Была. А вы-то кто?

— Я Володя Никифоров, Ник. Он вам наверное рассказывал. А почему «была»? Он что, не здесь живет?

Девушка смотрела на Ника без всякого выражения. Повисла пауза. Наконец, с видимым усилием, она спросила:

— Вы из Америки?

— Да, — согласился Ник. Наконец что-то-стало проясняться и-его идентифицировали. — Можно мне. войти?

— А зачем? — ровным голосом спросила девушка, но все-таки откинула цепочку и пропустила Ника в прихожую. Только тут он заметил, что она беременна.

— А где Сергей? — спросил Ник оглядываясь. Маленькая прихожая, полки с вещами, половичок, подслеповатое зеркало на стене, фотография с какой-то картины в рамке…

— Вы еще ничего не знаете? — тихо спросила девушка.

— Чего не знаю? Я прилетел утром, выспался и сразу сюда. Что случилось?

— Сережи больше нет, — тусклым голосом сообщила девушка. — Поэтому я и не жена больше. Я теперь вдова.

Ник не смог сразу понять ее слов, но что-то внутри него сразу же напряглось, отреагировав на настоящую опасность. И вновь началось подсознательное сканирование ситуации: что-то страшное. Что? Девушка? — девушка не страшная, одна ли она? — тихо, совсем тихо в квартире, она одна.

Это чувство включалось у Ника само собой. Он не знал, ни как оно действует, ни на чем основано. Но, если бы он увлекался самоанализом, то мог бы с точностью сказать, что некая часть его существа пронеслась в этот момент по квартире, заглянув во все комнаты, в кухню, в санузел, заодно в общем окинув беглым взглядом ближайшие квартиры. И искала эта часть страх.

Страх тут был повсюду, но это был не чужой агрессивный страх, а страх вот этой беременной, девушки, что стояла напротив, безучастно глядя в стену. Что за страх?

И только тут до Ника дошел смысл ее слов: «Сережи больше нет».

— Как это нет?

— Его убили.

«Вот оно, — сразу понял Ник. — Вот оно…» Он стал удивительно спокоен.

— Кто?

— Я ничего не знаю, уходите…

— Когда?

— Десять дней назад. Вчера девять было.

— Где? — Ник отметил, что спрашивает как-то однообразно. Не хватало в наборе «почему», «как» и «за что».

— На работе, в кафе, в «Зодиаке». Он там охранником был… — неживым голосом отвечала девушка. — Да уходите же, пожалуйста, я себя очень плохо чувствую…

— Да, как же так? — Ник совершенно ничего не понимал, но девушка стала теснить его к выходу и уже отпирала дверь: — Я ничего не знаю, — взмолилась она. — Сходите к Пашке, он его другом был. Может, он вам что-нибудь расскажет. А я ничего знать не хочу! Ни как, ни почему….

«Она на все вопросы ответила, — мысленно отметил Ник. — И на все отказом.» Но он не имел права осуждать ее.

Девушка тем временем открыла дверь и ждала, когда Ник уйдет.

Ник поставил сумку и медленно вышел. — Что это? — спросила девушка.

— А, это? Это подарки. Вам, Сереже… Теперь это не важно.

— Мне ничего не нужно, — жестко заявила девушка. — Забирайте это все и уходите.

— Продайте. Или выкиньте, — тоже довольно жестко ответил Ник.

Дверь за ним захлопнулась, и он остался один на полутемной лестничной площадке. Надо было куда-то идти, но куда Ник не знал.

Он вновь позвонил в дверь.

— Что еще? — видимо, захлопнув ее девушка никуда не отходила, а так и стояла. Ник даже чувствовал, как она стояла — привалившись к ней спиной.

— Адрес! Пашкин адрес!

— Челюскинцев 5, квартира 11. Это на соседней улице, — внезапно ее голос упал, — Только…

— Что «только»?

— Только вам лучше, ничего не выяснять. Правда. Мне Сережа про вас рассказывал, так что лучше оставьте это все как есть. Ничего не надо узнавать. Правда. Уезжайте лучше отсюда скорее… Пожалуйста.

— До свидания, — сказал Ник и стал быстро спускаться по лестнице.

Она ему не ответила.

* * *

Ник довольно быстро нашел и улицу Челюскинцев, и нужный дом. Только не спешил входить в такой же ободранный, как другие, подъезд.

Он сел на лавочку в сквере. Вокруг неторопливо текла вечерняя жизнь. Какие-то ребята возились с «Москвичем», то залезая под капот, то дергая стартер. Машина не заводилась. Женщина в переднике развешивала белье на веревки, натянутые между двумя осинами. Каждую новую вещь она довыжимала почему-то в таз и капли звонко били в его дно. У соседнего подъезда дядьки резались в домино. Молодая мамаша читала книжку, поглядывая на стоящую рядом коляску. Женщина закончила вешать белье и, выплеснув воду из таза, направилась домой, но по пути встретила соседку, которая, видимо, шла из магазина. Они надолго остановились, что-то обсуждая визгливыми, неприятными голосами. Соседка демонстрировала что-то в сумке и показывала рукой то в одну, то в другую сторону.

«Зачем я сюда приехал? — думал Ник. — Ну, встретиться с Серегой. Но его убили. Больше у меня тут дел нет. Вернусь в гостиницу, переоформлю билет. Доплатить придется, у меня же билет с фиксированными датами. Ну и ладно, доплачу. Вещи соберу и домой. Меня тут ничто не держит, а там Деб ждет.»

Ник и сам понимал, что лукавит. Его еще как тут держало. И не только смерть друга. Его тут держало чувство опасности и страха. Тот механизм у него внутри уже включился и теперь работал постоянно, как на войне.

Это его пугало. И ему действительно хотелось домой. К Деб, в свой спортзал, к благополучным соседям и клиентам, которые с его помощью хотели бы научиться «выживать». Глупенькие, для того, чтобы по-настоящему «выживать», им просто не надо выезжать из своей страны. И лучше не заходить в бедные кварталы. Все так просто. И если Ник это понимает, то вся его наука сводится к тому, чтобы сейчас же убраться восвояси, а вовсе не прыгать с парашютом.

Ник закурил сигарету, вторую за день. Первую он выкурил пятнадцать минут назад, когда вышел из дома, где жил Серега.

«Ладно, — решил он про себя. — Время у меня есть. Зайду к Пашке. Мой самолет без меня не улетит.»

* * *

Дверь оказалась без звонка. Мало того — приоткрыта. Ник напрягся. Изнутри доносились странные, равномерно повторяющиеся звякающие звуки, как будто кто-то чеканил внутри монеты.

Совершенно автоматически Ник отметил этаж (этаж третий, из окна прыгать нельзя), припомнил расположение деревьев (одна липа у окна кухни, хорошо), наличие козырька над входом в подъезд (тоже может пригодиться). Квартира эта, судя по расположению, однокомнатная. Внутри там один человек. В этом Ник отчего-то совершенно точно был уверен.

И страха тут не было.

Он постучал и вошел внутрь.

В единственной комнате, вид на которую открывался сразу от двери, стоял непонятного вида станок с множеством отходящих в сторону рычагов. На нем работал мощного вида человек, сидя спиной к Нику. При каждом движении его руки из станка со звоном выскакивал какой-то металлический кружочек и падал, звякнув, в подставленную рядом корзину.

— Здравствуйте, — сказал Ник.

Звяканье прекратилось. Человек медленно, вместе с креслом, повернулся к Нику лицом. У него были сильные здоровые руки, бычья шея, слегка оплывшее лицо, но не было ног. Сидел он в инвалидной коляске и рассматривал Ника без страха, без удивления и без интереса:

— Тебе чего?

— Вы Паша?

Человек на уловку не поддался и продолжал ждать ответа на свой вопрос, проигнорировав встречный вопрос Ника. Ник это понял, но ему было слишком долго объяснять, «чего ему». И он снова задал вопрос:

— Вы друг Сергея Губанова?

— Я-то друг. Жаль, Сереге моя дружба больше не поможет, а хотя как знать, — и он медленно катнулся в сторону Ника. — Ну, ты-то кто?

— Я Ник. Володя Никифоров.

— А… — кресло остановило свое движение и плавно вернулось к столу, подчиняясь силе рук хозяина. — А я уж черт-те что подумал… Понадеялся, что ты из этих, так хоть одного-то, а придавил бы.

Он нащупал сзади себя пачку «Беломора», вытряхнул папиросу, со знанием дела продул мундштук, ловко надмял его с двух сторон и сунул в рот. Другой рукой из нагрудного кармана форменной рубашки, остатков парадной формы, извлек спички и прикурил. С удовольствием затянулся.

Всю эту пантомиму он проделывал, чтобы отвлечь внимание посетителя от того, что изучает его своими небольшими, внимательными и не слишком добрыми глазками.

— Серега обо мне рассказывал? — спросил Ник.

— Как же, рассказывал. В гости тебя ждал, продукты подкупал потихоньку. Как раз ему на поминки сгодились. Не дождался он тебя, парень. Ходи голодный.

Паша опять глубоко затянулся, на мгновение скрывшись в облаке синевато-серого дыма, и продолжил с чуть вопросительной интонацией:

— Ты, выходит, американец теперь?

— Теперь да, — просто ответил Ник, не чувствуя за это никакой своей вины. В конце концов он в плену не один месяц пробыл и ни одна сволочь с его родины палец о палец не ударила, чтобы его оттуда вытащить. В его представлении они с родиной были более чем квиты.

Но Паша, видимо, думал по-другому, хотя и предложил без всякого восторга:

— Ну, садись, американец. Водки у меня нет, да и пить пока рано, норму надо делать.

— А что это? — спросил Ник, присаживаясь на шаткий стул и кивая на загадочный станок.

— Это, американец, работа у меня теперь такая. Пресс это, и на нем я кнопки делаю. На манер тех, что у тебя на штанах. Кооператоры теперь тоже такие шьют, но кнопок, видишь ли, не хватает. А тут я — не наделать ли кнопок, дескать. Они конечно на колени — сделай, мил-человек. Ну я, добрая душа, не могу отказать — вот и сижу целыми днями. Очень увлекательное это дело, кнопки.

Ник печально посмотрел вокруг, не зная, с чего начать разговор. Все как-то слишком резко поменялось, и праздник обернулся тризной. Внутри у него уже стало происходить осознание того, что Сергея больше нет. Постепенно набегали волны воспоминаний о его жестах, словечках… И самое главное, о том, что этого уже больше никогда не будет. Совсем никогда. Потому что этого человека больше нет.

— Ты уже знаешь? — хмуро спросил Паша, отвернувшись в сторону окна.

Ник кивнул. — От Таньки?

— Да. Но она мне толком ничего не рассказала.

— А что тут рассказывать? Это мне хорошо — бегать не могу. А у Сереги на беду руки-ноги целы были, да форму не потерял, хилостью не отличался. Вот и предложили ему вместо того, чтобы баранку крутить или там болванки хитрые на заводе вытачивать, работу хорошую — частное кафе охранять. И пошел он в сторожевые псы. Платили, правда, хорошо. Только недолго. Как сторожевой пес за господское добро и жизнь положил.

Ника коробило это ерничание Паши по поводу смерти друга, но в перепалку он решил не вступать. Тоже закурил, выдерживая паузу, и спросил:

— А кто его убил? Поймали?

— Сейчас! Все бросили и ловить помчались. Ни хрена их не поймали. Да и ловить никто не собирался. У нас в городке блатные что хотят, то и делают.

— А милиция? — Ник не мог поверить, что все настолько страшно и нормально одновременно. Он слышал через открытое окно, как мужики во дворе «забивают козла» и ему казалось, что это гарантия некоей нормы, однако при этом же кто-то забивал человека, а все остальные безразлично отводили от процесса глаза, потому что он их не касался.

— Ну! Милиция, понятное дело, ищет. Ищут также пожарные и дружинники. Только никто ничего не найдет. Неужели непонятно?

— Так это грабители были? Гастролеры какие-нибудь?

— Нет. Это из местных-талантов. Никто и не грабил ничего. Просто рэкет. Переводить не надо? — Ник мотнул головой. — Конечно, это же из вашего словаря словечко.

— У вас есть рэкетиры? — Ник не мог этого осмыслить. Было такое ощущение, что он попал совсем в другую страну. Ну, пьяницы здесь всегда были и до сих пор не перевелись, хулиганы там, грабители, воры… Но рэкетиры?

— У нас теперь, дорогой турист из далекой Америки, все есть. Даже больше, чем у вас. Обогнали-таки державу заокеанскую, сами не рады. Жратвы, правда, все еще не хватает. За водкой, конечно, очереди. С этим решили повременить. Но пока мы там с другими воевали, нечисть эта все к рукам прибрала. Вот вы с Серегой в специальном подразделении служили — белая косточка, профессионалы. Он говорил, вас к обычным подразделениям в качестве чуть ли не экспертов приставляли — все знаете, все умеете… А только ни хрена вам эта выучка не пригодилась. Серегу обломали, а тебе просто блеснуть негде. Если только гамбургер через бедро бросить…

Нику нечего было сказать. После всего услышанного любые слова выглядели как-то плоско, ненужно. Повисла пауза. Ник заметил, что за окном взяли свое сумерки.

Наконец Паша встрепенулся:

— Ну ладно. Двигай, американец, у меня еще работы много. Свет там включи.

Ник обнаружил выключатель не на обычном месте — на уровне глаз, а на западный манер — у пояса. И только включив свет сообразил, что Паше иначе до него не дотянуться.

При электрическом свете комната выглядела еще более убйгои. Снова зазвякали падающие в корзину кнопки. — Ступай, — не оборачиваясь зло бросил Паша.

— Ты чего, злишься на меня за что-нибудь? — спросил Ник, хотя и ясно видел — злится. Но Ник искренно не понимал — за что?

— Наплевать мне на тебя. Больно серьезное это дело на таких как ты злиться. Зло меня берет из-за того, что ног у меня нету. Хотя, с другой стороны, может, будь у меня ноги, так и было бы что терять. И подскочил бы я резво, — он как-то особенно выделил это слово «резво», — и как ты бросился бы собирать монатки и двигать отсюда по-быстрому. А ты именно это сейчаси сделаешь— рванешь в свою Америку.

— Почему ты так думаешь? — Ник не знал, почему он должен оправдываться, даже если он сейчас и вправду махнет домой.

— Потому что сытый ты больно стал. Это сразу видно. Русский язык еще не совсем забыл?

— Помню.

— Ну так отваливай, а то есть у меня на припасе пара слов, может они тебе яснее объяснят?

Ник не прощаясь вышел в темную прихожую и только уже открыв дверь в подъезд, обернулся:

— А где это кафе?

— «Зодиак»? Брось это дело, парень. Кормят там плохо, зато убивают хорошо.

— Где это? — повторил вопрос Ник.

— Ты где остановился?

— В «Центральной».

— Так почти напротив — переулок Чернышевского. — Паша, крутанув колеса, развернулся к Нику: —Слушай, не твое это дело. И на меня внимания не обращай. Не суйся туда, Серега говорил, у тебя жена молодая, ребенка ждешь…

— Он тоже ребенка ждал, — бросил Ник, выходя и прикрывая за собой дверь.,

Получилось слишком картинно. И Ник понял, что фальшивил весь конец разговора.

* * *

Такси нигде не было, и Ник, приблизительно сориентировавшись в районе, выбрался к автобусной остановке. Потом пересел на трамвай. Когда стал узнавать места, вновь пришлось пересаживаться на, автобус. Возможно, если бы он спросил у кого-нибудь дорогу, то сумел бы; добраться быстрее, но разговаривать ни с кем не хотелось.

Он сам не мог бы ответить, зачем идет в «Зодиак». Он действительно решил улетать первым рейсом, но тянуло его все-таки зайти в то кафе, хотя и понимал, что решения своего не изменит и перед Пашей он просто «крутого» из себя ломал. Только зачем?

Добравшись наконец до кафе «Зодиак», Ник оценил его отделку. Красивое, новое, видимо, не из дешевых. Чистенькое. А когда-то тут была пельменная, ее Ник почему-то помнил. Грязь и вонь. Вроде к лучшему перемены, но они не радовали.

Он толкнул дверь в обеденный зал, и его сразу заметили два официанта.

* * *

Официанты скучали. «Зодиак» попался так же, как и остальные частные или получастные заведения, на нецивилизованности местной мафии. В самом начале еще, когда преступность была неорганизована, предприниматели стенали от ее разгула. Дня не проходило, чтобы не произошло чего-нибудь эдакого. То машину обчистят, а то и уведут, вламывались в заведения, выносили все подчистую, телефоны срезали, какую-никакую оргтехнику, вплоть до калькуляторов, не говоря уж о компьютерах. Загадкой оставалось, куда девалось все это барахло? Часто старое и нерабочее. Процветали квартирные кражи, а уж если в подъезде появлялась железная дверь, то квартира эта была обречена.

Поначалу бизнесмены, несколько ошалев от того, что стали дуриком богатеть, изо всех сил вкладывали деньги в комфорт, ставили на балконах спутниковые антенны, приобретали шикарные иномарки, но потом поодумались. Антенны притягивали воров, как сучки в течку притягивают кобелей, иномарки уводились из-под носа… И деньги стали больше вкладывать в безопасность.

Но и тут криминалы перестроились. Стали организовываться. Действительно, зачем утомлять себя настоящим воровством или бандитизмом, если проще приходить раз в неделю и брать честно наворованное в конвертике. Мало покажется — можно больше попросить, да так попросить, что никому и в голову не придет отказать.

И опять-таки, поначалу казалось, что по сравнению с неорганизованой преступностью — организованная не в пример лучше. Как-то спокойнее на улицах стало, появилось какое-то подобие пусть извращенной, но логики.

Меньше стало «просто так» убийств, разбоев или разгромов. Они теперь были не «просто так», а по конкретному поводу.

Милиция, кстати, почти совсем в этой насыщенной событиями жизни не участвовала. Из десяти происшествий только три становились ей известны. Из тех трех одно расследовалось и, как правило, оказывалось, что виноваты школьники, которым не хватает на «сникерсы». Конечно, в семье не без урода, милиция что-то порывалась делать, но, как правило, не встречала понимания у пострадавшей стороны.

Криминалы же, сделав первый шаг к «оцивилизовыванию», второго делать не желали. То есть не могли понять, что бизнесменов следует любить и жалеть. Они их не любили. И на фоне патологической собственной жадности, с удивительным постоянством губили выгодные статьи дохода.

Им все казалось, что платят им мало, они хотели еще больше. Наступал момент, когда тот или иной бизнес в конце концов делался невыгоден.

«Зодиак» прошел все стадии взаимоотношений с преступным миром. Его несколько раз грабили, дважды в кафе были перестрелки. Потом с криминалами договорились. К этому моменту на смену убитому владельцу пришел новый, свеженький, запуганный до смерти. Но аппетиты криминалов росли постоянно, и приходилось уже и самому владельцу потихонечку воровать, но по-своему. То разбавляя водку, то наливая в бутылки из-под «Абсолюта» разбавленый спирт, то недовешивая, то неоправданно поднимая цены на блюда.

Бесконечно это продолжаться не могло. В кафе, некоторое время назад популярное, ходить стали реже, отчего на случайного посетителя непомерным бременем ложился груз цены за непришедших. Цены стали астрономическими, кафе постепенно издыхало. Официанты скучали.

В зале из восемнадцати столиков занято было только три. Поэтому, когда появился Ник, он вызвал в метрдотеле прилив энтузиазма. Иностранец! Фирма! Нагреем!

Спроси его, и не смог бы он объяснить, почему с первого взгляда определил в Нике иностранца. Уже многие одевались хорошо, некоторые — гораздо лучше Ника. И двигались вполне уверенно. Но что-то в выражении лица всегда выдавало соотечественника. А тут от молодого человека просто за версту распространялся запах твердой валюты и уверенности в завтрашнем дне.

Welcome, please! What can I do for you? — довольно сносно залопотал мэтр.

— Можно по-русски, — без улыбки ответил Ник, вскользь оглядев обстановку.

Это был неожиданный оборот. Чисто профессиональным чутьем мэтр почувствовал, что этот посетитель не голоден. Что он тут не случайно. Что он чем-то неуловимо опасен.

— Я хотел бы увидеть вашего хозяина, — спокойно продолжил Ник.

— Одну минуточку, — что-то подсказывало, что справляться о цели визита в подобном раскладе совершенно бессмысленно. Мэтр двинулся в глубь помещений, а Ник тем временем присел в кресло у входа и более внимательно осмотрел зал.

При входе скучают два охранника — бывшие коллеги Сереги. Они очевидно не вооружены, хотя с дубинками и со спреями. Ребята накаченные, но не бойцы, это Ник понял сразу. Слишком тупые для настоящих. Три официантки и два официанта. Но это в этой смене, в другой, возможно, мужчин больше… Бармен за стойкой. Окна зарешечены, наверняка есть вторая дверь и внизу что-то типа склада или холодильника. Скорее всего, та дверь всегда открыта и там тоже должна быть охрана.

«Зачем мне это все?» — про себя подумал Ник. И решил, что подобное изучение пространства происходит чисто рефлекторно, на всякий случай.

— Ребят, — он вышел к охранникам. — Тут у меня знакомый работал, Серега…

Охранники посмотрели на него с одинаковым выражением недружелюбия на лицах.

— Мы только неделю тут работаем, — наконец мрачно сказал один из них. — Какая-то разборка тут была, всю охрану сменили. А ты кто будешь?

— Посетитель, — просто ответил Ник и вернулся в зал.

Как раз вовремя, чтобы лицезреть явление хозяина. Тот безошибочно выделил из посетителей Ника и спешил к нему, стараясь улыбаться. Давалось это ему с трудом и, видимо, следующий за ним телохранитель не прибавлял уверенности.

«Значит, там внутри еще один», — машинально отметил Ник. Отметил он и то, что этот был без дубинки, но руку держал на поясе, как бы лениво зацепившись большим пальцем за ремень брюк. Расстегнутый пиджак все равно чуточку топорщился под мышкой. «Это тоже не боец, — оценил его Ник. — Это стрелок. И только».

Хозяин больше напоминал не владельца кафе, а бухгалтера-растратчика, кем на самом деле и являлся в недавнем прошлом. Оплывшая книзу фигура, потливость от волнения и страха, мятая рубашка, кривой галстук, редкие волосы.

— Здравствуйте! — он семинил и отводил глаза. — Присаживайтесь за столик. Что будем есть, пить? Осетринку свеженькую завезли…

— Я не голоден, спасибо. Вы хозяин этого заведения? — Ник уже понимал, что ничего тут не узнает. Но надо было довести дело до конца, раз уж он пришел.

— В чем-то проблема? Извините, к себе не приглашаю, там у меня неубрано… — Хозяин словно не хотел ответа на свой вопрос и потому пытался спрятать его за какими-то другими словами. — Я договоренность соблюдаю… Видите, как плохо дела идут? Совсем посетителей нет.

— Я хотел бы узнать, как погиб Сергей Губанов, — Ник в упор смотрел на хозяина и видел, как сереет его лицо. Телохранитель с некоторым интересом глянул на Ника.

— А вы что, из милиции? — наконец промямлил хозяин даже с некоторой надеждой в голосе. Видимо, он знал, что говорить милиции, а вот что говорить этому прикинутому молодому человеку — не знал. Потому что не знал, кто он.

— Нет, — коротко ответил Ник, чем хозяина очевидно расстроил.

— Тогда ничего не могу вам сказать, извините.

Ему очень хотелось, чтобы этот непонятный посетитель, который явно не вписывался в систему, поскорее ушел. Но и особенную резкость проявлять хозяин боялся, слишком уверенно посетитель стоял и слишком спокойно спрашивал. Как будто у него было право получить ответ.

— Он работал у вас, и его убили. Я хотел бы знать, кто?

— Послушайте, да кто вам сказал, что его убили из-за того, что он работал у меня? Он вообще нервный был, неуравновешенный…

— Мне об этом сказала его жена.

— Вот пускай она вам и все остальное расскажет! — Хозяин, наконец, выбрал линию поведения и теперь его было не столкнуть. Он понял, что парень, скорее всего, никого не представляет. А значит — почти безопасен. — Конечно, до тех пор, пока сам ничего не знает. Может, журналист, не дай Бог? Тем более — рот на замок. — Я ничего не знаю, — продолжил хозяин. — У меня вообще много дел, свой бизнес, вы понимаете? Я не могу долго разговаривать на темы, от меня далекие…

«Зачем я ему сказал, что соглашения выполняю? — корил себя хозяин. — С языка сорвалось, вот дурак старый!»

И он уже двинулся к себе, но Ник остановил его:

— Мы можем поговорить, как бизнесмены. Я готов хорошо заплатить за информацию.

Этой фразой он хозяина так напугал, что тот с трудом собрался с силами, чтобы ответить!

— Слушай, ты… — наконец просипел он. — Я тебе ясно сказал, не знаю ничего. Не знаю. И знать не хочу. Ты хочешь, я вижу, ты и узнавай. Но запомни на всякий случай, деньги — вещь хорошая, но в радость она только живым. А мертвым они ни к чему. Петя, Коля! — громко позвал он охранников и те не заставили себя ждать. Посетители начали оглядываться. — Проводите гражданина.

Ник посмотрел на охранников, на удаляющегося хозяина. Он не чувствовал в этот момент никакой опасности. Ее и не было. Было раздражение на себя и на собственную беспомощность. Ну, можно было прямо сейчас уложить этих, но зачем?

Он повернулся, не обращая на них внимания, прошел мимо качков и вышел на улицу с ощущением, что ничего не добился, ничего не сделал…

Это было ошибочное ощущение.

* * *

Хозяин, потея, ввалился в свой кабинет. Он не врал, там действительно было неубрано. При всем богатстве отделки, кабинет производил странное впечатление. Как будто владельцу было в нем неуютно и он старается внутри пространства оборудовать себе норку. На столе гордо высился неработающий компьютер, сияли факс и телефон, соседствуя со счетами, которым место было в бакалейном отделе сельпо. Сипло работала радиоточка. Повсюду неаккуратными стопками лежали какие-то счета и накладные. Венчал натюрморт недопитый чай в граненом стакане с алюминиевой ложечкой.

Хозяин утер лицо и бросился к телефону. Боязливо нажал на нужные пикающие кнопки и прижал трубку к уху:

— Слушай, Лепчик, это я… Узнал, да? Да, я уже и так не богатый. Слушай, передай Близнецам, что от Таньки Губановой… Ну, эта, жена. Во-во, вдова… От нее какой-то кадр приходил. Ничего себе такой, прикинутый… Да нет, вроде не блатной. Не знаю я, как его зовут, не знакомились. Спрашивал про то, кто Губанова… Сейчас! Конечно, я все бросил и начал ему рассказывать. Ничего я не сказал, но как бы неприятности какие не получились. Ладно, разбирайтесь там, привет…

Хозяин с облегчением положил трубку и хлебнул остывшего чая. На душе сразу полегчало. В любом случае, его дело — сторона. И самое главное, вовремя обозначить для всех это положение. Хозяину очень нравилось быть в стороне.

Он тоже ошибался.

* * *

Железяка был лейтенантом. Около тридцати лет, ни капли жира. Хотя ни в спортзал ни ходил, ни в бассейн. Баню, правда, уважал, но уважал в ней прежде всего пропахшую дымком загульность, поэтому сауну за баню не считал. Ему как в лотерею выпало здоровое, выносливое, крепкое тело, за которым он не следил, но оно его, видимо, любило безответно и не подводило практически никогда.

Став ментом, Железяка все пытался из милиции уволиться, но с течением времени прикипел и уже не мог представить себя в каком-нибудь другом амплуа. Хотя, сказать по правде, он любую работу выполнял бы точно так же.

То есть с той чуть заметной долей фанатизма, которая и отличает мастера от мастерового. Фамилия его была Мухин, но кто-то окрестил его Железякой, и кличка влипла в него плотно, как клеймо, не оставив никакого зазора. Для всех он был Железякой — и для блатных, и для коллег. Только не для близких. Потому что близких у него не было.

Трясясь в «газике» по ночному городу, Железяка не думал ни о работе, ни о грядущем задержании, на которое он и вез опергруппу.

Он мысленно проводил инспекцию холодильника. День ему выдался суматошный, в магазин он забежать не успел и теперь приходил к выводу, что жрать дома совершенно нечего. Все так же мысленно он заглядывал в кухонные шкафы, но и там зрелище было безрадостное. Макароны, кажется, еще оставались, но энтузиазма они у Железяки не вызывали.

«Газик», скрипнув тормозами, остановился. — Приехали, — сказал водитель.

Остановились за квартал до нужного дома. Оперативники, поругиваясь, выковыривались из автомобиля, вылез и Железяка:

— Участковый где? — спросил он, но никто не ответил. Участковый должен был ждать здесь. Железяка глянул на часы: оказалось, что они приехали на пять минут раньше. Он заглянул к водителю:

— Слушай, у тебя бутерброда никакого нет? Замотался, понимаешь, в столовую не успел…

— Ладно, не оправдывайся, — водитель залез в бардачок, достал пакет и, развернув, один из бутербродов протянул Железяке.

— С сыром, — куснув, одобрительно заметил тот. — Спасибо. где ты сыр берешь? Я уж полгода его в магазинах не видел.

— В холодильнике, — ответил водитель.

— Железяка опять бутерброд выцыганил, — заметил один из оперативников. — Ты бы участковому намекнул, он бы тебе из дома картошечки с разварочки…

Эх, сразу не сообразил. Да теперь уж поздно, вот и он.

* * *

Железяка поднимался по лестнице первым. За ним молча двигались оперы, последним шел участковый, чувствовавший себя немного не в своей тарелке. У нужной двери, подчиняясь молчаливым указаниям Железяки, все выстроились в некое подобие каре, но тут участковый вылез вперед и протянул руку к звонку.

Железяка успел схватить его за рукав:

— Ты что, — зло зашептал он. — Ты еще «именем закона» крикни! Вот он тебе благодарен-то будет…

— Так положено ж, товарищ лейтенант…

— Слушай меня, участковый. У тебя пистолет есть?

— Есть, — участковый полез в кобуру.

— Вот ты его даже не трогай. Встань на пролет ниже и стой. Я тебя позову, понял?

— Понял, — обиженно буркнул участковый и пошел вниз.

Железяка повернулся к операм, стоявшим у двери:

— Я налево, вы двое в комнату, ты на кухню, ты тут. Зря не стреляйте. Все понятно?

Молчание он счел знаком согласия:

— Тогда дружно, — дверь подалась с первого раза и вместе с коробкой провалилась в прихожую, осыпая штукатуркой вломившихся милиционеров.

В то же мгновение из комнаты на них метнулся тенью чудовищных размеров мраморный дог. Но нападавших было много, и собака мгновенно помедлила, выбирая себе жертву, что и стоило ей жизни: Железяка выстрелил. Пуля попала догу в голову и сбила его на пол. Собака покатилась, неуклюже взмахивая в воздухе толстыми, как слеги, ногами.

— Сзади! — какой-то человек выскочил в прихожую, но немедленно получил по лицу рукоятью пистолета и завыл, упав на пол.

Железяка ворвался в комнату первым. Мозг действовал точно и быстро: там был еще один. И этот один бежал к дивану, на котором лежала куртка. Если бы он бежал к окну или двери, Железяка бы стрельнул бы в потолок и велел стоять. Но тут было ясно, что человек не просто замерз и решил накинуть куртку, что-то ему в этой куртке было надо.

— Стоять, — не надеясь, что его послушают, крикнул Железяка. И, не успевая задержать блатного, он вцепился в край ковра. Дернул что есть мочи и бегущий с матом завалился на бок, свалив по пути этажерку.

Оперы бросились вязать брыкающегося и матерящегося блатного, а Железяка с интересом рассматривал пистолет Стечкина, который достал из бокового кармана лежавшей на диване куртки.

— Серьезная штука, — одобрительно заметил он. — Только, Пуля, он у тебя на предохранителе стоял. Не успел бы ты. Получил бы от меня тезку в лоб и расслабился бы навеки, как и пес твой.

— Ах, морда ментовская, Цезаря убил…

— Был грех, собаку действительно жалко. Только она нервная какая-то у тебя. Была.

— Эх, пообещал бы я тебе, что выйду — замочу, — блатной в наручниках уселся на стул и смачно сплюнул на сбитый ковер, с тоской оглядывая комнату. — Да и замочил бы, но ты и так не доживешь…

— Тут ты прав, — легко согласился Железяка. — Если все твои дела раскопать, точно не доживу. Столько не живут… Эй, участкового позовите.

Квартирка была странная, с одной стороны обставленная с вызывающей роскошью, с другой — превращенная в склад дефицита, а оттого грязная и запущенная. Пепельницы были полны окурков, по углам теснились пустые бутылки.

В дверь комнаты заглянул участковый, пришибленно оглядываясь по сторонам.

— Давай прокуратуру и понятых, — велел ему Железяка. — Да заткните там ему глотку! — в прихожей в голос стонал человек с разбитым лицом, сокрушенно рассматривая руки в наручниках.

— Как? — спросил один из оперов.

— Скажи, что если пе замолчит, я его лично пристрелю. Слушай, у тебя там в холодильнике ничего пожевать нету? — обратился он к Пуле.

— Да ты к такой жратве не привык, пронесет, — отвернулся блатной. — А говно, которое ты на свою зарплату купить можешь, у меня сроду не пояцлялось. Вон, корочку пожуй, —он пихнул носком ботинка валявшуюся на полу корку от лимона.

— Ладно, касатик, — махнул рукой Железяка. — Твоя правда, не пристало мне с вашего стола перекусывать, вытошнить может. Пошли в тюрьму.

Выходя из подъезда, Железяка споткнулся:

— Вроде все удачно сегодня, а день гадкий какой-то, — заметил он, ни к кому не обращаясь.

* * *

Бар в гостинице оказался довольно сносным. Ник заказал мартини и сел в сторонке. Пожалуй, это была первая пауза, после его приезда. Из уютной обстановки бара все произошедшее воспринималось с некоторой дистанции, словно он уже вернулся и просто вспоминал о сегодняшнем дне. От перспективы все казалось чуть меньше, игрушечнее. Вместе с тем вкус мартини и миндальных орешков делал яснее и очевиднее присутствие Деб.

К столику направилась одна из проституток, довольно хорошенькая девушка, и Ник, вяло помахавший ей рукой, отказываясь от услуг, отметил про себя, что проститутки тут красивее, чем в Америке. Видел он их там немало: ни один городок около военных баз не обходился без специальной улочки. Проститутки здесь лучше. А мартини он везде мартини.

Музыка хорошая, тихая. Успокаивает. А надо было этого толстяка из кафе хоть в нокдаун послать, уж больно рожа поганая… Но этот трус в деле с Серегой явно ни при чем. Тут серьезнее все. Зачем ему было в их мир лезть? Работал бы себе, благо сил не занимать, но нет. Из-за ребенка наверное — деньги были нужны. А где деньги, там и разборки. А Серега слишком честный был, не хитрый. Вот и попал со своим уставом, да в такой монастырь, что уж мало не покажется.

Надо как-то его жене помогать. Может, группу еще одну взять. Тут доллары в цене — неделю можно на десятку жить.

Бокал опустел. Нику не хотелось выпивать, тем более он и отвык делать это по-русски. Подошел к стойке, спросил еще мартини.

Бармен быстро смешал коктейль, подавая осведомился, весьма, впрочем, вежливо:

— Девочку не желаете?

— Нет, спасибо, — так же вежливо ответил Ник, хотя его и покоробил этот диалог, словно говорили о бутерброде.

Ему расхотелось сидеть в баре.

Он залпом выпил коктейль, расплатился и пошел к себе в номер.

* * *

Надо было позвонить Деб. Она ждет звонка. Ник печально смотрел на телефон и думал, что скажет жене. Что друга его убили, что его первая родина превратилась в притон и живет по законам притона, что сам он вылетит ближайшим рейсом…

Ник очень ясно понял, что звонить Деб сейчас не в состоянии. Как ни хотелось ему услышать ее голос, но лучше пусть она нервничает, что он не звонит, чем будет нервничать после его звонка.

Ник включил телевизор и сел в кресло. Шла программа «МТБ». Жеманничающая негритянка рассказывала по-английски о новостях современной музыки. И Ник опять подумал, что странно отвык от этой страны, она словно притворялась той, которую он хоть смутно, но помнил. Причем притворялась плохо, все тут уже представлялось ненастоящим, фальшивым, и, если не опасным, то неинтересным.

Изображение на экране сменилось, и зазвучали знакомая мелодия. Какая-то голландская группа исполняла американскую песню «Добро пожаловать домой, усталый мальчик».

Когда Ник и Деб познакомились, эта песня какое-то время была очень популярна в дансинг-холлах, куда будущая жена любила затащить будущего мужа. Ник, который танцевать не умел совершенно и всего дичился, хотел гулять с ней по тихим освещенным улицам, но она настойчиво волокла «красноармейца» в толпу прыгающих, танцующих и вбухивающих в себя литры «пепси» молодых американцев.

— Это очень просто, — говорила она, когда учила его танцевать. — Ты должен слушать музыку, двигаться, слушаться меня и сильно любить. И все получится. Если мы не танцуем, можно не слушать музыку и не двигаться.

И у Ника действительно стало получаться.

Песенка, которая звучала сейчас по телевизору, была их любимой. Деб постоянно напевала ее, и даже когда они целовались на заднем сиденье ее машины, она ласкала его этими словами: «Добро пожаловать домой…»

Ник протянул руку к телефону, чтобы позвонить ей, но тут в дверь постучали.

Ник никого не ждал. В любое другое время и в любом другом месте, и даже сегодня утром — он просто открыл бы дверь. Но теперь его тело подобралось, он выключил звук и свет в номере. После нехитрых приготовлений, способных создать ему некоторое преимущество, он бесшумно подошел у двери и прислушался.

За дверью дышали двое или трое.

Кто это может быть? Из кафе? Или те, кого он ищет, сами его нашли? Если знать фамилию, вычислить его не составит труда — в городе всего три гостиницы «Интурист». Паша его фамилии не знал. А Таня? Эта девушка с изможденным сереньким личиком?

В дверь постучали еще раз, и Ник резко распахнул ее, очень удивив этим трех парней школьного возраста. «Фарцовщики, — догадался Ник. — Господи, совсем голову потерял».

— Hello, mister, — довольно бойко залопотал один из них, оправившись от изумления. — We have something very interesting for you.

— For me?

— Yes. Can we come in?

Ник, несколько заинтригованный предложениями малолеток, вернулся в номер и зажег свет. Один из парней остался у двери, двое проскользнули в комнату и на журнальном столике развернули тряпицу красного не то бархата, не то плюша, к которой ровными рядами были прикреплены советские ордена и медали.

— Do you like it? — спросил один из подростков. Ник разглядывал товар. Надо сказать, что он плохо

разбирался в орденах, но некоторые все-таки мог отличить. В основном в коллекции были представлены награды Великой Отечественной. Впрочем, был даже один Орден Боевого Красного Знамени. Были и медали. Среди них Ник обнаружил и свою, полученную за провод колонны машин через территорию, которую контролировали душманы. Колонна тогда дошла, но из прикрытия уцелел один БТР. Медаль та пропала в плену. Вот теперь он мог купить такую же. Только чужую. От этой мысли что-то замутилось у Ника в голове и он указал мальчишкам на дверь:

— Get out.

— Mister, look, it's real! — настаивал один из мальчишек, но Ник так глянул на него, что тот мгновенно запнулся и задом начал отступать к двери:

— Sorry, sorry… — И переходя на русский, замечая своим коллегам:

— Пошли отсюда. Американ вольтонутый какой-то попался. Может, воевал где.

— Да ладно, спустимся на этаж, там итальянцы сегодня понаехали… Купят.

Ребята, оглядываясь на Ника, который смотрел им вслед, подошли к запертой пожарной лестнице, покопались с замком и двинулись вниз, аккуратно заперев за собой дверь.

Ник вернулся в кресло, но усидеть уже не мог.

* * *

Было уже поздновато для магазинов, пришлось вернуться в бар. Бармен, скучавший за стойкой — посетителей было мало, — отзывчиво приблизился к Нику.

— Будьте любезны, — сказал Ник отчего-то по-английски и сам удивился, но уже не стал перестраиваться на русский. — Меня неожиданно пригласили в гости, но с пустыми руками неудобно. Положите закуску, бутылку джина и швепс. Вот сто долларов, — Ник протянул бумажку. — Достаточно?

— Да, сэр, — легко согласился бармен. — У нас все фасованное. Вам в пакетик?

— Да.

— Не хотите ли пока чего-нибудь выпить?

— Пожалуй, что-нибудь легкое.

— Мартини?

— Нет, — отчего-то передумал Ник. — Водки русской. Сто грамм.

— Водички налить? — бармен ловко налил водки и придвинул стаканчик Нику.

— Не надо водички.

Бармен скрылся, и Ник, повернувшись спиной к стойке, пригубил по-американски водку. Была она на вкус неприятна и запах имела отвратный. «Так вот почему у нас залпом пьют», — вяло отменил Ник, опрокидывая всю дозу в рот и спеша затянуться сигаретой, чтобы перебить противный вкус.

— Сигареты положить? — спросил, появляясь бармен.

— Нет, не надо, у меня есть.

— Тогда все, — он протянул Нику пакет. — Удачно повеселиться.

Бармен заговорщицки ухмыльнулся, чем в первый момент Ника удивил — чего это он? Но тут же до него дошло: конечно, куда же ему в гости идти, как не к бабе. Поэтому ответил сухо, без улыбки:

— Спасибо.

Таксист запросил вдвое больше, чем тот, который вез утром, но торговаться Ник не стал. Все равно цена была смехотворно мала по американским меркам.

Не прошло и получаса, как он толкнул дверь Паши:

— Можно?

Раздался скрип тележки и в дверях комнаты появился Паша:

— А! Американец! Второй раз за день у меня в гостях. Он разглядывал Ника, который выглядел несколько

растрепанно и был смущен.

— Прощаться пришел, американец, — резюмировал Паша. — Погостил и домой.

— Прощаться, — согласился Ник. — Пустишь?

— Да проходи, — безразлично ответил Паша и отъехал в сторону, давая Нику пройти в кухню.

Ник по-хозяйски перенес с кухонного стола грязную посуду в мойку, стряхнул тряпкой крошки, вывалил из пакета содержимое. Бармен, хоть и сам явно в накладе не остался, жадности не проявил. Была тут и рыбка, и колбаса, и ветчина разных сортов, порезанный и заплавлен-ный в целлофан сыр, баночка оливок, орешки и даже баночка красной икры. И даже кусочек масла. И.даже хлеб. Бутылка джина и бутылка швепса, как просили.

— Расковыривай пока, — попросил Пашу Ник. — А я посуду у тебя помою.

— Ого! — въехал на кухню Паша. — По поводу чего гуляем, тимуровец? Поминки по Сереге?

— Пусть так. Поминки.

Ник мыл посуду, которой было не мало, и чувствовал спиной тяжелый Пашин взгляд.

— Ну, что смотришь? — наконец не оглядываясь спросил Ник, но Паша не ответил.

Закончив с посудой, Ник вытер руки и присел с другого конца стола, на котором так и высилась гора нераспечатанной еды.

— Лень было? — тоже не ласково, кивнув на пакеты, спросил Ник.

— Устал я, американец. И с тобой, чувствую, не отдохну. А это давай сам.

Ник, пожав плечами, стал выкладывать еду на тарелки, поставил рюмки, стаканы, откупорил бутылки. Ему уже казалось, что это второе путешествие к Паше затеял он зря, но тот обладал чем-то, важным для Ника. Серега, к которому он летел через океан от любимой жены, умер. И нужен был кто-то, кому необходимо было объяснить, почему он теперь возвращается. А Паша был Сереге другом. Значит и объяснить все надо ему.

Схема логики тут хромала, Ник это чувствовал, да и Паша не был расположен к всепрощению, скорее, наоборот.

Ник разлил джин и потянулся к Паше чокнуться, но тот быстро отодвинул руку:

— Совсем одичал ты там, тимуровец. На поминках не чокаются. И тосты не произносят.

Выпили молча.

* * *

Бутылка джина была литровой, но пили хоть и быстро, однако как-то вяло. Разговор очевидно не клеился. В тишине и молчании курили одну за другой, пока в кухне не стало сине. Ник полез открывать окно и, когда распахнул, так и остался стоять спиной к облезлым стенам и тусклому свету, вдыхая ночную свежесть. В сквере молоденькие мальчик с девочкой выгуливали собак и пахло как-то особенно. То ли дерево какое-то цвело, то ли еще что, но Ника опять зацепило это утреннее чувство.

— Джим, фу, — негромко покрикивала девушка. Юноша что-то невнятно отвечал и оба смеялись.

Ник повернулся к столу и обнаружил, что Паша здорово и тяжело, как это бывает с большими людьми в мрачном расположении духа, пьян.

Самого Ника тоже слегка вело и в голове тоненько постукивало от выкуренных сигарет.

— Херня, — вдруг громко сказал Паша. Ник подумал, что вот сейчас произойдет тот разговор, за которым он приехал, очень уж веско Паша сказал «херня». Но Паша помолчал и продолжил, глядя на свой стакан:

— Вода горькая, а водка елкой воняет. Вот, значит, что вы там в Америке пьете. Да, это залпом стакан не шибанешь, по чуть-чуть выцеживать надо.

Ник молниеносно подивился параллели со своим сегодняшним ощущением от водки.

— В Америке, Паша, разное пьют. Только меньше, конечно.

— Да оно понятно… Пьют меньше, живут дольше, жрут лучше, сказка! Так я говорю?

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты и сам знаешь, — Паша тяжело навалился на стол, задев рукой вилку, которая со звоном отправилась на пол. — Сам знаешь, корешок, — Паша проводил вилку непонимающим взглядом, но с мысли не соскочил. — Сам знаешь… Потому и притащился сегодня ко мне с этой выпивкой и жрачкой. Только я тебе не священник, грехов не отпускаю. Но вот что я тебе скажу, американец, — Паша хотел еще придвинуться, но ближе было некуда. Ник, почувствовав его усилие, сам наклонился к большому, плохо выбритому, пьяному лицу. — Я Серегу на войне не встречал, он меня от пули не спасал… Но если б я только мог… Если б я в сортир на коляске не ездил, то не жил бы, пока те гады, что Серегу убили, по земле ходят… Но не могу я! Ничего не могу, американец! Я даже совесть себе жрачкой такой закормить не могу…

Паша Ника разозлил. В чем-то он был прав, но все равно было обидно за несправедливость.

— Заткнулся бы ты, — сказал Ник. — Я ведь, знаешь, на войне тоже не обделывался. И в плену тоже. Что ты хочешь, чтобы я как Серега сдох? Здесь-то не война! Вон, люди с собаками гуляют, пиво пьют. Милиция есть тут у вас? Налоги вы зачем платите?

— Милиция, скорая помощь, служба газа… Звоните в любое время… Сука ты, американец. Теперь я ясно вижу, сука ты. И я сука, что за один стол с тобой сел. Все-то вы деньгами мерить умеете. Налоги! Ты хоть сам-то понимаешь, что говоришь? У тебя друга убили, а ты про налоги! Сука и есть.

— Ох, Паша, если бы не ноги твои, получил бы ты у меня и за суку, и за налоги заодно…

— Эх, корешок, если б не мои ноги…

Повисла пауза. Ник плеснул в стаканчики еще джина и намазал Паше бутерброд с толстым слоем масла и красной икрой, ему казалось, что такое трезвит.

— Давай-ка, — они выпили, и Паша стал безразлично уплетать бутерброд, явно не понимая, что у него в руках.

— Пойми ты, — попробовал еще раз объяснить Ник. — Я ведь тоже не могу — у меня жена беременная там, в Америке, дом…

— А Серегина тут. И тоже беременная.

— Это я заметил. Но ты скажи мне, будет лучше, если я тут двух-трех подонков порешу? Больше-то не успею. Положит и меня кто-нибудь, их же много. Или если я жив останусь, жену с ребенком любить буду, о Серегиной вдове всю жизнь заботиться буду? Разве Сереге не так лучше отплатить? Ведь его не вернешь… Да даже если я жив останусь, ведь в тюрьму упекут. А уж чего я в жизни поимел, так это тюрем всяких…

Паша размял «беломорину», нетвердыми пальцами чиркнул спичкой, прикурил.

— Черт с тобой, американец. Вот я тебе говорю: прав ты. Во всем прав. Езжай спокойно к жене.

У Ника несколько отлегло от сердца. Но Паша помолчал и продолжил:

— Только не моя это правда. И не приму я ее никогда. А вообще-то все правильно. И если ты за этим приезжал, то я тебя отпускаю, вали в свою Америку…

— Спасибо, — зачем-то сказал Ник.

— Слушай, — вдруг встрепенулся Паша. — А ты сегодня до кафе-то дошел?

— Дошел.

— И чего тебе там сказали?

— Ничего.

— Ну ты хоть пару окон им выбил, хозяину там профиль начистил или еще что?

— Да нет, к чему это все? Не они же…

Паша покивал головой, но потом как бы про себя заметил:

— Я бы непременно все там разнес. Ну совершенно все. Ну до основания. Эх, ладно, ночь на дворе, ступай. Мне спать пора.

* * *

Когда Ник, слегка пошатываясь, выходил из подъезда, навстречу поднимался тот паренек, что гулял с девушкой и собаками. Они удивленно уставились друг на друга: это был один из тех ребят, что фарцевали в гостинице наградами.

И чувство освобождения, которое Ник мимолетно ощутил, словно сбросив с души непомерный груз, это чувство дало слабину.

Сразу стала видна и грязь на дороге, и такси не ловилось, и за каждым освещенным окном Нику мерещилась всякая гадость.

Он добрался до гостиницы и сразу перезвонил портье:

— Как переоформить авиабилет?

— Я вам сейчас телефон продиктую, но агентство работает только с десяти утра…

Ник записал телефон и. лег спать.

Некоторое время его неприятно покачивало от непривычной дозы алкоголя, но потом поплыли перед глазами образы — то Паша, давящий на рычаги своего загадочного станка, то Таня, безразлично глядящая как бы сквозь него…

«Господи, — подумал Ник. — Ну почему это не сон?»

А это был уже сон.

* * *

Это только так кажется, что больше всего преступлений происходит по ночам. На самом деле каждому преступлению— свое время, а ночь — романтикам.

К дому, где жила Таня, весело подрулила «девятка» цвета «мокрый асфальт», отчего-то считавшегося особенно престижным. Из нее неспеша выгрузились два человека в кожаных куртках и с толстыми золотыми цепочками на бычьих шеях и вошли в подъезд.

Таня никого не ждала. Но последние несколько дней, несмотря на ее просьбы не беспокоиться, к ней часто заходили. То соседки, то подружки, один раз пришли ребята из автопарка, где Сергей работал до того, как устроился на свою последнюю работу. Принесли немного денег. Она отказывалась, но они деньги все равно оставили. Потом еще приходил этот американский друг Сергея.

Но и его она видеть не могла. Все, что напоминало ей Сергея, причиняло нестерпимую боль. Ей как-то хотелось остаться с ним наедине, чтобы никто больше о нем не помнил, чтобы никто не мог ей ничего о нем рассказать, чтобы он полностью

принадлежал ей.

Почти все время, сидя одна в квартире, она методично вспоминала его, каждую черточку, каждый жест, стараясь довести этот образ до полного совершенства. Любое вторжение болезненно отражалось на этой работе.

Телефона у нее не было, поэтому являлись просто так, без предупреждекия. Она покорно открывала дверь и старалась вежливо поговорить, но в квартиру пускала неохотно.

Она как раз готовила чай, когда в дверь очередной раз позвонили. Мельком глянув в окно на сырое туманное утро, Таня подошла к двери, спросила:

— Кто?

И, не дожидаясь ответа, отперла замок, приоткрыв щель на длину цепочки. На площадке стояли два человека с наглыми лицами. Таня обмерла от страха, сразу осознав, кто это и что будет дальше. Она попыталась навалиться на дверь, чтобы вновь захлопнуть ее, но было уже безвозвратно поздно.

Дверь отбросила ее вглубь прихожей, хлипкая цепочка разлетелась на куски, и блатные вошли в квартиру.

Пока один из них снова запирал дверь, второй наклонился к женщине и, гаденько улыбаясь, потрепал ее по щеке:

— Вот и мы, лялечка. Повеселимся?

Таня попыталась вырваться и это ей почти удалось, только бежать все равно было некуда.

* * *

Примерно в это же время Ник проснулся в своем номере. Голова слегка гудела от выпитого вчера, в одном ухе предательски щелкало. Он проснулся позже обычного, да и вообще из-за мучительного перелета, смены часовых поясов и ужасного вчерашнего дня чувствовал он себя разбитым и измочаленным.

За окном была морось дождя, серость утра и приглушенные звуки словно тоже с похмелья проснувшегося через силу города.

Ник, еще лежа, попытался как-то спланировать день. Для начала — как следует привести себя в порядок. Затем— поменять билет на завтра, а лучше на сегодня же. Надо еще зайти к Тане.

Ник понимал, что разговор с ней, если вообще получится, будет тяжелый. Но, распланировав день до встречи с ней, он уже как бы обладал билетом, хорошо себя чувствовал и трудностей не боялся. Сам не отдавая себе в этом отчета, он не боялся трудностей совершенно по-американски. То есть игнорировал их, почитая за очевидное отклонение от нормы. В русской же традиции

трудности как раз и являлись нормой и отсутствие их скорее можно было счесть аномалией.

Знакомый с начальными философскими положениями восточных единоборств, Ник не вполне отчетливо ощущал, что все его пребывание на родине как-то расчленяет его «я» на две, очень мало похожие друг на друга личности. Подсознательно он чувствовал, что здешняя часть его «я» опасна для заокеанской, она разрушительна и чревата потерей равновесия, а потому внутренне

сопротивлялся ей по мере сил.

Сейчас, после вчерашнего разговора с Пашей, она отступила в тень. Мысль о билете и Деб тоже помогала американскому «я» расправиться, почувствовать свою правоту и единственность. Неприятные воспоминания отступали, притворяясь миражами.

Ник, понимая, что с похмельем надо бороться, но ни в коем случае не попадать в ловушку российской традиции, а значит методом американского образа здоровой жизни, резко встал с постели и, превозмогая щелчки в ухе, которые на первых порах захватили всю голову, начал отжиматься и проводить ряд силовых упражнений.

Когда тело покрылось холодным потом, а в глазах стали прыгать веселые малиновые зайчики, веселья которых Ник разделить не мог, он отправился в ванную и, поборовшись какое-то время с допотопным смесителем, начал принимать душ.

Тут действительность неожиданно проявила свою благосклонность: из-за неровного напора горячей воды душ оказался контрастным. Ледяные порывы капель сменялись дымящимся кипятком, что любого другого человека в это хмурое утро вывело бы из себя не раз. Ник же не только постанывал от горячей, но и повизгивал от холодной. И все это из несколько мазохистского удовольствия издевательства над собственным телом. Радость пытки завершилась тем, что все трубы стали вдруг чихать, плеваться и, в конце концов, вода кончилась вся с утробным воем унесясь куда-то в неведомую нутрь водопроводной системы.

К счастью, Ник к этому моменту не только смыл с себя мыло, но и почистил зубы.

Он насухо вытерся приятно жестким местным полотенцем и голый уселся в возу лотоса. Выровнял дыхание, полуприкрыл глаза и попытался «очистить» чакры, как его учил тренер много лет назад. Это у него никогда не получалось, но сам процесс как-то освежал. Ник даже думал иногда, что чакры на самом деле открываются, просто он не знает, что должен при этом чувствовать. Наконец он достиг полного очищения и некоторое время сидел, сосредоточено расслабляясь.

Сделав еще несколько упражнений из йоги, Ник решил, что с утренними процедурами окончено. Он натянул майку, джинсы, сделал два-три выпада в бое с тенью и решил приготовить себе чай.

Ну, кое-что о России он все-таки помнил и специальное приспособление (чашку с крышкой и проводом) с собой на всякий случай взял. Правда, только сегодня у него появилось время относительного досуга, чтобы порадовать себя собственной предусмотрительностью.

* * *

Пока Зяма, деловито насвистывая себе под нос и разбираясь в проводах, пытался подключить неведомой марки магнитофон в периоде полураспада, Петро, увидев, что полуживая от ужаса Таня косо глянула в сторону окна, прытко подскочил к ней и, стоило ей только дернуться, схватил ее за волосы, натренированно выкинув другой рукой лезвие опасной бритвы, холодно блеснувшей в полумраке дождливого утра.

— Спокойно, спокойно, лялечка! Дядя не обидит. Ты нам сейчас скоренько все расскажешь и разбежимся по делам, — чуть шепелявя засипел он Тане в ухо.

Тут в магнитофоне что-то заскрипело и раздались растянутые звуки, идентифицировать которые как какую-то определенную музыку не удавалось. Но Зяма не столько стремился удовлетворить свои скромные меломанские потребности, сколько просто создать шум, за которым не будет слышно возни. А он предполагал по опыту, что возни будет предостаточно.

Когда фокус с магнитофоном удался, Зяма повернулся к Тане и своему дружку с видом Тарзана. И, для убедительности образа, глумясь, постучал себя кулаками в выпяченную грудь:

— Ох-ох-ох! Тяжелы труды праведные!

Словно на колесах, изогнув ноги, он подвалил к поджавшей ноги Тане и без всякого интереса запустил ей лапу под распахнувшийся халатик. Таня почувствовала, как его противная рука грубо хватает ее за низ живота и, проникнув в трусы подергивает за короткие волосы..

— Как там? — спросил Петро.

— Холодно пока, — подмигнув Тане, ответил Зяма. — Но ничего, глядишь, разогреем.

Оба добродушно рассмеялись.

— Ну, пока мы вопросы не задаем, ротик давай завяжем, — Петро потянулся к шарахнувшейся Тане и туго стянул ей рот подвернувшимися колготками. Те растянули губы и втиснулись между зубов, заткнув сплюще-ным языком горло. Узел больно давил на шею. Таня спазматически втянула носом воздух и лихорадочно прыгающие в ее голове мысли выстроились в дурацкую цепочку: хорошо, что колготки старые, в двух местах поехали уже, не жалко; может удастся уговорить этих ублюдков, они кажется не злые; если будут насиловать, сопротивляться не стану, мне тужиться нельзя; зачем они здесь? Эх, Сережа, на руках меня носил, а вот теперь, когда так нужен, взял да и дал себя убить…

Самое страшное для самой Тани был не только этот явно ненормальный ход мыслей, но эти двое. Они действительно не производили впечатления злых. Что-то даже балагурили друг с другом. Связав ей руки и ноги проводами, которые оторвали от телевизора и торшера, вышли на кухню, стали копаться в холодильнике, видимо что-то ели.

Таня вспомнила, что с поминок осталась полупустая бутылка водки, понадеялась было, что напьются, но сразу отогнала эту мысль. Куда им бутылка!

Надо было позвать на помощь, как-то привлечь внимание… Пока они пьют, надо бы доползти до окна и выбить его чем-нибудь.

Руки ей спутали за спиной, захлестнули петлю на всякий случай и за связанные ноги. Таким образом стреноженная, Таня могла двигаться только ползком, по сантиметру приближаясь к балконной двери. Она ее закрыла за минуту до того, как позвонили в дверь и как же себя ругала теперь за это!

Жесткий половик царапал щеку. Таня, превозмогая боль в запястьях и ногах, извиваясь всем телом и, стараясь быть спокойной, ползла, отвоевывая у своей крошечной квартирки сантиметр за сантиметром.

«Зачем они здесь? — вдруг промелькнуло в голове. — Что им надо? Какие вопросы собираются задавать? Господи, я же ничего не знаю! Я не смогу ответить!»

Эта совершенно детская, школьная мысль, абсолютно сковала ее волю. Она почти почувствовала себя у доски, и невыученный урок метался в ее голове, как рой злых вопросительных знаков.

«Не думай ни о чем! — приказала себе Таня. — Просто ползи и все.»

Она, стараясь не стонать и вообще не издавать никаких звуков, вытянулась и, перенеся центр тяжести на плечо, отчего больно расплющилась об пол грудь в неудобном бюстгальтере, подтянула к животу колени.

Она прислушивалась к голосам с кухни. Те о чем-то спорили, но смысла уловить она не могла, понимала только, что речь идет совершенно не о ней. Кто-то кому-то был должен, кто-то долг выбивал, но, получив деньги, хозяину решил не отдавать и тогда из выбивших предложили выбить кому-то из знакомых этих двух, но те, подонки… И так далее.

Наконец перед ее лицом замаячила занавеска. Она с трудом различала ее сквозь пот, слепивший ресницы. И тут стало ясно, что встать, а тем более чем-нибудь выбить окно, она просто не сможет: тело уже не слушалось.

Несколько секунд она лежала неподвижно, со свистом дыша и апатично рассматривая пыль, что скопилась под батареей. Из ее положения вся квартира выглядела нереально, она никогда не видела ее с такого ракурса… Нереальны были и голоса на кухне. Вообще — все. Появилась предательская мысль, что все происходящее чепуха, сон, бред, через секунду он кончится и можно будет продолжить отполаскивать белье.

Как это ни странно, но именно мысль о белье, которое, кстати, замочено было еще при жизни Сергея, и теперь, вероятнее всего, безнадежно протухло, вернула Тане ощущение реальности. Реальности бреда.

«Они меня убьют, — вдруг очень ясно поняла она. — Они просто решили меня убить, но сначала станут мучить и унижать. Скорее бы убили и вся эта гадость закончилась. Ребенок? Я не хочу, чтобы он жил вот в этом бреду, когда на собственную комнату смотришь снизу».

Магнитофон все еще продолжал что-то нечленораздельно шепелявить и тянуть пленку, но тут неведомое сочетание поломок неожиданно продемонстрировало вполне сносный отрывок музыкальной фразы. Таня, не смогла бы определить песню, но узнала «Beatels».

Она без сентиментальной приязни относилась к музыке вообще и к этим ребятам тоже; но ее вдруг потрясла сама возможность гармонии в этой жизни. И тогда она все-таки попыталась встать.

* * *

Ник, покрутив в руках вилку от походной чаеварки и сравнив ее с розеткой, понял, что рано радовался. Вилка к розетке не подходила никак.

Он решил махнуть рукой на чай, но передумал и вооружась ножом, принялся отрезать вначале вилку от приборчика, а затем разбирать вилку от телевизора. Не прошло и пятнадцати минут, как все было готово, но тут выяснилось, что вода в кранах пропала безвозвратно.

За время жизни в Америке Ник пристрастился к ароматизированным «пиквикским» чаям. И сейчас он уже ощущал, с каким удовольствием глотнул бы горячего «мангового».

Вот лежал пакетик «мангового» чая. Рядом стояла чаеварка. Воды предательски не было.

Можно было бы обратиться с просьбой к коридорной, но это как-то внутренне оскорбляло его. Ник огляделся по сторонам в поисках возможно спрятавшейся воды. Но той либо действительно нигде не было, либо удалось спрятаться хорошо.

Ник заглянул в ванную еще раз. Кран поражал своей безжизненностью, но на этот раз воде скрыться не удалось. Ник услышал, как гулко капнула где-то капля.

«В бачке!» — осенило его. Он забыл про эти старые типы сантехники. Не будучи брезгливым без повода, Ник черпанул оттуда и, довольный, вернулся в комнату.

Через минуту воздух наполнился ароматами и Ник, положив в чашку три кусочка сахара (он любил настоящий сахар), с наслаждением глотнул.

«Сбываются мечты!» — подумал он по-русски.

* * *

Петро и Зяма не торопились. Они довольно часто занимались подобными делами. Смысл сводился к тому, чтобы запугать, запугать жертву до смерти. Но именно запугать. Жертва могла остаться без глаза, с переломанными конечностями, но непременно живой. В нестрогой иерархии все-таки была своя специализация: Зяма и Петро не были киллерами. Во всяком случае, сейчас.

По опыту они знали, что жертву беспомощное, ожидание боли выматывает едва ли не больше, чем сама боль. Это потом, когда они начнут избивать и мучить, перерывы будут жертвой восприниматься как передышка. А сейчас нет.

Поэтому спешить было некуда. Они тщательно Обследовали холодильник и, найдя водку, решили перекусить «чем Бог послал».

Они были похожи, как близнецы: одинаковые мысли, одинаковые реакции, одинаковая одежда. Кто станет их следующей жертвой, им было глубоко безразлично, тем более, что ни тот, ни другой не испытывали никакой тяги к противоположному полу. Совместная лагерная отсидка превратила их в гомосексуальную пару и сексуальная сторона любого насилия могла заинтересовать их только с точки зрения как раз насилия, то есть причинения возможно более сильной боли.

— Я ему говорю, — рассказывал захмелевший Зяма. — Ты что, совсем рехнулся? Прогнил насквозь? А он мне — фильтруй базар! Да если бы за ним никого не было, я бы ему зенки выдавил…

— Не, его трогать нельзя…

Тут в комнате что-то упало, и бандиты, разом насторожившись, рванулись туда.

Тане почти все удалось. Она уже стояла на коленях около окна и видела двор, воробьев, весело прыгавших на перилах балкона, каких-то людей, свободно шагавших по своим делам где-то внизу.

Все это было за стеклом, и от осознания того, насколько далеко она находится от этой жизни, Таня чуть не заплакала. Она попыталась привстать повыше и пихнула плечом некстати лежавший на подоконнике журнал.

С предательским шорохом он пополз к краю, и Таня беспомощно смотрела, как он ползет. И ясно было, что это был не единственный шанс, но воспользоваться им не удалось. Журнал рухнул с неожиданным шумом и моментально разговоры на кухне смолкли. Таня не хотела поворачиваться. Она смотрела на воробьев и чувствовала, слышала, как бандиты вбежали в комнату и бросились к ней.

* * *

Ник расположился у телефона и стал набирать номер, который он вчера получил. Прежде, чем выходить, он хотел закончить все дела, то есть перезаказать билет.

Телефон был занят, причем сам характер гудочков не вселял никаких иллюзий: гудочки были усталые. Ник набирал и набирал номер, и только знание азов восточной философии не позволяло ему швырнуть аппарат об стену.

Проведя у телефона сорок неинтересных минут, Ник отчаялся. Бросив трубку, он просмотрел рекламки, что были разложены на столе, и к своему удивлению обнаружил адрес агентства «Аэрофлота», которое, как выяснилось, было расположено в соседнем здании.

«Зайду по пути», — решил Ник и стал одеваться к выходу.

Ему хотелось одеться получше: Таня должна была понимать, что он человек если не богатый, то все-таки состоятельный и ему не так сложно помогать вдове своего друга в цивилизованной, то есть в финансовой форме. Ник осмотрел содержимое своей сумки и остановил выбор на костюме. Он не хотел его брать, но Дсб настояла, считая, что на всякий случай в путешествии надо иметь хотя бы один приличный наряд — вдруг придется «иметь официальную встречу». Ник опять думал по-русски и очевидный галлицизм переведенной фразы его повеселил.

Пока он прикидывал, какой галстук будет лучше сочетаться с кремовой рубашкой и бежевым костюмом, в ванной комнате раздалось что-то вроде маленького взрыва и послышался звук низвергающейся из крана воды.

«Кран забыл закрыть! Хорошо, что воду при мне дали, а то залил бы тут все…»

Ник пошел закрывать кран, из которого сначала шла густая ржавчина, а потом ничего, просветлело. Посмотрев попутно на себя в зеркало, он решил, что неплохо было бы побриться.

Идея его увлекла. Он достал принадлежности и приступил к священнодействию. Смочил лицо водой, из специального спрея выпустил горку пены на ладонь и любовно разместил ее на лице. Взял блистающий никелем станок, выставил «угол атаки» и провел первую полосу по щеке. Процесс ему явно нравился. В зеркале были хорошо видны выбритые места, такие нежные, гладкие, с приличным небольшим загаром.

Когда он смывал станок под струей воды, в пене мелькали черные катышки обритой щетины, как бы демонстрирующие, от какой колючей грязи он избавился.

Набело пройдясь станком по сложным местам, Ник сполоснул лицо водой и, вылив на ладонь немного одеколона, с удовольствием смочил им горящую кожу. Чтобы придать коже бодрости, он довольно сильно похлопал себя по щекам, оценивающе глянул в зеркало и остался доволен.

* * *

—Ползи, ползи, сука! На место! — блатные били Таню ногами, норовя угадать побольнее. Все ее тело содрогалось от боли, рот наполнялся соленой от крови слюной. Все, что она видела сквозь набухшие веки, был каждый раз то кусок паркета, то сбитый половичок. Удары сыпались со всех сторон и уже через несколько минут она перестала контролировать ситуацию и оставила обреченную идею увернуться как-то так, чтобы было менее больно, или, по крайней мере, чтобы не изувечили до состояния вечной калеки.

Ее гнали на то место, где оставили, когда ушли пить водку. Пьяные, они ни тишины, ни осторожности соблюдать не собирались.

— В окошко решила поглядеть! — вдруг весело расхохотался Петро. — Ты врубись — в окошко поглядеть!

Эта информация развеселила и Зяму:

— Не, точно, погоду проверяла, да? Не, ну дает! Они оставили Таню в покое только на мгновение и та

обессилено распласталась на полу. Заметив это, Зяма наклонился к ней и приподняв ее голову за спутанные и растянувшие губы колготки, чуть только не ласково сказал:

— Девочкам, — он чуть встряхнул ее голову, чтобы добиться осмысленного выражения глаз. — Девочкам может быть и очень хорошо и очень плохо… Ты же хорошая девочка? Ты же не хочешь, чтобы было больно? Правда? Так кому ты про «Зодиак» настучала?..

И он с силой толкнул ее на пол. Таня застонала, чем вызвала смешок Петро:

— Смотри-ка, ей не нравится! Ну дает, а? Такие два парня в гости пришли, а она не рада, понимаешь? В окно смотрит, да?..

Зяма тоже хихикнул, но быстро посерьезнел и достал из кармана опасную бритву:

— Отвечай, сука, — он поводил бритвой у нее перед глазами, чтобы она оценила этот холодный безразличный блеск. — Или я тебя, мартышка, сейчас побрею… А знаешь как? Все к этакой матери посбриваю, и ушки, и носик, и глазки…

Таня забилась, пытаясь отодвинуться от блеска, с ужасом глядя на приближающуюся к лицу бритву.

— Отвечай, сучонка!..

Таня замычала, чем вызвала очередной приступ веселья Петро:

— Она тебе ничего не скажет! — давясь от хохота проговорил он.

— Все скажет, как миленькая… — деловито сопел Зяма, наматав себе на палец прядь Таниных волос и дернув так, что у виска лопнула кожа и потекла кровь.

— Не-а, не скажет, — снова прыснул Петро. — У нее рот завязан!

И он расхохотался уже в полный голос.

— А, черт! — Зяма, порезав Тане щеку, подсунул лезвие бритвы под перекрученные жгутом колготки и рванул вверх. Ткань разрезалась со звонким хрустом и Таня закашлялась, жадно хватая ртом воздух.

— Не надо, — прохрипела она пересохшим ртом и едва ворочая непослушным языком. — Не трогайте меня, я ничего не знаю…

— Знаешь, — с угрозой сказал Зяма. — Отвечай, кто был в кабаке, кто про мужа твоего спрашивал? Кому ты настучала, кому?

И он начал хлестко бить ее по лицу расслабленной ладонью, при каждом ударе рассекая кожу массивным перстнем.

— Ну не бейте, ну я не знаю ничего, — задыхаясь лепетала Таня, но ее все били и били.

* * *

Ник, выходя из гостиницы, остановился у ларечка с цветами. Милая девушка, заметив его, сразу бросила журнал и, улыбаясь, подошла к окошку:

— Какие предпочитаете?

— Вот, выбираю. А что бы вы посоветовали?

— Смотря какой повод, — девушка чуть пококетничала глазами. — Для каждого случая свой стиль.

— Просто в гости. Цветы для хозяйки.

— Я бы порекомендовала гвоздики. Они в меру официальны, а потом это традиционные русские цветы.

— Пожалуй, я все-таки остановлюсь на розах. Вот эти, белые, — Ник коснулся пальцами роз, нежно взял одну за бутон и вытянул немного, отделив от подружек. Чтобы определить свежесть, он, как учила его Деб, прикоснулся у верхним лепесткам губами и ощутил упругую податливость живого цветка.

— Прекрасный выбор. У вас безупречный вкус, — польстив, девушка проворно стала оформлять букет, украшая его обилием ярких завитушек на завязках.

Уже с букетом Ник заглянул в авиакассы. Там клубилась безумная очередь, но в зале для интуристов его встретили три скучающие кассирши.

— Я хотел бы поменять билет на более ранний срок, — обратился к ним Ник.

— Тут только для иностранцев, — холодно заявила ему ближняя кассирша.

— Я и есть иностранец, — Ник улыбнулся и протянул свой билет.

Тетеньки подобрели и начали что-то неимоверно долго извлекать из компьютера. Ник осмотрел помещение, увешанное утверждениями, что нет в мире ничего надежнее «Аэрофлота» и тусклое от неровного света ламп. Одна из них у него за спиной все время загоралась и тухла снова. В этом ритме Нику показалось что-то важным. Барахлящая лампа отчего-то встревожила его.

— Все в порядке, — сказала ему одна из тетенек, возвращая билет. — Вы вылетаете через пять дней в десять часов утра. Рейс номер…

— Отлично, — прервал ее Ник. — Только я хотел бы поменять его на сегодня или на завтра.

Мельком глянув на билет, женщина печально покачала головой.

— Это невозможно, — наконец сказала она. — У вас льготный тариф с фиксированными датами. Вы даже сдать этот билет не можете.

— А доплатить? — Ник расстроился. Он помнил, как сотрудница туристического бюро еще в Америке спрашивала его, какой тариф предпочтительнее и не изменятся ли его планы. Тогда он был уверен, что нет. Но теперь они изменились, а сделать было ничего нельзя, что ему и подтвердили:

— Нет. Если это так важно и вы не можете задержаться здесь, то придется покупать еще один билет за полную стоимость.

— Сколько? — на всякий случай спросил Ник.

— Около двух тысяч долларов, — никуда не заглядывая ответила кассирша.

— Спасибо, до свидания.

Ник взял свой билет и пошел к выходу. Непредвиденная заминка сильно расстроила его, мигающая лампа вызвала раздражение. Он вернулся к гостинице, чтобы взять такси.

* * *

— Давай ее в ванную, — предложил Зяма. Он курил, утомясь непосильным трудом. Петро лениво бил Таню ногой по спине. Та, кажется, уже ничего не чувствовала и никак не реагировала на побои. Она была страшно растерзана, лицо залито кровью.

— Давай, — легко согласился Петро.

Они взвалили безжизненное тело на плечи и отволокли в ванную, где бросили на кафельный пол. Пока ванна наполнялась водой, они снова вышли в прихожую и продолжили курить.

— Вот курва! — в сердцах заметил Зяма, усаживаясь на какую-то сумку. — Может, она и правда нцчего не знает?

— Нам-то что? — философски ответил 1Летро. — Знает, не знает… Наше дело спрашивать. Чего там?

Зяма расстегнул сумку и копался в вещах:

— Шмотки какие-то. — Ну-ка…

Они извлекли ту куртку, которую Ник покупал для Сергея, какие-то рубашки, свитера.

— Слушай, крутые шмотки. Прихватим потом.

Они запихнули вещи обратно, но куртка теперь не помещалась и Петро бросил ее сверху.

От холода кафеля Таня немного пришла в себя. В голове чуточку прояснилось и она поняла хотя бы, о чем ее спрашивали. «Это из-за Ника, — догадалась она. — Что он там натворил? Боже, его теперь тоже убьют, как и меня…»

На нее обрушилась страшная апатия. Ей уже было все равно. Она чувствовал кровь, что струилась по ногам, понимала, что ребенка не уберегла и хотела теперь только одного — чтобы все скорее кончилось.

Через край ванны стала хлестать вода и тут же появились бандиты. Все началось снова, но уже по другой технологии. Они перегибали ее через край и погружали в воду, матерясь выплевывали намокшие окурки. Долго держали постепенно перестающее дергаться тело, но в какой-то одним им, как специалистам, ведомый момент, выдергивали ее, давая глотнуть воздуха.

Заглядывая в полные смертельного ужаса глаза, Зяма, уже выведенный упорством девушки из себя, орал:

— Как его зовут? Кому ты сказала!?

И вдруг, сорвавшись, он со всей силой ударил ее в живот и, подхватив на удар в голову другой рукой, бросил не сопротивляющееся тело на пол.

«Ничего я им не сказала, — пронеслось в голое у Тани. — А теперь уже все», — и она со всего маха ударилась грудью об острый край ванной.

— Ты чего наделал, пидор? — ошарашенно спросил Петро, глядя, как изо рта девушки толчками вытекает густая кровь.

Зяма тоже смотрел на кровь, с трудом переводя дыхание,

— Что ты вылупился, гандон? — уже срываясь на истерику заблажил Петро в голос. — Ты же ее замочил, мудак! Нам Близнецы теперь самим яйца повыкручивают!

— Свал! — решил Зяма. — Живо метемся отсюда…

Они бросились к двери, но Петро, выбегавший последним, все-таки соблазнился и прихватил приглянувшуюся курточку.

* * *

Ник подходил к Таниному дому, когда из двора на нездоровой скорости выскочила «девятка» цвета «мокрый асфальт». Он успел отпрыгнуть с дороги, но грязь из-под колес машины мелкими капельками покрыла его брюки.

— Вот сволочи, — оглянувшись на машину, в сердцах выпалил Ник, и тут же у него в голове оглушительно зазвенело и наступила полная тишина бесконечной сосредоточенности, потому что все вокруг вдруг стало страшным и опасным. Что вызвало эту предельную напряженность, он до поры до времени не знал, но уже действовал, как автомат.

Машина опасна, это было очевидно по тому, как она брала поворот: с визгом шин, не притормозив, вылетев на встречную полосу. Ее надо было бы догнать. Зачем, еще не было понятно, но если бы случайно в руках у Ника вместо букета пышных роз в висюльках оборок был автомат, он не раздумывая начал бы стрелять. Автомата, однако, не было. Бежать? Улица пустынна, других машин мало. А просто так догнать не удастся, «девятка» быстро уходила по колдобистым переулкам. Татьяна! Ник уже знал, что чудовищно опоздал, задержавшись с глупым бритьем и выбором костюма… Он бросил ненужные розы и побежал.

Он бежал по лестнице вверх, когда понял причину, заставившую его напрячься: один из тех парней в машине был в купленной им для Сергея куртке.

Дверь квартиры была заперта на хлипкую защелку. Ник, ни секунды не колеблясь и даже не позвонив «для приличия», отойдя на шаг точно ударил ногой рядом с косяком и дверь с небольшим грохотом распахнулась, ударившись о стену прихожей. Все звуки отдавались в пустом, полутемном и тесном подъезде гулким эхом. Периферийным сознанием он опасался, что шум вызовет беспокойство за его спиной: станут открываться двери, лестницу заполонят старушки… Но ничего подобного не произошло. Подъезд был глух и нем.

Ник шагнул в квартиру.

Она была разбита, мебель перевернута, в прихожей стояла лужа воды, на кухне был виден стол с неубранной посудой. Тут же валялась растерзанная сумка Ника, которую он занес в прошлый раз.

Вид разрухи нисколько Ника не заинтересовал. Ему был совершенно безразличен и упавший телевизор, и разбитое стекло в двери на кухне. Он искал Таню.

При этом он не ходил по квартире. Он стоял неподвижно в позе «кошки» и, чуть прикрыв глаза, настраивал себя на то, что бы почувствовать квартиру целиком, понять, что тут произошло.

Наконец, повинуясь не основанному ни на чем чувству, он плавно подошел к ванной и открыл дверь.

Тело Тани лежало на полу. Но и на этот раз в Нике не прорвалось ничего лишнего. В ванной комнате больше никого не было, поэтому он аккуратно вошел. в нее спиной и, глядя вглубь квартиры — настоящая опасность могла таиться только там или в подъезде, — отведя левую руку назад, нащупал ее шею.

Под его чуткими пальцами ощущалось слабое биение пульса. Ник не был врачом, но слишком много видел в жизни вот таких изувеченых тел, чтобы проявлять преступную сейчас эмоциональность: пока была опасность, эмоции представлялись лишними.

«Она жива», — отметил беспристрастно мозг. Прежде, чем что-то делать, следовало убедиться, что в квартире больше никого нет. Ник встал и так же медленно обошел все помещение.

Никого не обнаружив, он почувствовал, что перестал быть автоматом. Тревога смолкла, нормальные человеческие ощущение вернулись к нему, и тогда все его существо залила волна бессильной ненависти к подонкам, страха за жизнь Тани и паники: он совершенно не знал, что делать.

Надо врача. Ник выскочил, уже не таясь, в подъезд, и начал барабанить в соседнюю дверь, но там долго никто не открывал, Ник спустился на этаж и стал стучать в следующую…

Его подробно расспрашивали, кто он, прежде чем отпереть замок. Ник с трудом сдержался, чтобы не выбить и эту дверь.

— Позвонить, говорите? — спрашивал старушечий голос.

— Откройте, надо «Скорую», немедленно. Вашей соседке плохо…

— Конечно, — не открывая, пел голосок. — Они так шумели с утра, в ванной протекли…

— Вы откроете? — наконец спросил Ник, уже собираясь уходить и искать телефон на улице.

Дверь приоткрылась и старушка с любопытством уставилась на Ника, изучая тщательно. Тут уже терпеть было невмоготу. Он легко отодвинул хозяйку, — та протестующе пискнула, — и прошел в квартиру.

Телефон стоял в прихожей. Ник спеша и не попадая в дырки на диске набрал «911». Зазвучали короткие гудки и только тогда он сообразил, что набирает американский номер. Как ни странно, это напоминание, что он не дома, — или что он дома? Ник не вдавался в рефлексии по этому поводу, — несколько его успокоило. Ошарашенный происходящим, которое не вмещало сознание, американец отступил в тень. Теперь Ник как-то лучше начал ориентироваться.

Более спокойно он набрал «03» и, когда трубку сняли, тоже довольно спокойно начал вызывать врача.

Его удивила длительность процедуры и обилие не нужных на его взгляд вопросов. Впрочем он не вспылил и отвечал сносно. Когда не знал, что ответить, выдумывал ответ из головы — как с возрастом и с фамилией Тани. Он не знал, взяла ли она фамилию Сергея, но назвал ее.

В паузе он повернулся к старушке, что стояла у двери и пытливо вслушивалась в каждое сказанное Ником слово:

— У вас бинты есть? И аммиак. Ну, нашатырь?

Та кивнула и безропотно выдала Нику требуемое. Наконец, услышав, что заказ принят, Ник бросился наверх.

Таня лежала все в той же позе. И опять, пока не пришла «Скорая», паниковать было нельзя. Очень осторожно и медленно Ник перерезал провода, которыми она была спутана. К счастью, ему попались под руку щипчики из маникюрного набора. Ник старался не двигать тело. По опыту он знал, что это может быть опасно — переломы, дополнительные кровотечения…

Каждую секунду он проверял пульс, и когда тот по его мнению слабел, он подносил Тане к носу ватку с нашатырем. Средство почти бессмысленное, но выбирать не приходилось.

Освободив тело, он слегка повернул Тане голову, чтобы та не захлебнулась кровью, и осмотрел раны.

Глубоких не было, поэтому бинт почти не пригодился. Ее не стремились убить, это Ник сразу понял. Ее били и пытали. С ужасом он заметил на груди и животе следы от ожогов сигаретами.

Когда-то он бы не удивился. Видел и не такое. Наблюдал кастрацию, знал, что такое «тянуть жилы», как выглядит живое тело, лишенное кожи. Но теперь, в этой городской квартире, он не в состоянии был поверить в то, что видел.

Те несколько минут, что прошли до приезда «Скорой» он провел у тела Тани не зря. И, хотя мысли его путались, постепенно родилось осознание, что его опыт не бесполезен. Что там, в Америке, он несколько изменит курс выживания для своей группы. Потому что не застрахован никто. И значит Афганистан (а Афганистан давно перестал быть для него понятием географическим, существуя в сознании как чисто хронологическая область, в чем было что-то метафизическое, чего Ник старался не замечать, — Афганистан это и не территория, и не время) есть повсюду. Где-то больше, где-то меньше. И если ты вдруг оказался в ненужное время в ненужном месте, не исключено, что оказался ты именно в Афганистане. Значит, надо и вести себя соответственно.

Он слышал, как по лестнице не спеша поднимаются санитары, потом помогал им уложить тело Тани на носилки, помогал спустить, прихлопнув за собой дверь квартиры и машинально отметив, что забыл внутри ключи. И как Таня попадет домой, когда выйдет из больницы?

Он страшно устал, мысли были вялые. Как только за дело взялись доктора, на него навалилась мутная серая апатия.

Ник доехал с Таней до больницы и потом долго ждал в неуютном гулком приемном покое рядом с операционной. Часто выходил курить, но мыслей никаких не было. Только когда кончились сигареты и во рту появился противный металлический привкус, Ник понял, что вечереет.

* * *

Он стоял во дворике больницы. Неработающий фонтанчик был окружен скамейками, от него разбегались коротенькие аллейки. Пыльная зелень, больные, прогуливающиеся в чудовищных казенных халатах, — все это навевало такую беспросветную тоску, что Ник чуть было не начал думать о смысле жизни и бренности всего сущего. Обстановку чуточку разрежали молоденькие медсестры, что по временам пунктиром прошивали серость, блестя накрахмаленными халатиками. Одна из них, проходя мимо Ника, обратила на него внимание и состроила глазки, но Ник должным образом не отреагировал. Даже сейчас, какой-то съежившийся и потухший, в помятом и местами попачканном кровью костюме, Ник выглядел довольно сносно.

Похлопав себя по карманам и вспомнив, что сигареты кончились, Ник вернулся в приемный покой. Как выяснилось, вовремя. Из операционной навстречу ему вышел хирург, устало стянув на грудь маску с лица. Не обращая внимания на полный вопросов взгляд Ника, он достал пачку «Примы».

Закурил сам, предложил Нику. Тот с благодарностью вытянул овальную сигаретку без фильтра, забытым, казалось бы, движением зажал губами кончик, чтобы табак не лез в рот, наклонился к огню спички и затянулся. Легкие перехватило крепеньким вонючим дымком. Ник чуть не закашлялся.

— Доктор, — наконец сдавленным голосом спросил Ник. — Ну что, как она?

— Вы муж? — вместо ответа задал вопрос врач.

— Нет, я его друг… Мужа сейчас нет, он… — Ник замялся, не зная что сказать, но доктору это было не интересно. Он затянулся, щуря усталые глаза на заходящее солнце, кивнул кому-то из персонала. Нику начало казаться, что он нарочно тянет время и в голову пришло самое страшное, — что Тани тоже больше нет.

— Она?.. — начал спрашивать он и повесил в конце вопроса отчетливую паузу.

— Нет, — мотнул головой врач. — Она жива. Пока, во всяком случае.

— И каковы шансы?

— Молитесь, если в бога верите. А не верите, просто так надейтесь. Вот и все шансы.

— Она ребенка ждала, — сказал Ник.

— О ребенке придется забыть, — просто сказал доктор. — Боюсь, что если она и выкарабкается, то о детях вообще придется забыть. Впрочем, загадывать нельзя, хоть бы сама выжила..

— Все так плохо? — зачем-то спросил Ник, чем врача вывел из себя.

—. Нет, не так, — ядовито ответил он. — Все еще хуже. Тех, кто это сделал, нужно казнить на площади. И не просто голову отрубить или повесить. Я бы предложил пилить их на части. На много частей. И пила должна быть непременно тупой, потому что острой получится слишком быстро и они не сумеют полностью осознать, что происходит. Да-с… — это финальное «с» как-то задело Ника. — Очень долго и очень медленно, — после паузы добавил хирург. Ник смотрел в его лицо и ему казалось, что тот сейчас представляет эту гипотетическую публичную казнь. Однако в глазах доктора не было злобы. Ник разглядел только внутреннее страдание и понял, что представляет он сейчас вовсе не подонков, которых пилят на части, а изувеченное ими тело молодой женщины.

— И это я вам говорю, как врач, — заметил хирург. — Как представитель самой гуманной профессии на земле…

.— Ее можно увидеть?

— Вы что, с ума сошли? Это совершенно исключено. Но Ник кое-что знал о жизни и смерти. Может быть,

не больше, чем его собеседник, но с другой стороны. Ему необходимо было Таню увидеть. И он знал, что даже если та без сознания, ей необходимо, хоть на секунду, его присутствие.

— Только на секунду, доктор, — засуетился Ник и потерял лицо, начав доставать из кармана деньги.

— Уберите это, — брезгливо поморщился хирург. Но что-то в стремлении Ника показалось ему правильным. — Наденьте халат, там, в ординаторской. Вторая палата справа. На секунду! И не пытайтесь с ней говорить, она иногда приходит в сознание. Если, конечно, не хотите ее добить…

— Спасибо, доктор, —Ник пошел к двери;

— Да, молодой человек, — окликнул его врач. Ник обернулся, вдруг опять ясно ощутив далекую пока опасность. — Скоро милиция прибудет, так что никуда не уходите…

— Конечно, — кивнул Ник и вошел в больничный коридор.

* * *

В сумеречном свете начинающегося летнего вечера Ник сначала не смог даже увидеть Таню за нагромождением капельниц, каких-то приборов, тянущих к ее телу свои провода, в мешанине бинтов…

Наконец он рассмотрел маленькое восковое лицо, почти не выделявшееся на фоне белой подушки.

Ник сдержался и не сразу подошел к ней. В начале он должен был привести в порядок собственные нервы. Он замер у двери и сосредоточился на себе. Все было разлажено: всполохи эмоций, какие-то апатичные провалы в пустоту…

Полузакрыв глаза и соединив перед собой пальцы рук, Ник сконцентрировался на солнечном сплетении и мало-помалу оттуда стало разливаться приятное тепло. Уже через несколько минут Ник чувствовал себя отдохнувшим, сильным и спокойным. Только тогда он подошел к кровати и посмотрел Тане в лицо.

Он подавил в себе ненависть и острое чувство жалости к ней. От него должны были исходить только токи любви и спокойствия, умиротворяющие ее.

Словно почувствовав его присутствие, Таня вдруг приоткрыла не скрытый повязкой глаз. Ник чуть подвинулся к окну и по выражению ее лица понял, что она его узнала.

Запекшиеся губы ее зашевелились, но Нику пришлось наклониться почти вплотную, чтобы услышать прерывистый шепот:

— Хо… Хорошо, что ты… Пришел…

Это было больше похоже даже не на шепот, а на дыхание, в котором с трудом можно было уловить смысл.

— Нужно, чтобы ты… Знал… Я им… Ничего про тебя… Не сказа… Ла…

Ник понимал, что ее просветление мимолетно. Пройдет еще несколько секунд, и она снова погрузится в забытье. Он знал также, что если ему хочется узнать, кто это-сделал, то спрашивать следует именно сейчас. Но еще он знал, что ничего вразумительного Таня сейчас сказать не сможет, а вопрос может вызвать у нее шок — от воспоминания о том, что произошло.

Но самое главное, — и Ник поймал себя на этой мысли, — он до сих пор не был уверен, что действительно хочет знать, кто это сделал. Он еще не осознавал, но отчетливо чувствовал, что это знание нарушит его счастливую жизнь, поставит под угрозу его настоящее и будущее, потому что, узнав, он должен будет решить, лететь ему ближайшим рейсом в Америку, или остаться и что-то предпринимать.

Раньше он бы не раздумывал и спрашивал бы у Тани, даже рискуя навредить ей. Но раньше, до того, как, пройдя все круги ада, он случайно вынырнул в спокойной тихой и солнечной лагуне американской жизни, ему нечего было терять, кроме своей жизни. А дорожить ею было глупо — все та же общага, завод, тоска… Не то теперь. Теперь потери были ощутимее. Снова на последнем месте стояла жизнь, конечно, теперь гораздо более ценная, но кроме нее была Деб, был их ребенок…

Таня собралась с силами и, словно подслушав его мысли, зашептала снова:

— Они… Про тебя… Не знают… — Передохнула мгновение и продолжила:

— Уезжай отсюда скорее… Я прошу тебя… — И с неожиданной силой закончила: — Беги!..

Глаза ее помутнели, и она медленно, все еще глядя на Ника, потеряла сознание.

Дело решило все вместе. То, что Ник и сам хотел бы убежать, и то, что она это чувствовала и сказала об этом. И то чувство, что он попал в «афганистан», который теперь вместо потерянной одновременно с географической привязкой заглавной буквой, обрел кавычки.

Ник понял, что убежать просто не сможет. Да, он подвергнет риску свою жизнь и жизнь близких людей, но если он убежит сейчас, то он разрушит эту жизнь и себя гораздо скорее и без всякой надежды на победу.

Он коснулся пальцами щеки Тани и почувствовал, как его спокойная, уверенная энергия и сила передались ей Такое случилось с ним впервые, и он с удивлением отметил, как слабеет, а на коже выступает холодный пот. Таня же стала дышать ровнее, без всхлипов и, кажется, обморок у нее перешел в сон.

Ник отошел от кровати и прислонился к косяку, переводя дыхание. Утер с лица пот и вдруг услышал обостренным слухом топот в. далеком отсюда приемном покое. Этот топот ни с чем не спутаешь: входили люди в сапогах.

«Не до вас сейчас, ребята, — мельком подумал Ник. — Все равно помощи от вас ждать глупо, а неприятности я и сам найду…»

Он, не снимая халата, вышел в коридор и пошел деловой походкой, словно имел какую-то цель, в другую сторону от приемного покоя. Свернул раз, другой, спустился по какой-то лестнице и очутился перед запертой дверью.

Но останавливаться теперь было глупо. Он осмотрел висячий замок, державшийся на кривеньких дужках, сжал его в кулаке и резко повернул. Ржавые гвозди легко вылезли из рыхлого дерева, и дверь открылась.

Ник вышел в маленький тенистый палисадник, окруженный, однако, довольно внушительной стеной старой кирпичной кладки.

Паниковать не стоило, и бежать так, что бы всем стало заметно, не хотелось, тем более, что у соседнего подъезда грузчики вытаскивали из грузовичка кастрюли с едой для больных.

Ник спокойно повернул за угол, прошел мимо милицейского «газика». Они с водителем безразлично взглянули друг на друга, и беглец оказался на улице.

* * *

У Паши было какое-то замершее лицо, когда Ник закончил свой рассказ. Он ни разу не перебил Ника, не задал ни одного вопроса. Просто сидел и слушал. А лицо его в это время как-то заостривалось и каменело. Пару раз Нику казалось, что он зря все это рассказывает. Глядя на волны бледности, которые одна за другой проступали сквозь апоплексически румяное, мясистое лицо калеки,

Ник надеялся только на то, что того выручит привычка к трагическим известиям. Скорее всего ему немало их пришлось выслушать. Поэтому Ник продолжал рассказ ровным голосом и в конце концов как-то очень прозаически закончил:

— Ну, я и не стал их ждать. Вышел через другую дверь и пришел к тебе.

Некоторое время молчали. Ник закурил и повернулся к окну. В Пашином безмолвии виделось ему и обвинение, и злость на спокойствие, с которым Ник все рассказывал.

— Ну, что ты молчишь? — наконец спросил Ник, все так же отрешенно глядя в окно.

Вместо ответа Паша вдруг как-то страшно завыл и с такой силой ахнул своим немаленьким кулаком по столу, что во все стороны со свистом и звяканьем разлетелись заготовки для кнопок.

На этом он не остановился и повторил свой удар, отчего-то напомнивший Нику виденную когда: то в детстве картину: кран громадным металлическим шаром крушил стену предназначенного под снос дома. Стена тогда рухнула, окутав стройплощадку клубами штукатурной пыли, а сейчас не выдержал стол. Одна из его ножек хрустнула и подломилась.

Ник опасался, что последует третий, завершающий удар. Он понимал, что Пашу надо как-то остановить, но понимал также и то, что Паша в таком состоянии запросто может его покалечить, не по злобе, а как это бывает в России-в сердцах. Под такой удар Нику попадать не хотелось.

К счастью, Паша бить перестал и, увлеченный какой-то идеей, резко покатил к выходу из квартиры.

— Эй, ты куда? — забеспокоился Ник.

— Я сейчас, сиди, — Паша открыл дверь и, неловко толкаясь между нею и косяком, пытался вырулить в подъезд.

— Может, тебе помочь?

— Сиди, сказал, — зарычал Паша и, с трудом преодолев лестницу, выкатился на крыльцо, а с него — в захламленый дворик.

Ник вернулся к окну и с беспокойством наблюдал за Пашинымй передвижениями. «На надо было ему ничего рассказывать, — вдруг

с тоскливой ясностью понял Ник. — Он же не может ничего. Его таким рассказом запросто убить можно. Мир рушится, а он, как в кошмарном сне должен только наблюдать, а вмешаться — никак… Если б он цел был, его бы дадыо тоже убили, не стерпел бы, ввязался, проломил пару черепов, а потом под машину бы угодил… Хотя нет, машина — это слишком по-американски, здесь тачки в цене. Да и не надо никаких несчастных случаев придумывать. Приходи домой, располагайся и убивай кого хочешь…»

Тем временем Паша во дворике подрулил к сарайчику, одному из тех, что сохранились еще в провинции даже около, многоквартирных домов. Зачастую сельские жители, переехав в такие районы с облегчением прощались и с палисадом, и с колодцем, радуясь горячей, хоть и нерегулярно, воде и центральному отоплению, не могли, однако, смириться с отсутствием подсобных помещений и, поскольку в квартире погреб вырыть было никак невозможно, рыли их напротив своих окон. Потом погреб обрастал сарайчиком, по временам деформируясь у кого в голубятню или курятник, а у кого в гараж… У Паши на гараж явно пылу не хватило, да и погребок, по причине увечности, он не пользовался.

Зато погремев связкой ключей, которые по армейской привычке были пристегнуты к поясу длинной цепочкой, он отомкнул внушительный замок, который несколько комично смотрелся на хлипкой дверце, зажег бледный свет и подрулил к стеллажам, где хранились его нехитрые пожитки и припасы. С каким-то остервенением, словно это была не бутыль с мутноватым самогоном, а гранатомет, он взвалил себе на колени внушительную склянку и, матерясь и застревая, задом выехал обратно во двор. Сопя, запер замок и отправился в обратный путь.

Ник ждал его в дверях квартиры и даже попробовал было спуститься, чтобы помочь Паше вкатиться по специальному дощатому настилу, но был сметен калекой в сторону, так что под спиной жалобно взвизгнули жестяные почтовые ящики.

— С дороги, себе помоги…

В этот момент Нику не хотелось возвращаться в эту квартиру. Он помешкал в подъезде. Он чувствовал, как в нем туго, в плотную страшную спираль, закручивается какая-то пружина. Такое же ощущение бывало у него в Афганистане. Не перед атакой, нет — тогда были сосредоточенность и обманчивое спокойствие, — а во время длительных рейдов, когда душманам удавалось сильно потрепать их, когда гибли друзья, он ощущал в себе этот ни с чем не сравнимый завод, словно он уже и не он вовсе, а машинка в руках бездумного малыша, который все крутит и крутит ключик, в надежде, что она будет ехать долго-долго. А на самом деле стальная лента пружины вот сейчас вырвется из пазов, блестящей бесчувственной змеей выстрелит в разные стороны, не жалея ни лица, ни рук…

Ник понимал, что с того момента, как он появился тут, все без исключения заводили его. Чтобы он долго-долго ехал. Точнее — летел. Но перестарались. Пружинка была уже перетянута. Он уже не мог с ней никуда двинуться. Он уже даже дышать ровно не мог.

Он знал, как это опасно — не контролировать себя. Боец должен быть спокоен, потому что бой — это не мускулы, это игра в то, кто первый начнет паниковать. Если хочешь ослабить противника — разозли его. Сильные эмоции близки — от злости до паники один шаг. Ник понимал это и нервничал оттого, что не чувствовал опасности. Нигде. Ему совершенно не было страшно, а именно это говорило о слепоте, внутренней слепоте. Опасность должна была присутствовать. И если ее вовремя не заметить, то к Дэб ему уже больше не вернуться. Подстерегут, выследят и хорошо, если просто убьют, чтоб не отсвечивал.

А как раз вот так, просто, подставляться не хотелось. Просто подставляются дураки, а он все-таки профессионал, элита. Правда, в условиях города своя специфика. Особенно в условиях своего собственного, почти родного города. Тут не засветиться сложнее. Всегда есть опасность наткнуться на кого-нибудь из знакомых, подставиться совершенно случайно.

«Ладно, — решил про себя Ник. — Пока не стоит об этом. Начинать надо с алфавита: буквы узнать. А потом и до грамматики дело дойдет… Всему свое время. И свое место…»

И он вернулся в квартиру к Паше.

Тот громыхал на кухне в поисках подходящей посуды. Хватал рюмку, с сомнением глядел на нее и жахал с размаху об мойку, чтобы уже наверняка разбилась. Так же он разделался с невинным стаканом. Мелкая стеклянная крошка брызнула в стороны, и один из осколков рассек Паше бровь, но он не обратил на это внимания.

Наконец под руку ему попалась алюминиевая кружка. Видимо, понимая, что так просто расправиться с нею не удастся, он с размаху влепил ее в середину стола, подняв трехлитровую бутыль за горлышко мощной лапой, плеснул от души, разлив на полстола дурно пахнущую лужу. Не опуская бутыли, другой рукой взял кружку и бесстрашно вылил ее содержимое в рот. Ник не заметил, чтобы он глотал: самогон исчез в глотке, как в раковине, с легким журчанием.

Уже не ставя кружку на стол, Паша снова наполнил ее до краев и повторил процедуру. После этого глубоко вздохнул, опустил бутыль рядом с колесом инвалидного кресла, чтобы была под рукой, и, не выпуская кружки из рук, косо глянул на Ника:

— Посуду себе подбери.

Ник бесшумно вошел на кухню, подвернувшейся тряпкой вытер с табуретки брызги самогона и сел.

— Мать вашу, — хрипло заскулил Паша. — Как-то косо все… Сначала Серегу стерли, теперь вот Танька… Скользко тут. И рецепты твои тут на хер никому не нужны, американец. Тут таких лекарств в аптеках нету. И баксы свои можешь себе самому в зад засунуть — ни Сереге, ни Таньке они теперь на фиг не сдались. До фени они тут…

— Не скажи, — как-то безразлично ответил Ник, явно думая о чем-то своем. Он и возражать-то не хотел, но совершенно автоматически обиделся на неуважение к деньгам. Он совершенно точно, по-американски, знал им цену и уважал за тот труд, который они обозначали.

Паша же несколько опешил даже от такого слабого возражения. Для него деньги были грязь и рвань. Они настолько ничего не значили в целом, настолько воняли для него беззаконием и подлостью, что даже к своим, заработанным собственным горбом, он относился с презрением и оттенком ненависти.

— Нет, я скажу! — загремел он и хлопнул еще кружку. — Деньги говно! И место им в заднице!

— Ну, — всё также спокойно, по-прежнему думая о своем, заметил Ник, — сходи в сортир, надави мне там тысяч пятнадцать. Тужься, кстати, покруче, мне, скорее всего, зеленые понадобятся. А то, боюсь, кое-какие траты предвидятся…

Ник действительно пока неторопливо размышлял, и по всему выходило, что денег у него в обрез.

Паша и хотел бы возразить по существу, но глаза его заметно поволоклись дымкой и он совершенно не понял, что Ник имел в виду. Поэтому начал возражать просто так, привычно:

— Чего ты дергаешься, американец? Чего не пьешь? Запах забыл… Воняет, правда, погано. Ну да на чистенькую не зарабатываем, да и в очереди со всякой швалью западло стоять. Так что мы-то запах потерпим… Или хочешь чистеньким остаться? — Паша еще плеснул себе самогона и выпил. — Вот чистеньким и уедешь… Из нашей отхожей ямы. А нам тут по-свойски со всякой падалью… На мгновение забывшись, Паша свободной от кружки рукой, сжатой во внушительных размеров кулак, саданул по тому месту, где должна была бы находиться его коленка. Но коленки там не было.

— Господи, — взревел он, ударяясь в истерику, особенно страшную у этого мощного и совершенно пьяного человека. — Господи, если ты есть, ну дай мне ноги! Ну хоть одну дай…

— Тише, успокойся, совсем зарапортовался. Ты еще половину ноги попроси… — потянулся к нему Ник, но Паша его просто не услышал, занятый разговором с Богом:

— Господи! Ну не навсегда, так хоть на день… На час даже! Я за час столько этой плесени своими руками передушу, что в городе дышать легче станет! Как бы я их давил!.. — Паша мечтательно покачал головой из стороны в сторону. — А потом — делай со мной, что хочешь, хоть голову оторви… Только дай ноги…

Паша поник и рука его снова потянулась к бутылке. Но Ник оказался проворнее и вытащил ее из-под стола. Посмотрев на наполовину опустошенную емкость, он встал и убрал ее в шкафчик. Паша с удивлением, которое с трудом пробивалось сквозь мутноту глаз, посмотрел на самоуправство гостя и несогласно замотал головой, делая рукой приглашающие жесты бутылке, а Нику грозя попутно пальцем: дескать, у нас с ней свои отношения и ты держись в стороне.

Но тот сделал вид, что не понимает:

— Слушай, у тебя есть во что переодеться?

Голос его, необыкновенно будничный, даже немного Пашу протрезвил:

— Ну, — ответил он. — Там, в шкафу. Только великовато тебе все будет. Если только на верхней полке, там мое довоенное лежит… А ты чего задумал-то?

— Да не суетись, — все так же буднично ответил Ник. — Потом расскажу.

Он прошел в комнату и открыл шкаф. На верхней полке, до которой Паша сам дотянуться не мог, действительно лежали кулем не слишком чистые вещи. Ник вытряхнул их на продавленный диван и подивился: он их помнил! Вот эти приуженные от руки псевдо-джинсы из магазина «Рабочая одежда», вельветовые штаны болотного цвета с отворотами, приталенные рубашки в полоску… Все это он и сам носил «до войны». Нашелся и синтетический свитерок из «лапши», и курточка из тонкого брезента с нашивкой на рукаве «КСП-77».

Он быстро стянул с себя костюм, рубашку, напялил пашины обноски и с сомнением посмотрел на аккуратные, серой замши ботинки.

— Извини, — заметил его взгляд Паша, который наблюдал за переодеванием из приоткрытой двери. — С обувью напряженка. Я всю старую выкинул в сердцах, как домой пришел. А новая не понадобилась.

— Ладно, сойдет, — бросил Ник и подпрыгнул несколько раз на месте. В своих ботинках было даже надежнее. Он подпрыгнул еще раз, потуже затянул на брюках ремень, попробовал, свободно ли двигаются руки. Все было в порядке. Он накинул сверху куртку и погляделся в мутноватое зеркало.

И не узнал себя. Он отвык видеть себя таким. Из зеркала глядел подросток из бедной семьи, щуплый, тоненький, с недоверчивым и настороженным взглядом.

— Надо же! — удивился преображению Паша. — А ты, американец, так к себе в гостиницу хрен пройдешь. Менты повяжут за то, что у иностранца паспорт стырил. '

— А я не в гостиницу, — ответил Ник. — Я так, пройдусь немного и вернусь. Мне, Паша, знаешь, действительно позарез надо вернуться.

И он направился к двери.

— А ты куда собрался-то? — подозрительно спросил Паша.

— Скоро буду, — коротко бросил Ник от двери.

— Но ты хоть знаешь, что делаешь? — крикнул ему вдогонку Паша.

— Знаю, мужик, знаю.

И за ним хлопнула дверь подъезда.

— Что ж, —философски заметил калека, воюя со стенами в узком коридоре — те все норовили пихнуть его в бок, — вольному воля… Спасенному — рай. А у нас за недостатком конечностей избыток энтузиазма…

Он достал из шкафчика бутылку и опять плеснул себе в кружке:

— Эх, Танька, Танька…

Теранул себя по носу кулачищем и выпил, уставившись пустыми глазами в темное, не завешенное шторой окно.

А потом плеснул еще и с некоторой залихватской гордостью выпил со смаком, но не с обреченностью, как раньше, а словно светлея лицом:

— Ну, наши пошли. Хоть и американцы.

Он мечтательно осмотрелся, но так и не увидел своей кухни. Виделось ему ночное южное небо с неправдоподобно большими звездами, сопение соратников да топанье сапог по грунтовой дороге.

Сам он служил в пехоте. Там предпочтение отдавали силе, в чести были украинцы из сел — здоровые, как вертолеты, и доверчивые, как дети. Их любили, но гибли они вперед всех.

— Эх, жаль, тонковат… Скулу, конечно, с замаха не своротит, но их там другому учили… Давай, родной. Не подведи…

* * *

Ник добрался до освещенных улиц на автобусе. Талончиков у него не было, да и сколько вообще стоит сейчас проезд он не знал. Но теперь он не был лояльным американцем, и езда без билета совершенно не волновала его. Скорее, наоборот. Он чувствовал, что ему необходимо сейчас что-то еще, чтобы дожать, дозакрутить стальную ленту внутри.

Скандал с контролером пришелся бы как раз кстати, но контролера не попалось. Просто так скандалить было глупо и некрасиво. Поэтому он ехал мирно. Только редкие пассажиры его отчего-то сторонились.

Ник глянул на часы. Было около одиннадцати вечера и к кафе направляться было рановато. Сосало под ложечкой и, на счастье, Ник вспомнил пельменную, что работала до полуночи, поскольку располагалась в промзоне.

Там он когда-то работал и соваться в опасный и чреватый случайными встречами район было не очень правильно, но возобладала какая-то неясная лихость. Решил сходить, грим через желудок до нужного блеска довести — и пошел.

Стоило ему свернуть с центральной улицы, как пропал свет, Под ноги стали бросаться неожиданные лужи, у какого-то загадочного продмага клубилась очередь за водкой, которую пытались сдержать три мордатых милиционера. Около двери с крылечком в три ступеньки давка была совершенно невозможная, но народ сзади поджимал и впереди сдавленно пищали. Счастливцы продирались через заслон жаждущих с выражением последнего остервенения на лице, их затирали так же, как остальных, но они ползли вдоль очереди, словно мухи, попавшие в мед — целеустремленно и обреченно.

Ник несколько опешил от зрелища, но потом очень быстро пришло воспоминание о магазине «три ступеньки», славящемся тем, что работает до одиннадцати. Это был алкогольный филиал центрального универмага, и все, кто оказался без сигарет или без алкоголя, стремились сюда еще, в позапрото время. Когда-то и самого Ника гоняли сюда старшие товарищи по цеху, в котором он вытачивал что-то, не совсем ему сейчас понятное, но, видимо, очень для чего-то нужное. О заводе воспоминания были смутны, отрывочны. Какие-то авралы, пена на губах бригадира по поводу плана, бесконечные пьянки в общежитии. Меньше двух лет он отдал той заводской проходной и сейчас мог только поблагодарить армию за то, что выдернула его из коллектива, как морковку выдергивают из грядки… В противном случае, неизвестно, может и он сейчас бы давился в этой вот толпе, не обращая внимания на…

На кого? Ник сам не знал, кто он в эту секунду. То ли американец, то ли просто так по делам вышел из грязноватой пашкиной квартиры…

Чувство гадливости, на мгновение завладевшее Ником, внезапно уступило состраданию: люди мучались! Нечесаные, грязные, дурно пахнущие люди старались что-то купить в последний момент, но им было в этом отказано. Магазин трагически закрывался…

В Америке все подобные гастрономы и магазины закрываются гораздо раньше, и после шести или семи вечера купить выпивку совершенно невозможно, но ни разу Нику не приходилось наблюдать такого накала страстей. Почему? Или потому, что работали бары, где ты мог заказать все, что хочешь, и сидеть хоть до утра, либо потому, что не было этой страстной жажды?

Он, стараясь не глядеть на беснующуюся очередь, прошел вдоль по переулку и вышел на перекресток, где, как он помнил, и располагалась пельменная.

Воспоминания о ней, сохранившиеся с довоенных времен, вызвали в нем, незнакомце и иностранце, случайно коснувшемся давно забытой жизни, приступ фальшивой тошноты. Особенно тут роль сыграл запах.

Стоило выйти на маленькую темную площадь, как в нос ударял чудовищный микс из вони дрянных блинов, блевотины и мочи, причем все три запаха вовсе не были аберрацией и обозначали именно то, чем казались.

Смиряя желудок, Ник спустился в полуподвальное помещение с несколькими рядами мраморных столиков на высоких металлических ногах, которые составляли интерьер заведения.

В глубине шла стойка, и Ник мимоходом подивился параллельности мышления: если ты берешь у стойки — то дешевле, а если у столика, то есть через официанта — дороже. А если все экономят, то образуется бесконечная стойка — те же столики, круглые и грязные. А официантов не надо. И бармен один, как всегда, только к нему очередь. Странно, право… Да и не бармен это был, а

что-то среднего пола.

Ник законопослушно встал в очередь и стал ждать благ общественного питания. Какая-то деваха, что проклюнулась при ближайшем рассмотрении сквозь средний пол, в давно немытом халате формировала порции пельменей, поливая их, в зависимости от предпочтений заказчиков то маслом, то сметаной.

Ник посмотрел, пока двигался в очереди, и на то, и на другое. Но в конце концов остановился на сметане: та была откровенно бела, в то время как масло обладало подозрительно желтым цветом со светлым налетом накипи.

В порции было около пяти пельменей. Некоторым доставалось четыре, но никому — шесть. Обделенные не устраивали сцен. Мирно брали свои тарелки и двигались к кассе.

Ник понял, что четыре жидких пельменя положения не спасут и, подойдя к девахе, выдавил:

— Две порции со сметаной.

Та, ничего не ответив, метнула на тарелку пару шумовок и Ник, привыкший к точности, быстро посчитал — семь штук.

Потом эта пища была обильно полита сметаной, отчего истинное количество пельменей потеряло смысл.

Ник хоть и ощущал готовность скандалить, но с завидной ясностью понял, что тут для этого не место. Сзади подпирала очередь из ночной смены и в любом случае она окажется на стороне девахи: скандал только ее замедлит.

Внутренне попинав себя за прожорство, Ник без слов поставил на поднос тарелку, положил туда же хлеба и продвинулся к кассе.

Там сидела неопределенных лет старушка, вполне способная оказаться ровесницей Ника. Она бойко набивала что-то на счетах, потом нажимала кнопки на кассовом аппарате и, оторвав чек своими промасленными пальцами, тут же комкала его, чтобы не давать заказчику, да и бросала куда-то под себя.

— Компот? — строго спросила она у Ника, когда подошла его очередь.

— Нет, спасибо, — и Ник стал рыться в карманах, с ужасом понимая, что русских денег у него совсем немного. — Сколько?

— А то ты не знаешь! — рассердилась старушка. — Порция да два хлеба! Пятнадцать семьдесят!

Ник, проникшись всегдашним ужасом детдомовца перед раздающей начал лихорадочно искать деньги, про себя отметив, что старушенция посчитала ему не две, а одну порцию.

Ник выгреб из карманов несколько рублевых бумажек, одну пятеру. На этом праздник кончился. До полной расплаты не хватало двух рублей. И их не только не хватало абстрактно, их не было конкретно.

— Мамаш, — обратился к кассирше Ник. — Долларами возьмешь?

— Чем? — искренно возмутилась кассирша. — А ну ступай отсюда, нехалявый! Чтоб духу твоего не было! Потом отдашь…

И, обратившись к очереди с визгливой веселостью объявила:

— Долларами, говорит! Совсем народ опился!..

Очередь одобрительно захихикала.

Ник поспешил взять свою тарелку и без чека, — что на его взгляд было довольно странно, — метнулся к свободному столику. Странно было и то, что ему простили недоданные два рубля. Например поверили взаймы. На своей улице он мог запросто взять что угодно в кредит — все владельцы магазинов давно знали его в лицо. Но человека незнакомого погнали бы без обсуждений. А тут — вот, на тебе…

Ник расположил на столике тарелку, алюминиевую вилку, хлеб…

…Но есть начать не мог.

* * *

Пельмени. Вот такие, ужасные, страшные, противные. С какого-то момента воспитанный на американской пище, Ник понимал, что такая еда — сущий вред. Однако ни от одного «мак-дональдса» у него не выделялась такая слюна. Он понимал, что пельмени неправильные. Готовить их надо всей семьей да из разных сортов мяса, да чтобы бульон был, но вот эти ошметки на его тарелке неожиданно вызвали чудовищный приток желудочного сока. Причем, как он догадывался, совершенно необоснованный.

Помнил Ник эти пельмени после смены. Их гадостную сытность и фальшивый вкус. И он хотел их страстно, как пропуска в минувшее. И вместе с тем понимал: не пельмени это, отрава.

Тут как на грех выскочила практически из-под стола судомойка:

— Водочки, милок? — задушевно спросила она… «Конечно, водочки, — вяло отметил мозг Ника. — Без

водочки этого не съесть», — и он начал копаться опять в карманах, и вот неожиданность! — нашел целую пятерку. Одной бумажкой.

— Давай, — довольно нелюбезно протянул он банкноту посудомойке.

Та, подивившись щедрости, — такое только в день зарплаты бывало, — немедленно сделалась суетлива и благожелательна:

— Неужели поллитра один выпьешь?

— Что не выпью, оставлю, — философски заметил Ник, чем старуху насторожил. Она ничего не сказала, но Ник эту настороженость сразу отметил: нельзя было так говорить. Тут не принято оставлять спиртное, это подозрительно. И он запоздало улыбнулся посудомойке, как бы превращая сказанное в шутку.

Та неуверенно улыбнулась в ответ:

— Компотика? — участливо спросила она.

— Давай, — заупокойно ответил Ник.

Пить-то не следовало, это он понимал отчетливо. И так все наперекосяк. Но злые пельмени сразили его наповал. Конечно, надо выпить водки. Все от этого проясняется…

Старушенция тем временем выставила ему на стол бутылку из-под кефира или молока с прозрачной и неприятной даже на взгляд жидкостью. А потом, словно в сказке, — стакан компота из сухофруктов.

— Угощайтесь! — и была такова, не убрав со столика Ника грязную посуду предыдущих пассажиров.

Ник так и подумал «пассажиров», хотя не смог бы сказать, почему в этой пельменной все казались ему именно пассажирами и куда они ехали. Видя, как это делают остальные, Ник отпил половину стакана компота, заложил в рот дурно пахнущие пельмени

(две штуки) и, плеснув в стакан водки грамм на семьдесят, запил.

На удивление получилось хорошо. Ник подумал мгновенье и повторил.

Тут как раз и пельмени кончились. Мало того, открылся ему смысл посещения этого заведения: был он американец, а теперь совершенно здешний. Тутошний. И значит все ему не просто «до фени», а до самых печенок.

Маленькое дельце есть.

И дельце это надо сегодня закончить.

Пельмени в желудке бунтовали слегка, но Ник им цыкнул, и они угомонились. Нику казалось, что он уже много лет не ел ничего такого же вкусного, как вот эти гадкие пельмени с водкой.

«Приеду домой, — невнятно в голове проплыла мысль. — Домой приеду, Дебору научу пельмени делать. И помогать ей стану. Сидим, понимаешь, вечером, и пельмени лепим… Сказка!»

* * *

Ник шел к кафе, где работал Серега, и понимал, что его немного водит из стороны в сторону. Но пружина его к этому моменту свернулась в такую тугую петлю, что хоть Ник и не ручался за исход дела, но точно знал, что человек пять или семь на его пути — это как воздух. Пройдет и не оглянется.

Так и получилось.

Впрочем, чистый профессионализм не подвел. Прежде чем подойти к дверям, Ник обошел здание вокруг, обнаружил заднюю дверь заведения, проверил, хороши ли там замки. Заодно осмотрел двор, выбрав маршрут на случай бегства. Вправо было смываться короче, но влево шел приятный дворик с невысокими, но в темноте подходящими заборчиками. В случае чего, уходить надо было туда. Ник на всякий случай прошелся под окнами, щелкнул по стеклу, чтобы проверить, не пуленепробиваемые ли. Все было в порядке.

У дверей как раз курил один из охранников, с которыми Ник познакомился накануне. Тот на удивление Ника признал и вразвалочку двинулся вперед по тротуару:

— Э! Але! Малыш! Тебе же говорили… — Это была просто поза: в Нике ничто не предсказывало в этот момент, что он идет именно в кафе. Он просто шел по улице.

Но охранник сам вышел навстречу, отойдя от стеклянных дверей. Ему так и так пришлось бы пострадать, но то, что он отошел от дверей сыграло Нику на руку: изнутри никто ничего не видел.

Ник словно взмахнул воображаемой шляпой в сторону лица охранника, тот инстинктивно поднял руки, не ожидая ничего серьезного от этого щуплого мальчика и получил сокрушительный удар локтем в солнечное сплетение.

На освещенной центральной улице было довольно много народу в этот поздний час, но никто не закричал, Нику не стали ломать руки.

Охранник завалился в бок, Ник точным ударом отключил его, попав ребром ладони по тоненькой жилке на шее.

«Этот вышел из игры!» — отметил пьяненький голосок в голове Ника. — «Теперь вперед. И с песней!»

Ник вошел в кафе. Другой охранник помогал официанту убирать столы. В зале их было только двое.

— Закрыто, закрыто, — истерично залепетал официант и двинулся в сторону Ника, раскрыв руки, как будто тот был курицей.

Наверное, можно было договориться, но Ник плохо владел языком после пельменей и водки. Он просто саданул официанту между глаз и тот уехал куда-то под крахмальные складки скатертей и больше не появлялся.

— Мне-то нужей хозяин, — словно оправдываясь за неловкость с официантом произнес Ник. — Где он?

— Ну ты, козел, — невзирая на вежливость, двинулся на него охранник. — А ну проваливай отсюда, а то я тебе…

Ник видел, как на него идет охранник, словно в замедленной съемке замахиваясь гиреподобным кулачищем. Ему могло бы быть смешно, но было только странно: всего-то навсего нужен хозяин, а тут идет этот, замахивается, как дурак, оставляя свой бок совершенно без прикрытия.

Тут-то и стала с остервенением разматываться та пружина.

* * *

Второго охранника Ник уложил сразу, в падении нанеся ему страшный удар по печени. Тот завалился, круша столики, и больше не встал, но на шум выскочили еще двое — из личной охраны хозяина кафе.

Эти в разговоры не вступали, сразу бросились вперед. Но и бросились-то по-идиотски. Им-то казалось, что кто-то из алкашей забрел, буянит. Ничто не могло предсказать в Нике пружинстую опасность, разве только взгляд, но тем, бугаям, которых нанимают на вес, недосуг было следить за глазами.

Сопя, они ринулись к Нику. И одновременно получили свое — один по шее ребром ладони, другой — ногой в пах.

Все это как-то растормошило Ника. Он словно проснулся. Пружина уже совершенно не подчинялась ему.

Чертиком влетел он к хозяину, вышибив для пущей важности ногой дверь:

— Привет, сволочь!

Тот шарахнулся от стола и. на пол посыпались какие-то накладные и бланки:

— Володя! Толя! — заблажил он, забираясь в дальний угол и смешно переставляя ноги через упавшее кресло.

— Хана твоим, — легко вскочив на стол, с некоторым даже сожалением сообщил Ник. — Нету их больше.

Ник подошел на край. стола и присел на корточки, оказавшись почти вровень с хозяином, который стоял в углу гордо выпятив вперед подбородок.

— Ну? — почти дружелюбно начал Ник, но в это время пружина внутри раскручивалась со скоростью неимоверной. Все он видел: и кипящий чайник, и настольную лампу, даже забытые слесарем плоскогубцы рядом с раковиной. Он видел все то, что может заставить человека говорить. Даже маленький ножичек, которым обычно разделывают фрукты, а хозяин пользовался им для разрезания бумаги, не ускользнул от взгляда Ника. — Ну? — и он взял ножичек в руки. — Поговорим? Или тебя просто зарезать?

— Парень, парень, — щупая почву, начал хозяин. — У тебя ордер-то есть?

— А то? — деланно удивился Ник. — Вот он! — И он показал ножичек. — Или этого недостаточно?

— Ой, парень, с огнем играешь, — столь же деланно сочувственно заговорил хозяин, однако предпочитая смотреть не на Ника, а куда-то вдаль. — Ты хоть чуточку знаешь, на кого катишь?

— Очень интересно.

— Парень, у меня крыша. Они тебя в порошок сотрут…

Хозяин, вдруг осознав, что за Ником никто не стоит, осмелел и даже расправил плечи. И это было ошибкой. Ник с удовольствием всадил ему нож в живот. Правда, пока ручкой, а не лезвием.

Хозяин, однако, за сложным движением ножа не уследил и, в полной уверенности, что его зарезали, с шекспировским криком завалился на пол.

Ник кошкой соскочил со стола и оседлал толстяка:

— Короче, падла. Серега за твой вонючий кабак помер, ты хоть это помнишь?

— Да кто его просил, — обнаружив, что не мертв, заегозил под Ником хозяин. — Кто его просил?

— Ты и просил. Ты ж его нанял? Ты ж его и продал. Ты, сука.

И Ник с каким-то даже внутренним торжеством врезал ладонью по мокрому, жирному лицу. Оплеуха получилась на славу: зычная, внятная, хорошо артикулированная. Хлопок эхом прокатился по пустынным помещениям.

И к этому звуку примешался другой. Один из телефонов на столе в кабинете ожил и затрещал, но неровно, с паузами. Кто-то по параллельному аппарату набирал номер.

Нику это не понравилось. Номера в городе были шестизначные, три цифры уже успели набрать, значит, в его распоряжении меньше десяти секунд. Он с неожиданной силой поднял хозяина за шкирку с пола и вытолкал в обеденный зал. И точно: за стойкой, пригнувшись, упитанный официант терзал телефонный аппарат. Заметив Ника, он немедленно опустил трубку и, оставаясь сидеть на корточках, зачем-то поднял руки.

Тянуть время было больше нельзя, скоро начнут приходить в себя остальные.

Ник, не выпуская жертву из цепких пальцев, вывернулся и ногой достал туповатое лицо официанта. Тот, не охнув, отлетел под стойку и глухо ударился об нее головой. Там и затих.

— Ну, рассиживаться не время, — деловито объявил он хозяину. — Ты, мразь, свое еще получишь. И за Серегу, и за жену его, и за ребенка.

— За какого ребенка? — попытался подать голос хозяин, но Нику было недосуг, и чтобы его не перебивали, коротким тычком опустил толстяка на колени перед стойкой.

— Это не я, — пузыря кровь на разбитых тубах, снова попытался встрять хозяин, за что снова был коротко и целеустремленно бит.

— А кто? — спрашивал Ник, нанося не сильные с виду, но достигающие цели удары. — Кто?! Кому ты платишь, кто Серегу убил? Кем, падаль, меня пугаешь? Ну!..

Хозяин крупно дрожал, но молчал. Те, другие, испугали его так давно и так сильно, что больше, чем их, он Ника бояться просто не мог. Он хотел только одного: перетерпеть Ника, как перетерпливают визит к зубному врачу.

И Ник это понял. И понял, что надо исхитриться и испугать хозяина всерьез. Или сделать ему всерьез больно. Тут и помогла водка, выпитая накануне. Она как бы сняла какие-то тормоза, погрузила сознание в обманчивую зыбкость.

В открытой борьбе или даже просто в движении, он ни в грош не поставил бы жизнь этого слизняка с навечно испуганными глазами. В зависимости от ситуации он мог пристрелить его, перерезать в случае надобности горло. Просто убить руками: их учили с пренебрежением относиться к «цивилизованным» способам убийства, то есть к убийствам на расстоянии, когда жертва обезличивается и ты не входишь с ней ни в какой контакт. Все эти оптические прицелы и приборы ночного видения были Нику послушны, но только ими не ограничивался его арсенал. Руки могли действовать без приборов, и полагаться в конечном счете надо было только на них.

Другое дело — сознательно мучить человека, чтобы добиться какой-то информации. Этому их тоже учили, но к такой деятельности Ник относился без энтузиазма и не помнил случая, чтобы пришлось пользоваться всякими маленькими хитростями, которыми делились с ними инструктора — люди с невыразительными, смазанными лицами.

Но вот теперь, видимо, час настал. Ни одним знанием пренебрегать нельзя. И это пригодилось в совершенно неожиданном месте.

Ник заметил, что рядом с ним шипит неотключенная кофеварка, и сорвал с нее металлическую насадку.

Из никелированной трубки ударила струя горячего пара. Ник подтолкнул хозяина поближе и отвернул вентиль посильнее. Шипение стало громче и струя от форсунки — длиннее. Ее конец коснулся лба хозяина и тот тоненько завизжал.

— Посмотри на мир, толстый, — стараясь не сбиться с дыхания проговорил Ник. — Завтра у тебя вместо глаз будут пуговицы от пальто. Такие серые, с дырочками. А вместо рожи — пельмень. И все твои печали отойдут на второй план. Начнем?

И он стал медленно подводить резко побелевшее лицо хозяина к шипящей струе. Тот пытался дергаться, совершенно по-лошадиному вытягивал шею и уводил голову в сторону, но Ник был сильнее и накоцец пар лизнул хозяину щеку.

Тот как-то булькающе взвыл и залепетал:

— Не надо, не надо… Все, все… Я скажу, скажу… Ник немного ослабил хватку и приготовился слушать.

Он знал, что боль не так уж и страшна. Надо было испугать и, кажется, ему это наконец удалось.

— Воды, — взмолился хозяин и начал икать. — Воды дай…

Ник чуть приподнялся с пола и, выбрав на стойке стакан, стал набирать в него воду из под крана.

— Может тебе еще сока предложить? — начал спрашивать он, чтобы хозяин не расслаблялся особенно, но в этот момент получил подлый и довольно сильный удар в пах, от которого в глазах на мгновение потемнело и колени подкосились.

А хозяин попытался стукнуть его еще раз, но промахнулся, просто попал по ноге, и бросился удирать на четвереньках.

— Вот гад, — сам себе сказал Ник. Постоял еще секунду у раковины, глядя на осколки стакана, в которых переливалась, журча, вода, и, легко перемахнув стойку, оказался на пути у хозяина.

Тот, не сбавляя скорости и с той же прытью, попытался изменить маршрут и бежать теперь тем же аллюром, но не к дверям, а во внутренние помещения. Совершая маневр разворота он подставил под удар жирный бок.

Удар не заставил себя ждать. Ник, как футболист на одиннадцатиметровом, сильно врезал ему по ребрам, стараясь, однако, не повредить почки: без сознания, а тем более в реанимации хозяин ему нужен не был.

Тушка бизнесмена весело покатилась по залу, сшибая столики и стулья.

Ник подошел к нему, перевернул на спину и поставил каблук красивого ботинка на горло:

— Все, толстый. Я пойду к кому-нибудь другому. А ты мне больше не нужен. И вообще ты больше не нужен. Насчет завтрашних пуговиц от пальто я пошутил. Завтра вообще не будет.

И он стал нажимать ногой на горло. И тут он заметил, как чуть посветлело лицо толстяка. Он действительно поверил в собственную смерть, и в чертах его на мгновение проявилось какое-то неуловимое благородство. Впрочем, его немедленно смыла волна паники:

— Погоди, — прохрипел он. — Это Близнецы…

— Да брось, не утруждай себя, — Ник продолжал давить, и лицо хозяина сделалось неприятно яркого малинового цвета.

— Я все скажу, — засипел он.

— Ну?

— Им все платят, все.

— Кто это — «все»?

— Все частники, цыгане, вся «труба»…

— Что за труба?

— Это подземный переход в центре…

— Как часто?

— Я раз в неделю, «труба» ежедневно.

— В какое время?

— Ровно в четыре, там с этим строго.

— Они что же, сами приезжают?

— Да ты, парень, действительно чокнутый, — толстяк немного ожил иэ поняв, что сейчас его не убьют, расхорохорился. — Куда ты лезешь? Это же целая организация, если б они вдвоем были, я бы сам с ними справился.

— Не твоя забота. Кто из них Серегу убил? Кто именно? Имя мне дай.

— Да не знаю я, честно. Кто-то из их людей, — хозяин тягуче сглотнул слюну. — У них там зэки страшные…

Ник убрал ногу с горла хозяина и пошел к выходу:

— Знаешь, почему я тебя не прикончу? — вдруг спросил он, останавливаясь на полпути.

Хозяин даже не пытался встать, а все так же лежал на полу, раскинув руки и тяжело, с просвистом, дышал, глядя в потолок пустыми глазами.

— Когда оклемаешься, подумай, кому будет хуже, если Близнецы узнают, что ты их сдал.

Хозяин не реагировал.

Ник собрался было еще что-то сказать, но передумал и, переступая через тела охранников, лежащих в вестибюле, направился к двери. Один из охранников уже пришел в себя и смотрел на Ника. Они встретились глазами, но охранник даже не попытался пошевелиться, безучастно наблюдая, как Ник выходит из кафе и исчезает на ночной улице.

Убегать дворами не пришлось. Но предусмотрительность не бывает лишней. И Ник свернул в подворотню, вышел на соседнюю улицу, сразу свернул в переулок и там остановился у подъезда. Закуривать не стал. Просто стоял и ждал около десяти минут. Все было тихо, никто за ним не шел, машины не сновали.

Такси ему сейчас было заказано, транспорт уже не ходил.

Ник вышел на пустую тусклую ночную улицу и, настроившись на длинную пешую прогулку, двинулся в сторону Пашиного дома, легко шагая по темному асфальту.

* * *

За время, пока Ник отсутствовал, Паша несколько протрезвел и даже навел относительный порядок. Поправил стол, собрал заготовки для кнопок, подмел на кухне.

И начал беспокоиться.

Он как-то не мог остановиться нигде: то подъезжал к окну и пытался что-то рассмотреть в кромешной полуночной тьме, то катился к двери и выглядывал в подъезд, то брался аккуратно складывать вещи Ника, а то зачем-то прятал их в шкаф.

И снова направлялся к окну.

«Убьют парня, — лихорадочно думал он. — Как пить дать. Он же небось и драться-то разучился. А тут такие бойцы… Эх, мне бы винтовку какую-никакую, да знать, где они шарахаются… Американская М-16 хорошая штука. Сильно бьет, зараза. Никакой жилет не спасет. А если оптический прицел к ней, да прицел ночного видения… И вот я, на своей коляске, с винтовкой, выезжаю на улицу, присматриваюсь… Господи, жить не хочется! За что мне судьба такая?»

Но тут по лестнице прошелестели легкие шаги и в квартиру вошел Ник. Был он как всегда спокоен и даже не взъерошен ничуть. Особых повреждений Паша тоже не заметил — так, бровь слегка припухла.

Паше хотелось совершенно иначе теперь разговаривать с этим парнем, сказать, как он волновался, какие мысли дурацкие ему в голову лезли, но он, как только Ника увидел, сам того не желая, опять перешел на свой заносчиво-ерничающий тон:

— Ну чего, Американец, как погулял? Что видел? Чего-то у тебя с бровью? В темноте на косяк налетел?

— Ну, — Ник на мгновение задумался, припоминая свои приключения. — Можно сказать, что и на косяк. А ты, я смотрю, уборочку сделал? Хорошо-то как! У тебя всегда после литра самогона такая тяга к чистоте?

— Ага. Я его специально держу, чтобы убираться сподручнее было.

— А стирать ты с какой дозы начинаешь?

— Со стиркой накладка. Тут простыми рецептами не обойтись. Это мне травки покурить надо.

— Да, не повезло. А куда ты мои вещички-то определил?

— Уж не пропил! В шкафу возьми. А то разбросал тут, понимаешь, шмотки свои по всей комнате, а калеке за ним прибирать. Хавку мне заграничную таскает! Тоже, благодетель! Посуду бы лучше помыл.

— Помою я тебе посуду, не ной… Ник начал переодеваться.

— Это я-то ною? Как дал бы, чтоб мало не показалось…

Разговор принимал какие-то ненужные чудные формы и все труднее было вырулить с этого тона на то, что Пашу действительно интересовало.

Ник переоделся и вновь превратился в заграничного франта, чем вновь Пашу рассердил. Он уже собирался опять завестись с привычными обвинениями, но тут Ник сел на табуретку, закурил и сказал, глядя куда-то в бок:

— Паш, а тебе есть куда из города скрыться? Ну, хоть до конца недели?

— Давай-ка, рассказывай все, — Паша развернул кресло и, вытряся из пачки папиросу, тоже присмолил ее. — А потом и обо мне побеседуем.

* * *

Пока Ник рассказывал, впрочем, довольно коротко, опуская как незначительные события, так и лирические переживания героя, Паша сидел молча и не переставая курил. Так что к концу недолгого рассказа в комнате сделалось сизо от едкого беломорного дыма.

— Вот так-то, — закончил Ник, встал и открыл окно. Из темноты пахнуло свежестью и каким-то неуловимым запахом, что-то настойчиво напоминавшем Нику, но что, тот вспомнить так и не смог.

— И что, — с сомнением спросил Паша. — Ты думаешь, он тебя не заложит?

— Не, — легко отмел подобное предположение Ник. — Куда ему? Ты знаешь, ведь такие толстозадые, они очень осторожные. От природы. Он же за себя теперь дрожать станет, какой ему смысл меня светить, если он таким образом так сам себя заложит, что мало не покажется.

— А если его прижмут?

— Ну, если прижмут, тогда, конечно, расколется. Все выложит. Только что выложит-то? Что друг Серегин лютует, афганец тоже.

— Поэтому мне и надо свинчивать? Ты в своем уме-то? Кто меня, безногого, с тобой спутает?

— Так к тебе за мной придут, — просто ответил Ник. — Ты же тоже афганец, значит, меня знаешь. И начнут они на твоем же станке пальцы тебе выламывать, глаза сигаретами выжигать… Ну, и так далее.

— Хер я им чего скажу. Пусть бы только пришли ко мне сами, — мечтательно завел к потолку глаза Паша. — Уж парочку бы придушил, как пить дать. Гоняться за ними не могу, а вот если они сами ко мне, так это с превеликим удовольствием!

— Дурак ты, Паша, — Ник отошел от окна и снова сел на табуретку. — Слушай, а что это на улице за запах такой?

— Какой еще запах?

— Ну, приятный какой-то, — Ник неопределенно пошевелил пальцами.

— Липа, наверное, зацвела, — предположил Паша. Возникла небольшая пауза. Оба словно удивились тому, что вот сейчас может цвести липа.

— Вычислят они тебя, — наконец заявил Паша. — И убьют.

— Да как же им меня вычислить-то? Они же не американского гражданина искать будут! Они же станут всех афганцев города щупать, искать худенького такого, в курточке с эмблемкой.

— А менты?

— И менты. Они что, ясновидящие? Да я для них кто угодно, хоть вор в законе, только не иностранец.

Паша задумчиво рассматривал этого холеного модного парня, в котором действительно трудно было предположить знание русского языка, настолько нездешним было в нем все, вплоть до манеры держать сигарету.

— Ну, и что же ты теперь делать будешь? — наконец спросил он.

— Это уж мое дело — неожиданно резко ответил Ник — Не лезь.

— Вот тоже новость! — возмутился: Паша. — Не лезь! А я хочу лезть!

— Да не ори! Ты сам подумай, братан, ну куда тебе такому? Тебе из города валить надо. И побыстрее. Скажи лучше, есть куда?

Паша помолчал, как бы переваривая услышанное, затем упавшим, смирившимся голосом, произнес;

— Вообще-то есть. У нас в пригороде профилакторий для афганцев сделали. Ну, путевку возьму хоть с завтрашнего дня, это не проблема. А ты-то, ты что делать тут будешь?

— Оставь мне ключи от квартиры, — не отвечая на вопрос продолжал Ник. — Шмотками я твоими попользуюсь. Жаль, машину взять негде…

— А есть у меня машина, — чуть повеселев, сообщил Паша. — Только она с ручным управлением, тут привыкнуть надо. Перед подъездом стоит, видел?

Ник попытался припомнить, но по его мнению, никакой машины перед подъездом не было:

— Как-то внимания не обращал, — осторожно ответил он. — А какая машина-то?

— «Запорожец». Красненький.

И тут Ник вспомнил, что, действительно, какая-то рухлядь под окнами стояла, только он никак не мог проассоциировать ее с самим словом «машина». Он еще, помнится, подивился, что жестянка не на свалке. Он ее и за автомобиль не посчитал, поскольку не предполагал что та своим ходом может двигаться.

— Господи! Ты это машиной называешь? — искренно удивился он.

— А ты чего ждал? — немедленно ощетинился Паша. — Шевроле с откидным верхом? Так я пока банки не граблю. Другой бы спасибо сказал, а этот нос воротит!

— Вообще-то, шевроле с откидным верхом не выпускают… Да ладно, не кипятись, спасибо. На шевроле бы меня быстрее заметили, а на такой никто и внимания не обратит. Объяснишь потом, как с ней управляться.

— А ты, значит, один на войну? Ох, американец, боязно мне за тебя… Ведь эти подонки, они же не дети. И среди них афганцы есть, им-то выучки не занимать…

— Ну да мне-то тоже особенно прибедняться смысла нет. Тебе Серега не рассказывал? Мы с ним в девятой спецроте служили…

— Нет, он вообще о войне не говорил. По пьянке только, да и то все больше о вашей дружбе. Только девятая спецрота, боюсь, тебе мало поможет. Вот если бы годика три в каком-нибудь девятом бараке в спецзоне…

— Ну что-то похожее тоже было. Ладно, — Ник встал, вынув из кармана кошелек. — Вот тут тебе за машину, квартиру, вообще за беспокойство…

Уже говоря, Ник понимал, что морозит глупость. И действительно Паша горестно посмотрел на то, что осталось у него от ног:

— Ты себе представить не можешь, как же это хреново, быть безногим! Такая простая вещь — подсрачник американской контре! А и то не дашь. Обидно, понимаешь, нет?

* * *

Когда последняя девушка со скандалом покидала двухкомнатную квартиру Железяки, в которой ей так и не удалось навести даже некоего подобия уюта, она, ничуть не смущаясь соседей, вопила во весь голос, что Железяка сам бандит и пострашнее уличных, потому что от тех можно дома спрятаться, а тут персонифицированный уголовный мир в любое время может явиться прямо в спальню и там задрыхнуть, да еще с циничным храпом, без всякого уважения к женщине.

Что она предполагала жить с человеком, у которого, кроме звания и кликухи, есть еще имя. Но вот спустя месяц она тоже привыкла называть его Железякой и чувствует себя просто содержательницей притона.

Что к ней в гости боятся ходить подруги с тех пор, как одна из них, случайно заглянув в холодильник, обнаружила на средней прлке между сметаной и яйцами пистолет.

Что зарплата у него маленькая.

В рестораны он ее не водит.

Уходит рано, а приходит поздно.

В гости к нему заходят личности, которые потом снятся ей в кошмарах.

Курит безобразные сигареты, от которых у нее скоро будет астма, астма!..

Девушка отчего-то испытывала страсть к мужским перчаткам. Скорее всего, размышлял Железяка, в этом был глубоко спрятанный Фрейд. Тем более, что сам он к перчаткам относился холодно и никогда, даже в стужу не носил, предпочитая уютную теплоту карманов, в которых, кстати, отлично помещался табельный «Макаров».

Девушка же с завидным упрямством покупала и дарила ему перчатки, которые Железяка, не привыкнув носить, с тем же завидным упрямством на второй день терял. Причем, как на зло не сразу пару, а по одной. Еще пару дней он мог продержаться с половиной пары, надевая единственную при выходе из дома и предполагая, что вторая как-то сама собой подразумевается. Но потом терялась и оставшаяся.

После небольшого скандала Железяка снова получал в подарок пару перчаток и даже в какой-то момент начал подозревать любовницу в том, что кто-то из ее знакомых по случаю подмахнул где-то партию, а теперь раздаривает. Впрочем, в оперативных сводках про перчатки не было ни слова, и Железяка стал относить эту странную страсть к перчаткам к прихотливым формам милого, тихого и безопасного для окружающих сумасшествия.

Потеря пятой пары и стала причиной ухода. По опыту Железяка знал, что все равно будет брошен, но к девушке отчасти привязался и пытался продлить агонию, ссылаясь на то, что ему практически ежедневно приходится вызывать кого-нибудь на дуэль и десять человек уже пали…

Шутка не удалась, девушка хлопнула дверью и была такова.

А Железяка некоторое время пытался вяло осмыслить свою жизнь, и по всему выходило, что в чем-то перчатофилка права. По ресторанам он не ходил, зарабатывал немного, несколько пистолетов у него действительно были разложены в разных неожиданных углах квартиры, письменный стол оборудован дробовиком, а в гости к нему могли заглянуть только подопечные.

То есть по преимуществу люди неприятные, не способствующие непринужденному веселью. И при всем том у него как-то не возникало ощущения, что жизнь не задалась. Скорее напротив, чем больше он работал, тем больше чувствовал свою необходимость, потому что узнавал все больше, с каждым годом работал все эффективнее. И навлекал на себя все больше начальственных

выволочек.

Оглядываясь назад, он, конечно, не мог не отметить, что методы его за время практической работы сильно изменились. Он уже не сильно задумывался, когда приходилось применять оружие. Перестал выполнять некоторые формальные правила, тица предуцреждаюцда криков и предупреждающих выстрелов. Человека, который давал ему информацию, мог потихоньку «отмазать», выпустить. И таких уже по городу было немало. Жаль только, что мелкая сошка. Но по отношению к «настоящим» Железяка был принципиален и в торги никогда не вступал.

Просто за время работы само понятие Уголовного Кодекса несколько деформировалось в его голове в некий кодекс самого Железяки. Скорее всего гораздо более справедливый, но, честно говоря, совершенно незаконный.

До поры до времени ему это сходило с рук.

Вот и этим поздним вечером, пока в отделении оперативники, усиленные ОМОНом ждали, когда поедут на задержание, Железяка еще бродил по промзоне. Он еще сам не знал адреса, по которому следовало бы ехать, и — очередной неписаный закон — не сообщил бы его никому, кроме шофера, да и то только в тот момент, когда все заберутся в машину.

Потому что кое-какая утечка была. Этого Железяка не знал, но чувствовал, что кое-что становится известно блатным, они как-то стали по случайности все чаще скрываться.

Но, пока информации было настолько мало, что Железяка даже не давал себе труда думать на эту тему.

Не торопясь, он подошел к нужному дому. Хорош он был тем, что средний подъезд соотносился с черным ходом, который вел одним коридором во двор, а другим — к клетушке дворников, которая тоже имела дверь, выходящую на соседнюю улицу.

Три выхода делали место незаменимым при необходимости встречи с кем-то, кто не хотел светиться.

Адрес этот Железяка держал в тайне даже от коллег. Не оттого, что всем не доверял, а просто — на всякий случай.

Он поднялся на площадку между третьим и четвертым этажами и стал ждать.

Не прошло и пяти минут, как со стороны черного хада раздались торопливые шаги и кто-то, презрев лифт, начал подниматься по лестнице.

На площадке было темно, свет попадал только сквозь веками немытое окно, да и тот был тускл.

Поэтому Железяка получше раскурил сигарету и сунул ее в выщерблинку между кирпичами — на уровне рта. А сам отошел в тень от мусоропроводной трубы и вынул пистолет.

Предосторожности оказались лишними: пришел тот, кого Железяка и ждал— Костик.

Костик в темноте направился к тлеющей сигарете:

— Ты что ли, металлист? — чуть запыхавшись спросил он.

— Ага, — из своего закутка ответил Железяка, пряча пистолет.

От неожиданности и страха Костик даже присел: — Господи, — наконец выдавил он. — Ну и шутки у тебя! С такими в цирке выступать, а не ментом трубить. Напугал до смерти…

— Ладно, — Железяка вынул сигарету и вновь отправил ее себе в рот. — Давай быстрей, а то меня хлопцы заждались.

— Значит так, — Костик перевел дыхание. — Ничего не знаю, но только сегодня трех прошмандовок в Котельный поселок велели отвезти. Второй дом от трассы слева. Я слышал, как Серега записывал, ему по телефону диктовали.

— Молодец, Костик, — похвалил Железяка. — А чего ж не спросил, кому лялек гонят?

— Это чтоб ты их в ночь всех повязал, а наутро чтоб Серега вспомнил, какой я любопытный? Знаешь, что от этого с шеей бывает?

— Ну, — легко согласился Железяка. — Может ты и прав. Только как я узнаю, сколько их там? И будет ли мой?

— Сколько их не знаю, но твой точно есть. Он и звонил. Ты сам-то меня не сдашь?

— А ты не суетись, не лезь никуда. Курьерствуй покуда. Глядишь, до старости доживешь.

— До понедельника бы дожить… Ладно, я пошел.

— Пойдем, я тебя хорошо выведу.

Они спустились вниз, свернули к каморке дворников, которую Железяка отомкнул своим ключом. Там, в темноте, он повозился немного с входной дверью и выпустил Костика в темный переулок. Тот ушмыгнул в темноту не прощаясь, а Железяка вновь все запер, вернулся в парадный подъезд и вышел там, где входил.

Все было тихо и спокойно.

Он еще попетлял по городу, но никто за ним не шел и он направился к отделению.

* * *

Ник спал плохо. Внутри него бунтовали пельмени с водкой — пища, от которой он отвык. Мерещились кошмары: то какие-то деревья склонялись к нему с вопросами, то из телевизора монстры лезли, то Деб выступала в роли жены Сергея, что было особенно страшно.

Ник проснулся, среди ночи. В номере было тихо. Мучила жажда.

«Больше ни капли, — решил Ник. — Время пошло, и теперь все серьезно. Решение принято, ход сделан. Теперь только вперед и без баловства».

Эта мысль внезапно успокоила его. Как-то так получилось, что оттого, что решение принято и он уже выбрал свой маршрут, Деб стала ближе, яснее, ощутимее. Он знал, что она его ждет. Знал также, что и сам ждет встречи с ней.

И вернется — обязательно вернется, — не с расколотой на части психикой, а таким, каким она хотела бы его видеть.

— Ну, спать, красноармеец, — сказал он себе вслух. — Завтра тяжелый день.

И наконец спокойно уснул.

* * *

Машину Железяка приказал остановить в перелеске, с полкилометра не доезжая до пригородного поселка.

— Чего далеко-то так? — забурчал один из заспанных милиционеров.

— Ничего, прогуляемся, — примирительно ответил лейтенант, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух. — Заодно проснетесь.

Пошли к поселку. Кто-то попытался зажечь фонарик, но лейтенант одернул:

— Совсем с ума посходили? Лунища во все небо, а они фонариками блестят!

— Так ямы…

— Это ты в ГАИ сообщи, что ямы. За дорогами они должны следить.

Милиционеры засмеялись этому сообщению, как шутке:

— Ну да, дел у них других нет… Вот у меня племяш машину угнал, девчонок покатать. Домой возвращался под утро, пьяный, без единого документа. Остановили его…

— И что? — полюбопытствовал кто-то.

— Откупился!

— И почем нынче пьяному и без документов? — поинтересовался лейтенант.

— Три твоих зарплаты. А ты говоришь, ямы!..

— Эх, — мечтательно произнес Железяка. — Ребята, дайте закурить кто-нибудь, — и прикурив, продолжил. — Вот кого я бы потряс, так это наших гаишников. Это же настоящая мафия! Жаль, не про нашу честь работенка…

— Тут бы тебе многие компанию составили…

Постепенно приблизились к поселку. Появились какие-то заборы, сараи. Дорога стала вовсе невозможной. В глубоких колеях, которые по временам множились, как протоки реки, блестела в лунном свете темная вода. Кто-то подскользнулся и, шепотом матерясь шумно завалился в кусты.

— Тихо! — шепотом прокричал лейтенант и приостановился.

— Значит так, — тихим голосом, который разносится хуже, чем шепот, начал Железяка инструктаж. — По оперативным данным, он должен быть один, но вооружен. Стрелять на поражение запрещаю, если что, цельтесь в ноги. Хотя лучше бы без стрельбы… Все понятно, или вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда пошли.

Они подошли к какому-то кривому забору и бесшумно перелезли его. Во дворе, среди неряшливых, полуразвалившихся хозяйственных построек, сиял при луне новенький «Мерседес-600». Лейтенант удовлетворенно кивнул.

В двухэтажном, на вид нежилом доме светилось только подвальное окно. Пока милиционеры окружали дом, один из них осторожно заглянул внутрь и замер.

— Ты что? — одними губами спросил у него подошедший сзади Железяка.

— Вот это кино, лейтенант!.. — восхищенно прошептал оперативник и кивнул головой в сторону окна.

Посмотреть, действительно, стоило.

Блатной, видимо, страдал манией величия, поскольку на постели, кроме него, копошились целых три потаскушки. Молоденькие, стройные, по последней моде с мелкими остренькими грудками, они пытались создать хоть сколько-нибудь подходящую случаю композицию, но получалось у них плохо.

Блатной, видимо, к изыскам не привык, а потому норовил поймать одну из них и примитивно трахнуть, две же другие оказывались не у дел и, наконец, махнув рукой на товарку с клиентом, увлеклись друг другом, что получилось у них довольно естественно.

Желязяка многого насмотрелся в жизни, но сейчас помимо воли увлекся, с удовольствием наблюдая, как одна из девушек целует другой грудь, отчего та закидывает назад голову с закрытыми глазами и вскидывает худенькие руки…

Тут за углом один из оперов наступил ногой на ведро, которое покатилось куда-то с веселым звонким лязгом. Залаяли собаки.

Блатной подскочил, как на пружинах. Казалось бы, валялся в постели, а глядишь ты: в руке у него уже был наган.

— Брось пушку и лицом к стене! — прокричал в окно Железяка, без особой надежды на успех. И действительно, блатной сразу выстрелил на голос и метнулся в глубь дома.

Оконное стекло разлетелось от выстрела, но лейтенанта не задело.

Оперативники окружили дом, трое вломились в дверь. На некоторое время установилась тишина, потом бухнул опять выстрел из нагана, вслед за ним — два из «Макарова».

— Живым его, суку, брать, — крикнул лейтенант и отошел чуть подальше от дома, пытаясь определить, куда блатной будет бежать дальше.

Блатной тем временем, стараясь не шуметь, пробирался на крышу. На чердаке было тихо, и ему уже показалось, что пронесло. Он подошел к слуховому окошку и, выставив вперед руку с оружием, начал вылезать.

В тот неудобный момент, когда он наполовину был на крыше, а наполовину еще на чердаке, сверху на него сел оперативник и умело вывернул руку с пистолетом.

— Приехали, браток, — сопя произнес он и стал совать наган за пазуху, а другой рукой попытался достать наручники.

Блатной улучил момент и, натужно застонав, выгнул спину, так что оперативник свалился с него вбок и, потеряв равновесие, покатился к краю крыши.

Блатной проворно выскочил наружу и побежал по коньку, громко топая по жести босыми пятками.

— Вон он! — закричал кто-то снизу. — Стой, стрелять буду!

— Не стрелять! — командным голосом закричал блатной. — Брать живым!

; — :     '

— Вот мерзавец, — даже как-то уважительно пробормотал Железяка, наблюдая, как совершенно голый блатной бежит по крыше. — Стрелять можно! — прокричал лейтенант. — По яйцам ему цель, это ранение не опасное.

— Ах ты, сука ментовская…

Оперы снизу наблюдали за блатным, которому, казалось, деваться было совершенно некуда.

— Ладно, побегал и хватит! — крикнул Железяка. — А то правда стрелять будем.

— Ты попади сначала, — ответил блатной.

— Ну, черт с тобой! Мне даже больше нравится, когда на допросе тоненьким голоском…

Но тут блатной выкинул фортель. Он неожиданно разбежался и прыгнул с крыши. За счет высоты он пролетел довольно далеко и угодил в какое-то дерево, что росло на соседнем участке. Раздался звук ломающихся ветвей, мат и блатной исчез.

—На поле бегите слева! — крикнул Железяка двум оперативникам. — А вы за машиной, подгони с фарами к перелеску!.. Да девчонок кто-нибудь задержите!

И сам бросился вдогонку за блатным.

Он настолько долго уже изучал эту породу людей, что удивить его практически никому не удавалось. Он наперед знал, что они выкинут, как себя поведут.

Вот и сейчас, перемахнув через забор, он совершенно точно знал, куда блатной побежал. Вот туда — в темноту, через кусты, к лесу. Он выровнял дыхание и побежал следом.

Не прошло и нескольких минут, как он заметил впереди мерцающее белым голое тело. Беглец явно начал уставать.

— Эй! — крикнул' Железяка. — У тебя задница как путеводная звезда! Так и светится!

Блатной наддал, но хватило его не надолго, и через минуту расстояние опять стало сокращаться.

«Сейчас он попытается спрятаться в кустах и напасть сбоку», — машинально подумал Железяка. И действительно, тот метнулся вправо и пропал. Железяка пробежал еще несколько шагов и пошел шагом:

— Ну, выходи, родной, выходи. Некуда тебе деваться…

Говоря, Железяка на всякий случай поставил пистолет на предохранитель. Мало ли что, вырвет и сразу стрелять захочет, а тут какая-никакая, а оттяжка. Может в полсекунды, а есть. Сам он стрелять не собирался. В голого, безоружного — даже как-то неудобно.

Он прошел еще несколько шагов и почувствовал, что блатной в ближайших кустах.

Железяка покрепче взял пистолет и нарочно повернулся к нему спиной.

«Вот сейчас прыгнет», — подумал он. Блатной и прыгнул. Еще в полете, хищно выставив вперед руки, он удивился, что милиционер уже стоит к нему лицом и даже не замахивается, а просто-таки уже бьет его рукояткой пистолета чуть выше удобно подставленного уха.

Удар получился полновесный и пришелся строго над ухом. Блатной тяжко осел на лесной тропинке, и Железяка деловито надел на него наручники.

— Ну, вставай, сатир, — благожелательно подпихнул его ногой лейтенант.

Блатной сел, мыча, покачиваясь из стороны в сторону и пытаясь утереть с лица кровь. Но руки уже были скованы за спиной.

— Слушай, лейтенант, — проникновенно заговорил он, снизу заглядывая милиционеру в глаза. — Нельзя мне в тюрьму, ну никак нельзя….

Железяка смотрел на него молча, без злобы, даже как-то снисходительно. Блатной приободрился:

— Слушай, отпусти ты меня, ну чего тебе? Одним делом меньше, одним больше… А у меня жена, ребеночек, мамочка старенькая, не переживет она…

И блатной деланно зашмыгал носом, стараясь выдавить слезу, но это ему не удалось.

— Мамочка в Туле? — спросил Железяка.

— Нет, в Воронеже…

— Ну, жену твою я в окно видел. Остальные дочки? — Что ты меня мучишь? — Блатной сделал вид, что вся его душа переворачивается от циничности милиционера, от черствости его души, в которой нет совершенно ничего святого.

— А чего ж ты не дома? Ладно, вставай.

И помог голому уголовнику подняться на ноги. Тот повел скованными за длиной руками и тоскливо посмотрел на луну в темном небе.

— Пошли, погуляем, — предложил лейтенант и подтолкнул задержанного в сторону поселка. Тот нехотя сделал шаг, другой, но снова остановился.

— Ну ладно, ну, давай договоримся — опять заныл он. — Ну чего ты молчишь?..

Железяка чуть отошел и стал рассматривать блатного, сунув руки в карманы:

— Да вот, любопытно мне, откуда ты деньги доставать будешь.

— Ай, — приподнятым голосом заверещал блатной. — Зачем деньги! Деньги грязь, во гляди, от сердца отрываю, красавец!

И он пошел к милиционеру, выпятив грудь. В темноте Железяка не совсем его понял и удивленно попятился:

— Елду что ль предлагаешь? — несколько ошарашенно спросил милиционер. Такого предложения он уж совсем не ожидал.

— Мент, да ты в окно насмотрелся и фурагой поехал? — Блатной рассмеялся вполне искренне. — Елду, скажешь тоже. Вот, смотри, да фонарь включи…

Железяка включил подсевший фонарик и осветил блатного. У того на голой груди блеснула толстая золотая цепь с кулоном, в середине которого переливался большой драгоценный камень.

— Это брюлик в платине, — понизив голос зашипел блатной, как ему казалось соблазняющим голосом. — Лейтенант, он сейчас двести штук стоит! И он чистый, я его сам на кровные в магазине купил, хлебом клянусь! Специально для такого случая…

— Давно купил? — спросил Железяка.

— Года два как.

— Да, плохо еще работают наши следственные органы. Целых два года такая мразь как-ты — и на свободе. Ну, ладно, касатик, пошли. Хотя случай был не плох. Здорово пробежаться вот так, весело, по росе, голым, в лунную ночь и с бриллиантом. Завидую я тебе.

Блатной напрягся:

— Короче, лейтенант, дашь уйти? Одни мы тут, а я не задаром прошу, сам видишь. — Ну-ка дай глянуть.

— Вот, — и блатной с готовностью подставил голову, чтобы милиционеру было удобнее снять цепь..

Некоторое время Железяка рассматривал драгоценность. В ювелирном деле он не разбирался, но сразу понял, что эта вещь дорогая и качественная.

— Хорошая вещь, — про себя сказал он. Потом намотал цепь на руку и шлепнул блатного по голому плечу. — Не замерз?

— Есть немного, — угодливо залебезил тот и стал поворачиваться, чтобы Железяка снял наручники. Лейтенант снял один наручник и, когда блатной разворачивался к нему лицом ловко перехватил его руку и защелкнул наручник снова, но так, чтобы скованные руки были впереди.

— Ты что? — ужаснулся блатной. — С глузду съехал?

— Пошли, пошли…

— Куда?

— Ты что, не понимаешь? Такая красота! Надо ребятам показать, похвастаться… А тебе что, не говорили, что Железяка не берет?

— Так это ты и есть! Ах, шкура ментовская, не знал. А то прям в тебя бы целил… Ну да ничего, я с того света приду, чтобы горло тебе перегрызть…

— Скучные вы какие, блатные, — рассуждал по дороге Железяка. — Только и разговору у вас, что про «горло перегрызу» да про «отпусти»… Рассказал бы что-нибудь интересное. Ну, где товары берешь, или кому деньги от рэкета относишь…

Но блатной высокомерно молчал.

— Нет, необразованные вы… Беседу поддержать не умеете. А странно, посидите у нас месяцок и, глядишь, еще как разговоритесь…

— Убью тебя, — зашептал сквозь зубы блатной. — Дай срок, падла…

— Ладно, ладно, двигай, — лейтенант слегка пнул блатного под зад. — Это песня не новая…

* * *

При входе в поселок они увидели, что выстрелы разбудили жителей. Окна во многих домах, несмотря на поздний час, светились.

Некоторые стояли у, калиток и смотрели, как милиционеры загружали в автомобиль ящики, которые нашли в сарае. Увидев голого блатного, которого по центральной улице конвоировал милиционер — в одной руке сигарета, вторая в кармане, жители попятились в глубь дворов.

— Ты там срам-то прикрыл? — спросил Железяка. — А то мирных граждан напугаешь.

Так они дошли до «воронка», где лейтенант сдал задержанного операм:

— Обыщите его получше, — с деланной серьезностью приказал он. — Мало ли что.

— Взял все-таки! — восхищенно заметил один — А я уж думал, ушел…

И они привычно пригнув блатного, впихнули его в машину. -

Железяка прошел к сарайчику: — Сержант, чего там?

— Да как обычно. Дефицит! Кофе, сыр, масло, консервы…

— Вот, сержант, объясни ты мне, — Железяка присел на край ящика. — В обеденный перерыв я по магазинам бегу. Живу один, жрать дома вечно нечего. А продукты эти вижу только по ночам. Что ни обыск, то красота и ресторан, праздник гурмана. Вот мы их по описи обратно в торг сдаем, а на следующую ночь они опять тут где-нибудь. Отчего так?

— Диалектика, лейтенант. Но ты лучше об этом не задумывайся…

— Ну ладно, заканчивайте тут, а я пошел. Спать охота… Железяка отошел и, как бы что-то вспомнив, повернулся опять:

— Слушай, а кто там на ведро наткнулся?

— На ведро-то? А это Краснов.

— Это который про племянника рассказывал? Ну, пьяным машину угнал у него…

— Он, а что?

— Да ничего, выговор завтра сделаю. Из-за него стрельба поднялась, один чуть с крыши не порушился. А все из-за такого придурка… Ладно, пока.

Тут как раз из дома вывели лялек, которые по обыкновению визгливо голосили, что они не из таких, и вообще, по какому праву?

Визгливость голосов Железяке не понравилась. Как-то особенно гадко звучали они в серевшей уже ночи.

И тут очень кстати подвернулся красивый и мощный крапивный куст.

Железяка по-деловому выдрал из него середину и мощным веником стеганул всю троицу по голым ногам с чуть прикрытыми юбчонками соблазнительными, верткими попками:.

— А ну в машину, кошелки! — залихватски велел он. — А то запорю за блядство!

Девки завизжали еще пуще и начали материться.

— Оборзели? — удивился лейтенант. — В машину сказал!

И начал хлестать их всерьез.

Те сначала бросились было в рассыпную, но натолкнулись на ржущих оперативников. Все так же визжа, они стали убегать от Железяки, но тот их преследовал с некоторым внутренним ликованием и весельем:

— Эх, ночка задалась! Хоть крапивой вас, а достану, пакостницы!

Мирные жители безмолвно наблюдали за экстравагантной сценой.

* * *

Петро и Зяме велено было отправляться на разборку в ранние предутренние часы, но они презрели дисциплину и пошло проспали. Жили они вдвоем в небольшой квартирке из двух комнат, которую снимали у честных тружеников. Из них двоих Зяма выглядел поприличнее, поэтому полгода назад снимал квартиру именно он.

Удивляла наивность и жадность владельцев. Методика была предельно проста: из газеты взяли первое попавшееся объявление о том, что де «СДАМ КВАРТИРУ». Зяма подъехал на машине, поговорил с владельцами, предложил цену раза в два выше, чем тогда бытовали в городе. Владельцы — пожилая супружеская чета, то, что надо для такого облапошивания, — онемели от неожиданно подвалившего счастья и весомой прибавки к пенсиям. Они, конечно, еще пытались хорохориться, ставили какие-то условия: с мебелью обращаться уважительно, цветы поливать, деньги чтобы ежемесячно, 25-го…

Зяма легко со всем соглашался, кивал важно, признавался, что девушек с коллегой они водить не станут, они тут в длительной командировке, из Куйбышева приехали, работы очень много, а жилье им завод оплачивает…

Он, не заботясь хотя бы о приблизительной достоверности, нес полную ахинею, потому что хозяева прочно сидели на крючке и его не слушали, а мысленно тратили предложенные деньги. Словом, разговор вышел легким.

Зяма сам вызвался внести деньги на месяц вперед, совал им свой фальшивый паспорт, те вежливо отказывались: «Мы вам доверяем…» Деньги, впрочем, взяли.

Вместе с мужем подъехали в бедненькую, но аккуратненькую квартирку, осмотрелись. Зяма получил ключи, поулыбался на рассказы хозяина о том, что дети разъехались, а им со старухой много ли надо…

Тем же вечером Петро сменил замок. Словом, квартирку хозяева сдали так, как иные сдавали Измаил.

Один разок хозяева пытались рыпнуться, когда поняли, что денег им никто платить не собирается и цветы, скорее всего, не политы, но тут на авансцену вышел Петро, блестя золотыми зубами и демонстрируя руки в наколках. Он по-зековски орал, брызгая слюной, топорщил пальцы, целя хозяину в глаза и сильно тыкал его кулаком в грудь:

— Если ты, сука, еще раз сунешься, понял? Хоть слово еще, ветошь старая, бабу твою на куски порежу! Кишки тебе на табуретку намотаю и заставлю с ней вокруг стола бегать! Ты понял, падла? Дорогу сюда забудь! А если ментам стукнешь, то тебе вообще не жить! И выродков твоих в городах найду, всех под ноль вырежу!..

Хозяева, естественно, в милицию обратиться побоялись, помыкались да и махнули рукой. Авось, как-нибудь все само рассосется.

Жили, правда, после этого боязливо, в темное время суток на улицу ни ногой.

Квартирка за это время перестала быть чистенькой, облезла и заросла всяким мусором, бутылками. Кухня превратилась в мусорный контейнер.

Но блатным это было без интереса. Время они проводили может и не очень весело, но с удовольствием для себя. Выходили в рестораны, дома тоже пили. По временам выполняли поручения Близнецов и получали за это деньги. Поручения были однотипные: то одного припугнуть, то другого. То ту торговую точку разрушить до основания, то эту… Все эти занятия смазывались в

воспоминаниях или не держались там вовсе. Точно так же спустя день, они и думать забыли о какой-то сучонке, которую тоже «припугнули». Работа есть работа:..

Отдохновение они находили друг в друге. Прийдя в какой-то момент к ортодоксальному гомосексуализму, они образовали устойчивую семейную пару со всеми присущими семье штучками. Со скандалами, ревностью, разборками типа «куда деньги делись?» и отчасти нежностями. Правда, довольно-неуклюжими и грубоватыми, за которыми, впрочем, иной певец однополой любви мог бы углядеть истинно мужские добродетели. Все эти тычки, ласковые зуботычины, артикулированная агрессивность

сексуальных игр, — все это составляло основу их простого человеческого счастья.

Из-за этого же они были прекрасными исполнителями любых поручений, поскольку никакая жертва не могла рассчитывать на их не только чисто человеческие слабости, но и вообще на внимание: эта пара была совершенно замкнута на самих себя и непроницаема снаружи. Женщины их не интересовали и скорее вызывали отрицательные ощущения, поскольку в пределах их мировоззрения оказывалось, что «все бабы— суки, а сук надо давить», особи же мужского пола рисковали оказаться в дурной ситуации, когда один партнер решает приревновать другого, отчего тому приходится демонстративно доказывать беспочвенность подозрений.

В этом смысле их жертвам-мужчинам было даже хуже, чем женщинам.

Первым проснулся Зяма. Голова гудела, поскольку вчера был получен аванс, что и отметили коньяком «Наполеон», до которого Зяма был большой охотник. Ему нравился этот конфетный привкус, жесткость напитка, относительная дешевизна и латинские буковки на этикетке. Зяма с трудом разлепил глаза и попытался рассмотреть, сколько времени.

— Петро! — обеспокоенно позвал он. — Эй! — он пихнул товарища в бок, отчего тот забурчал полусонно и завозился на своей половине кровати. — Проснись, падла! Мы дело проспали…

— Отвали, поспать дай, — зло ответил Петро, пытаясь перевернуться на другой брк.

— Ты припух что ли, падла? Нам с тобой яйца повыкручивают, если дело не сделаем…

Зяма выпрастал бледные конечности из-под одеяла, вылез из постели и, почесываясь, прошлепал босиком к окну. Приоткрыв занавеску, которую они с Петро никое гда не отдергивали полностью, предпочитая дневному свету электрический, он выглянул на улицу. Как назло, погода была великолепная.

Он надеялся, что, несмотря на не раннее уже утро, народу у ларька будет не много и операцию по запугиванию можно будет провести сейчас. Но отсутствие дождя нарушило и эти планы.

—Слушай, — все так же рассматривая улицу за окном, обратился Зяма к Петро. — Может, завтра сходим? Погодка — класс. Народу будет уйма.

— Пасть заткни, сплю я.

— Да спи… Тюфяк тоже.

Он прошел, зябко поджимая ноги в ванную и начал там шумно плескаться, охая и причитая. Он поливал себе на пульсирующую голову водой из душа и не слышал телефонного звонка, поэтому крупно вздрогнул, когда в ванную ввалился Петро, ошалело вращая налитыми кровью глазами. Заметив, как шарахнулся Зяма, он хрипло рассмеялся:

— Играет очко-то, когда страшно? Это правильно… Подвинь маслы, — он пихнул Зяму от крана и тоже стал споласкивать лицо.

— Лепчик звонил. Ехать надо, а то хана нам… Пожрать там намечи…

— Че ты пихаешься-то, кобел?

— Пошел, сказал! — прикрикнул Петро строго и продолжил умывание.

На завтрак разносолов не было. Позавчерашний хлеб и подсохший плавленый сыр. Запивали, правда, настоящим «Липтоном» — на днях громили палатку и кое-чего захватили, хотя Лепчик постоянно предупреждал, чтобы ничего не брали, а только портили, но на эти предупреждения блатные «клали с прибором» и багажник своей «девятки» набивали регулярно.

В качестве десерта выступил недопитый вчера коньяк. Блатные повеселели и пошли к машине.

Зяма надел ту куртку, которую прихватил в какой-то квартире. Он уж и не помнил, в какой.

Ларек стоял на отшибе, около пожарной каланчи, поэтому пешеходы к нему подходили редко: между остановками, никаких магазинов поблизости нет, сзади парк. Но точка была выгодная: тут было легко припарковаться, легко развернуться в другую сторону, а кроме того работал он круглосуточно. Поэтому не хирел, а напротив, расправлял крылья.

Вначале это был просто столик с прохладительными напитками да жевачкой, потом перекупленный у «Союзпечати» ларек, потом станционарный павильончик. И все это время владелец его исправно отстегивал от выручки Близнецам. А тут вдруг решил еще покруче обосноваться, сделал на перекрестке светящуюся рекламу, к павильончику пристройку соорудил, купил два холодильника, потому что лето, и напитки должны быть холодными.

После этого бросился Близнецам челом бить, дескать, увлекся, подрядчики подвели, потратил много очень. Повремените, а за мной не заржавеет, потом отдам. Короче, сам сунул голову в пасть.

Близнецы, — не сами, конечно, — согласились, но назначили такой процент, что по всему выходило, через месяц или полтора вся торговая точка переходит в их полное владение.

Хозяин тут запаниковал, попытался ссуду взять, занять у кого-нибудь. Но ссуды просто так не давали, а в долг боялись, все уже знали, что Близнецы на это местечко глаз положили.

Поняв, что обложили его плотно, хозяин стал хвататься за соломинки и даже обратился в милицию. Тут с ним вовсе общаться перестали, даже оптовики шарахались от него, как от чумного. Милиция же пообещала охранять и вменила в обязанности патрульной машине к нему заворачивать и проверять — жив ли? Патруль заворачивал регулярно, менты бесплатно брали сигареты и вообще кому что нравится. Хозяин даже как-то вздохнул с облегчением, потому что у патрульных аппетиты были примитивные и вообще люди оказались не в пример приятнее, чем близнецовские бандюги.

Но рано радовался: дурной пример может быть заразителен, и Близнецы совершенно закономерно решили его наказать.

Ну, во-первых, потому что деньги не платит. А во-вторых, потому что подрывает уверенность во всесильности мафии.

Тут и появились Зяма с Петро — как двое из ларца, одинаковы с лица:

— Что, старый хозяин, надо?

— Ребят, проблемы какие? — хозяин наклонился к окошку и получил суховатым остреньким кулачком в глаз. Он отлетел к задней стене и порушил спиной полки с припасами. Сверху на него попадали банки, бутылки, пакетики…

Чего-то подобного он давно ждал. Но уж никак не мог представить, что займутся им вот так, внаглую, среди дня. Однако дверь в павильончик была заперта крепко, на окнах решетки. Никак до него было не добраться. Тут нужен был автоген.

Это блатные и сами поняли, пока кололи стекла и, матерясь, как голодные волки ходили вокруг магазинчика.

— Что, суки, взяли? — вопил хозяин в припадке вызванной шоком отваги, зажимая ладонью кровоточащий глаз. — Сейчас патруль подъедет и сядете у меня!..

— Пока мы сядем, ты сдохнешь! — хорохорились блатные, но оружия у них с собой не было и до хозяина добраться они явно не могли. И товар полноценно попортить тоже. Из всей вылазки получилось полное безобразие и срам, за который, они это знали, отвечать придется по самому высокому счету. Близнецы терпеть не могли, когда их, по их мнению, позорили шестерки.

По улице тем временем сновали машины. Некоторые притормаживали, но останавливаться никто не хотел. Пешеходы, углядев прямо по курсу такие красоты, спешно форсировали проезжую часть и торопились по своим делам по другой стороне улицы.

Но блатные знали, что подленький народец только тут трусит, а добежит до первого мента и заложит их, как, пить дать заложит…

Так что времени было не так много. На все про все минут пятнадцать.

— Ах, сука, — бесновался Петро, тряся ручищами неподатливые решетки. — Упаковался? Думаешь, не доберусь!..

Зяма тем временем пытался достать сквозь разбитые окна сигарет и не порезаться. Но хозяин, заметив маневр, осмелел настолько, что подлетел изнутри коршуном и что есть силы жахнул по алкающей руке палкой. Зяма дернулся, пропорол осколками кожу и завертелся на месте, подвывая от страха — вида своей крови он не переносил.

— Петро, Петро! — хотел жаловаться он, но заметив, что порез пустяковый, вены не задеты, даже опьянел со злости.

— Петро! — дико завопил он, бросаясь к машине. — Дверь ему там подопри чем-нибудь!

А сам уже тянул из багажника канистру с бензином.

— Чего? — не понял Петро стратегического хода.

— Дверь подопри, пидер!

— Ага! — Петро бросился выполнять приказ младшенького, а тот, вихляясь всем телом от тяжести в руке, подплыл к павильончику и стал плескать на его стенки бензин.

— Сейчас ты у меня маму вспомнишь, — приговаривал тон, — Сука, ты у меня будешь знать…

Заметив, что дело пахнет жареным; причем в прямом смысле, хозяин струхнул и заметался по своему магазинчику:

— Ребят, вы что? Вы в своем уме-то? Эй, ребят? Вы чего это задумали-то?

— Ща узнаешь! — визгливо вопил Зяма.-Петро, заводи тачку, он мне руку порезал!

Петре полез в машину, с завистью наблюдая, как его любовничек чиркает спичками.

Пламя лупануло неожиданно сильно, так что Зама отскочил в страхе и бросился к машине. Та сорвалась с места и через секунду скрылась в переулках.

Хозяин носился по магазинчику, как огромная крыса. Он голосил и бился в дверь, которую открыть не мог.

Тут у пожара стали останавливаться машины и кто-то догадался сбегать в пожарную часть.

Пожарные проявили себя как высокие профессионалы: они подъехали меньше чем через минуту и весело залили палаточку сверху до низу. А потом топориками отомкнули дверь и выволокли на свет божий хозяина, на котором ожогов не было, но трясся он здорово.

А еще через сорок минут подъехала милиция.

* * *

Договорились, что Паша уедет утром. Поэтому Ник не слишком торопился: особенно часто мелькать в том районе тоже не следовало. Вообще, выходить на улицу не по делу было теперь Нику заказано.

Сначала его несколько расстроила перспектива просидеть безвылазно в номере всю неделю. Не то, чтобы номер был нехорош, но сидеть взаперти не хотелось, тем более, что погода, кажется, разгуливалась, становилось тепло и хотелось скорее на воздух, когда-нибудь за город, на речку. Костерок, трезвящее купание, впитывание скупого здешнего солнца. Как-то неожиданно для него самого получалось, что поменяв климатический пояс, Ник поменял и пристрастия. В Америке он к солнцу относился спокойно: его там было сколько хочешь и все к твоим услугам. А здесь, где солнечных дней в году три недели, о чем Ник, возможно, и не знал, но помнил подсознательно, солнце в небе рождало внутренний трепет счастья.

А на улицу было нельзя. Кроме того Ник боялся, что Деб с американской настойчивостью и презрением ко всему невозможному каким-то образом выяснит его номер телефона и позвонит.

Ему очень хотелось слышать ее голос. При любом воспоминании о ней он как-то внутренне слабел и в сознание вползала узкой змейкой щемящая тоска. Именно поэтому он и не хотел ей звонить. И не хотел, чтобы звонила она.

Потом, потом, когда все кончится, он ей позвонит, а лучше сразу приедет, объяснит все, все забудет и все вспомнит… Но раскалывать сейчас свое «я» он не имел права.

Его американская жизнь оказалась полноценной, самостоятельной, как круг. Оттуда, из заокеанского далека, казалось, что она вмещает в себя и Россию, и старого друга, и воспоминания, и возможность объединения. Действительность оказалась сложнее, болезненнее. Здешняя жизнь неожиданно приняла столь же самодостаточные и законченные формы. Ну, если не круга, то квадрата. И две эти фигуры не имели никаких точек соприкосновения.

Ник мог находиться либо там, либо здесь. Прекраснодушные иллюзии, что квадрат можно чуточку округлить, а кругу придать несколько неострых углов, остались в прошлом. В том, которое до смерти Сергея.

Чтобы выиграть в предлагаемых обстоятельствах, Ник должен был точно и жестко отнести себя к квадрату и о круге просто забыть. Только тогда брезжила неясная возможность успеха.

Звонок Деб вырвал бы его и погрузил в другие координаты, заставил бы смотреть на людей, как на людей, уважительно относиться к законам и не нарушать правила дорожного движения. А как раз этого Ник позволить себе не мог.

И шикарный номер, хорошая одежда, деньги — все это на самом деле могло иметь право на существование не как его жизнь, а как легенда, «крыша», лишь помогающая завершить его миссию в пределах прямых линий и колючих углов.

Нет, Ник не хотел, чтобы Деб до него дозвонилась. Он старался не разрешать себе даже думать о ней. И случись кому спросить его, кто такая Деб? — Ник без запинки ответил бы, но не так, как раньше, то есть не представляя себе конкретного, очень дорогого

и любимого человека, а как разведчик, которого на проверке легенды, — читай: совершеннейшей мякине, — не проведешь.

Все эти мысли в полусне довольно вяло переваливались у Ника в голове. Вставать было рановато и Ник, предвидя беспокойный день, давал себе поблажку понежиться лишние минутки.

Наконец, Ник услышал требовательный зов желудка. Желудок, в отличии от самого Ника, уже проснулся и хотел есть. Пришлось уважить.

Он заказал завтрак в номер и наслаждался хрустящими простынями, приятным запахом собственного одеколона, терпким кофе. Кофе был восхитителен, удивительное ощущение спокойствия вызывал мягко тянущийся вверх от первой утренней сигареты голубоватый дымок.

Все тело было расслаблено и нега плавно обволакивала его. Глаза опять слипались.

Ник чуть было не заснул вновь.

Но он по опыту знал, что этого допускать нельзя. Сон после пробуждения обеспечивал разбитость на весь день, а она как раз была противопоказана. Как ни приятно в постели, как ни много времени до вечера, надо было вставать.

Ник пружинисто вскочил и занялся обычными утренними упражнениями. Потом принял душ и допил уже остывший кофе;

Одеться он постарался не слишком приметно, на здешний манер — джинсы, рубашку, куртку.

Застегивая молнию и примеривая у зеркала подходящее скучающе-простоватое выражение лица, Ник внутренне улыбнулся своим опасениям, что проведет всю неделю взаперти. Времени-то было мало. А дел впереди — немеряно. Это сегодня можно было понежиться, а дальше все пойдет быстрее. Как музыка на магнитофоне, который «зажевал пленку»: вроде все в порядке, нота за нотой, и вдруг сбой и все быстрее, а ноты все выше, скороговорка, писк, тишина.

«Вот и прогуляемся по городу, — решил про себя Ник. — А заодно и посмотрим, где проведем вечер…»

Все постепенно стало подчиняться привычной схеме: проверка места, где надо было проводить операцию, расчет путей к отступлению, выбор точек обзора, запасные варианты…

Ник прекрасно знал, что подобными мелочами пренебрегать нельзя. Это Наполеон ввязывался в бой, а потом решал, что делать.

Но этот номер и у него проходил лишь до поры до времени.

На всякий случай Ник огляделся: все ли в порядке в номере? Не может ли хоть что-нибудь теперь выдать в нем неамериканца? Окурки только здешние. Грязная посуда собрана на поднос и оставлена на столе — его предупредили не выставлять ее за дверь, как это обычно делается в западных отелях, — воруют чашки. Ник тогда не очень поверил, да и сейчас, рассматривая топорный общепитовский дизайн, украшенный золоченой надписью «ресторан», засомневался, что кто-нибудь позарится на эти потресканные красоты, но оставил, как просили.

Одежда на месте, и только американская, косметика… Впрочем, заметил у телефона листик из блокнота с телефоном и надписью по-русски «аэрофлот», который немедленно скомкал и сунул в карман — выкинуть на улице. И тут заметил свой кипятильник.

Конечно, столь нехитрые переделки мог совершить человек любой национальности. Но если такой инженерный порыв характерен для нормальных русских, то американец или, скажем, европеец, орудующий ножом и отверткой, выглядит несколько странновато.

Жаль было кипятильника, но пришлось потратить время, поставить на место вилку и включить телевизор в сеть. Тот нормально работал. Чашеварочку же пришлось завернуть в пакетик, куда из ведра присовокупить и отрезанную вилку — мусор не выносили.

Это тоже надо выкинуть на улице.

Он еще раз оглядел комнату. Все было в порядке.

Он заглянул в ванную, захватил маленький походный спрей с одеколоном и сунул его в карман. Для пущей убедительности достал из сумки журнал «Премьер» и, раскрыв наугад, положил на тумбочку и кровати и вышел из номера.

* * *

Выкинув лишнее в урну не при выходе из гостиницы, а на одном из перекрестков, Ник шел по спокойным улицам, заглядывал в пустые витрины, которые его больше не удивляли. Народу было мало — рабочее время. Среди прохожих преобладали пожилые люди с сумками.

«Это добытчики еды, — догадался Ник. — Пока все на работе, они ходят по магазинам, стараясь купить что-нибудь… Как это говорится — практичное. Представляю себе, как быстро вымерли бы американцы, если бы были обречены на подобный «шоппинг». И моим не помогли бы все лекции о выживании в экстремальных условиях…»

Вопреки собственным ожиданиям, Ник совсем не жалел своих бывших сограждан. В их жизни для него, не было ничего чрезвычайного: он помнил свою жизнь здесь. Она ничем не отличалась от сегодняшней. И теперь, оглядываясь назад, на все странные периоды своей жизни, он понимал, что счастливым, наверное, можно быть везде. И трудности преодолевать тоже можно везде. В конце концов эти люди, попади они в стерильный американский мир, скорее всего тоже не сумели бы вписаться в него. Им бы и там пришлось выживать — только по-другому. Учиться улыбаться, учиться искать и не терять работу. Кстати, и учиться работать. Даже экономить им пришлось бы учиться. Казалось бы, они умеют это делать прекрасно, но в Америке все по-другому: хочешь получше сэкономить, надо побольше потратить… Он вспомнил, как развеселился, когда услышал в какой-то дурацкой телепередаче заполошное выступление американской феминистки, которая говорила, что в России ужасно тяжелая жизнь и женщинам приходится покупать все в больших упаковках, чтобы свести концы с концами…

Нет, он не драматизировал здешней жизни. Жизнь она и есть жизнь. Но то, с чем столкнулся лично он и его близкие — Сергей и те люди, которые как бы по наследству сделались Нику близки, — это было недопустимо.

Это надо было поправить.

* * *

Ник подошел к «трубе». Днем место не показалось ему ни страшным, ни криминогенным. Играл неплохой джаз уличный оркестр, художники частью продавали свои работы, частью предлагали свои услуги в качестве портретистов.

Тут же продавались сувениры: матрешки, расписанные шахматы, платки, еще какая-то ересь. Надо бы купить что-нибудь Деб и соседям, но сейчас Нику было не до того.

Он внимательно осмотрелся, выбрал место, где судя по всему, можно припарковать машину и откуда легко можно было вырулить как в ту, так и в другую сторону проспекта. Отсюда открывался неплохой вид на толкучку, но ясно было, что «надземная» часть скорее всего интереса не представляет.

Фланируя, Ник спустился в переход.

Это было отличное место для всего: восемь выходов на разные концы площади, бестолочь коридоров, подслеповатый свет редких ламп, спрятанных не в стеклянные, а в жестяные абажуры с узкими прорезями, скупо отпускающими свет. Гвалт нищих, какие-то монашки, визгливо тянущие псалмы и трясущие маленькие картонные иконки перед лицами прохожих, не то призывая к покаянию, не то проклиная… Группки темных личностей, тяготеющих к темноватым местам, как-то непонятно себя вели поскольку ничего не делали, а просто мрачно стояли.

На более или менее светлом месте два боксера-тяжеловеса продавали сосиски с кетчупом и пиво. Около них клубилась небольшая очередь. Воняло туалетом.

«Тут будет не просто, — отметил Ник. — Но сдюжим…»

Он выбрал местечко у лотка с газетами, откуда большая часть перехода просматривалась довольно хорошо, прикинул, как бежать к машине, проделал этот путь не торопясь, но поглядывая на часы: полторы минуты…

«Много, очень много… Но бежать нельзя ни в коем случае, все всполошатся, начнется сутолока… Просто быстро, по-деловому идти. Сэкономлю секунд пятнадцать, но все равно много…»

Он попытался найти столь же удобное место поближе к стоянке, но поиски успехом не увенчались. Там, правда, висел рядок телефонов-автоматов, из которых один по недоразумению работал. К нему стояла очередь человек в семь — удобно, но видно внутренность «трубы» хуже. Ник отметил место, как возможное и запасное.

Выйдя под солнышко, он присмотрел хорошенький проходной двор, на тот случай, если по какой-то причине машиной воспользоваться не удастся или его будут ждать. А ведь могли и ждать. Если жирдяй из кафе решил его заложить, то ждать станут непременно и, скорее всего, именно тут. И как раз сегодня вечером, поэтому проходной дворик казался совершенно не лишним.

Особенно кстати в нем были сложены штабеля ящиков. Проходя, Ник тронул их рукой, те качнулись.

Если придется бежать, то этими ящиками всю погоню можно завалить. Пока они через них перелезут, Ника и след простынет. Очень ему дворик понравился. Милый такой, с чахлыми деревцами, с детской площадочкой, на которой в этот ранний час уже распивали граждане.

Ник еще раз окинул взглядом площадь и неспеша направился обратно в гостиницу: обедать.

* * *

Было около часа дня, когда Ник, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания, прошел в подъезд Пашиного дома.

Немного поковырявшись, он все-таки открыл хлипенький замок его квартиры и прошел внутрь.

Квартира без Паши казалась значительно просторней, но зато в ней явственней ощущался запах какой-то неустроенности, отсутствия уюта, а привычный отечественный бедлам так и лез в глаза. Шкаф с отвислыми незакрывающимися дверцами, валяющиеся тут и там на полу заготовки для заклепок и кнопок. В углу собралась немаленькая стопа старых газет. Шторы, задернутые в этот солнечный день, обнаруживали на просвет какие-то потеки и пятна. Продавленый диван, накрытый грязноватой тряпкой, местами обтрепанной, местами засаленной — во всем этом было такое щемящее запустение… Квартирка напоминала заскорузлые башмаки потомственного бомжа: еще вместе с самим бомжем они как-то смотрятся, составляя единое стилистическое целое, но отдельно, снятые, выглядят уже не ботинками.

Заметнее стали какие-то кислые затхлые запахи, тишина вокруг поскрипывала, булькала трубами, шуршала. Узенький солнечный лучик прошивал комнату насквозь, и в нем лениво переваливались крупные яркие пылинки.

Ник постоял немного в прихожей, как бы решая, с чего начать и борясь с чувством безысходности. Непонятно почему, но очутившись в этой квартире, пустой и к нему совершенно безразличной, он ощутил острую тоску и множество нехороших предчувствий. Казалось ему, что квартира от Паши отдыхает и живет своей жизнью, словно больше Пашу внутрь себя не пустит, а его, Ника, чтобы тоже не мешал, спасать в случае чего тоже не будет, выдаст… Не крепость это. Потому что не его, Ника, дом. Да и вообще какой-то ничей не дом. Предательством веяло отовсюду. Предательством и недоброжелательностью.

— Распустилась без Пашки? — вслух спросил Ник у квартирки. Это, конечно, была слабость, но от звука собственного голоса нехорошие предчувствия немного отступили. — Смотри у меня, нажалуюсь, он тебе даст по почкам… Своих не узнаешь. Да и чужих тоже.

Квартирка притаилась, видимо напугавшись. Знала, что крут Паша. Разнесет, не пожалеет.

Заметив перемену в настроении квартирки, Ник удовлетворенно кивнул головой и прикинул, как действовать дальше.

Дел было немного, но упустить ничего было нельзя.

Ник начал с того, что разделся и, ступая босыми ногами по холодным кафельным плиткам, прошел в ванную, где старательно смыл хозяйственным мылом запах своего одеколона и дезодоранта. Затем немного разлохматил перед зеркалом прическу, захватил с полочки перед мутным зеркалом опасную бритву, поставил туда одеколон: возвращаться в отель с запахом мыла нельзя. А бритва должна была пригодиться: он ее приметил еще пару дней назад и положил на нее глаз, заметив, что Паша бреется не ею, а электрическим «Харьковым».

Ник вышел обратно в комнату, где распотрошил бумажный сверток с блеклыми надписями «УНИВЕРМАГ» и достал оттуда заблаговременно приобретенное русское белье и носки.

Сначала он поддался брезгливости и попытался надеть белье ни до чего не дотрагиваясь: повсюду мерещились ему тараканы или, хуже того, вши.

Вшей Ник ненавидел. Даже в Афганистане, где они были практически у всех, он безжалостно от них избавлялся, вместо дезодоранта брызгаясь раз в неделю «Дихлофосом». Тараканов тоже терпеть не мог. Пауков не выносил. К мухам испытывал брезгливость.

Как-то раз даже в энциклопедии вычитал, что страхи эти называются ксенофобией — ужасом перед инородным.

Но какое же это инородное? Ник, славно проснувшись, посмотрел на себя со стороны: чистенький американец не желает загрязнить себя, собираясь немного покопаться в здешней грязи, чуточку эту грязь почистить, но остаться в стороне от вшей, тараканов и мух, потому что они такие неприятные.

«Только без Достоевского, — одернул себя Ник. — Времени мало».

Ник спокойно сел на диван, натянул на себя белье, которое при ближайшем рассмотрении оказалось бельгийским, и стал надевать вчерашние шмотки.

Заложил ли его хозяин кафе? От ответа на этот вопрос должно зависеть его поведение. Если все чисто, то особенно дергаться пока не следует. Но даже если его и ждут, беспокоиться нечего. Он еще очень далеко, не считается опасным, не примелькался.

Как в детской игре «горячо-холодно», Ник пока находился в «холодной» зоне, а значит — практически безопасной. Ситуация изменится, когда станет, «горячо». Вот тогда от него потребуется вся его изобретательность и хитрость. Ну, до этого еще много, времени. Может, целые сутки. А может, если не повезет, и все двое. Хорошо, что дата вылета фиксирована: игра пойдет не

постепенно, а этаким «блицем». Причем противник еще не знает, что с ним играют блиц — пока раскачается, пока приготовится, пока поймет, что к чему…

«Все преимущества пока на моей стороне, — с удовольствием отметил Ник — А раз так, то вперед, красноармеец, пора знакомиться с материальной частью.»

— Ну, жди меня, — велел он квартире и та обреченно согласилась.

На всякий случай, Ник оставил в ванной гореть свет, взял ключи от машины и вышел из квартиры. Из замка ключ вынимался, только если его немного повернуть. Чисто машинально Ник это отметил и, вынув ключ, поправил головку, чтобы стояла строго вертикально. В подъезде никого не было и он спокойно спустился во двор.

«Запорожец» изнутри он никогда не видел. И радости от знакомства не испытал.

На руле залихватскими ушами торчали никелированные ручки, убогость приборной доски поражала. Кресло практически не двигалось. Мало того, в машине не было пристяжного ремня.

Это Ника удивило больше всего. За езду без ремня в Америке запросто могли наложить такой штраф, что в эту сумму укладывалось пять таких машин. А то и лишить прав, что вообще близко к краху всей жизни.

Однако, поколебавшись, Ник решил, что раз ремня нет, можно и не пристегиваться. Все равно он без документов, так что в случае чего неприятностей не избежать! Только эти неприятности самые скромные по сравнению с остальными.

Он вставил ключ в замок и, с замеранием сердца, включил стартер. Тот весело застрекотал, но мотор так и не завелся.

«Ничего, — подумал Ник. — Это бывает. Надо просто чуточку подождать и попробовать снова.»

Он закурил и взглянул на часы. Была половина второго. Полчала на дорогу, но надо еще поездить, привыкнуть к движению, научиться пользоваться ручными педалями… И не опоздать к четырем.

— Ну, давай, родной, — вслух попросил он машину. — Я потом тебя подрегулирую, а сейчас не томи. Поехали, а?

Он дернул стартер, и машина, словно откликнувшись на просьбу, завелась.

Нику сразу заложило уши, и в нос ударил явственный запах бензина. На машине, в салоне которой пахнет бензином, ездить нельзя, она может загореться.

Но если надо, то можно и на такой машине.

Ник медленно выжал рукой сцепление, поддал газу и «Запорожец» на удивление легко тронулся с места. Тут надо было держать ухо востро: крутить руль, пока жмешь на газ, не так-то просто так что за удачное начало можно было считать невстречу с липой, что росла на тротуаре.

— Липу мы не тронем, — уговаривал Ник машину. — Зачем нам липа? Тем более в цвету. Пусть растет…

Не выказывая особой прыти и путаясь в скоростях, машина вырулила на улицу и потрусила по направлению к центру.

Ник подивился обыденности происходящего. Вот так, без всякого пафоса, просто, он едет убивать людей. «На войну», как выразился Паша. Мстить за своего друга и его близких.

«Это даже хорошо, что без пафоса, — решил Ник. — Пафос оставим на потом. Вот выпьем в конце с Пашкой, тогда и скажем высокие слова. Если, конечно, язык повернется. А сейчас надо поспокойнее, как на работу».

* * *

Перед тем, как ехать к «трубе», Нику непременно надо было поспеть к вещевому рынку Тот, впрочем, находился по дороге, и Ник еще с утра внимательно изучил карту города,

Ему надо было двигаться таким образом, чтобы и не спешить особенно, и нигде не задерживаться.

Неторопливо стрекоча, Ник двигался в потоке машин, удивляясь, как это они умудряются при полном отсутствии разметки все вместе сразу не стукнуться, тем более, что и ехали все кучей, как попало, словно стая ласточек.

Сам он, пару раз увернувшись от шалых грузовиков, решил быть понаглее и тоже начал шнырять из ряда в ряд, заодно выясняя, какая у «Запорожца» предельная скорость.

Она оказалась невелика. Максимум, который можно было выжать на прямом участке, оказался равен восьмидесяти километрам. Но на восьмидесяти километрах ехать было страшно: машина дрожала всем своим металлическим телом, руль под руками знобило, при торможении сильно вело влево. Кроме того, от тряски с полу стала подниматься вековая пыль, а окошко со стороны водителя то ли заклинило, то ли была какая-то особая хитрость в его открывании, словом, не поддавалось даже на уговоры. Пришлось открутить то, что со стороны пассажира, но легче не стало. В него несло гарью от соседних машин, и грохот в салоне стал такой, что Ник перестал слышать собственный голос.

Скорость пришлось снизить.

«Поправим», — решил про себя Ник.

* * *

Он припарковался у рынка, который помнил мирным, с картошкой и огурцами, весами-уточками, металлическими гирями, бабами из села…

Теперь рынок показался ему просто устрашающим. На небольшом пятачке гужевался народ с тележками, сумками, пакетами. Все прилавки были завешены сверху донизу совершенно фантастическим барахлом, едой с иностранными этикетками, сигаретами, обувью. На земле сидели дядьки, выложив перед собой на тряпочку какую-то почерневшую от времени сантехнику, шайбочки, тройники, патроны для ламп и сами лампы. Один пискляво выкрикивал:

— Сгоревшие лампы, сгоревшие лампы…

Как ни поджимало Ника время, он наклонился к мужику, перед которым высилась горка из обычых лампочек— и все они действительно были сгоревшие.

— Мужик, — недоуменно спросил Ник. — А на фиг они нужны? Они же и правда горелые.

— В том-то и смысл, касатик. Ты на работу ходишь? — ответил вопросом на вопрос мужик, хитро блеснув

пьяноватым наглым взглядом.

— Ну, — неуверенно ответил Ник.

— Вот купи у меня пару ламп. Там целые вывинтишь, эти на место вкрутишь, глядишь и гешефт какой поимеешь.

— Вот это да! — восхитился Ник и двинулся своей дорогой, дивясь прихотливости ума ординарного россиянина. Ему бы в голову такое не пришло.

Рынок кишел, как муравейник в теплый летний день. Ник продирался сквозь толпу, выискивая то, что ему было нужно. Он был уверен, что найдет.

Наконец он попал в ряд, где не было цыганят, попрошаек, каких-то подростков и бесконечных баб с сумками через плечо. Тут продавались вещи подороже. Китайцы торговали аппаратурой, рядом кто-то выкладывал на прилавок вполне приличную на первый взгляд одежду.

«Вот тут и моя гуманитарная помощь», — немного грустно подумал Ник, но останавливаться на этой мысли не стал.

Наконец он набрел на группу кавказцев, торгующих газовыми баллончиками. Вид у них был хмурый и неприветливый.

Ник остановился перед прилавком, разглядывая товар.

— Бери, дарагой, бери! — Затараторил один из продавцов. — Товар хароший, из Германии. Очень нужно по жизни, поверь мне, сам знаю! Ай, как опасно жить стало, просто продыху нет никакого…

Он поводил руками, цокал языком, косил глазом в сторону, словом, напоминал хитрую, но глуповатую птицу. Ник мельком глянул на него:

— А что-нибудь посерьезней есть? — спросил он. Кавказец, оглянувшись вокруг, показал Нику из-под

полы газовый пистолет:

— На пятнадцать метров на повал любого валит. Италия делает. Газовое оружие — очень хорошая вещь. Я сам проверял, стрельнул в корову, а та с копыт. Бери, не пожалеешь…

И он вновь, уже спрятав пистолет, продолжил свою птичью пантомиму.

— Мне нужн ствол, — почти шепотом, наклонившись к продавцу, произнес Ник, глядя eму прямо в глаза. — Не газовый. Платить буду долларами.

— Что-то одет ты как-то… кавказец отвел глаза.

— В следующий раз в бронежилете приду, а сейчас уж как есть..

Кавказцы тем врменем вышли из-за прилавка и разошлись по сторонам от Ника. Двигались они как бы каждый по своим делам, но конечная цель — окружение покупателя, — скоро была достигнута без особого труда.

Тем более, что Ник не делал никаких попыток улизнуть, а все так же спокойно, с ленцой, стоял у прилавка.

— Я один, — так же тихо произнес Ник продавцу. — И я не из милиции.

Продавец отошел в сторону и начал о чем-то совещаться с подельниками на собственном языке.

«Странно как все, — отметил про себя Ник — Тут же всех через одного брать можно, а милиции нет; Эти, наверное, тоже Близнецам отстегивают, значит тоже с ними в замазке — отчего бы их. не положить?»

Наконец к Нику подошел другой кавказец в шикарном кожаном пальто и орлиным профилем:

— Двести пятьдесят, — коротко бросил он. — Макаров. И одна запасная обойма.

— Одной мало, — заметил Ник, и кавказец впервые с интересом посмотрел на него.

— Обойм больше нет. Россыпью по два доллара за штуку. Всего двадцать. Пойдет?

— Пойдет…

— Деньги покажи, — потребовал продавец.

Ник предусмотрительно вынул из кошелька деньги — около трехсот. Их он и показал кавказцу, вынув из кармана куртки. Тот остался доволен, подозвал к себе двоих, залопотал что-то, указывая на Ника. Потом вернулся к нему:

— С ними иди, да? Не здесь, да?

— Ствол у них с собой? — спросил Ник и, когда кавказец кивнул, ответил:

— Да.

Двое шли вперед перед Ником уверенно лавируя между людьми. Потом полезли сквозь какую-то щель в заборе и очутились в тихом переулке.

— В подъезд зайдем, — бросил Нику через плечо один из них..

Ник согласно кивнул и на всякий случай оглянулся. За ними никто не шел, видимо понадеялись, что эти двое справятся;

И он вошел за ними в подъезд.

Один из кавказцев быстро повернувшись, направил на Ника пистолет:

— Баксы давай, живо!

— Давай ствол, — спокойно ответил Ник.

— Ты что, уши утром не помыл, как мама велела? Баксы давай, фраер! Все карманы выворачивай! — Кавказец нарочно, вздрючивал себя, вводя в истерическое состояние, продемонстрировать, что он не в себе, что сейчас начнет стрелять…

Все это, или почти это, Ник видел. Видел он и настоящих людей без тормозов. Те не верещали, говорить или кричать было им лень. Они просто стреляли и все.

Мало того, Ник был почти уверен, что произойдет что-то подобное. Он и бритву взял, потому что ничего другого не ожидал. Он даже не рассердился и не раздосадовался. Он точно также, помнится, не обращал внимания на то, что его обвешивали или обсчитывали. Пришел сюда — соблюдай правила.

Но на этот раз он правила соблюдать не собирался. Вернее он сегодня играл по их же подоночьим правилам.

Ник сделал вид, что собирается достать деньги, но вместо долларов выхватил опасную бритву, другой рукой прихватив второго кавказца за шею и пригнув его горло к лезвию. Особенно миндальничать он не собирался, а потому провел бритвой по коже и на грязный пол закапала кровь.

— Деньги что-то потерялись, — оправдываясь, заметил Ник. — Без них придется.

Наступило молчание. Тот, что с пистолетом, никак не мог ожидать от Ника такой прыти. Он просто не знал, что делать. Второй, очевидно слабея в руках у Ника — от страха, а не от потери крови, что-то жалобно запросил на своем языке.

— Вы обратно вдвоем собираетесь, или ты его голову один понесешь? — зло спросил Ник. — Ну, что вылупился, урюк? Не привык, когда не слушаются? Привыкай… Пистолет на пол, медленно. И ногой ко мне.

Кавказец испугался, это было видно. Он медленно положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону Ника.

Ник, ведя перед собой пленника и ничуть не заботясь о том, что бритва пилит ему горло, подошел к пистолету и, присев синхронно с кавказцем, а того уже ноги не держали, быстро перехватил пистолет в левую руку.

Он направил его на второго, а сам аккуратно вытер бритву о курточку первого и сунул в карман.

— Чего стоим? — удивился он. — Вторая обойма, живенько!

Тот протянул ему вторую обойму и сделал полшага вперед.

— Стой, где стоишь! — прикрикнул Ник. — Бросай сюда. Кавказец послушался и обойма со звонким металлическим стуком упала к ногам Ника. — Хорошо, — отметил Ник, пряча ее в карман.

— Слушай, мы это, просто шутить хотели, — забормотал старший. Второй лежал в ужасе на полу, зажимая рукой порез на шее и, кажется, всхлипывал.

— Ну вот и пошутили, — легко согласился Ник. — Шутка удалась! Пока.

И Ник собрался выйти из подъезда, но старший кавказец все-таки не выдержал и ринулся за ним:

— А деньги?

— Чуть не забыл! — Ник резко развернулся, чего кавказец явно не ожидал. Он готовился напасть на Ника сзади, но просчитался.

Откуда ни возьмись, в пах ему ударила нога, а когда пол начал стремительно приближаться, в переносицу с хрустом врезалось ребро ладони Ника.

В подъезде стало тихо.

«Убил, наверное, — безразлично думал Ник, спокойно выходя в переулок. — От такого удара ломается кость и осколок идет в мозг. А может и выживет. Только зачем? Ну, еще месяцев шесть, ну, год… Все равно убьют. И всех их убьют. Торговля оружием — слишком денежное дело. А потому торговцы оружием живут очень хорошо и очень богато. Но очень недолго.»

Ник знал это в основном по Афганистану. Там тоже сновали такие — то ары, то пакистанцы, то залетал какой-нибудь прапорщик к душманам, со своих складов снабжая их нашим же оружием. Ник долго был в плену и заметил, что жизни всем им отпущено было от силы года полтора. А потом, на первой же крупной партии, их убивали. Не по злобе, а просто чтобы не платить.

Ник сориентировался в переулке и через минуту сидел за рулем «Запорожца».

Карман ему приятно оттягивало оружие. Он проверил механизм. За пистолетом явно ухаживали, он был смазан и в хорошем состоянии.

Ник не очень любил эту модель, но, как он предполагал, «Макаров» у него ненадолго. В ближайшее время у него будет возможность выбрать себе оружие по вкусу. Если, конечно, повезет.

Но на первое время и «Макаров» не плох. Даже очень хорош. Таких много, примелькаться с ним сложно. Конечно, если начнут кавказцев трясти, те его мигом сдадут. Не милиции. Ментам слова не скажут, а вот своим бандюкам еще как настучат.

Только что они смогут сказать? Машины никто из них не видел, а самого Ника хоть описывай, хоть не описывай…

* * *

Место, которое он выбрал для парковки, оказалось удачным. А за время пути он несколько освоился и с мотором, и с коробкой передач, и с педалями. Около «трубы» он оказался задолго до четырех.

Чтобы лишний раз никому не мозолить глаза, Ник открыл крышку мотора и с помощью отвертки немного подтянул крепления на шлангах, проверил свечи и отрегулировал обороты так, чтобы машина могла ехать достаточно быстро. Будет шумновато, и бензин станет уходить в чудовищных количествах, но за скорость этого не жалко.

Будучи человеком осторожным, проверил и колеса. Подкачал одно, надеясь, что влево вело именно из-за него. Надо бы поменять их местами: на передних резина стерлась значительно сильнее, — но оказаться со снятым кслесом в самом интересном месте он не хотел и оттого рисковать не стал. Ничего, покатается и так.

Не заперев дверь, он, ровно без четверти, вышел к «трубе» и закурил «Яву», пачку которой тоже приобрел накануне.

За то время, пока Ника не было, место это несколько изменилось.

Фланирующей публики поубавилось, с нею пропали большинство сувенирщиков и художников. Оркестр, игравший джаз, тоже исчез. На его месте надрывался чем-то нечленораздельным какой-то юнец с гитарой, которому подавали нехотя, слишком истерично он пел.

Несмотря на то, что до сумерек было еще далеко, сюда стекались какие-то темненькие людишки, которые вели себя пока на удивление тихо. Чем-то обменивались. Из рук в руки сновали деньги.

У входа под землю оживленно беседовали пять или шесть немых. К ним подходили молодые ребята, что-то покупали.

«Дилеры, — понял Ник. — Торгуют наркотиками. Вот там идет валютная возня. А что же тогда под землей?»

Он спустился в переход и подошел к выбранному месту. На его беду лоточник уже сворачивал свою лавочку, аккуратно заправляя непроданные газеты и журналы в рюкзак и складывая легкий столик.

Как ни странно, в основном тут торговали цветами. Ник подивился ценам, которые оказались раза в четыре выше американских. За спинами каждой группки хорошеньких цветочниц стояли один-два качка. У тех что-то тоже было на продажу, но что, Ник рассмотреть не сумел. Что-то они предлагали, передавали свертки любителям цветов. Иногда те уходили не только с цветами, но и уводили с собой цветочниц. Механизм был предельно прост: заказчик тыкал кому-нибудь из сутенеров в понравившуюся девчушку, отслюнявливал деньги и брал ту с собой. А то захватывал и пару. Один раз Ник заметил, как девица заупрямилась, но тут же получила от своего благодетеля такого тычка по ребрам, что чудом не свалилась. Взвизгнула тихонько и пошла… Впрочем, подробности Нику были не интересны.

Когда газетчик ушел, Ник оказался на виду. Стоять было нельзя, место, любовно выбранное с утра, прогорело. Он медленно двинулся на запасную точку.

У телефонов все так же стояла очередь. Ник встал в нее и глянул на часы. Было без четверти четыре.

«Хорошо, что очередь еле двигается, — подумал Ник, — Глядишь, и зверь на ловца прибежит. Давай, беги сюда. Ловец уже на месте и не заставляй его ждать…»

— Горя-а-а-чие пирожки! — голосила рядом баба с громадной кастрюлей, стоящей перед ней на хлипкой табуретке. Она размахивала перед собой вилкой, словно дирижировала. — С мя-а-а-сом пирожки! Горя-а-а-чие пирожки!

От кастрюли гадко пахло прогорклым горелым маслом и острым, чтобы прибить запах тухлятинки, фаршем.

Ник понимал, что торгует баба гадостью несусветной, но рот сам собой наполнился слюной.

«Ну, вот, — отметил Ник. — Совсем городской стал, пирожков хочется… Давно не травился.»

Он приказал себе забыть обо всем и сосредоточиться на окружающем.

И сразу, словно кто-то всесильный выключил звук: Ник рассматривал безмолвную сутолоку людей, стремясь в бестолковости обнаружить организующее движение. Надо было просто ждать и смотреть по сторонам.

* * *

Мухин сидел за своим столом в кабинете, который делил еще с тремя следователями, и смотрел в окно.

За окном слегка начинало вечереть, солнце уже било косо, подчеркивая редкие лепные украшения на доме напротив, фактурно подсвечивая деревца на бульваре, пряча в тенек грязь на тротуарах.

Мухин любил это освещение. Он просто смотрел в окно и ни о чем не думал. Надо было писать очередной рапорт, но терять эти короткие минуты затишья не хотелось. Соседние столы пустовали, в комнате стояла непривычная тишина. И даже по коридору никто не топал сапогами, не матерился с задержанными… Природа в этот час, даже преступная ее часть, казалось, отдыхает.

Мухин на время даже перестал быть Железякой. Он довольно печально и неторопливо думал о том, что вот опять остался один, а значит питаться придется всухомятку до тех пор, пока кто-нибудь из старых знакомых не позовет в гости.

Специальных праздников в ближайшее время не предвиделось. Квартиры тоже никто не получал. «Может, день рождения у кого?» — вяло подумал Железяка. Единственная возможность заманить к себе хоть какую-то особь противоположного пола была связана с гостями. На улицах Железяка знакомиться не умел, да и не любил. По ресторанам ходил редко и там знакомиться опасался, четко представляя себе контингент возможных девушек.

Нет, оставались только гости. Все его знакомые уже давно были женаты, у некоторых проклюнулись дети. Но у жен всегда находились незамужние подружки, которые поначалу непременно клевали на такую романтическую профессию, как следователь. Еще им нравилось, что он так одинок и неухожен. Как натуральные «русские женщины», вне зависимости от национальности, они хотели немедленно отправиться за гипотетическим мужем в Сибирь и там страдать, не просто так, а со смыслом.

«Снимались» эти девушки на раз, как зачарованные мыши за гаммельнским крысоловом брели за Железякой в его квартиру, безропотно отдавались и уже утром начинали убираться и стирать.

Все в них, болезных, было хорошо. Только не хватало им терпения. То есть терпение у них конечно было, но не безграничное. И стоило какому-нибудь придурку на резонный вопрос Железяки «Кто там?» начать стрелять через дверь, как они спадали с лица и через некоторое время под благовидным предлогом куда-нибудь исчезали.

И напрасно он пытался объяснить им, что дверь деревянная только со стороны подъезда, а изнутри обита стальным листом в восемь миллиметров толщиной — прострелить его только из гранатомета можно. То ли не верили, то ли боялись гранатомета.

Девушек его, кстати, уголовники не трогали. Только раз, года четыре назад один блатной по кличке Козырь попытался объехать его на козе. Его ребята подстерегли очередную Железякину подружку и, увезя на дачу, позвонили, потребовали отпустить одного из своих, — тот попался по случайности и сидел в КПЗ.

Железяка тогда в переговоры, не вступил, быстренько махнул в тюрьму и, не стесняясь, так уделал задержанного в камере, что тот через час выложил все — и где могут быть, и сколько может быть.

Опергруппы под рукой не было, и Железяка отправился на дачку один. Зашел, как выяснилось, удачно. Под горячую руку пристрелил он тогда четверых вместе с самим Козырем. Арестовал одного. Там все были пьяноваты, а этот даже не проснулся во время пальбы.

Тогда, помнится, его первый раз собирались выгонять из органов, но вступились знакомые, дело спустили на тормозах и из всего приключения неожиданно вышло повышение., по службе, поскольку дело представили так, будто Железяка в одиночку обезвредил преступное формирование.

Тем более, что про девушку стойко молчали все оставшиеся в живых участники приключения. И хотя все знали об истинных причинах, протоколы были чисты, как стакан «Боржоми».

Как ту девушку звали, Железяка, кстати, забыл, но с тех пор его пассии были вне разборок. А девушка, проведя с бандитами ночку, даже не стала к нему за вещами заезжать. Так и уехала в чем была к маме. А ведь ей ничего не сделали, а просто связали да бросили на пол в той же комнате, где пили, да в карты играли.

Железяка про ту историю новеньким не рассказывал, но когда говорил, что им ну совершенно ничего не угрожает, сам понимал, что звучит это как-то неубедительно. Тем более, что на всякий случай все-таки говорил, где лежит пистолет и даже пытался обучить им пользоваться.

Номер с пистолетом действовал безотказно. Как правило после него очередная девушка начинала вздрагивать при каждом скрипе, переставала спать по ночам и спустя неделю-другую съезжала.

* * *

Ник продвинулся за четверть часа до половины очереди и тут в сутолоке подземного перехода заметил некое образующее движение, словно в затхлую лужу влилось новое напористое течение и организовало пространство линейно вдоль себя.

Издалека появилась пара качков, которые с мрачным видом переходили от одного бизнесмена к другому, о чем-то базарили, сверялись с записной книжечкой, ставили отметки в ней, а затем от бизнесмена к ним перекочевывали дензнаки.

Никаких споров или неувязок Ник не заметил и подивился аккуратности и точности организации. Пожалуй, это было первое, что он отметил: работает, как часы. Все остальное как бы могло дать сбой, но в четкости путешествия сборщиков была какая-то чисто природная невозмутимость и поступательность. Они шли так, как солнце может идти от восхода к закату.

Рэкетиры прошли мимо и двинулись дальше по коридору подземного перехода, освещенные тусклым светом ламп.

Нику стало неудобно оглядываться. Он вышел из очереди и прошелся вдоль стены до удобной точки. Теперь он видел их спины. Ник внимательно огляделся: вроде никто их не прикрывал, работали внаглую, не заботясь ни о какой безопасности, как будто им вообще ничего не угрожало.

«А им и вправду ничего не угрожает, — вдруг понял Ник. — Они же всех запугали. Ну задержат их сейчас, и что? В долг давали, а теперь назад берем. И никто не рыпнется, не ляпнет, что это рэкет. Все согласятся: брали, дескать. Пришла пора вернуть. Кошмар какой!»

Просто так стоять у стены и наблюдать за. работой низшего звена мафии было не слишком удобно, поэтому Ник снял трубку неработающего телефона, привалился к стене спиной и продолжал наблюдения, время от времени кивая головой, как будто с кем-то разговаривал. Но не прошло и минуты, как рядом с ним встала девушка и стала искать в кошельке монетку. Она мешала обзору.

Совершенно автоматически прикрыв трубку рукой, Ник подался к ней:

— Он не работает.

— Что? — удивилась девушка.

— Телефон не работает, — пояснил Ник.

— Вы что, издеваетесь? — девушка оскорбленно вскинула бровки.

— Да нет, он правда не работает…

— Вы последняя позвонить? — к девушке приблизился какой-то мужчина в очках.

— Я, — отважно ответила девушка, победно глядя на Ника.

— Вы звонить? — подвалил молодой парень.

Тут Ник понял, что и это место выбрано им не слишком удачно. Пора было уходить, тем более, что сборщики отошли уже достаточно далеко.

Он повесил трубку и пошел за ними.

Девушка за его спиной трубку сняла и некоторое время слушала пустоту. Потом стукнула ладошкой по аппарату и раздраженно крикнула вслед Нику:

— Хулиган! Он же не работает!

Ник, не оборачиваясь, развел руками: я же предупреждал…

* * *

Следить за сборщиками было легко. Ник двигался за ними на расстоянии метров в пять. Когда те останавливались, он тоже останавливался у какого-нибудь ларька. Рассматривал барахло. Иногда покупал что-нибудь. То сигареты, то зажигалку, то жвачку. Один раз пришлось купить букетик гвоздичек, уж очень долго он ошивался у цветочного прилавка.

— Вам завернуть? — девушке хотелось слупить с него заодно и за цветастую бумагу с бантом.

— Нет, не надо, — Ник видел, как сборщики направились к выходу.

— Ну что вы, ведь подарок должен быть красивым! — и девушка сделала Нику «глазки».

— Не надо ничего заворачивать, — жестко и тихо ответил ей Ник, забирая букет. Девушка глянула на него с неожиданным страхом и букет отдала.

Ник вышел как раз вовремя, чтобы увидеть: сборщики подошли к обшарпанным грязным «Жигулям», в которых сидел молодой человек и читал газету. Они сели в салон и начали считать деньги.

Это было кстати. Ник как раз успел завести свою тарахтелку и припарковаться чуть впереди от их машины. В зеркальце заднего вида он мог наблюдать, как в той машине переговаривались, складывали деньги обратно в пакет. Потом сборщики вылезли и, как только «Жигули» включили «поворотник», Ник вырулил из своего ряда и пошел впереди, ожидая, что машина с деньгами сейчас его обгонит.

Не тут-то было. Нарушая все мыслимые правила, «Жигули», улучив момент, развернулись поперек всего транспортного потока и посвистали в другую сторону.

Ник на секунду растерялся, но медлить было нельзя и, рискуя расквасить пару-тройку машин, он повторил маневр, вызвав шквал гудков и мат.

«Хорошо бы ГАИ поблизости не было, — вяло подумал он. — От ГАИ на этой колымаге не уйти…»

Но ГАИ и правда не было. Тогда Ник понял, что потеть от страха времени нет и нажал на газ, рискованно обгоняя, стараясь догнать «Жигули».

На первом же светофоре те оказались через две машины от него. Но когда зажегся зеленый, как на зло, «волга» прямо перед Ником заглохла и пришлось ее круто объезжать и снова мчать в погоню.

Руль на «Запорожце» был чудовищно тугой, а сам он неповоротлив и медлителен. Следя за мелькающей впереди машиной, Ник попутно удивлялся, как на таких автомобилях вообще можно ездить? Он привык окунаться в движение как в сливки. Все эти гидроусилители, пневмоподвески, кондиционеры делали путешествие незаметным. А тут, ухватясь за руль, который все норовил вырваться из рук, и стараясь ни в кого не въехать… Нет, это страна героев.

Тут Нику показалось, что «Жигули» заметили слежку, потому что резко взяли вправо и встали, как вкопанные.

Перестроиться он не успел и движение протащило его еще метров пятьдесят, прежде чем удалось припарковаться.

Ник сидел в машине, соображая, чем себя выдал и поглядывал в зеркальце.

Водитель в «Жигулях» вел себя совершенно спокойно. Он выключил мотор и опять развернул газету.

— Ага! — сказал Ник машине. — Значит, ждем кого-то. Не дрейфь, малыш! Мы еще заткнем за. пояс Бонн и Клайда. Только бы следующая цель не приехала на «Порше»!

Ник как в воду глядел. К «Жигулям» подрулил не «Порш», но «Додж». Руки опускались. За «Доджем» он угнаться не надеялся.

— Держись, жестянка, — строго приказал он «Запорожцу». — Сейчас мы проверим тебя в деле…

Парень из «Жигулей» выскочил и с поклонцем передал пакет в открытое окошко «Доджа». Там считать не стали. Сунули в сумку и рванули с места.

Ник уже ехал в среднем ряду, когда его легко обошел преследуемый и свернул на трассу, выводящую из города. Подрезая автобус, Ник устремился за ним. Автобус недовольно загудел и замигал фарами.

— Сам знаю, что не прав, — согласился Ник. — Но видно таков мой прогноз по гороскопу на сегодня — правила дорожного движения нарушать… Заплывать за буйки… Играть со спичками…

Ему казалось, что он шутит. Но, как выяснилось позже, гороскоп его действительно был таков.

* * *

Железяка закурил и решил выпить чайку. Он раскрыл тумбу своего стола, где хранил немудреные припасы. В тумбе было одичало и пусто: несколько немытых стаканов, пустая бутылка из-под водки, газетный кулек с сахаром… Железяка проверил: оказалось, один кулек, без сахара. Чай присутствовал только в виде крошек, которые покрывали пожелтевшую от времени газету, постеленную когда-то на полку.

Оставалось проверить столы коллег. Если у одного взять заварки, у другого сахара, а у третьего чего-нибудь пожевать, то все они в целом в обиде не будут.

Железяка уже копался в столе Подугольникова, когда в коридоре раздались шаги. Казалось бы — ну шаги и шаги, что в них особенного? Но Железяка точно знал, это шаги к нему. Поэтому он сел за свой стол и с интересом поглядел на дверь.

Та как раз открылась и в нее заглянул молоденький сержант:

— Лейтенанта Мухина к полковнику! — отчеканил он.

— По какому вопросу? — спросил лейтенант Мухин, вылезая из-за стола.

— Не знаю, — честно ответил сержант.

— Ну, пошли, узнаем, — миролюбиво согласился Железяка и двинулся вслед за сержантом на третий этаж, где сидело начальство.

* * *

Железяке нравился полковник. То есть не как полковник или там, к примеру, как начальство. В этих ипостасях все одинаково плохи. Мухину нравился полковник как явление природы.

Был он здоров неимоверно и в собственном кабинете смотрелся неуместно. Все ему тут было мало: стол, который не мог прикрыть ремня и не доставал до пояса, телефонный аппарат тонул в мощной руке полковника— казалось, что трубку он берет двумя пальцами, чтобы не повредить; голова наполовину скрывала портрет Железного Феликса, который по традиции висел за его спиной.

Особенно хорош полковник был во гневе. В эти минуты Железяка им искренно и самозабвенно любовался.

Но на этот раз полковник был спокоен и не столько устраивал Железяке выволочку, сколько по-отечески журил:

— Присаживайся, боец…

«Значит, еще одно дело навесит, — машинально отметил Мухин, присаживаясь за стол и зачаровано глядя на полковника, который теперь возвышался над ним, как утес. — И, судя по доброму началу, дело — верный висяк…»

— Спасибо. Вызывали?

— Вызывал… Что это ты, страж порядка, вытворяешь? —в голосе появились далекие раскаты грома.

— Так, товарищ полковник, порядок стерегу! — просто ответил Мухин. — По мере сил и, так сказать, способностей, оберегаю честных тружеников от посягательств преступного элемента на их жизнь, здоровье и собственность.

— Оберегаешь, значит?

— Глупо отпираться, работа моя такая, — Мухин развел руками и сделал наивные глаза.

— А что там на взятии Бортняка случилось?

— Бортняка? — лейтенант искренно удивился. — А что это вы о нем-то вспомнили? Ума не приложу… Там как раз все чисто было, прошло гладко, лучше не придумаешь. Все целы, веселы, бандита взяли. А больше ничего и не случилось.

— Ты, Мухин, шутить со мной хочешь? Тебе, может быть, не в органах служить, а на, эстраду идти надо? Ничего себе «лучше не придумаешь», если ты, лично ты разбил лицо совершенно невиновному человеку?

— Воля ваша, но невинных я там не помню. Был какой-то один, но Бортняк пистолет достать хотел, так что не до вежливости было. И вообще, что же это он, невинный такой, делал ночью в гостях у трижды судимого гражданина Бортняка?

— Не зубоскаль. Мало ли кто к кому в гости…

— Нет, позвольте…

— Молчать! Когда! Старший! По званию! Говорит!

Железяка с трудом подавил в себе желание немедленно вскочить и встать совершенно смирно и руки по швам. Голос у полковника ему тоже нравился до самозабвения.

— Вполне уважаемый и порядочный человек. Лучший зубной врач в городе.

— А! Понятно! Бортняку на зоне зубы попортили. Прикус нарушили. А я, значит, арестом пациента дантисту такой гонорар обломал! Извинюсь. А он что же, официальную жалобу на меня подал?

Вопрос о жалобе полковник пропустил мимо ушей, как будто его и не было вовсе.

«Значит, забоялся стоматолог на меня по-настоящему бочку катить, — понял лейтенант. — Наябедничал просто… Полковник, видать, тоже у него клыки свои врачует… А у меня таких проблем нет, вот, значит, и осерчал я на эскулапа.»

— Смотри, лейтенант, как бы до суда дело не дошло, — веско заметил полковник и даже пошевелил значительно пальцем.

— Ну, на суде-то как-нибудь сдюжим. Дайте-ка припомнить… — лейтенант сделал вид, что припоминает. — Ну да! Он же на меня замахнулся. И опергруппа видела. Кого хотите спросите, все подтвердят. Точно… Я помню, дверь с петель, штукатурка сыпется, а тут он на дороге с кулаками.

— Кстати о двери. Вы, конечно, позвонили, представились…

— Конечно! Там участковый еще забавный такой, он кино насмотрелся, как заорет дурным голосом: «Именем закона!» Но те то ли не расслышали, то ли к закону без всякого уважения. Вот и пришлось дверь того… Ну не ночевать же на лестничной площадке?

— А врач говорит, что вы просто так, без звонка вломились.

— Ну, это он наговаривает.

— Наговаривает?

— Наговаривает! Ябеда.

Полковник грузно повернулся к окну, отчего по всей мебели в кабинете прошла мелкая дрожь, как будто начиналось небольшое землетрясение. Посмотрел в окно, пошевелил бровями. Потом, все так же глядя в окно, спросил:

— А собаку ты зачем застрелил?

— Так он и про собаку нажаловался? Интересно… В собаку я сам стрелял. И практически не целился, а попал. Это, на минуточку, не болонка была. И даже не пудель. Там такой пятнистый дог фигурировал… — лейтенант замолчал, подыскивая сравнение. — Вот, с вас размером. Половину комнаты закрыл. За ребят мне страшно стало, покусали бы их.

— Попрошу без сравнений, — заметил полковник. — За ребят, значит, испугался.

— Да уж не за себя. Меня-то собаки любят.

— Дикий тоже на тебя жалуется.

— А вы обращали внимание, как кого поймаем, он тут же жаловаться начинает. А все почему? Времени у них в тюрьме много свободного, вот и начинают выдумывать… Вас это на размышления не наводит?

— Наводит, лейтенант. Только размышления эти не в твою пользу. Потому что в управлении у нас штат большой, а жалоб больше всего именно на тебя.

— Это потому что я задерживаю больше всех.

— Не только. Ты Дикого голым через поселок вел?

— Ну, штаты я с него не снимал. Он сам до этого по крыше тоже не в смокинге прыгал, мошонкой своей опергруппу смущал. А уж когда задержали, пришлось к «воронку» как был проследовать.

Полковник хотел было еще что-то сказать, но лейтенант быстро продолжил:

— Доложу вам, это зрелище было! Но не мог же я ему свои штаны отдать? Представьте, Дикий, к примеру, в штанах, а я — нет. Выходим из леса… Комично получилось бы, органы позорило. Неудобно — офицер милиции все-таки.

— Гражданок крапивой бил?

— Этих потаскушек? Был грех. Только разве это битье? Мне бы волю, я бы их выпорол так, что мало бы не показалось. А это я так просто, помог задержанным проституткам проследовать до транспортного средства. В чисто воспитательных целях.

— Мухин, в то время, как у нас создается правовое государство, твои методы выглядят недопустимыми. Ты подумай об этом. Так и до фашизма дойти можно!

Фразой этой полковник Железяку неожиданно задел. Задел и обидел. Настолько, что он вдруг всерьез завелся:

— Да неужели? А я-то думал, что фашизм — это когда весь город в страхе перед этой мразью живет. Когда кучка подонков совершенно безнаказанно терроризирует население, насилуют посреди дня, убивают, а мы, значит, в роли наблюдателей.

— Ты патетику для собраний оставь, — вздохнул полковник, поскольку понимал, что лейтенант отчасти прав.

— За патетику извините, о методах своих подумаю. Разрешите идти?

Лейтенант начал вставать из-за стола.

— Не разрешаю.

Мухин и так знал, что его сейчас не отпустят. Его в этот кабинет вообще за другим вызывали, поэтому послушно сел и приготовился слушать.

— А как ты, лейтенант, на хазу Дикого вышел? — вдруг спросил полковник.

— Оперативно-розыскная работа, — развел руками Мухин, наивно глядя на полковника.

— Не доверяешь? Ни одного твоего осведомителя у нас в картотеке нет.

— Ну, в картотеку каждый залезть может… Да и осведомителей у меня нет никаких. Все сам… — горестно вздохнул Железяка.

Разговор про осведомителей Мухину очень не понравился. Не то, чтобы он не доверял кому-то конкретно, но ставить своих стукачей под удар в угоду инструкции он не хотел — те и так по лезвию ходили. К чему-то полковник клонил.

Словно в подтверждение этих мыслей, полковник прихлопнул ладонью по столу, отчего телефон невысоко подпрыгнул и жалобно звякнул:

— Сегодня на оперативном совещании, на котором тебя почему-то не было… Кстати, где ты был?

— Да уж не в кино бегал, — довольно желчно ответил Мухин. — Накладные по кирпичу на автобазе проверял.

— И как?

— Хорошо. Треть накладных липовые. Дачи все строят. Думаю, на южное направление в основном отгоняют и там в стройку.

У вас, кстати, где дача?

Полковник с интересом посмотрел на лейтенанта; который глядел на него ясными наивными глазами.

— Мухин, ты вообще думаешь, что говоришь?

— Да нет, это я так… — Мухин отвел глаза. — На всякий случай.

— Н-да… — полковник вновь повернулся к окну и секунду-другую помолчал. — Так вот, на оперативном совещании было решено поручить тебе одно дело. Месяц назад в органы обратился гражданин Коломеец, утверждавший, что какие-то неизвестные ему люди вымогают у него деньги…

— А! — вспомнил Мухин. — Магазинчик у Пожарки. Помню.

— Был магазинчик.

— Не уследили? — удивился лейтенант. — Это зря. Коломеец тот, конечно, сам хорош. Дал бы он показания, повязали бы всех и магазинчик бы на месте остался. Но, помню, затрусил он. А с магазинчиком что?

— Подожгли. С Коломейцем внутри. Слава Богу, от пожарной части там минуту хода пешком, сам-то не пострадал, а магазинчика нету.

— Жаль. Я там сигареты по ночам покупал.

— Теперь днем будешь запасаться. Короче так. Это удар по престижу наших органов. Человек обратился, а эти чмо из районного управления прошляпили.

— Да. Теперь фиг кто к нам обратится.

— А этого допустить нельзя! — полковник сказал это со всей возможной вескостью. — Короче: завтра, ты понял? — завтра! — этих бандитов надо взять.

— А Коломеец что говорит?

— Отгадай.

— Что ничего не видел, и вдруг пожар. Правильно?

— Точно. Но было их двое, на серой «девятке». Вот и все.

— Ну, этого больше чем достаточно! — язвительно заметил Мухин. — Я прям сейчас пойду их арестую.

— Шутишь опять?

— Какие уж тут шутки? «Девяток» этих в городе сотни три. И в большинстве парами на них разъезжают.

— Это твои трудности. На то ты и сыщик. Ступай и помни: это вопрос престижа. Чтобы завтра бандиты были задержаны.

Спорить было совершенно бесполезно. Мухин встал и, внутренне решив ничего не делать по этому делу, даже смирившись с возможным выговором, направился к двери.

— Постой!

Мухин остановился и посмотрел на полковника. Тот все так же смотрел в окно.

— Поймай мне их, Мухин.

— Ладно, — мгновенно переменив решение, просто согласился лейтенант. — Можно идти?

— Ступай.

* * *

Ник довольно хорошо чувствовал любую машину, поэтому не слишком волновался по поводу грохота, который издавал при движении его металлический конь. Гремели подвески, дребезжали дверцы, барабанили инструменты в багажнике. Мотор работал нормально. После превентивных мер и регулировки оборотов «Запорожец» смог не только установить личный рекорд, разогнавшись до ста километров, но на горках прибавлял еще десяточку. Которую, правда, на подъемах трагически терял.

«Додж» однако потерялся где-то в дали, и Ник проклинал себя и тихоходность своего автомобиля.

Вопреки ожиданиям, по трассе ехать было так же тяжело, как в городе. Несмотря на то, что еще не стемнело, Ник постоянно вылезал на полосу встречного движения — разметка и тут отсутствовала. В тех двух рядах, что шли из города, машины двигались, забив все пространство и с одинаковой скоростью километров пятьдесят-шестьдесят. Вправо никто не подавал. Вообще правый ряд был отчего-то свободнее левого и двигался немного быстрее.

Смекнув это, Ник перестроился в него и начал сновать между машинами, не успевая переключать сигналы поворотов. Ему гудели, над ним смеялись. Но он уверенно шел на ста и скорости не сбавлял, оставляя за собой не только тракторы и покосившиеся грузовики, но и вполне полноценные машины..

Ник знал, что «Додж» скорее всего поехал не очень далеко. Поэтому приходилось не только смотреть за движением, но и концентрировать свое внимание на периферийном зрении. Сейчас внутри Ника как бы сидело два человека: один был шофер, который сломя голову мчал вперед, а другой внимательно смотрел по сторонам, не увидит ли на какой-нибудь уводящей в сторону от трассы дорожке переваливающийся «Додж»?.

Вдруг движение в правом ряду застопорилось. Машины неуклюже перестраивались в левый и тащились медленно. В правом же просто стояли.

Проехали улитками с километр, прежде чем Ник, заставлявший себя не дергаться, не понял, что справа машины стоят не просто так. Это оказалась очередь за бензином.

«Господи! — удивился он. — Сколько же тут простоять нужно, чтобы заправиться?»

И тут, словно провоцируя его на проверку, на приборном щитке зажглась веселенькая красная лампочка, предуведомляющая о том, что очень скоро у него кончится бензин.

Такого предательства Ник не ожидал. Ясно было, что день потерян, завтра опять к четырем в «трубу», а потом эта бессмысленная гонка за «Доджем». Весь план рассыпался на части.

Справа как раз показались красные колонки заправки, около которых гужевались люди и толпились люди. И тут сердце Ника возбужденно подпрыгнуло: буквально метрах в двадцати от него из левого ряда вырулил тот самый «Додж» и, презирая условности правил, подъехал к заправке.

Ник, не торопясь, тоже прижался к обочине.

* * *

Лепчик подогнал машину поближе к колонке, перекрыв с нее выезд и, не заботясь ни о чем, грузно вывалился из кабины, разминая уставшие ноги.

К нему тут же устремился патлатый парень в замызганом комбинезоне, что дирижировал потоком машин. Весь его вид, доселе неприступный и нахальный, теперь являл собой угодливость и «чего изволите?»

— Полный бак, — лениво бросил Лепчик и, покуривая, отошел к краю площадки, где принялся расстегивать ширинку.

Подобная наглость и невозможность выехать с заправки волной окатила сомлевших от ожидания автолюбителей. Они полезли из кабин:

— Тебе чего, козел, закон не писан?..

— Безобразие!

— Мы четыре часа на солнцепеке!..

— А ну отгоняй свою тачку, а то…

Лепчик, не переставая струить желтоватую влагу, повернулся к очереди лицом и пошел в сторону самого голосистого.

Парень в комбинезоне зыркнул глазами по сторонам, решая, чью сторону принять, но в руках его уже был шланг и, сунув его в бак «Доджа», он примирительно обратился к очереди:

— Не волнуйтесь, товарищи! Все в порядке! Он занимал, отъезжал просто…

Но унять недовольных было не так просто.

— Ты что, самый козырной? — орал голосистый, приближаясь к Лепчику. — Все правы, а ты правее?..

Ник с интересом наблюдал за сценой и уже с внутренним злорадством предвкушал, как сейчас измордуют шоферы этого пухляка. Но скандалисты как-то рассыпали единый фронт. Кто-то неожиданно залез обратно в машину, кто-то остановился на полпути.

Словом, наступление захлебнулось, оставив авангард — голосистого, — без прикрытия с флангов и тылового обеспечения. Лепчик тем временем потряс концом, скидывая капельки, не торопясь заправил свое богатство обратно в штаны, застегнул молнию и, кивнув грязнуле: «Ты давай, давай, не отвлекайся…» — направился к крикуну:

— Ты чего, флендра? Смерти ищешь?

Лепчик точно знал, что до тех пор, пока его все боятся, он неуязвим. Все эти вопли и возмущения — ничто по сравнению с его наглостью. Поэтому ситуацию надо было «дожать», поставить под свой контроль.

Он тоже заметил, как поредели ряды нападающих, в конце концов оставив его один на один с малохольным крикуном. Это было кстати. Припугнуть надо было всех разом. А для этого наказать было достаточно только одного.

Крикун, почувствовав себя в одиночестве, забеспокоился и сбавил тон, внутренне надеясь, что, может, и пронесет:

— Ну, ты чего? Все четыре часа стоят… Попросил бы толком…

Не вступая в разговор, Лепчик мясистой пятерней толкнул оппонента в лицо.

Горластый, даже не предполагая сопротивляться, послушно отлетел назад и ударился спиной и затылком о чью-то машину:

— Ну ты чего, чего… — забормотал он.

— Глазенки твои повыдавливаю, понял? — Лепчик неспеша приближался к нему, зло щуря маленькие заплывшие глазки. — Ты у меня говно жрать будешь…

Ник потерял интерес к происходящему и решил заняться собственными проблемами. Он снял ногу с тормоза и машина плавно стала скатываться вниз, к колонкам. Остановилась как раз удачно, шланг мог дотянутся.

Его маневр остался незамеченным. Все зачарованно наблюдали за разборкой.

— Ты мне жопу вылизывать будешь, плевки собирать… Лепчик продолжал наступать, а притихший крикун

пятился от него вдоль ряда машин. Водители в них скромно потупливали и отводили глаза. Все как-то разом присмирели, вжались. Страшен был Лепчик. Пугал он их всех.

Чего, собственно, и добивался. Но по опыту он знал, что перебарщивать тоже нельзя. Не ровен час, кто-нибудь не выдержит, полезет на него с монтировкой, и тогда-то уж остальные поддержат — места живого не останется, размажут.

Поэтому он вглубь очереди заходить не стал, а также медленно двинулся к своей машине.

Работник колонки уже ее заправил и тоже наблюдал за драматической сценкой, когда Ник тронул его за плечо:

— Корешок, «Запорожец» заправь. Полный бак… Грязнуля вздрогнул, но, переведя взор на Ника, развеселился:

— Ты что, не в себе, ушастый? Может тебе и в шинку перднуть?

— Литр — доллар, — спокойно ответил Ник и покрутил у того перед носом несколькими банкнотами. — И скоренько давай:

Спешу я.

Работник сразу перестал иронизировать и без слов засунул шланг в бак «Запорожца». Он не мог отвести взгляда от денег и потому не сразу попал.

— Малой, — крикнул он напарнику. — Стекло человеку протри!..

Напарник начал протирать стекло, с удивлением глядя на Ника. Тот быстро отсчитывал деньги за сорок литров. Две новенькие двадцатки с портретом президента Джексона по плавной траектории исчезли в кармане комбинизона.

Лепчик тем временем, не глядя по сторонам и, что характерно, не заплатив, забрался в «Додж» и начал тыкаться на нем туда-сюда, пытаясь развернуться на узком пятачке. Мотор ревел, шины взвизгивали…

— Жаль машинку, — заметил Ник. — Исковеркает движок.

— Так ему и надо, — неожиданно зло ответил работник, тонко сплюнув в сторону. — Подонку.

— Это кто там опять без очереди влез?! — раздалось сзади из очереди.

Ник себя не переоценивал. Лепчиковой удавьей удалью он не отличался и испугать никого не мог, да и не хотел. Но бак уже был полный и, вскочив в машину, он круто развернулся, стараясь вписаться в поток на трассе.

— Смотри, братва, жопорожец подсуетился! — кричали ему вслед водители, а работник, вынув из кармана доллары, зачарованно рассматривал их и, глядя вслед машине Ника, заметил с некоторым оттенком философского восхищения:

— В какое мы все-таки интересное время живем, а, мужики?..

* * *

Ник водил машину лучше Лепчика, но тот был во всем наглее. Если Ник юркал во все дырочки и выскакивал вперед благодаря опыту и отличной координации, Лепчик пер напрополую, словно остальных машин вовсе не существовало. Вокруг него визжали тормоза и гудели сигналы, но Лепчик этого не слышал: окна в «Додже» были закрыты, кондиционер нагнетал в салон прохладный ароматизированный воздух, из динамиков неслась громкая музыка.

У Ника в салоне было серо и туманно от пыли, грохот стоял невообразимый, но теперь, уловив методику движения Лепчика, Ник его из виду не терял. Тот то уносился вперед по встречной полосе, то тормозил. Средняя скорость его была невелика. Ник же ехал равномерно и, если бы поставил перед собой такую цель, легко обошел бы преследуемого. Но он, предпочитал держаться чуть сзади, чтобы не прозевать поворот.

И, как выяснилось, правильно делал. Лепчик вдруг резко затормозил, «Додж» окутался клубами пыли и, перевалившись, двинулся в сторону от трассы по петляющему проселку.

Ник моментально прикинул свои действия. Вплотную за «Доджем», даже если его водитель и не подозревает о слежке, ехать не хотелось. Но чуть дальше Ник разглядел другой проселок, который шел почти параллельно первому. Он предпочел его.

«Запорожец» весело запрыгал по кочкам. Справа пылил «Додж».

Ник довольно хорошо ориентировался в здешних местах. За перелеском, к которому приближался сейчас «Додж», находился залив. Несколько «генеральских», как их называли за большие участки с соснами, дач, пансионат местного комбината металлоконструкций и спортивный комплекс «Динамо», где Ник начинал заниматься спортом.

Место было красивое. На берегу залива в выходные дни летом загорали, приезжая специально из города. Была лодочная станция, небольшое кафе, тир — словом, все те нехитрые развлечения, что обычно встречаются в зоне отдыха средней полосы. Деваться «Доджу» особенно было некуда и Ник не боялся его потерять. Поэтому, когда тот свернул в рощицу, Ник спокойно продолжал ехать своей дорогой, которая углубилась в ивняк.

Двигаться стало труднее. Почва тут была песчаной и запросто можно было подсесть в какую-нибудь яму с перспективой искать трактор, чтобы вытащить машину.

Стараясь не менять скорость, не особенно разгоняться и не тормозить, Ник продвигался вперед до тех пор, пока дорога, наконец, не вывела его на берег. Ивняк остался позади и теперь по берегу Ник быстро приближался к зоне отдыха.

Проехал запертый на замок шлагбаум с «кирпичом» и строгой надписью, что «Машинам на территорию зоны отдыха въезд строго запрещен». Шлагбаум стоял посередине директории, но сама дорога перед ним раздваивалась, огибала препятствие с двух сторон, а затем опять сливалась.

Вот начался перелесок и заборы дач. Ник проехал еще немного вперед, выбирая место для парковки. Удачное нашлось не сразу, но миновав пол-улицы, он развернулся и поставил «Запорожец» под сень развесистой бузины.

Заглушил мотор, вышел, посмотрел. Машина стояла смирно, в глаза не бросалась. Несколько сосен удачно прикрывали ее стволами со всех сторон — если придется уходить, то они скроют Ника на то время, пока он будет садиться за руль, являя собой легкую мишень. Хорошее местечко.

Ник не торопясь прошелся в обратном направлении. Выезжать следовало прямо и налево — через поле к трассе, которую можно было вычислить отсюда по гари и пыли, которые поднимались над ней плотным облаком.

Довольный осмотром, Ник сунул руки в карманы курточки, сжал рукой рукоятку пистолета и пошел, прогуливаясь и посматривая по сторонам.

Впрочем, особенно глазеть не следовало: человек любопытствующий обращает на себя внимание. Да в этом и не было большой необходимости. Следы протекторов ясно указывали, где несколько минут назад проехал «Додж». Не надо было ни наклоняться, ни ковырять палочкой в земле.

Следы вели к пансионату и там сворачивали в покосившиеся ворота.

Ник, насвистывая «Добро пожаловать домой, усталый мальчик», не торопясь вошел на территорию пансионата.

* * *

Железяка вернулся в свой кабинет и без особого интереса стал просматривать тоненькую папочку с делом, которое на него навесил полковник. Это дело было гиблое по всем возможным параметрам.

Свидетельские показания сводились к достоверному факту, что нападавших было двое и путешествовали они на серых «Жигулях». Словесные портреты уже давно ничего не давали: большинство «разъездных шестерок» были на удивление лишены какой бы то ни было индивидуальности. Короткие стрижки, спортивная одежда, борцовская фигура. Если тот или иной персонаж имел особые приметы или просто сильно отличался от усредненного типажа, он либо становился «авторитетом», либо рано или поздно выходил из игры. Некоторые мирно, но большинство с пулей в каком-нибудь жизненно важном органе.

Из вещественных доказательств имелась канистра, которую нападавшие бросили на поле боя. Эксперты проявили чудеса и смогли установить, что канистра была выпущена три года назад Пензенским станкостроительным заводом и хранился в ней очевидно бензин номер 93.

Зная экспертов как облупленных, Железяка мог смело предположить, что в саму канистру они даже не заглядывали и, спросив, какой марки была машина супостатов, предположили наиболее вероятное. Насчет Пензенского завода лейтенанта тоже посещали сомнения, но все это настолько ничего не давало, что не вызывало даже проблеска интереса.

Имелись кое-какие отпечатки пальцев: с одной стороны палатка так и не занялась. Но чьи это отпечатки, сказать было некому. Возможно, местных алкоголиков или еще кого. Их пока отправили в картотеку.

Но даже если по удивительной случайности и окажется— дня через два, три, — что «пальчики» правильные, родные и до боли знакомые, то имена бандитов и их фотографии следствию ничем не помогут. Надо будет их искать, а как в любой игре эта фаза наиболее длительная и неперспективная.

В конечном счете придется действовать старым дедовским способом: ловить какого-нибудь хулиганчика из организации и стрясать с него информацию за отпущение его скромненьких грешков. Не один, так второй расколется, будет лично Железякой выпущен в странствия на зарабатывание более серьезного срока, а на подсказанный адресок выедут оперы с ОМОНом, повяжут голубчиков и в кутузку. Железяке нравились эти слова «кутузка», «тюрьма» и он с удовольствием ими пользовался.

Но можно действовать и по-другому. Сразу обратиться к стукачу и спросить просто, без обиняков: кто палаточку потревожил и где их найти? Тот, если на серьезном крючке, информацию даст. Как не дать? Посажают менты в ту же кутузку. А там тоскливо и скучно. Заложит дружков. Тех опять-таки оперы с ОМОНом повяжут, а за доказательствами дело не станет. «Ваша канистра? Нет? А по почкам? Теперь признали? И теперь не признали? Тогда по печени…» Ну, а тут как раз и «пальчики» вернутся, с ними проблемы никакой. Если, конечно, их. А если не их, то всегда можно смухлевать по маленькой. Эти-то дактилоскопию не изучали, а за что там в заполохе хватались и сами не помнят.

Дело-то для них пустяковое. В сущности — хулиганство. Если бы не некоторый политический аспект, их и искать никто не стал бы, на что и рассчитано. Но тут Близнецы ребят подставили. Может, и сами не предполагали, в какую кучу дерьма влезают, но факт налицо.

Железяка выглянул в окно. Там скоропостижно темнело. Чая уже не хотелось, можно было собираться домой, но там как-то одиноко, тоскливо.

«Займусь быстренько павильончиком, в ночи повяжем шкодников, а там и на боковую, — решил Железяка и потянулся к телефону. — Порадую нашу башню пизанскую. Вот ему как маслицем душу смажем. К утру изловим, и ему радость. Мигом про Дикого и стоматолога забудет, станет любить меня и ставить в пример коллегам по работе…»

Он набрал номер:

— Здравствуйте, Константина будьте добры.

— А кто его спрашивает? — насторожился немолодой женский голос в трубке.

— Василий Горчаков, — назвал Железяка условное имя.

— А его нет. Что-нибудь передать?

Железяка давно приметил, что людей успокаивает, когда называют какое-нибудь конкретное имя. Все товарищи по работе и одноклассники выглядят как-то на удивление расплывчато, и недостоверно, вызывают ненужное раздражение и подозрение, столь же лишнее. А назвал имя — и вот пожалте: все в порядке. Не с каким-то абстрактным голосом дело имеешь, а с вполне конкретным человеком.

Пользовался он именами свободно и с удовольствием.

— А когда он будет? — придавая голосу максимум приличных интонаций спросил Железяка. — Или он все-таки дома? Так вы передайте, что Горчаков звонит, он возьмет трубочку…

«Еще как возьмет», — про себя размышлял лейтенант. — Схватит. Оттого что боится зверски.»

И действительно, на том конце провода произошла небольшая заминка, трубку явно зажимали рукой. Железяка успокоился: значит, на самом деле дома. А то звони ему бесконечно, разыскивай. Глядишь, и не успеть к утру к полковнику с подарком…

Наконец в трубке зазвучал голос Костика:

— Василий?

— Ну, — ответил Железяка. — Ты от кого хоронишься-то? От дружков или с девушкой поругался? Можешь, впрочем не отвечать. Нечего маму беспокоить. Это мама подходила?

— Да.

— Ну вот и хорошо. Значит, статья за беспризорность тебе не грозит. Слушай меня внимательно и молчи. Надо мне узнать, кто сегодня потревожил павильончик у пожарной башни. Территория эта ваша, значит, ваши и действовали. Ты сейчас-то ничего сказать не можешь?

— Нет, — промямлил Костик. — Мимо меня шло… А чего это тебя такая мелочевка вдруг зацепила?

— А вот это не твоего ума дело. Знаешь, как мне первая жена говорила: твои друзья — это мои друзья, твои деньги это мои деньги. Мои проблемы — это твои проблемы.

— Это я давно понял.

— Ну, значит, в путь. В полночь встретимся у рынка.

— Ага…

— У рынка, уловил? Где я тебе говорил. — Да помню я, помню…

— Вот и хорошо. И убери из голоса эти недовольные интонации. За тебя же беспокоюсь.

— Ладно, — Костика явно тяготил разговор. — Пока.

— Костик, — не сдавался Железяка. — Слушай, а день рождения у тебя когда?

— Тебе-то что? Ну, в сентябре…

— Хорошо. Подарочек тебе какой-нибудь приготовлю…

— Вот уж этого не надо, — взорвался Костик. — Знаю я ваши подарочки. Самый лучший — телефон мой забудь. А записную книжку потеряй.

. — Эх, Костик, — добродушно проговорил Железяка, прикуривая. — Не ведаешь, о чем просишь. Если все так и случится, то заметут тебя месяца через два и пойдешь ты тянуть непопулярный и, прямо скажем, позорный срок года три. Тебе этого надо?

— Не надо.

— Вот и не возникай.

Тут Железяка что-то услышал каким-то неправильным средним ухом. Чьи-то, почти неразличимые шаги какое-то время назад шли по коридору, но теперь он заметил, что они стихли. Без хлопка двери. Стихли и все. Человек тот просто остановился в коридоре, а зачем?

Железяка попытался припомнить, называл ли он Костика по имени с тех пор, как стихли эти шаги, но не вспомнил.

— Подожди-ка, — сказал он в трубку, а сам плавно выпрастался из-за стола и бесшумно подошел к двери.

За дверью была тишина. Вообще-то в помещении вот так нервничать не стоило, однако Железяка все-таки положил правую руку в карман к пистолету и, распахнув дверь, выглянул в коридор.

Тот был девственно пуст.

Но это Железяку ни в чем не убедило. Он вернулся к телефону:

— Слушай, браток, а у тебя родственники дальние есть? Так, чтобы подальше.

— В Австралии тетка троюродная… А что?

— Нет, это далековато. Ты чего, дитя что ли? Вот, Костик, умом ты не блещешь, да тебе и необязательно. Но о собственной-то шкуре хоть разок побеспокоился?

— Да в чем дело-то? — забеспокоился Костик и начал проявлять наконец неподдельный интерес к разговору. — Ты чего, знаешь чего-нибудь?

— Мне и знать нечего. Но рано или поздно проколешься ты. Либо со мной, либо дружки твои тебя под мокрятень подведут. И тогда уж я тебя покрывать не стану.

Лейтенант сел поудобнее с прозрачным желанием немного с Костиком поболтать. Обычно на это ни времени, ни желания у Железяки не было. Но, в сущности, Костик ему был даже немного симпатичен: большой такой, трусливый… Но не злой. Такие долго в криминальной среде не живут.

— Ты хоть на секундочку думал, куда тебе деваться, если вдруг припечет?

— Ну, думал… — Неуверенно промямлил Костик, хотя ясно было, что врет. — У меня бабушкина сестра…

— Да нет, мне это не интересно, — прервал его Железяка. — От меня ты все равно не спрячешься. Я же многолик, как всякий слуга закона. Я тебя и в Австралии достану, только лицо у меня будет загорелое, форма другая и права твои я тебе прочитаю на чужом языке. А вот от своих качков ты куда помчишь? К бабушке? На недельку? Попишут тебя, дурачок, попишут…

— Да ты чего мне нервы треплешь? — взорвался Костик, но по голосу было слышно, что забоялся он вдруг серьезно. — Чего я делать-то должен?

— Подумать, — менторски изрек лейтенант. — Головой. Тебе, Костик, надо из этого города съезжать. Не торопясь, всем сказать, что к бабке, на недельку. Заболела-де. И не в тот момент, когда земля заполыхает, а заранее.

— Это когда? — спросил вдруг Костик.

Железяка задумался. В сущности, он тут сам себя подставлял. Остаться без осведомителя в близнецовской организации было глупо. У него была еще парочка, но те даже по сравнению с Костиком оказывались глупыми, да и помельче. Однако он знал, что у каждого агента есть свой срок службы, срок годности и за ними — предел.

— Я думаю, что скоро. Близнецы уже наверняка просекли, что кто-то стучит. И начнут они проверять. А когда проверять начнут, долго не протянешь. Рано или поздно — проколешься. Мы с тобой, Костик, — вдруг решил Железяка. — Мы с тобой сегодня в последний раз встречаемся. Жаль, конечно. Но ты жди, глупостей не делай, беды на себя не навлекай. В течение следующей недели кто-нибудь тебе обязательно какую-нибудь лакомую дезуху предложит…

— Почему мне? — вконец испугался Костик.

— Да не тебе… Всем будут что-нибудь подобное случайно сообщать. И ждать. На чью я кляну, тому, значит, не повезло. Так вот, дезуху эту ты мне обязательно сообщи. Сам. Чтобы я от случайности смог тебя прикрыть. Потом выжидаешь Дней десять и как бы в отпуск. К бабке. Пару раз сам оттуда своим позвони. Лепчику тому же. Скажешь, что бабке хуже, задерживаешься… А сам пока спокойненько еще куда-нибудь переезжай, работать устраивайся… И помни мою доброту.

— Ни фига себе добродетель! — возмутился Костик. — Я тут случайно узнаю, что мне не сегодня завтра Тупым ножом начнут горло пилить, а он еще о доброте! Спасибо! Вот спасибо-то!

— Дурак ты, Костик. И дуростью своей уже меня достал. Все. В полночь. До встречи.

— Пока, — обескураженно начал говорить Костик, но Железяка уже бросил трубку на аппарат и с удовольствием потянулся. Времени до полночи было еще хоть пруд пруди, писаниной заниматься не хотелось, а желудок давал о себе знать.

Но на этот раз дом представлялся менее негостеприимным. Да и в магазин Надо было заглянуть, посмотреть, может, продуктов подкупить, сахара там, рожков, фарша, если он, паче чаяния, есть в этот, уже поздний час.

Когда Железяка подходил к подъезду своего дома, уже отягощенный сумками с тем, на что ушли почти все деньги, и планировал нехитрый ужин, в котором соленые огурчики и картошечка с разварки удачно монтировались с рюмочкой водки и котлетками, любовно слепленными собственными ладошками, ему издалека почудилось, что кто-то за ним следит. Но чувство это так мощно заглушалось зовом желудка, что, блеснув, словно плотвичка бочком на вечерней глади реки, было сметено рябью, потерялось в помехах.

Свою роль в этом минутном досадном небрежении сыграло то, что ничего серьезного он на сегодняшний момент за собой не чуял и слежку, даже если таковая и была, всерьез не принял. С этими казаками-разбойниками он теперь, в зрелом возрасте, сталкивался едва ли не чаще, чем в детстве, и остроту для него эта игра потеряла.

* * *

Человечек в плаще и кепочке, который действительно за Железякой следил, увидев, что тот вошел в свой подъезд, огляделся в поисках телефона-автомата.

С этим добром и раньше было не просто, а теперь-то и вовсе получалась совершеннейшая труба. Однако топтуну повезло: буквально через квартал он заметил облезлую телефонную будку, продуваемую всеми ветрами. Внутри нее висел скромный труженик, на металлическом кожухе которого непогода, вандалы и просто время, которое почти никого не красит, оставили свои царапины и потертости, надписи и пятна грязи.

На удивление инвалид продолжал служить. На месте оказались и диск, и трубка. Вопреки ожиданию трубка могла продемонстрировать гудок. Человечек, все поглядывая себе через плечо на подъезд дома Железяки, набрал номер и, стараясь перекричать уличный шум и помехи, залепетал в трубку:

— Алё, Сема! Это я. Я говорю!

— Да кто это? Ни фига не слыхать. Алё!

— Серый это, Серый! Я это!

— Ну что? Ты откуда звонишь?

— Из автомата я. Он домой ушел.

— Как это — домой? Ну-ка перезвони мне через минут пять… — и в трубке зазвучали короткие гудки.

Серый, пожав плечами, вышел из будки и прошелся по противоположной стороне улицы напротив подъезда Железяки. Тот наблюдал за ним из окна кухни. Он как раз лепил котлетки и забрасывал их на шипящую сковородку, отчего по квартире разливались чарующие запахи и звуки: котлетки шипели в масле и от этого пахли.

«Сущие дети!» — несколько печально подумал Железяка. Он сам регулярно звонил на телефонный узел и за этим автоматом следили особенно. К сожалению, получить санкцию на его постоянное прослушивание Железяке так и не удалось, а заводиться самому не хотелось. Надо было покупать специальный магнитофон, подключаться к линии, тянуть домой воздушку… Словом, мороки слишком много. И главное, что его останавливало, это то, что слушать запись все равно будет некогда: жители микрорайона прознали про такое чудо, как постоянно работающий телефон-автомат, и он почти никогда не пустовал.

Расположен автомат был удачно. Из него хорошо просматривался подъезд дома Железяки, и топтун, если уж был приставлен, непременно разговаривал по нему. Ему как-то не хватало фантазии на то, что сам он тоже виден, как на ладони.

Теперь лейтенант знал, что за ним действительно следили. Значит, все он правильно рассчитал, и Костик больше не боец. Пусть себе уезжает с глаз долой…

Он перевернул котлетки и забросил в кипяток макароны. Близилось заветное.

* * *

Лепчик лихо затормозил на берегу и, заглушив мотор, остался сидеть в машине, ожидая пока вокруг нее улягутся плотные клубы пыли.

Когда пыль рассеялась, из нее показались двое блатных, которые спешили к своему шефу за указаниями. Те не замедлили:

— Кривой! — командовал Лепчик, выковыриваясь из салона. — Машину в гараж поставь…

Он с удовольствием прошелся по травке, потягиваясь и, словно гирю, выжимая пакет с деньгами. Пансионат давно не работал и место это носило все следы запустения: поломаная и поблекшая детская площадка, на которой теперь стоял, дымясь мангал, блочное облезлое здание самого пансионата с наполовину выбитыми, наполовину заколоченными окнами, искореженные местными малолетними хулиганами тенты на пляже…

Территория была замусорена донельзя. Как и в любом в меру одичавшем месте, созерцая, можно было вычленить несколько временных пластов наслоения мусора. Так, наполовину ушедший в землю остов бульдозера очевидно относился еще ко времени строительства пансионата. Он был тут всегда, и долговременность пребывания его в данном месте как-то сгладило шероховатости, примирило эту ржавую корягу с окружающей природой. Кустики курчавились вокруг, травка привольно росла там, где когда-то располагался мотор. В целом бульдозер смотрелся даже и не очень-то чужеродно, вписываясь в ландшафт, как хорошо сработанная скульптура талантливого авангардиста.

От отдыхающих вообще ничего не осталось: их мусор исчез, поглощенный землей. Зато обгорелые руины каких-то складских помещений, относящиеся ко времени, когда пансионат уже стал не по карману комбинату и о нем забыли, возвышались среди молоденькой зелени, а кирпичи и балки, разбросанные по всей территории очень портили вид.

Теперешние жильцы украсили общий фон битыми бутылками, банками из-под пива, обрывками бумаги и окурками.

Лепчик не торопясь вышел на берег. Извилистая тропинка, сквозь кусты черемухи вывела его к пляжу и беседке. Там один из блатных меланхолично накрывал на стол.

— Чего там пожрать есть? — заинтересованно приостановился Лепчик.

— Да ща свининки…

— Достала меня ваша свининка! — неожиданно разъярился Лепчик. — Совсем оборзели! Присосались к подсобке, и только с нее и тянете! Ну-ка быстренько подхватился и погнал на птичку!

Блатной поугрюмел лицом и без всякой надежды на успех пробурчал:

— А может все-таки свининки? Вот она, есть уже, — он неопределенно повел рукой.

— Я сказал, гуся хочу, понял? Нет, ты понял? — Лёпчик приближался к блатному с таким видом, что тот попятился:

— Ну ладно, ладно… Сейчас сгоняю. Машину можно взять?

— Хрен тебе, а не машину, — Лепчик был непримирим. — Ножками побежишь. Машину ему!..

Лепчик продолжал спускаться к берегу, а блатной печально побрел в другую сторону.

К небольшому пирсу была пришвартована красавица яхта. Лепчик в какой-то момент решил жить в пансионате, но там было как-то гулко и страшно. Он тщательно обследовал все помещение и пришел к выводу, что жить там вообще невозможно. Но место ему нравилось, а тут как раз подвернулась яхточка. Близнецам она досталась путем неведомым, но не пострадала ничуть. Плавать на ней никто не умел, и ее поставили пока на прикол у пансионата — в излучине ее никому не было видно.

Большая, комфортабельная, — Лепчик от нее просто тащился — в ней до сих пор присутствовал какой-то отсвет невозможной и прекрасной жизни

Он взошел по сходням и, крикнув:

— Эй, Конь! — спустился в кают-компанию.

Конь — нескладный, с лошадиным лицом детина, — зашел следом.

— Пересчитай и в сейф, — бросил ему мешок с деньгами Лепчик. — Мне никто не звонил?

— Косой звякнул. Проблемы там какие-то. Связаться просил, что ли.

— Ладно, пошел отсюда, — Лепчик плюхнулся в кресло у стола. — И пива мне принеси!

Пока Лепчик набирал номер на сотовом телефоне, Конь обернулся с пивом и поставил перед ним граненый стакан со щербинкой и две баночки. Лепчику удалось приучить своих бойцов к мысли, что он из банок пить не любит. Но, когда Конь вышел, он с удовольствием вскрыл баночку и хлебнул прямо из нее.

— Ты меня искал? — без приветствия спросил он, когда на том конце провода сняли трубку.

— Лепчик! — обрадовался Косой. — Все тебе твой человечек набрехал.

— Ты че несешь?

— Железяка по магазинам прошелся и домой пошел. Так что я своему глухарю велю монатки собирать и отчаливать.

— Я тебе отчалю! Пусть у дома торчит. Там выход один?

— Один.

— Вот пусть от него и не отходит, — но сомнение было посеяно. — Ладно, я сейчас перезвоню.

Он еще глотнул пивка и набрал другой номер.

— Вам кого? — там сразу сняли трубку.

— Краснова попросите.

— Минуточку… — и в сторону, громко:

— Краснов! К телефону!

Наступила недолгая пауза, а потом раздался голос:

— Краснов.

— На работе горишь, Краснов, — заметил Лепчик. — Узнал меня-то?

— У тебя что, совсем крыша поехала? Я же тебя просил сюда вообще никогда не звонить…

— Че ты дергаешься? Тоже мне, подвиг разведчика! Ну, накроют тебя и что? Уволят без выходного пособия? Так я тебе работку найду, не ссы.

— Кончай базар. Чего звонишь? Мне говорить неудобно.

— Начальник-то твой домой пошел. И ни с кем не встречался.

— Я сам слышал, как он договаривался. Он уже на два часа ночи опергруппу заказал…

— Это меняет дело. Ладно, не дергайся. Пока. Лепчик бросил трубку и снова набрал номер:

— Косой, пусть следят. И пошли к нему еще двоих, пусть сзади дома встанут.

— На хрена? Там же одна дверь!

— Не твоего ума дело! Я сказал поставить, значит поставь. Он, кстати, хвоста не обнаружил?

— Вроде нет…

— Ну и ладно. Что б глаз с него не спускали до утра.

— Слушай, Лепчик, пидоров-то предупредить надо. А ну как запоют, если их действительно повяжут?.

— Я сам предупрежу.

Лепчик бросил трубку и откинулся в кресле. Собрался было позвонить, но отложил на потом.

— Конь!

— Чего! — крикнул тот откуда-то из глубины яхты.

— Бутерброды есть какие-нибудь? Жрать охота!

— Да там ща Кривой шашлык из свинины делает!

— Ни хрена он не делает. Бутербродов сваргань и мне принеси. А я пока на берег схожу, потренируюсь.

* * *

В это время Ник столкнулся с одним из громил, который выходил понуро из ворот пансионата и мрачно зыркнул в его сторону:

— Тебе чего?

— Не подскажите ли, где тут дача Манукяна? — как можно более дружелюбно и наивно спросил Ник. Манукян был их замполит в Афганистане. Редкостной глупости и нечистоплотности человек. Долго не протянул, но не это важно. Просто в свое время еще в спецшколе, Ника учили, что реальные фамилии настоящих людей, которых когда-либо знал или с которыми был знаком, выглядят достовернее и естественнее различных мифологических Клюквиных, Сидоровых или Оленевых-Манских, выдуманных с налета.

И на этот раз номер удался: громила, хоть и не сделался радушен, но совершенно потерял к Нику всякий интерес:

— Не знаю, — буркнул он и пошел куда-то в сторону шоссе не оглядываясь.

Вообще-то в тылу его оставлять не следовало, но и начинать с него не хотелось. Просто так, чтобы не обрекать себя на лишние неожиданности, Ник немного прошел по сельской улице и сквозь кусты пронаблюдал, как громила удалялся. Тот шел тропкой параллельно шоссе по направлению к стоящим на горизонте строениям.

Ник машинально глянул на часы и прикинул, что раньше чем через тридцать минут этого можно не ждать. «Баба с воза — кобыле легче, — меланхолично подумал он. — В конце концов, со всем преступным миром сразу бороться все-таки утомительно, поэтому сконцентрируемся на главном».

И он вернулся к забору пансионата. В ворота заходить не хотелось, зачем же так сразу? Поддержки с воздуха у него сейчас нет. Поэтому Ник прошел до угла и, прикинув, что с той стороны забора заросли бузины, легко вскарабкался по бетонным плитам.

Наверху он огляделся. Ни на улице, ни на территории никого не было видно, только в одном, чудом сохранившимся от пожара боксе, поблескивал загнанный туда «Додж».

Безлюдье настораживало и заставляло напрягаться. Где враги, пока неизвестно, а Ника приучили тщательно разведывать все интересные места предполагаемого рода.

Оп бесшумно соскользнул в куст бузины и сразу присел на корточки: тихо. Только резко пах кустарник, нагретый за день солнцем. Что-то такое этот летний запах попробовал Нику напомнить, но тот запер ему выход из подсознания. Он сконцентрировался на пространстве вокруг себя и, чуть прикрыв глаза, начал ждать.

Постепенно сознание прояснилось и стало прозрачным, как горный воздух. В нем не было ничего, кроме заброшенного архитектурного строения, территории пансионата, со всеми хитрыми изгибами местности, реки и неких абстрактных единиц врага.

Ник не смог бы объяснить, откуда он это знает, но знал — их около пяти. И еще: там, за зданием, ему невидимая, стоит еще одна мощная и хорошая машина, которую нельзя скидывать со счетов.

Все враги были на берегу и Ника увидеть не могли, но он, все равно пригибаясь, быстро и бесшумно пробежал до здания пансионата и без единой паузы скользнул в выбитое окно.

Внутри пахло запустением, строительным мусором, тоской и фекалиями. Стараясь не наступать на битое стекло, которое устилало пол, и не скрипеть досками, для чего следовало идти, придерживаясь проложенных под ними лаг, которые угадывались по шляпкам гвоздей, Ник плавно вышел из комнаты и попал в полумрак коридора. В гулкой тишине заброшенного строения даже его дыхание вызывало эхо.

Тут он впервые услышал голоса. Он проникали в коридор через разбитые окна другой стороны и при желании можно было бы даже разлечить слова, но этого делать не следовало: единицы врагов должны оставаться анонимными. Это просто преграда, которую надо преодолеть, чтобы достичь цели: вот того толстого, который собирал деньги. Слишком он был упитан для шестерки, а значит предоставлял интерес. Поэтому голоса для Ника сливались в совершеннейший птичий щебет.

Он быстро миновал коридор и шмыгнул по лестнице на второй этаж. Тут тоже было грязно, зато поспокойнее. И все-таки стараясь зазря не шуметь, Ник приблизился к окну и, не таясь, выглянул.

В этом окне еще сохранилось стекло, в котором для наружного наблюдателя отражалось лишь предвечернее яркое западное небо.

Двое уголовников что-то там делали в беседке. Скорее всего готовили еду, рядом дымил мангал. Еще. один подтаскивал вязанку хвороста…

«Где же машина? — удивился Ник. Он так ясно ее чувствовал. — Должна быть…»

И тут он увидел пришвартованную к лодочному пирсу красавицу-яхту. Ник никогда не был большим поклонником морских путешествий. Видимо, в этом его обделила судьба. Но эта яхта ему понравилась совершенно отвлеченно, как, бывает, может понравиться дом, удачно вписанный в ландшафт или, к примеру, скульптура у фонтана.

Впрочем, он отвлекся только на секунду, а потом, почти сразу, яхта стала просто объектом на воде, моторизированным.

На объекте, кстати, мелькала еще одна единица врага. Самого его не было видно, но по тени, падавшей сквозь открытую дверь каюты, Ник смог определить, что тот был один.

«Мало, — отметил про себя Ник. — Где-то должен быть еще один, а то и двое… И, кстати, куда же толстый подевался?»

Он повнимательней осмотрел берег и вскоре толстого обнаружил. Тот, в ярком и диком тут японском кимоно, с толстенькими волосатыми ножками совершал нехитрую китайскую гимнастику, по временам вставляя в нее примитивные и дурацкие, в контексте гимнастики, па из каратэ.

Судя по увлеченности спортсмена, Ник пришел к выводу, что тот проскачет еще минут пять или десять. Значит, время есть.

Правда получалось, что пистолетом пользоваться совсем нельзя. Толстый мог убежать, а гоняться за ним в планы Ника не входило. А вообще было заманчиво: вот этих двоих в беседке он, даже из непристрелянного «Макарова» снял бы за три выстрела. Если повезет, то за два. Этого с хворостом — следующим. Он даже понять не сумел бы, откуда пальба, а только озирался бы или, что того лучше, упал бы на землю и тогда сверху мишень получилась бы совершенно замечательная. Тот, на яхте, непременно к этому моменту высунется. Ник неоднократно обращал внимание, что когда стреляют в другое место, люди зачем-то хотят знать, что происходит. А пистолет к тому времени уже был бы пристрелян и, несмотря на расстояние, получил бы он свою пулю

точнехонько в лоб

Но толстый бы в это время убежал. И Нику пришлось бы за ним гоняться, ловить…

Нет, пистолет не подходил. Если бы у толстого тоже с собой была пушка, то и он повлекся бы на выстрелы, но у него пушки не было. Значит, прыгнет в кусты и ищи ветра в поле… Но можно и без пистолета.

Ник так же плавно спустился на первый этаж, выскочил в окно и спокойно, не торопясь, двинулся к беседке. Он старался выглядеть максимально беззаботно и безопасно.

Шел ровно посередине дороги, чтобы сразу становилось ясно, что пришел он один. Шел с ленцой, как бы прогуливаясь и беспечно поглядывая по сторонам.

Когда он повернул за угол, блатные его заметили, но не сразу. Боковым зрением Ник отметил, что те на мгновение напряглись, но тут же расслабились.

Один из них уже направился было к Нику навстречу, чтобы отшить, но в это время в беседку вошел тот, который таскал хворост. Диспозиция получалась на редкость удачной. Теперь все, что нужно было Нику, это попасть в центр треугольника, вершинами которого были единицы врагов.

Приветливо улыбаясь и старательно щуря как бы в улыбке глаза, Ник все приближался и к ним, и не к ним, а к мангалу, а они совершенно автоматически по волчьей своей привычке обступали его со всех сторон, чтобы один оказался со спины.

— Свининка? — весело спросил Ник, удачно обойдя того, который шел ему навстречу и попав в центр. Глаза он продолжал щурить в бессмысленной улыбке, отлично зная, что наивными их не сделать. В них любой дилетант углядел бы холодный металлический блеск бойца в деле.

— Ты чего сюда приперся? — грубо спросил один из блатных и длинно сплюнул в сторону.

— Да чего вы, ребят? — удивился нелюбезности Ник. — Заплутал я. Дачу тут одну ищу.

— Здесь не дача, — отрезал все тот же и как бы невзначай глянул Нику, за спину.

— Может вы знаете? Манукяна мне дача нужна. Заместителя директора автокомбината…

Блатные видимо решили с ним не связываться:

— Ты знаешь? — спросил главный у того, который приносил хворост.

— Не-а, — протянул он.

— А ты?

Он обратился к тому, что за спиной у Ника, что самому Нику позволило обернуться как бы вслед за вопросом. Третий стоял там, где и надо. «Он первым сейчас будет», — отметил про себя Ник.

Третий-первый покачал головой, не спуская однако с Ника настороженного взгляда.

— Видишь? — примирительно спросил главный. — Не знаем мы. Ступай, откуда пришел.

— А яхта там чья? — Нику надо было, чтобы задний оказался почти вплотную, поэтому он сделал провокационный шаг вперед.

И немедленно почувствовал у себя на плече жилистую лапу заднего и его злобное шипение:

— Ты куда ползешь, ветошь? А ну…

— Да чего вы, ребят?

Ник говорил все так же миролюбиво и как бы удивляясь, а в это время одна его рука плотно прижала кисть заднего к своему плечу, а локоть другой с молниеносной силой вдавился ему в печень.

Нику надо было, что бы тот не закорчился, не закричал, а просто рухнул и все. Со стороны это выглядело, как будто Ник скинул руку нападавшего с плеча, а тот почему-то упал.

Блатные остолбенели.

— Чего это с ним? — опять удивился Ник, поворачиваясь и подставляя блатным спину, а сам склоняясь нзд упавшим.

Сейчас его это не очень интересовало, а интересовало то, что происходит сзади но чисто автоматически он отметил, что печень он блатному порвал. Тот, если еще не умер, то умрет теперь тихо минут через пять-семь.

Что, вообще-то, входило в планы Ника. Миндальничать он не собирался и свидетелей оставлять не хотел.

Он затылком почувствовал, что сейчас кто-то из тех, кто сзади ударит его по голове. Ник сразу распрямился и, перешагнув через тело, очутился лицом к нападавшим:

— Чего это с вашим парнем?

Но те уже наступали и на игры не поддавались. Вот только они до сих пор не могли понять, что имеют дело не с надоедливым дачником, а потому перли тупо и совершенно бесперспективно.

Ник отступал потихоньку по хитрой траектории, пока блатные не оказались на одной линии с ним. Дождавшись момента, он резко пригнулся, словно норовясь схватить первого из нападавших за ноги, и, когда тот автоматически стал наклоняться, растопырив нелепо руки, с небольшим размахом раздробил ему ребром ладони сильно выступавший кадык.

Этот тоже упал совершенно беззвучно и без перспектив на выздоровление.

Последний блатной явно опешил и заозирался. Ему уже очень хотелось позвать на помощь, но он никак не мог признаться себе в серьезности происходящего. Этот малец абсолютно не вселял страха, и третий даже подумал, что с eгo друзьями, может и правда, что случилось.

— Чего это с ними? — неожиданно для себя хриплым голосом спросил он.

— Заболели, наверное, — ответил Ник ровно и сделал к нему небольшой шажок.

И тут блатной понял наконец, что все страшно и стал набирать в грудь воздуха, чтобы закричать, а этого Ник ему позволить не мог. Он совершил какое-то балетное па, подлетел в воздух и, когда с губ блатного уже готов был сорваться первый звук, нога Ника с хрустом врезалась в его переносицу.

Блатного отнесло в кусты и там он тоже затих, булькая кровью, обильно поступающей в носоглотку.

Ник даже подходить к нему не стал. Он знал по опыту, что тот умер, даже не долетев до земли.

— Эх, ребят, намусорили-то вы как! — отчасти для себя, отчасти на случай, если кто вдруг окажется рядом, спокойным тоном произнес Ник: тот, который попал в кусты, наделал много шума. Никто не отозвался.

Надо было убрать тела, чтобы, по крайней мере, сразу не бросались в глаза. Ник огляделся в поисках подходящего места. Лучше всего было бы закинуть всех в разбитое окно первого этажа здания пансионата, но для этого пришлось бы пройти по открытому пространству, хорошо просматривающемуся со всех сторон, а бродить по территории с трупами, да еще три раза туда-сюда, Нику не улыбалось. Кусты у беседки не были достаточно густы. Времени на то, чтобы рассуждать, тоже не было.

Тут Ник почувствовал запах шашлыка. Тот уже подгорал на мангале и оставлять его гореть было нельзя: запахи распространяются быстро и кого-нибудь могла обеспокоить печальная судьба мяса.

Ник вернулся к накрытому столу, снял шампуры с мангала и положил их на одну из тарелок. Потом, решив упростить себе жизнь, затащил трупы в беседку и рассадил их за столом в привольных позах. Общее впечатление портил только последний, с разбитым и залитым яркой кровью лицом.

Стараясь не испачкаться, Ник посадил его на лавочку спиной к дорожке и примостил грудью на ограждение беседки. Голова того очень естественно, словно в минутной усталости, облокотилась на столб. Сзади выглядело достоверно, но с другой стороны из кровавого месива безостановочно длинной вожжей до земли сползала густеющая кровь. Ник понадеялся, что с другой стороны никто рассматривать не станет.

Но на этом уборка не закончилась. Приученный к внимательности и аккуратности, к тому, что называлось «искусством чистой комнаты», Ник еще раз пристально осмотрелся.

«Искусство чистой комнаты» сводилось к тому, чтобы, войдя в любое пространство и совершив там любые действия, по окончании их совершенно ликвидировать все следы своего пребывания. Если речь шла об обыске, следовало разложить все так, как оно и лежало, открыть книгу на той странице, на которой она была открыта, носовой платок опять заложить под подушку, а самой подушке вернуть первоначальную форму с характерной вмятиной, к примеру, посередине.

В данном случае Ник не собирался скрывать какие-то улики, а просто хотел создать наиболее достоверную картину на первый взгляд. На утоптанной площадке следов борьбы не было заметно, пока Ник убивал этих людей, он ничего не перевернул.

Но на земле кое-где остались пятна крови, которые, возможно, в глаза не бросались, но были вполне заметны. И борозды от ног, которые оставили тела, когда Ник волочил их в беседку. Так оставлять не следовало.

Ник набрал в пригоршни теплой пыли пополам с разогретым меленьким речным песком и присыпал подозрительные места, кое-где разравнивая неровности подошвой.

Получилось довольно мило. Конечно, профессионалов его детские ужимки не проведут, но как раз на профессионалов Нику было глубоко плевать: он убирал за собой не от них, а от случайного наблюдателя. И не навсегда, а минут на десять, от силы двадцать. Больший временной лимит ему был не нужен.

Кинув последний взгляд назад, Ник спокойно стал спускаться по тропке вниз, к яхте.

К счастью, ни беседки, ни яхты не было заметно с того пляжика, на котором занимался толстяк.

По дороге Ник глянул на часы. Из графика он не выбился: пока с начала операции, то есть с того момента, как он перелез через забор, прошло восемь минут. Из них пять ушло на наблюдение.

Нику не очень хотелось идти к яхте. Он знал, что там точно есть один человек. Но ничего про других знать не мог, и это его беспокоило. Так может беспокоится настоящий мастер, который вынужден наобум подключать к какому-нибудь прибору блок питания, не зная точно, какое напряжение он выдает. И проверить нельзя. Дилетант бы сунул и посмотрел, а профессионал сует в розетку с внутренним содроганием души: не по правилам это, не так делается… Да времени нет, и приходится вести себя как хазар необразованный, чурка неотесанная, что обидно.

По трапу Ник всходил внутренне совершенно спокойный, готовый ко всему. Рук в карманах не держал: решил для себя, что пистолетом воспользуется только когда уж совсем подопрет, иначе все насмарку.

Заходящее солнце просвечивало яхту насквозь и Ник видел тень того, который был в каюте. Судя по всему, с противоположной стороны дверь была тоже открыта и эта единица врага работала на сквознячке, что-то делала. Ник не мог различить что именно, да его это и не интересовало. Важно было, что враг там не сидит, а стоит, склонившись над столом.

Конь не слышал, как Ник поднялся на борт. Он, ловко орудуя двумя блестящими тесаками, кромсал на бутерброды хлеб, ветчину, сыр. В такт движениям и время от времени отправляя себе в рот особенно лакомый кусочек, он напевал что-то веселенькое:

«У моей мадонны глаза бездонны, у моей мадонны гибкий стан…»

Ник слышал с палубы его бубнение, но не двинулся сразу к двери, а пошел в другую сторону, обходя палубой яхту со стороны носовой части. Яхта казалась безлюдной. Ничто не предупреждало об опасности.

Ник вышел на солнечную сторону и стал, не слишком таясь, но и стараясь зря не шуметь, двигаться к открытой двери.

Погода стояла тихая, теплая. Река ласково плескалась о борт, противоположный берег уже вечерне темнел, а тут был еще день. С легким стрекотом на поручень села примитивная синенькая речная стрекоза и замерла.

В любой другой момент Ник отдался бы этому неброскому великолепию средней полосы, но сейчас он его просто не замечал. Он замечал только опасности и безопасности: стрекоза, к примеру, опасностью не была, и солнце было безопасностью, поскольку он теперь подходил к двери с его стороны, а значит сам он противника будет видеть как на ладони, а того солнце станет слепить. Обо всем этом он даже не думал, это как-то само собой подразумевалось, словно какая-то часть мозга моделировала необходимый план.

* * *

Конь увидел тень и от неожиданности отпрянул от стола, сжимая в каждой руке по тесаку. Кто-то стоял в дверях, причем не со стороны трапа, а с другой.

— Привет, — спокойно сказал Ник. — Слушай, я тут дачу ищу…

Ошибка, которую Ник допустил, была проста: Конь его действительно почти не видел, и самим появлением на яхте незнакомого человека, который неизвестно, как сюда попал — был напуган. Если бы Ник просунулся в другую дверь и позволил Коню себя рассмотреть, тот скорее всего не забеспокоился бы и неприятностей не доставил, но тут он чутьем уразумел подвох и на

дружелюбный тон, которым было Ник начал задавать невинный вопрос, не клюнул, а без всякого вступления совершил ножом выпад в сторону человека, темным пятном стоящего в двери.

Ник заметил выпад и без труда отклонился, попутно ногой сильно ударив Коня по вынесенной вперед руке с ножом, отчего

лезвие с искрами врезалось в металлическую переборку и, вырвавшись из пальцев, тесак полетел на пол.

— Ты чего, браток? — опять спокойно проговорил Ник, отступая однако на полшага назад. — А поговорить?

Но говорить Конь не собирался. Он молниеносно перехватил другой нож из левой руки в правую и опять двинулся на Ника, но на этот раз не выставляя его далеко вперед, а держа грамотно, на уровне пояса, чуть отведя лезвие в сторону.

Лезвие блистало на солнце нестерпимо и приковывало к себе взгляд. Но Ник точно знал, что за лезвием следить бессмысленно: следить надо было за глазами нападавшего. Именно они в нужный момент покажут, куда тот действительно целит. Лезвие будет делать обманные движения, а глаза точно укажут Нику цель, и он сможет отразить удар.

— Чего ты нервный такой? — продолжал говорить Ник, медленно отступая на палубу и выжидая удачного положения для удара. Он говорил не для себя и не для противника. Просто, как он знал, слова, совершенно любые, в поединке противника капельку отвлекают, он, сам того не желая, слушает их и понимает, а значит на бой уходят не все его силы. — Я всего-то про дачу спросить, заплутался я, народу никого, вот яхту с берега увидел, зашел по-соседски… Мне бы соли… Но если нет, то я пойду, если нет, то чего же нарываться… И прием такой нелюбезный. Я с вопросом, а на меня с ножиком… Где это ты ножик такой оторвал? Знатный ножик… Немецкий, наверное. Они сталь умеют…

В этот момент Конь стал вылезать следом за Ником на палубу и наступил удачный момент, но пока не для нападения. Просто сейчас Конь не мог по-настоящему нанести удар и Ник воспользовался секундной паузой, чтобы скинуть брезентовую курточку и одним движением намотать ее на левую руку, оставив болтаться часть полы, как тряпку.

Он успел как раз вовремя: Конь тут же сделал очередной выпад, но нож до Ника не достал. Тот выставил вперед обмотанную руку и попытался сделать так, чтобы лезвие пропороло болтающуюся полу. Тогда круговым движением можно было бы лезвие замотать и вырвать оружие, но Конь уловил замысел Ника и быстро отдернул руку.

«Может, его все-таки пристрелить да и дело с концом?» — без всякого интереса подумал Ник, видя как противник готовится к новой атаке.

Теперь они оба были на палубе, но со стороны реки, так что схватку с берега заметить не могли, и Ника это вполне устраивало.

Устраивало его также и то, что блатной вел себя тихо, не орал, на помощь не звал, видимо считая, что и сам справится. С одной стороны это было здорово: тихо. С другой стороны, Ника все-таки интересовало, есть ли кто-нибудь на яхте, а оттого, как противник будет звать, это стало бы совершенно ясно. Он бы извернул голову и кричал как бы в направлении берега, если бы обращался к ним. Но если бы кричал как бы под себя, значит ожидал бы подмоги с яхты. А на подмогу обычно зовут самого ближнего.

И тут как раз Конь, ничуть не обманутый хрупкостью фигурки Ника, начал набирать в грудь воздуха и разворачивать башку вверх и в сторону берега.

«Значит, на яхте больше никого нет», — моментально решил Ник и, чтобы не дать противнику заорать, сделал быстрый выпад: правая рука вперед и вверх, отчего лезвие доверчиво повернулось в ее сторону, моментальный разворот на левой ноге и правой пяткой в грудь.

Хорошо он его ударить с такого расстояния не мог, а ближе его пока не подпускал нож. Но Ник и не хотел сейчас наносить последнего удара и рисковать из-за, него. Ему важно было предотвратить крик.

Своей цели он достиг: Конь поперхнулся воздухом, сбил дыхание и запыхтел, покашливая. Глазки его, однако, спрятанные под нависшими надбровными дугами, зоркости не потеряли и в момент удара. Поэтому, когда Ник, снова развернувшись, попытался повторить фокус еще раз, Конь встретил его лезвием: оно скользнуло по икре и прорезало-таки кожу.

К этому моменту Ник уже перестал что-то говорить. Болтовня и самого его чуточку отвлекала. Он быстро глянул на часы: на яхте он уже четыре минуты и скоро должен был появиться толстый. А еще через некоторое время может появиться тот, первый, который куда-то ушел. И вообще в любой момент ему могли помешать.

А до встречи с толстым теперь придется бинтовать ногу. Ник страшно боялся заражений и к антисептическим средствам относился с невероятным почтением: они действительно не раз его выручали. А если этот уголовник ножом разделывал мясо, то получить

какое-нибудь заражение было проще простого.

Словом, по всему выходило, что дальше позиционную борьбу вести бессмысленно. Надо было быстренько доводить задуманное до исполнения и бежать бинтовать ногу.

Ник краем глаза заметил, что приближается к какому-то канату, который неаккуратной бухтой, был сложен у борта, продолжая отступать, чуточку изменил направление, чтобы споткнуться о него.

По глазам Коня он заметил, что тот тоже увидел канат и теперь пытался довести до него Ника с той же целью.

Ник сделал назад один шаг, второй, и, почувствовав под ногой змею каната, сделал вид, что оступается и даже приветливо отвел в бок правую руку, оставляя свои родные ребра без всякого прикрытия.

Конь не заставил ждать. Он прыгнул вперед, норовя воткнуть свой тесак в беззащитную плоть, но Ник ловко вывернулся и бросился, навстречу. Такого движения противник явно не ожидал и остановить свой выпад уже никак не мог.

Его рука с ножом оказалась за спиной Ника, зажатая между его боком и рукой. Ник в падении стал разворачивать корпус, выкручивая пойманную руку и попутно, пригибая Коня вниз нанес ему локтем левой руки страшный удар в точку чуть выше уха.

Когда они оба рухнули на палубу, Конь, обмяк и выпустил из сломанной, кажется, руки нож, а Ник проворно вскочил, готовый к продолжению приключений. Конь, однако, не шевелился и признаков жизни не подавал.

Этим он Ника удивил: ну, оглушить он его своим ударом мог, но убить — никак. Слаб был удар. Конь же лежал как совсем мертвый и чуть приоткрытые глаза его выглядели стеклянно.

Заинтригованный, Ник протянул руку, чтобы прощупать пульс на шее и тут получил совершенно грамотный удар под коленную чашечку, от которого свалился навзничь и, если бы не отработанная до полного автоматизма страховка, здорово повредил бы себе затылок.

Конь драться умел. Но делал он это без школы, без интереса, без искусства. Выученный уголовниками в колониях, а раньше подонками в подворотнях, он дрался вульгарно, но не без некоторого мастерства. Так человек грамотный не может отказать в точности некоторым вульгарным тропам или оборотам речи, ясно понимая, что говорящий из сложноподчиненного предложения явно не выпутается. Так же оценил и Ник своего противника. При некоторой подлости поступка, тот вел себя совершенно правильно, но фигуру запутал: ему бы ногу Ника придержать, не дать сгруппироваться и перепилить спокойно горло.

Но ногу он не придержал, и Ник, упав на страховку, сделал кувырок назад и моментально снова оказался стоящим, в то время, как Конь все еще грузно лежал на палубе.

Что-то во всей этой схватке было от любимого Ником Стивенсона: корабль, палуба, мачта, пираты… Но предаваться романтическим аллюзиям не было времени. Ник, прихрамывая, прыгнул раз, другой, третий… И на. третий голова Коня оказалась зажатой между его ног. Тогда он прыгнул в четвертый раз, с легким поворотом, и явственно услышал негромкий характерный хруст.

Из ноги довольно весело струилась кровь, что отчасти было хорошо. Значит, порез открытый и всю заразу вымывает. Но вот то, что кровь стала проникать в ботинок, было совсем некстати.

Ник еще на палубе, прикинув время, решил рискнуть и, скинув ботинки и брюки, на первый момент носовым платком затянул рану и спустился в каюту. Там он аптечки не нашел. Пришлось подниматься на капитанский мостик. Обзор тут был хорош, но и сам он оказывался как на ладони. -

Он присел, чтобы особенно не маячить, и, поглядывая по сторонам, достал из жестяного ящика отличный набор импортной первой помощи. Тут был и антисептик, и специальный заживляющий крем, и хороший широкий пластырь. Был даже тюбик спрея с заморозкой, которая пригодилась для второй ноги: колено саднило и разгибалось неохотно.

* * *

Лепчик утомился совершать свои упражнения, зашел по колено в воду и, скинув кимоно, поплескал на свое дородное тело, привизгивая, когда вода касалась белой нежной кожи.

Потом он вышел на берег, вытерся, достал сигареты, которые были завернуты в полотенце и с удовольствием закурил. Вечер выдался тихий, спокойный, без нервотрепки. Надо было еще позвонить этим лидерам, чтобы невзначай к ментам не загремели, но времени навалом, как раз пока будут птицу готовить, он позвонит. А на вечерок можно девушек выписать, повеселиться… Жаль, Дикого взяли. С ним весело было…

А ведь точно, стучит кто-то. Только вот кто? Конечно, по-мелочи, по-крупному к Близнецам никто подобраться не смеет. Только Железяка, волчище голодный, ходит. кругами, то там куснет, то здесь щипнет… И не покупается, гад. Ну да ладно…

В этот приятный летний вечер Лепчик даже к Железяке относился спокойно, с некоторым умилением. Отчасти даже нежно. Сам он уже был выше той ватерлинии, за которую Железяка мог забраться, а мелочевку, которую тот оприходывал в места заключения, было совершенно не жалко: на то и щука в пруду, чтоб карась не дремал.

Иначе совсем расслабятся, оборзеют. А народец только в страхе хорош, а осмелевший — так и ждет, как бы горло кому перегрызть.

Ну, стукача-то рано или поздно вычислим, не жилец он. И на время Железяке лапищи его загребущие укоротим, а там видно будет. Не так шваль эту уголовную жалко, как денег: товар задерживали менты, убытки от их набегов возникали. А Близнецы убытков не признавали: потеряв тут, там начинали драть в три шкуры, коммерция не выдерживала, лопалась… Пока еще дурачков «на новенького» хватало, но уже и потока того, как несколько лет назад не было. Раньше-то что ни человек, то кооператор, только и стриги его, родимого. А он только урчит от удовольствия.

— Теперь тоскливее стало, урчать перестали. Мзду собираем, словно по сусекам скребем. Настоящие-то денежки куда-то наверх скакнули, туда, где нефть, газ, трубы, наркотики и оружие. А тут в городе ни нефти, ни труб… Наркотиков мало, оружие сами покупаем и пикнуть не смеем… К центру надо поближе… В Москву…

Так, неторопливо размышляя о перспективах, Лепчик докурил сигарету, решил, что на следующей же встрече с Близнецами поставит вопрос о расширении, помечтал немного о том, что хорошо было бы возглавить бюро в столице, навести там шороху среди москалей, от долларов позеленевших, и пошел к яхте.

Щелчком отправив окурок в сторону реки, — не долетел, стукнулся о ветки, закувыркался, пал на берег, — Лепчик вышел к пирсу:

— Конь! Бутерброды готовы?

Конь, однако не отозвался. И вообще стояла вокруг совершенно идиллическая тишина. Даже те трое, что готовили в беседке ужин, как-то примолкли, не матерились, сидели смирно.

Но что самое удивительное, на борту яхты в падама-санне, прикрыв глаза, сидел какой-то щупленький и плохо одетый молодой человек. Руки его привольно лежали кистями на коленях, большой и средний пальцы соединялись в колечко, вывернутые ступни в спортивных ботинках, покоились на коленях.

Лепчик просто остолбенел. Парня этого он в глаза никогда не видел. Но даже если это новенький и прислали его Близнецы, все равно по иерархии, он должен к Лепчику с поклонцем подходить, уважение всячески демонст: рировать.

Но парень сидел совершенно безмятежно, на Лепчика внимания не обращал и у того отчего-то пересохло в горле:

— Ты кто? — сглотнув вдруг набежавшую, какую-то сухую слюну, хрипло спросил он.

— А ты? — спросил парень.

— Я Лепчик, — сказал Лепчик и сам подивился своему безропотному ответу.

— А я смерть твоя, — просто ответил парень, не меняя позы. — Сразимся?

Тут он открыл полностью глаза, оказавшиеся какой-то нездешней ясности и прозрачности, и в упор поглядел на толстяка. От этого взгляда у Лепчика внутри все похолодело:

— Ты чей? Ты откуда? — залепетал он и посмотрел наверх, в беседку, где вальяжно расселись его телохранители.

— Прокол, Лепчик, — соболезнующе чуть улыбнулся парень. — Эти трое тебе уже не помогут. Они слишком далеко. В стране вечной охоты… Впрочем, это они от. меня далеко, а ты с ними скоро свидишься, тогда и отчитаешь за разгильдяйство.

— Конь! — взревел Лепчик в отчаянной надежде. Но и она его покинула. Парень легко расплелся и оказался на ногах. За его спиной лежал труп с неестественно вывернутой шеей.

— Этот Конь? — спросил парень. — Отбегался твой чалый, отбрыкался…

Лепчик чувствовал себя голеньким младенцем. Вся его прыть куда-то подевалась, дрожь шла по крупному телу. Он не мог бояться этого сопляка, он тоже умел драться и знал толк в своем весе: сбить с ног его было нелегко. Кроме того то, что он пахал на Близнецов, словно прибавляло ему с недавних пор и в весе, и в силе, однако сейчас он был как шарик, из которого выпустили воздух. Прозрачные глаза паренька и его легкая походка, которой тот направлялся по пирсу к берегу, парализовали Лепчика и даже бежать он не мог, А бежать страсть как хотелось, но ноги были ватными и не слушались.

Ник подошел к Лепчику и легонько толкнул его пальцем. Тот от этого касания покачнулся.

— Ну что, толстый, сразимся? Или так будешь умирать? Ты, я видел, каратэ увлекаешься, так у нас много общего, — тут Ник церемонно коснулся его руки и, отойдя на шаг, поклонился, как того требовал ритуал.

Лепчик как-то дико дернулся, раздираемый противоречивыми желаниями: удавить этого наглого щенка или убежать от него пока не поздно.

Ник без большого интереса наблюдал эту борьбу чувств и, когда наконец Лепчик, собравшись с силами, кинулся на него, только чуть отодвинулся в сторону, пропуская тушу слева от себя.

Лепчик, хоть и был сильно выше Ника, но в нападении пригнулся, и не ощутив сопротивления, на которое рассчитывал начал падать. Как раз в тот момент, когда он выставил вперед руки, Ник с удовольствием нанес ему не сильный, но очень болезненный удар по шее.

Лепчик был не просто «единицей врага» и Ник вел себя с ним по-другому. Его пока не следовало убивать, путать, уничтожать. Его надо было напутать, как пугают всех толстых.

Потому что сначала он должен был кое-что рассказать. Это только второй шаг на пути Ника, и не следовало спотыкаться на нем.

Лепчик рухнул неожиданно грузно и больно. И рухнув, решил притвориться, что встать больше не может, чтобы его больше не трогали. Ему не хотелось умирать, но он знал, что если решили его убить, то, скорее всего, убьют — чудес не бывает. В голове копошилась какая-то сумятица и слабым проблеском витали вопросы «за что?» и «кто?».

— Полежал? — спросил Ник. — Пошли, толстый Лепчик. Будем с тобой разговоры разговаривать.

Лепчик попытался сделать вид, что ничего не слышит и не понимает, но Ника не провел. Он чуть развернулся и расчетливо стукнул его носком ботинка в самый копчик.

Боль была, как фейерверк. Лепчика чуть не затошнило от этой боли. Он взвизгнул и попытался подняться, но немедленно получил столь же острый и болезненный удар по ребрам.

— Если ты не станешь меня слушаться, — спокойно сказал голос над ним. — То я сейчас отобью тебе почки. А умирать, толстый, всегда хорошо со здоровыми почками. Это я тебе точно говорю. Ну, поползли в твой офис, поползли…

Ник изредка бил Лепчика. Неопасно, но болезненно. Тот, привизгивая, полз, с трудом разлепляя залитые потом глаза и только думал, когда же все это кончится?

Наконец достигли каюты, где Ник быстро и сноровисто связал Лепчика и положил лицом в пол, а сам сел на диван, потянулся, и, глянув на часы, отметил, что времени до предполагаемого возвращения того, первого, у него не более десяти минут, что было совсем немного.

Еще когда Ник искал тут аптечку, он мельком обыскал каюту. Его внимание привлекли ноутбук, стоящий на столе, радиотелефон, пистолет бельгийского производства, скотчем приклеенный к внутренней плоскости письменного стола. Еще ему понравился пистолет, который оказался в столе — здоровенный американский кольт сорок пятого калибра. Там же лежал и импортный «Узи», вещь в ближнем бою необходимая. Бумаги Ника не особенно заинтересовали, напитки тоже. К пустым бутылкам он вообще всегда был холоден.

А больше в каюте из интересного ничего не было. Ну, мебель там…

Из браунинга Ник еще тогда аккуратно вынул обойму, разрядил, не отклеивая передернул затвор, чтобы выпал тот патрон, который в стволе, а обойму на место поставил. Это была приманка.

— Ну, Лепчик, — сказал Ник, доставая из кармана пистолет Макарова и выкладывая его на стол. Просто так пока,

для острастки. — Тянучки любишь?

— Какие еще тянучки?

— Ну, конфеты такие, к зубам липнут.

— Нет.

— И я нет. У нас с тобой много общего. Каратэ увлекаемся, тянучки не любим… Любим, чтобы все по-нашему было, правда? Как мы захотим?

— Чего?

— Ты, Лепчик, чтобы время сэкономить запомни, что на любой мой вопрос надо отвечать «да». А если ответ какой-нибудь другой, то вот так…

И Ник ткнул Лепчика пальцем под ухо, отчего у того сжалось все тело.

— Повторяю. У нас много общего, да.

— Да, — просипел Лепчик.

— Но и различия тоже есть, как ты думаешь? Есть?

— Есть.

И тут же получил носком ботинка по голой пятке, с которой свалилась шлепанца. Ник бил его без удовольствия. Хотя он и вызывал в нем смешанное гадливое чувство. Но бил с точной целью: он знал, что сейчас этого человека надо сломать, испугать, заставить паниковать. Только тогда можно будет вытрярти из него все, что нужно.

— А знаешь в чем разница?

Лепчик молчал, тяжело дыша в ковровое покрытие.

— Отвечай.

И Ник, стараясь, чтобы Лепчйк видел это, достал из шкафчика утюг и рассмотрел.

— Ничего я тебе не скажу, — вдруг взвился Лепчик. Он все думал, кто это к нему пришел, и вдруг понял: да это если не мент, то контрразведка! Значит, власти! А уж на них управу можно найти… — Мент позорный! Ничего ты мне не сделаешь. И песенка твоя спета уже. Со. мной такие шуточки не проходят, кранты тебе…

— Это тебе кранты, — спокойно парировал Ник. — И разница между нами именно в этом. Я пойду сейчас домой, чай с вареньем пить, а ты так тут и останешься. Пока останки твои не зароют благодарные подельники. Душа же твоя, Лепчик, испоганенная твоей же жизнью, направится прямиком в геенну, несмотря на крестик, что ты носишь. Там тебе, собственно, и место. И будет все так, как я сказал, потому что не мент я.

Ник воткнул утюг в розетку и поставил перед лицом Лепчика греться:

— Это, толстяк, очень хороший утюг. У меня дома такой же. Знаешь, он очень быстро греется, а кроме того, вот тут переключатель на тип ткани… Ну ты-то по иностранному не разумеешь, так я переведу…

Ник покрутил реостат:

— Вот: капрон. Это значит, что утюг должен быть еле. теплым. Далее следует шелк. Тоже вещь нежная. Дальше шерсть. Это уже очень горячо. И хлопок! Его можно даже отпаривать, тут и дырочка есть специальная, чтобы воду заливать. И кнопочка, чтобы пару поддать. Тебя ничего в этом приспособлении не удивляет?

Ник держал утюг совсем рядом с мокрым от пота лицом, мафиози, которое совсем не было сейчас похоже на то самодовольное и самоуверенное мурло, которое он видел на автозаправке. Лепчик чуть повел головой.

— Не знаешь? А меня удивляет. Тут нет такого деления с надписью «толстяки». Просто все и так знают, какие они толстокожие и гладить их надо при максимальной температуре…

Ник облизал палец и слегка коснулся плоскости утюга. Раздалось короткое злое шипение.

— Вот, — заметил Ник.-Я же говорил. Уже готово. С чего начнем?

— Что тебе надо? — рыдающим голосом заблажил, наконец, Лепчик, стоило Нику задрать ему кимоно.

— С задницы твоей жирной, — не слушая Ленчика, решил Ник и прикоснулся к нежной коже подошвой ботинка. Лепчик нечеловечески завизжал и забился в конвульсиях. Под ним стала растекаться лужа…

— Фу! — Ник зажал нос. — Лепчик, а ведь я тебя еще утюгом-то не трогал.

Нику показалось, что клиент «дозрел». Он приподнял за жидкие волосы его голову и заглянул в глаза, по-прежнему в другой руке сжимая утюг:

— Ну, Лепчик, быстро, весело, точно… И на свободу с чистой совестью. Вопрос первый: на кого ты работаешь, сучий потрох?

— На Близнецов! — Лепчик глядел на Ника чуть ли не с обожанием, желая угождать ему всем, чем он только пожелает.

— Хорошо. Вопрос второй: где они живут? Лицо Лепчика исказил неподдельный ужас:

— Не знаю! Ей Богу, не знаю! И никто не знает! Ник приблизил было к нему утюг, но отвел руку:

— Да ты не нервничай! Верю тебе. Ведь если знал бы, то сказал?

— Сказал бы! — истово взмолился Лепчик. — Как есть, сказал-бы…

— А найти их где?

— На третьем складе конфетки… Фабрики конфетной, у них штаб там. Директор там в замазке весь…

— Хорошо-то как. А когда же они там бывают. Ну, понимаешь, чтоб несколько раз не бегать…

— Ежедневно, часа в два. Ну, по рабочим дням…

— Значит, трудовое законодательство не нарушаем… А вот еще вопросец: ты в «Зодиаке» был, когда там охранника-то убивали?

— Был, — тут Лепчик встрепенулся. — Но это не я. Ей богу, не я это! Мамой клянусь…

— Маму прибереги, — внутри у Ника вдруг все сжалось в горошину, но он взял себя в руки и злость, нахлынувшую со всех сторон и пронзившую все ето «я», подавил. — А кто его убивал? Кто, припомни?..

— Его все вместе били… Он какой-то притуркнутый был, осатанелый. Будто этот кабак его собственный…

— Точнее говори, точнее. Кто это все?

— Зелень там была… Ну, валютчик. Близнецы, конечно. Самое главное…

— Что же главное?

Лепчик попытался увернуться от пронзительного взгляда Ника, но деваться было некуда, Ник держал его крепко.

— Он… Он Близнеца ударил. Младшего… А того вообще никто никогда не бил.

— Так учиться надо было..

— От этого и понеслось…

— А если, предположим, я сам захочу с младшеньким встретиться?

Ник знал, что, возможно, какие-то вопросы окажутся лишними, но хотел с этим процессом покончить раз и навсегда. Ему больше не хотелось ни у кого ничего спрашивать. Ему попался хороший, отзывчивый и смертельно напуганный информатор, который готов был выложить все, что знал сам. Поэтому надо было воспользоваться им полноценно.

— Ну, не знаю… По вечерам он по кабакам шарахается… Вот послезавтра в «Интуристе» на шестом будет… Меня звал…

— А Зелень эту мне как отыскать?

— У него офис на Кирова. Где обувной. На втором этаже «Юридическая консультация»…

— Слушай, а у тебя фоток нету? — вдруг осенило Ника. — Я страсть как люблю фотки рассматривать.

— В столе там…

Ник выронил голову Лепчика и она глухо ударилась об пол. Он продолжал говорить и плечи его тряслись:

— С моего дня рождения фотографии…

Ник выдвинул несколько ящиков стола и обнаружил пакет с фотографиями. Вытащил одну, групповую, где Лепчик стоял в центре среди небольшой группы. Он поднес ее к толстому и вновь поднял его голову: — Ну, где кто?

— Близнецы вон, справа…

Близнецами оказались два крепких красавца с небольшой примесью восточной крови.

— А Зелень?

— Вон тот, в очках.

Ник посмотрел на человека в очках: встретил бы такого и убивать бы не стал. Типичный младший научный сотрудник.

— Он тоже на Близнецов работает?

— Тоже…

— А кто жену его изувечил?

«Этих продам с удовольствием», — подумал Лепчик, срывая остатки своей злости на людях чуждой ему сексуальной ориентации.

— Зяма и Петро. Голубые они, баб ненавидят люто… Вместе живут.

— Адрес?

— Зеленый переулок, четыре… Квартиру я не помню…

— Лепчик, — рассердился Ник, он глянул на часы и по всему выходило, что пора сматываться. — Я тебе стишок расскажу: «Если, сука, врешь сейчас, может врешь в последний раз…».'

Он взялся за утюг и, не раздумывая, прижал его на секунду к уху Лепчика. Тот опять завопил было, но быстро стих:

— Правда не знаю квартиры. Подъезд там один, этаж третий, крайняя справа…

— А телефон у них есть?

— Есть…

— Знаешь?

— Конечно.

— Говори циферки. — Ник взял радиотелефон и стал набирать номер, который ему диктовал Лепчик. Когда в трубке раздались длинные гудки, Ник приложил ее к уху Лепчика, но тот взвился от боли: это было обожженное ухо.

— Извини, — искренно попросил прощения Ник. — Значит так, скажешь, что к ним вечером от тебя человек придет с конвертом…

— А спросят, что за конверт? — вывернул голову Лепчик.

— Да пошли их, не их дело…

Тут трубку сняли. Ник попытался найти на аппарате кнопку громкой связи, но не нашел, и потому слышал только Лепчика:

— Зяма? Это Лепчик… Что? Плевать мне на ларек. Это с вами Близнецы разберутся, а мне начхать… От меня вечером человек зайдет, с пакетом… От меня, сказал! Тебе зачем знать, что за человек?.. Надо будет, скажу, что в пакете, а так сиди и ершиком задницу свою драй. Когда понадобишься, позвоню…

Уловив конец разговора, Ник отключил аппарат и похлопал Лепчика по плечу:

— Молодец. Здорово.

Ник поглядел на часы. Все, что хотел, он узнал. Больше от Лепчика он ничего знать не желал.

— Слушай, а чего ты на полу валяешься? Мокрый весь… — Ник развязал толстяка и помог подняться. Даже проводил до стола и усадил в кресло. — А ноутбук у тебя зачем? Для форса или и вправду пользоваться умеешь? Может там внутри информация какая?

Лепчик тупо уставился на компьютер.

— Ну, есть там… Сколько денег, куда… А ты откуда, парень?

— Да маляр я, — просто ответил Ник. — Побелить ничего не надо? Или выпей вот.

Он плеснул из бутылки в стакан грамм двести коньяку и протянул Лепчику. Тот схватился и одним глотком осушил почти весь. И сразу лицо его стало приобретать привычное подловато-наглое выражение.

— Ну, — как бы прощаясь сказал Ник. — До встречи. Пел ты хорошо, а ария была — мечта Мусоргского. Я бы еще послушал, но дела не позволяют.

Он двинулся к выходу из каюты и, точно рассчитав момент, обернулся: Лепчик быстро отдернул руку от пистолета, прилепленного к столу. Ник сделал вид, что ничего не заметил:

— А говорил, что тянучки не любишь… А распелся, что твой соловей. И никаких тянучек.

Ник снова пошел к двери, доставая из кармана пистолет и в тот момент, когда услышал сзади сухой щелчок, повернулся и выстрелил Лепчику в грудь. Такая рана, он знал, смертельна, но не мгновенна, он еще сможет напоследок кое-что услышать.

Лепчик как-то весь оплывал в кресле, мутнеющими глазами глядя недоуменно то на браунинг у себя в руке, то на Ника.

— Спасибо тебе, толстяк, за все, — вполне искренно проговорил Ник. — И даже за подлость твою, в которой я не ошибся. Только хотел я тебе сказать, что ты не только был там, но и бил Серегу. И умираешь сейчас: именно за это. Ну, умирай, пора…

Словно послушавшись, Лепчик дернулся и затих, превратившись в тело.

Ник напоследок залез к нему в стол и достал кольт и «Узи». Кольт ему нравился очень, но от «Узи» толку явно будет больше. Впрочем, захватил на всякий случай и то, и другое, и вышел на палубу.

* * *

Как профессионал, Ник знал, что дело можно считать законченным только тогда, когда дошел до базы. В его случае — хотя бы до Пашкиной квартиры. Поэтому уже выходя, он почувствовал неладное и сразу пригнулся.

Как оказалось, совершенно вовремя, потому что со стороны берега раздалась настоящая автоматная очередь.

«Ух ты, — мелькнуло в голове. — У них и «Калашниковы» есть! Хорошо, если это тот один…»

Судя по всему, это действительно был тот один. Стрелял он бестолково, но много и с остервенением. Пули крошили обшивку, пробили бочки с соляркой, которые стояли тут же, вдоль борта, расколошматили вдребезги стекла на капитанском мостике…

Однако, при всей неумелости этой пальбы, Ник понимал, что просто так путь к берегу ему заказан: на пирсе даже неумелый стрелок его положит, как игрушку.

Он достал кольт, пристроился у стенки и, лежа, быстро вычислил, откуда стреляли. Хитрец не стал подходить поближе, он засел в здании и поливал яхту из окна первого этажа. Там его достать было трудно, но Ник попытался.

Прицелился тщательно, сделал упреждение на ветер, выдохнул и плавно нажал на спусковой крючок. Оружие жахнуло, приятно ударив по всей руке, вплоть до плеча и в том окне вверх взвились щепки.

«Не достал, — понял Ник. — Если бы достал, то щепок бы не было.»

Хитрец быстро сообразил что к чему и перебрался к другому окну, открыв столь же беспорядочную и столь же опасную пальбу.

Яхту, Нику было жалко, но делать нечего. Да и ветер был с реки. Кстати, и время поджимало.

Он, скрываясь за постройками подполз поближе к корме и, достигнув лужи солярки, с трудом зажег ее. Огонечек сначала был слабый, вот-вот затухнет, но с ветерком разошелся, перебрался к бочкам, стал лизать им. бока. Тут занялась и краска, а через несколько секунд защелкала, разгораясь, палуба.

Солярка горела жирно, дым давала, какой надо, черный, непроглядный: Оставалось только спрятать стреляющего нахала хоть на время.

Ник прополз сквозь каюткомпанию и выглянул в иллюминатор. Противник перешел на короткие очереди и стрелял теперь преимущественно по корме, что только шло на руку Нику: там еще оставались бочки, а эта единица врага делала в них лишние дырки, отчего пламя только разгоралось, дыма становилось все больше и он заволакивал берег, мешая стреляющему видеть,

что происходит на яхте.

Ник понимал, что как только дыма станет, слишком много, тот, наверху, либо сменит огневую позицию, либо сбежит. И то, и другое было бы не очень хорошо. Пришлось купаться.

Ник перевалился через борт и окунулся в прохладную воду. В одежде и с оружием плыть было неудобно, зато хорошо получилось поднырнуть под яхту и выпрастаться из воды уже под пирсом.

К счастью слева но берегу шел кустарник, и Нику удалось вылезти на сушу вне зоны видимости стрелявшего. Тот продолжал поливать безжизненную теперь яхту с завидным упорством.

Пока Ник кружным путем поднимался к зданию пансионата, он про себя удивлялся наглости стрелявшего: вот так, посреди дачного поселка палить из автомата и не опасаться, что придет участковый, или набегут жители…

Но тот и правда ничего не боялся. Стрелял себе и стрелял. Уже два рожка точно прикончил и начал третий, — Ник инстинктивно считал продолжительность очередей и довольно точно мог угадать, когда противник начнет менять магазин.

Это должно было случиться скоро и следовало поторопиться.

Ник вышел к углу здания, залез в то самое окно, в которое уже залезал раз сегодня, вышел в коридор, но направился не к лестнице, а к холлу.

Подкравшись к углу, он присел и выглянул. Стрелявший, а им действительно оказался тот, на которого Ник наткнулся еще в самом начале веселья, был тут. Он как в фильмах про войну метался от одного окна к другому и посылал в стороны яхты короткие очереди.

Ник остался сидеть на корточках и ждал, когда тому надо будет перезарядить автомат. Он ждал спокойно, только морщился, когда звучали выстрелы: в пустынном холле они шарахались эхом и больно били по барабанным перепонкам…

Наконец услышал характерный щелчок, с которым рожок отсоединяется от автомата. Тогда он встал и вышел в холл.

Уголовник его не заметил. Он лихорадочно тыкал новый магазин в автомат, но тог не лез. Нику надоело стоять посреди холла:

— Я уже не там, — внятно сказал он. — Я уже здесь! Блатной от неожиданности сел на пол и поднял на

Ника автомат без магазина.

Может это и могло Ника как-то разжалобить своей наивностью, но только не сейчас. Кольт от него так же делал героя вестерна, как автомат из этого блатного — героя фильмов про войну. Поэтому Ник довольно картинно поднял револьвер и выстрелил.

Блатной затих. Но Ник на всякий случай подошел и проверил: тот действительно был мертв, надо было уходить.

Очень хотелось прихватить с собой автомат, но Ник понимал, что по городу с автоматом не походишь. И кольт тоже пришлось бросить: в барабане оставалось только три патрона, а ради них таскать такую пушку тяжеловато.

Ник с сожалением положил кольт на пол и, легко выпрыгнув на улицу, вышел из ворот пансионата.

Мокрая одежда неприятно липла к телу, сам себе Ник казался грязным, хотелось в душ. Кроме того, стала отходить заморозка на ноге и вновь заломили и колено, и потревоженный речной водой порез.

Ковыляя, Ник добрался до «Запорожца», ввалился в кабину, завел мотор и медленно двинулся в сторону шоссе. Курить в машине было страшно неудобно: руками все время приходилось нажимать на педали, но курить хотелось и Ник курил, наклоняясь за очередной затяжкой к руке, которая не выпускала руль…

По тропке от шоссе шла какая-то женщина. Она на Ника внимания не обращала, смотрела с беспокойством на клубы дыма над берегом, но когда он поравнялся с ней, она зыркнула на машину с подозрением, да и Ника оглядела внимательно.

— Пожар на пансионате, — зачем-то сказал ей Ник, но она не ответила.

«Надо было компьютер с собой захватить, — вяло думал Ник, пробираясь на «Запорожце» сквозь поток машин. — Может, там интересное что… Имена какие, адреса. Суммы… Он говорил о деньгах… Наверняка наличные, налогом не обкладывались. Аль Капоне за неуплату налогов чуть не полвека срока схлопотал. Господи, какая чушь в голову лезет! Я же не агент ФБР. На налоги эти мне плевать, а я все пытаюсь что-то такое… Если пожарные вовремя приедут, то ноутбук в милицию попадет, пусть они и разбираются. Только, судя по всему, пожарных скоро ждать смысла нет…»

Ник автоматически перестраивался, стараясь держаться в потоке машин, нигде не вылезая вперед и не отставая чрезмерно. Крайний всегда достижим: ему свистит гаишник и палочкой на обочину кажет. А попробуй меня из второго ряда, да из-за грузовика выковырять — фигушки. И смотреть на них нельзя. Следишь за дорогой— и следи. Гаишники не статуи античные, чтобы на них пялиться. И так спокойно доедешь, куда тебе надо.

Дельце еще одно на вечер накрутилось, но сейчас надо было передых себе дать. Ноги болели, несмотря на ручное управление, автоматически давили в пол, искали лихорадочно привычные педали. Штанина в запекшейся крови царапала кожу, остальная одежда набрякла и начинала неприятно вонять.

Ника чуть подташнивало. Он не давал себе расслабиться. Сначала надо было довести дело до конца. Хотя бы вот это дело. А довести до конца — значит, припарковать машину у подъезда и без приключений войти в Пашкину квартиру. До этого момента все продолжается.

Наконец Ник выехал на знакомую улицу, свернул на подъездную дорожку и с облегчением заглушил мотор. Поставил машину на передачу, чтобы не укатилась, вылез на свежий воздух, который после душегубки кабины показался живительным.

Но пока машину запирал, свежий воздух стал для него неприятно свеж и по телу прошлась зябкость. Зазнобило слегка.

«Плохо дело, — отметил Ник. — Изнежился я в Штатах. Надо сейчас же меры принимать,»

Оц прошел в пустынный, слава Богу, подъезд, автоматически проверил замок. Никто его не трогал. Отпер дверь, вошел. В ванной горел свет.

— Все в порядке, — сказал Ник квартире. — Короткий отдых, и ты мне не мешай!

Квартира стерпела..

Ник зажег повсюду свет, тщательно задернул занавески, прошел в ванную и, пуская горячую воду плотной стеной, начал раздеваться, с удовольствием сдирая с себя заскорузлую от пота, ила, грязи и крови одежду.

В гостиницу пока нельзя. По времени не вытанцовывается. Уже почти стемнело, особенно поздно, чтобы не привлекать к себе внимание, возвращаться тоже не следует. Значит, надо будет вечером навестить пару голубых и не позже полночи вернуться к чудесам цивилизации…

Ник погрузился в горячую, еще мутную от пузырьков воду и застонал. Отчасти от удовольствия, отчасти от резкой боли в районе пореза. Порезанную ногу пришлось вывесить за борт и блаженствовать без нее.

Так, Лепчик о его приходе предупредил. Только не назвал квартиры, но координаты точные. Там их двое. И они, — это Ник знал, — не должны умереть просто. Он помнил доктора с его советами. Просто так порешить двух лопухов ничего не стоило. Но тут следовало хотя бы перед смертью провести некоторую «просветительскую» работу. Эта пара должна знать, почему и за что. Иначе терялся смысл всего действия. В конечном счете Ник вовсе не считал себя профессиональным «чистильщиком». Он хотел дойти до самой глубины, самой сути чистки.

В этом был прямой резон. Он не считал, что можно вот так, как это делают герои вестернов, бороться с космическим злом. Надо было разобраться со злом локальным, ясным, вещественным. Ник ясно понимал, что в его действиях не только напрочь отсутствует само понятие Закона, но и нет никакого воспитательного вектора. Люди, которых он воспитывает, будут после воспитания мертвы. А поскольку он предполагал, что так и останется «инкогнито», то на остальных подонков его действия большого влияния не окажут, они просто не узнают, что плохого совершать нельзя. Нет, это было просто частное дело. Только Ник подходил к нему с профессиональной точки зрения.,

По всему получалось, что в пределах этого небольшого городка до сих пор жило несколько людей, которым им, Ником, был подписан смертный приговор, но поскольку сам Ник понимал, что на каждом из этих людей много, ох, много всего, их следовало в «момент истины» проинформировать, за что они умирают.

Значит, надо было дать им время — для осознания. Это было сложно, гораздо сложнее, чем просто акция, но делать нечего…

Значит так: их двое. Открывает один. Второй в глубине… Как быть? То ли мочить первого, а потом перебираться ко второму, то ли хитрить…

К сожалению, хитрости планировать практически невозможно, если ты, конечно, не наперсточник. Надо было действовать с прохладцей, но по обстановке. И самое главное: Нику нельзя подставлять лицо. С набитой мордой ему в гостиницу было заказано.

Ах, как просто порешить их из «узи» и горя не знать… Но так совсем, совсем не имело никакого смысла…

Ник не читал Кафки, но подсознательно понимал, что без объяснения его месть окажется просто убийством. А этого ему не хотелось.

Решив действовать по обстановке, он вылез из ванной, окатил свое тело холодным душем и насухо вытерся.

Пришло время подготовки.

* * *

Ник тщательно перебинтовал ногу, спрыснул саднящее колено заморозкой, которую прихватил с яхты, и с сомнением осмотрел одежду.

С этой парой приходилось расстаться. Курточку еще можно использовать, но штаны и рубашка были в плачевном состоянии. Пришлось еще раз потрясти Пашин шкаф.

Обнаружились отвратительного вида брюки и пуловер, который когда-то определяли как «лапшу».

— Ладно, — сказал себе Ник. — Не на танцы. Особенно выряжаться смысла нет. Все-таки к голубым идем, пристанут еще к такому гарному хлопцу…

Квартира молчаливо согласилась с этим тезисом. Ник натянул на себя одежду, попрыгал на месте. Все было нормально.

«Узи» он решил с собой не брать, чтобы не провоцировать ситуацию, ибо соблазн все-таки был. Взял на всякий случай пистолет, сунул в задний карман: Прихватил моток клейкой ленты, которой в аэроггорту перебинтовывал сумки с гуманитарной помощью. Не думал он тогда, что она может пригодится для такого дела.

Нужен был еще пакет. Лепчик говорил о пакете. Ник огляделся. Ничего подходящего на глаза не попадалось. Наконец, решив не усложнять, он завернул в бумагу изодранную и грязную одежду, которой все равно место в мусоропроводе, заклеил той же лентой, взял под мышку и вышел на улицу.

* * *

Ехать было недалеко. Быстро темнело, Ник, покопавшись, обнаружил, как включаются габариты и ближний свет и, понадеялся, что все это работает, поскольку никакого существенного изменения в освещении дороги не обнаружил. Движение к вечеру было значительно меньше и приходилось хитрить, чтобы не попадаться на глаза гаишникам. Впрочем, те, как обратил внимание Ник, больше интересовались машинами побогаче, на него же внимания не обращали вовсе, видимо демонстративный затрапез его металлического коня не предполагал возможности содрать с владельца сколь-нибудь ощутимую мзду..

Ник не стал въезжать во двор и припарковался на улице.

Для начала он обошел дом со всех сторон, прикинул, как двигаться если уходить придется второпях. Заодно обследовал и интересующий его подъезд. Пешком поднялся до последнего этажа, проверил, можно ли попасть на чердак или на крышу. Люк на крышу был заперт на хилый висячий замок. Решив не пренебрегать осторожностью, Ник его аккуратно сломал, вылез, прошел до люка в крайнем подъезде. Тут ломать ничего не пришлось: он был не заперт. Таким образом путь отхода наметился.

Ник не поленился спуститься, и пройдя через двор, вновь вошел в подъезд, где проживали Петро и-Зяма.

Перед дверью он на секундочку задумался, припоми-' ная, не упустил ли чего. Вроде все было в порядке.

Тогда он позвонил. — Кого? — спросил голос.

— Пакет от Лепчика, — ответил Ник.

* * *

Петро и Зяма были пьяноваты, но Ника встретили не радушно. Они как-то даже не расположены были Ника вообще в квартиру пускать. Один из них стоял в дверях кухни и мрачно смотрел, не здороваясь, другой взял пакет, повертел в руках и, бросив на этажерку, спросил:

— Все?

— Нет, — ответил Ник. Стояли они не очень удобно, но что-то придумывать и как-то расставлять мизансцену Нику не хотелось. Он чувствовал себя усталым и без задора. На какой-то момент ему стало вдруг скучно и неинтересно, захотелось поскорей закончить это дело и отправляться в гостиницу.

Поэтому он просто коротко ударил того, кто был поближе, в сердце, и тот на время вышел из игры, грузно рухнув поперек прихожей. Второй опешил, что дало Нику секундное преимущество. Он прыгнул вперед и собирался было нанести удар ребром ладони по горлу, но не успел: второй резво отскочил в глубину кухни и встал так, что между ними оказался стол.

— Ты чего это? — каким-то колеблющимся голосом спросил он. — Это чего, из-за ларька что ли?

— Нет, — печально ответил Ник, медленно огибая стол и прижимая противника к стене. — Это не из-за ларька. Это просто/так.

— Погоди, погоди..:

Но Ник был настроен серьезно и ждать не стал. Второй почти не сопротивлялся, чем удивил Ника. Его парализовал страх, но не перед Ником, конечно, а перед организацией, которую пришелец, по его мнению, представлял. Он только попытался совершенно по-детски прикрыть лицо, но Ник в лицо бить и не собирался, его крепкая ладонь с вытянутыми вперед и на мгновение ставшими железными пальцами почти полностью погрузилась в солнечное сплетение, и второй без звука и без дыхания упал, корчась и сбивая со стола посуду.

— Тихо, тихо, — проговорил Ник, переворачивая его на спину и вытаскивая в прихожую. — Не шуми.

Он огляделся в поисках веревки, но ничего подходящего не нашел. Тогда он одним рывком вырвал у одного из лежащих ремень и для начала крепко стянул ноги обоим уголовникам, так что они оказались связанными вместе.

Они вяло пытались сопротивляться, но Ник не обращал на это внимание, продолжая приводить в исполнение свой план.

Вторым ремнем он стянул им руки. Так, привязанные друг к другу спина к спине они были совершенно беспомощны. Далее Ник деловито заклеил им рты и осмотрелся в квартире, придумывая, как быть дальше.

Обследуя комнаты, кухню и ванную, Ник ни о чем не думал. Но когда попал в ванную, где обнаружился хороший крепкий крюк в стене, он вспомнил лицо Тани и слова хирурга.

Какой-то частью сознания он понимал, что должен бы сейчас испытывать торжество, радость от возмездия, но радости никакой не было. Было отчетливое чувство гадливости, причем не только к этим двум нелюдям, но и к самому себе. Их баранья покорность задевала внутри такие струнки, о существовании которых Ник догадывался, но предпочитал строить свою жизнь так, чтобы поменьше о них знать. Отдавшись вдруг приоткрывшейся щелочке темноты, он вполне способен был скатиться в такие бездны тотального зла, что сама жизнь после этого становилась бы проблематичной.

Он знал людей, которые в Афганистане переступили эту черту и вместе с. какой-то бесоватой неуязвимостью, приобрели те же черты нелюдей. Ему до сих пор не хотелось знать, что произошло с ними после окончания войны, кем они стали и чем занимаются сейчас. Потому что вполне возможно они были тут. Например, кто-нибудь из вот этой пары. И он сам теперь тоже имел шанс просто и быстро превратиться в зомби.

Нет, он ничуть не рефлексировал по поводу предыдущей схватки. В ней была своеобразная честность, при всей жестокости, она была справедлива. Тут же ему следовало выступить в роли безжалостного, мало того, получающего от жестокости удовлетворение, палача. Задачка была не из легких.

Словно оттягивая момент ее решения, Ник бесцельно бродил по квартире, осматривая вещи, заглядывая в ящики… И чем дольше он ходил, тем менее реальным было медленное убийство уголовников.

План был прост: привязав их за ноги к крюку в ванной, оставить в таком положении, пустить воду и спокойно идти восвояси. Ванна станет наполняться, они будут дергаться, но крюк крепок и рано или поздно вода подкрадется к ноздрям. Первым захлебнется тот, который повыше (Петро или Зяма, Ник не знал да и не хотел знать). Потом второй.

Экзекуция займет минут десять. Сам Ник уже будет далеко: ему совершенно необязательно присутствовать при агонии и констатировать смерть. Только в плохих приключенческих фильмах в последний момент что-то случается, и герои оказываются спасены с помощью чудесного провидения. В. данном случае речь шла не о героях, и провидение не было заинтересовано в их спасении.

В тумбочке стола Ник обнаружил арсенал супостатов и без интереса изучил его. Обрез из тульской двустволки— вещь мрачная. Как-то ему довелось видеть рану от выстрела из подобной штуки: стреляли с ближнего расстояния и входное отверстие было величиной с теннисный мячик. Выходного же, строго говоря, вообще не было, потому что не было спины, ее снесло. Самодельный кастет. Револьвер системы «наган», судя по истертостям деталей еще времен красных-белых. Газовый пистолет итальянского производства. Две гранаты Ф-1. Наручники.

Ник и так знал, что столкнется не с профессиональными убийцами, а с мразью, но зрелище этого оружия отчего-то только усилило тоску. Впрочем, обе гранаты он захватил и вернулся в прихожую.

Связанные уголовники неуклюже ерзали по полу И сипло сопели: с залепленными ртами им приходилось дышать через нос.

Ник глянул на часы. Времени прошло на удивление много и уже близилась полночь. Что-то надо было решать, дальше медлить опасно.

Превозмогая себя, с тяжелым сердцем Ник приступил к выполнению плана, еще некоторое время назад казавшегося таким простым, ясным и логичным.

Бандиты были здоровые и тащить эту бесформенную связку даже несколько метров было довольно тяжело… Тем более, что, почувствовав приближающийся финал драмы, они начали проявлять активность, мычали, пытались брыкаться, упирались, дергались.

Запал транспортировки и самое банальное мышечное напряжение несколько притупили неприятное чувство в душе. Ник как бы никого не убивал, не пытал. Он только тянул двух связанных людей в ванную комнату, срывал нейлоновый шнур, на котором когда-то висела занавеска, продевал один его конец между ногами уголовников, чтобы потом накинуть петлю на крюк и подтянуть их туши вверх.

Пока все получалось правильно: крюк держал, шнур оказался прочен, оставалось только перекинуть тела непосредственно в ванну. Ник напрягся и, вцепившись в воротник куртки одного из них, с трудом перевалил обоих внутрь.

Они пытались освободиться, толкались, выпучивали налитые кровью глаза…

Ник заткнул в ванной дырку и пустил воду, чем вызвал новую волну конвульсий у обреченных.

— Вот так, ребята, — наконец выдавил из себя Ник. — С четверть часа подумать у вас есть. Судя по рожам, накуролесили вы достаточно, так что, считайте, подобный финал достался вам по совокупности…

Блатные, лишь только Ник начал говорить, затихли и внимательно слушали, даже выгибали шеи, чтобы шум падающей воды не заглушал слов.

— Но я к вам пришел по причине… — Ник запутался в словах. Все они, произносимые сейчас, были какие-то плоские, ничего не значащие. — Девушку вы одну изувечили…

И это тоже ничего не значило. Подвешенные вверх ногами бандиты вели себя смирно и, кажется, хотели слушать. Но Ник больше ничего не мог объяснять.

Злясь на себя, он вышел из ванной. Надо было уходить, но он не мог себя заставить и зачем-то сел в прихожей на табуретку, бессмысленно рассматривая свои руки, блеклые обои, зеркало с трещиной, какие-то вещи, что висели на криво вбитом в косяк гвозде…

Мыслей не было. Только отчего-то вспомнилась смеющаяся Деб, которая в каком-то магазине весело прикладывала к себе куртку и вопросительно смотрела на Ника… Господи, было-то все это несколько дней назад, а как будто в другой жизни.

И тут Ник понял, отчего вспомнил Деб. На этом кривом гвозде висела та самая куртка, которую он покупал в подарок Сергею. Но которая ему так и не понадобилась.

И сразу как-то все встало на свои места. Уже ничуть не сомневаясь в правильности своих поступков, и отлично понимая, что подвергает себя дополнительному риску, Ник ввернулся в комнату, вытащил из тумбочки «наган», проверил наличие патронов, взвел курок.

В ванной вода прибывала и блатные снова начали бестолково дергаться. Ник обернул руку с пистолетом полотенцем, чтобы хоть немного притушить звуки выстрелов и два раза нажал на спусковой крючок.

Дело было сделано. Он бросил «наган» в воду, которая быстро розовела и, не выключая света, вышел из квартиры, аккуратно прихлопнув за собой дверь.

В подъезде было тихо и спокойно, но Ник, раз заведя не покупаться на внешнее спокойствие, вызвал лифт, доехал на нем до последнего этажа и совершил отход в строгом соответствии с планом.

* * *

Железяка проснулся ровно за сорок минут до встречи. Благоволившая к нему природа снабдила его специальным будильничком: стоило ему не захотеть, а только решить поспать, как послушный Морфей немедленно заключал его в свои объятья, но, если при этом было намечено время пробуждения, ровно в назначенный срок сон вспархивал, как стая голубей из-под колес автомобиля.

Лейтенант посмотрел на светящийся циферблат часов. Часы были его гордостью. Созданные Вторым Московским Часовым Заводом, настоящие механические, без всякого баловства, водонепроницаемые, в строгом металлическом корпусе и с постоянно светящимся циферблатом. Это была какая-то экспериментальная разработка «Командирских», которая так и не реализовалась в серию, что придавало им только лишнего шарма.

В комнату проникал неверный свет с улицы: кое-где сохранились фонари. Лейтенант, потягиваясь, подошел к окну. Топтун был на месте. Он все так же делал вид, что беседует с кем-то по телефону. Рядом с ним, впрочем, ошивалась еще какая-то темная личность.

Быстро одеваясь, — времени до встречи оставалось в обрез, а уход от слежки не был запланирован в строгом распорядке сегодняшней ночи, — Железяка пытался сообразить, что является причиной такого пристального внимания к его скромной персоне.

Предположение, что за ним следят коллеги — менты, прокуратура или контрразведка, — он отмел сразу. Те работали аккуратнее, но самое главное, в соответствии с уставом не могли одного топтуна держать на месте более четырех часов… Того, первого мужичонку должны были уже сменить, а не сменили. Значит, блатные.

В настоящее время Железяка прицепился к двум группировкам. К Близнецам и к Никольской. Обе организации стоили друг друга и обе имели достаточно оснований, чтобы Железяку не любить, но одно дело попытаться подослать стрелка, а совсем другое — устанавливать слежку. Лопухи с Никольской на такое вряд ли были способны. Значит, точно Близнецы. Очевидно хотят выследить не Железяку, а «певца» в своем стане.

Вопрос: откуда они могли знать, что Железяка именно сегодня станет встречаться со стукачом? Почему знали, что это будет не телефонный разговор?

Кто-то «капнул» из управления. И шаги те в коридоре… Ну, обслуга, например, могла что-то подслушать. Но скорее всего именно свой, следователь или опер. Кто-то, кто знал Железяку, кто-то, кто мог знать о том, что ему поручат дело с ларьком, кто-то, кто сумел проследить звонок…

Кто? На косвенных уликах — кто угодно. Железяка косвенных улик не любил. Как и чистосердечных признаний. Систему проверки он довольно внятно изложил своему агенту у Близнецов и предполагал, что она сработает и с другой стороны. Просто надо расставить сети. Потихонечку то одному, то другому сотруднику сообщать что-то крайне Близнецам интересное и смотреть, какая информация до тех дойдет. Сроки сообщения должны быть коротенькие — полтора, ну, два часа. Тогда за день можно проверить трех или четырех сослуживцев. Всего их чуть меньше ста, если брать на круг… Довольно утомительно. И времени на это нет. Теоретически, этими штучками должна бы заниматься прокуратура, но те все сделают так топорно, что лучше бы уж и не делали.

Железяка тихо прихлопнул дверь и вышел в подъезд. Подъезд был хорошо освещен. Раз в неделю лейтенант вызывал электрика и под угрозой пожизненного заключения заставлял того вкручивать все недостающие лампочки, причем 25-ваттовые предлагал немедленно ввернуть тому в анальное отверстие… Железяка не любил темноты, если та не была на руку.

Вопрос состоял в том, цеплять за собой «хвост» или сразу махнуть через окно на задний двор. Железяка решил через окно. И потом, ну ладно, вычислит прокуратура «чужого». Ну, уволят его из органов. И все. Если же к делу подойти с умом, то «чужой», если, конечно, ты о нем точно знаешь, что он «чужой», а он не знает; что ты знаешь, вещь довольно удобная. Тут можно придумать такую интересную завитушку…

Железяка открыл окно и выпрыгнул во двор. И тут же понял, что хитрость действия не возымела: в темном уголке на ящиках. примостились две личности, которые как бы ошалели от явления лейтенанта милиции в гражданской одежде, но, явно скрепя сердце, попытались последовать за ним в проходной двор.

«Нет, — размышлял Железяка, заворачивая за угол и доставая пистолет. — Лучше все самому распутать… Тогда, считай, я и крупье. Какие захочу ставки, такие и будут…»

Он продолжал думать о «чужом», а сам чисто рефлекторно пристроившись за углом, дождался появления пары преследователей. Те уже шустрили не скрываясь, явные дилетанты, они стремились не упустить мента из виду. Первого Железяка встретил полюбившимся приемом. Он с удовольствием стукнул его рукояткой пистолета в лоб и тот осел, слабо охнув. Второй, не задерживаясь ни на секунду, развернулся и столь же резво побежал обратно.

— Стой! — крикнул Железяка, внутренне надеясь, что его не послушают. — Стой, стрелять буду!

Второй встал, как вкопанный дурак. И даже задрал руки.

Пользы от него не было никакой. Арестовывать не за что. Обвинения нет. Мало того, он очевидно ничего не знает, кроме

какого-нибудь липового телефона со старушкой пенсионеркой типа «референт на дому».

Мысленно проклиная доставучую службу, Железяка подошел к нему сзади и строгим голосом спросил:

— Кто таков?

— Беженцы мы, — заныла темная личность. Железяка даже слушать дальше не стал. Он развернул

мужичка к себе лицом и, грозно глядя в глаза, произнес:

— Мы только начинаем строить правовое государство. Уловил?

Тот подобострастно кивнул.

— Поэтому встречаются иногда и у нас перегибы. Некоторые сотрудники не чтут кодексов. Что такое «кодекс» знаешь?

Тот опять кивнул.

— Вот я один из этих отщепенцев, — доверительно сообщил Железяка. — Если хочешь жить спокойно, очень быстро уезжай из города туда, откуда прибыл. Понял?

— Понял, — с готовностью ответил человечек и попытался вытянуться во фрунт, только руки тянул при этом вверх, а не по швам, как положено.

— А теперь — компостер, — возвестил Железяка. — Знаешь, что такое компостер? '

— Нет, — человечку было ясно, что Железяка имеет в виду какое-то новое значение у такого знакомого слова— «компостер».

— Знакомься, — и Железяка с удовольствием и его тоже наградил внушительным ударом в лоб рукояткой пистолета «Макаров».

При этом в пистолете что-то дрызгнуло и раздался выстрел. Слава Богу, пуля ушла вертикально вверх, но преследователь рухнул, словно она впилась к нему в мозг и осталась там.

Во дворе стали зажигаться окна. «Он же на предохранителе стоял, — удивился Железяка. — Совсем от рук отбился…»

Предполагая, что жители немедленно позвонят в милицию, лейтенант, чертыхаясь и обжигая пальцы, с помощью спичек все-таки нашел гильзу, сунул ее в карман и выскочил на улицу. Там, впрочем, спокойствия тоже не было: уже от будки телефона-автомата спешили те двое, что сторожили дом с фасада.

— Лицом вниз, на землю, суки, — взревел Железяка, наводя на них пистолет.

Оба рухнули, но времени бить их уже не было. Лейтенант просто развернулся и побежал по улице в другую сторону. Он немного опаздывал, а по договору, ждать на явке следовало не больше минуты.

В сущности, спешить уже было некуда. Если Близнецы уловили, что в их организации есть стукач, то, зная направление поисков, они уже давно тех двоих, что увечили ларек, предупредили.

Но, не привыкнув отклоняться от планов, Железяка довольно легким бегом приближался к рынку.

Бежать ему даже нравилось. Вот так, ближе к полночи, когда ни машин, ни прохожих, бежать было одно удовольствие. Свежий воздух легко входил в легкие и столь же легко выскальзывал оттуда, вынося весь хлам от неприятной еды, выкуренных за день сигарет… Собственно, Железяка уже успевал, но остановить свой бег не мог, столько он ему давал какого-то совершенно

мальчишеского удовольствия. Ну, и кроме того, немного играл в жилах адреналинчик.

У рынка он приумерил свой бег и пошел шагом, с удовольствием отдуваясь, хотя на самом деле совершенно не запыхался.

Рынок с трех сторон обступала старая монастырская еще стена. На одной из сторон незамкнутого периметра, довольно узкой, в три кирпича, на уровне человеческого роста шли бойницы. Место Железяка подобрал несколько лет назад. Ценность его заключалась как раз в том, что даже если за одним из встречающихся следили, второго увидеть не могли. А кроме этого лабиринт прилавков с одной стороны и неразбериха переулков с другой позволяли встречающимся быстро скрыться,

В стене этой была выбрана одна бойница, к которой и подошел Железяка. Он взглянул на часы: было ровно то время. Не оборачиваясь, он облокотился спиной на стену и негромко спросил:

— Ну как?

— Тут я, — ответил голос.

— Поспешим. Адресок, Костя.

— Переулок Зеленый, дом 4. Квартира номер 36. Чуть не сдох, пока узнал.

— Чуть — не считается. Не сдох, и ладно. Никого не заинтересовал?

— Вроде нет. А что?

— Как договорились, Костик. Я тебя не знаю, ты меня уважаешь. Время твое кончилось, готовься быть честным гражданином нашей страны. Иначе хана тебе. Не забудь звякнуть, когда тебе дезуху подсунут. Если на автоответчик будешь вещать, говори шепотом, тогда голоса не узнать. Звонить из автомата; не глупи, время у тебя есть. Недельку выждешь и отчаливай. Ну, что надо

на прощание сказать?

— Спасибо, что ли? — удивился Костик.

— Именно. А напоследок, просто так, чтобы отметиться: целую крепко, твоя репка… Как меня зовут, помнишь?

— А то!

— Ну и дурак. Зовут меня Вася Горчаков. Если тебе человек с таким именем попадется, значит, это я, считай. Все. Беги, следят за мной…

— Ах ты сука ментовская! — взвизгнул Костя и в тишине зазвучали его быстро удаляющиеся шаги.

* * *

В одну сторону Железяка всегда ездил на такси и всегда бесплатно. Вот и на этот раз, выйдя с рынка, он прошел до ближайшей оживленной улицы и призывно поднял руку потоку машин.

Одна из них незамедлила и лихо из второго ряда подрулила к тротуару. Железяка сел в салон и веско сказал:

— Управление внутренних дел.

— Где это? — спросил водитель, осторожным тоном.

— Поехали прямо, я покажу…

Как Железяка и предполагал, по выходе из авто водитель не осмелился спросить платы, чем уберег лейтенанта от традиционного: «Благодарю за службу!»

Он быстренько поднялся по лестнице и заглянул в дежурную часть:

— Опергруппа! На выезд!

— Мухин? — с удовольствием спросил капитан, что сидел на пульте. — Опоздал, Мухин. Отчалила твоя опергруппа…

— То есть как? — опешил лейтенант.

— Да вот так. Съехали. Тебя не подождали…

— Ладно, кончай. Куда группу взяли? Капитан неопределенно пошевелил пальцами:

— Кто-то твоих дружков потревожил. На берег все махнули…

— Да ладно, кончай. Что случилось? — какой-то безалаберный денек выдался лейтенанту, а особенно вечер подкачал. — Колись, четырехзвездочный!

— Лепчика кто-то порешил. Пожар там. Группу и оперативную и твою туда взяли.

— А на хрена? — заносчиво спросил Железяка. — Ну на хрена там две группы, если там уже остыло все?

— Так придурки же! — просто ответил капитан. — Ты что, не знал?

— Догадывался… Хоть кто-нибудь из оперативников есть?

— Не-а. Всех взяли.

Все получалось глупо, но даже с некоторой приятностью: ясно, что по указанному адресу Железяка уже ничего не словит, но если нет оперативных групп, то в этом даже и ничего страшного нет. Отрапортует завтра, что идиоты помешали… А так бы он!..

— Ну и хрен с ними, — беспечно отреагировал лейтенант. — Машины-то хоть есть?

— Две есть. Если хочешь, из патрулей тебе еще вызову… А что, серьезное что-нибудь?

— Да нет, балуюсь… Какую дашь?

— Бери 37–40. Не плоха.

— Знаю. Ладно, привет…

И Железяка вышел из оперативной части, направившись к гаражу.

Что-то не нравилось ему это. Лепчик был не в центровых, его могли порешить либо свои, либо пришлые, но только в том случае, если предполагали серьезно переделить территорию. Но и тогда надо было бы им начинать с Зелени. Деньги были у того. И, конечно, не мочить бездумно, а воровать и мучить всячески: номера счетов, адреса… А тут Лепчик. Мешок с дерьмом. Такого на машине задавить и то противно: ни уму, ни сердцу. Кому понадобился?

«Ладно, черт с ним. Потом разберемся, — решил Мухин. — Сейчас надо совершить обязательное, как в мазурке, движение. А потом разберемся со всеми, Бог даст…»

37-40 был Коля. Человек серьезный и апокалепсически настроенный. Во всем видел он катастрофу, чем Железяке импонировал. Именно ему принадлежала раз сорвавшаяся с губ фраза: «Я слышал, что это воскресенье будет последним…»

Мухин весело сел в машину:

— Ну, чего, Коль, поехали?

— Куда? — невесело спросил Коля, откладывая газету «Спорт-экспресс», и задумчиво и вместе с тем обреченно, поворачивая ключ в замке зажигания..

— А давай прямо махнем? — предложил Железяка. Прямо перед ними были остальные оперативные машины числом в шесть, выстроенные в ряд. Коля глянул вперед и без улыбки ответил:

— Да надо бы. Не машины это, барахло. Только скандал получится, не приведи Господь… Но коли велишь, расфигачим этот сиротный дом… Велишь? Обрати внимание, без бумаги прошу, только устно. Достали меня механизмы жигулевского завода. Пиво там лучше получается…

— Не, Коль, — пошел на попятный Мухин. — В другой раз. А сейчас просто покатаемся… У тебя оружие-то есть?

— Это ты про пукалку макаровскую? — удивился Коля, выруливая из гаража. — Есть. Орехи ею колю. А вот монтировочка при мне. Если что, то не в пример этому пугачу станет… Вот помню, в извозе подвизался…

— Коля, прошу молчать! — строго прикрикнул Железяка. — Эту историю я знаю. Их было шестеро?

— Ну… Куда ехать-то?

— На Зеленый переулок. А ты один был?

— Ну… — замялся Коля. — Считай, что один. Только у меня тогда «Макарова» не было. Одной монтировкой…

— Знаешь, Коля? А ведь попал бы ты в тот момент ко мне, сидел бы сейчас…

— Хрен тебе, — вдруг довольно весело запротестовал шофер. — Монтировочку ту я в реку бросил, а дырочки она без всяких пуль оставляет. И гильз нет. Хрен бы ты меня поймал… Но и тех ты бы тоже не поймал, потому что менты — вы и есть менты. Сосульки со свистком. Ни хрена-то вы не можете, только пыжитесь…

— Злой ты, Коля, — обиделся Железяка. — Мы же твою задницу…

Коля немедленно снял правую ручку с рычага переключения передач и помахал ею в воздухе.

— Ну ладно, не твою, — легко согласился Железяка. — У тебя монтировочка. Мы таких придурков как ты пытаемся…

— Херня это, летеха, — вдруг спокойно ответил Коля, проезжая на красный свет. — Вы говно это вылавливаете без всякой связи с нами. Ловите? Спасибо. Но не надо говорить, что вы кого-то защитить можете. Только постфактум. Разумеешь?

Железяка на самом деле разумел. Действительно, сколько он сам отпустил готовых придурков с напрочь вытекшей тормозной жидкостью! Страшно подумать. Только на них в тот момент ничего серьезного либо вовсе не было, либо еще пока не открылось. А таких, как Коля ловил, еще как! Не каждый в растрату войдет — монтировку в реку… У них в гаражах и находили: монтировки, кувалдочки медные, отвертки со следами крови и волос… И шли те, болезные, за свое понимание справедливости знакомиться с настоящими зеками…

— Ладно. Все равно, если б нас не было, прыгали бы вы все с тумбы на тумбу, и никакие монтировочки вам бы не помогли…

Тут Коля затормозил и встал как вкопанный перед домом:

— Приехали, однако.

— Подожди тут, — велел Мухин. Сам же он направился в ближайший пункт охраны порядка. Как это ни странно, в это позднее время там горел свет. Лейтенант хотел, чтобы все было максимально секретно. Но он просто не знал, где именно произойдет задержание и поэтому участкового предупредить не мог.

В пункте охраны порядка сидела компания серьезно подвыпивших молодых людей. Они пели песню про «земличку Алясочку» столь фальшиво, что Железяка, несколько пьяный все-таки от тех двухсот грамм водки, что выпил с котлетками, с трудом подавил в себе желание пострелять их всех, как возможное экзистенциальное зло. Но сдержался.

— Кто главный? — спросил Железяка, входя в комнату. — Главный кто?

Его появление никого не взволновало. Остальные продолжали петь. Только встал неровно как тростиночка, какой-то хилый сержант, и, покачиваясь от дуновений песни, заявил:

— Протек кто-нибудь?..

Железяка заколебался. Все выстраивалось не так. Людей было мало. Строго говоря — он один. Все остальные — пьяные. И еще Коля с монтировкой. Сержант не вязал лыка и хоть тем и был хорош, но для дела не приспособлен.. '

— Ребята! — неожиданно даже для себя сказал Железяка. — Короче, мужики, ваша помощь нужна. Ну-ка все встали и со мной. Идем брать двух опасных преступников. '

Первым поднялся сержант, попытался вынуть из кобуры пистолет и тут же упал.

— Спокойно! — разом поняв ситуацию, одернул всех Железяка. — Оружие не брать. Ребята, все в оцепление. Я всем покажу…

Как это ни странно, но пьяная компания потекла за лейтенантом даже с некоторым воодушевлением. Все певшие враз замолчали и поволоклись на заранее подготовленные Железякой позиции. Сам лейтенант волок сержанта, который вовсе перестал соображать, что есть что и пытался поднять хоть какой-нибудь взвод в атаку.

Пришлось тихонько, пока вся остальная пьяная братия шла вперед, стукнуть его в лоб, чтоб не отсвечивал, и сунуть в кусты. Никто пропажи бойца не заметил.

Железяка прошел к нужному подъезду и с трудом распределил несколько человек по сторонам от двери.

— Значит так, ребята. Отечество в опасности. Всех, кто будет отсюда выбегать, ломайте, к черту. Следите за другими подъездами. Все поняли?

— Все, — нестройно ответили пьяноватые собутыльники законной власти. — Мы щас их…

. — Спокойно! — предупредил Железяка. — Лишних движений не надо. Эти двое со мной.

Эти двое были особенно трезвы, то есть не падали. С ними и с Колей Железяка поднялся на нужный этаж и приготовился к бою.

По правилам у него должен был быть только штатный пистолет. Однако правила отставали от жизни. Ничуть не смущаясь зрителей, он достал из чехла для теннисной ракетки сначала ствол, а затем основную часть помпового ружья «ИЖ-16».

Стрелял он из него только один раз, на даче. Было здорово. Через сорок минут приехали какие-то люди из ФСК и спрашивали, что это так бабахало?

Тогда Мухин им естественного хода событий не открыл, сославшись на многонаселенность дачных участков. Но теперь, без профессиональной поддержки, готов был рискнуть. У двери квартиры он передернул внутреннюю грудку у гладкоствольного оружия и дослал в патронник картечь. Там были еще разные заряды, но Железяка точно знал их очередность. Первый — чистая

психотерапия. Ну, вышибет половину двери. Второй — та же картечь, но круче. Потом шли пули. Это было совсем мрачно. На пути этой гладкоствольной пули вообще ничего-ничего не оставалось. Получалась такая дырка, которую Мухин видел раз в морге и после этого проникся уважением к штучке. Потом по случаю она ему досталась, но все как-то ситуация не складывалась в деле ее

опробовать.

А теперь сложилась. Он эту гладкоствольную штучку взял так, на всякий случай, но случай вдруг обернулся задом и сделался всяким.

Железяка посмотрел на своих помощников. Те отважно ковыляли следом, что-то бурчали в полголоса и старались не падать. Поддержка оказывалась странной. При подходе к двери Железяка остановил свою команду и приложил палец к губам. Двое сделали понимающие глаза и постарались не шуметь. Это им давалось с трудом.

Николай стоял на пролет ниже и с сомнением наблюдал за происходящим. В правой руке его как бы сам собой покачивался металлический прут. «Это то, что он называет монтировкой,» — понял Железяка.

Вся операция превращалась в цирк. Надо было выступать коверным, и Железяка, ничтоже сумяшеся, выпустил в замок двери порцию картечи.

Удивительное при этом открылось зрелище. Одноствольный помповый «ИЖ» попытался садануть его отдачей в бок, а между тем дверь просто исчезла. И это было странно: она не отлетела куда-то вглубь, ее вдруг не стало, как явления.

Проем, однако, остался на месте, что и позволило Железяке войти внутрь.

Входя, он поблагодарил безвестных работников завода, которые выпускают вот такую простую в обращении личную артиллерию марки «ИЖ». Вместе с тем его невнятно забеспокоило, что именно такую замечательную вещь можно купить в обход государственных структур. С одной стороны здорово.

Вот, к примеру, вы на даче, в которую пытаются проникнуть нетрезвые каменщики (невольные) с соседней стройки. Один выстрел невероятно трезвит. Но, если предположить, что у тебя такой славной штуки нет, а, напротив, она есть у них… И эффект тот же. Нет, никак Железяка не мог определиться с проблемой свободной продажи оружия. Хотя сам его свободно покупал и был горд собственным арсеналом.

Рефлекторно открывая рот и симулируя зевание, отчего чуточку отступало состояние местной оглушенности, Железяка вошел в квартиру.

Как он и предполагал, она была девственно пуста. Только шумели включенные краны в ванной, да на полу расплывались уже лужи. В ванную лейтенант зашел из чистого человеколюбия: он представил себе несчастных соседей снизу и решил закрыть беснующийся кран.

Там-то он и обнаружил самое интересное.

За ноги к крюку в стене были привязаны два тела, головы которых обреченно болтались под водой в доверху наполненной ванне.

— Круто, — совершенно трезво заметил за спиной лейтенанта один из помощников.

— Такова романтика, — ровно ответил Железяка. — Постой у двери и никого не впускай, — велел он протрезвевшему.

— Вот у той, которой нет? — уточнил тот.

— Вот именно у нее. Коля!

Железяка высунулся в подъезд.

— Зря бензин жгли? — спросил Коля, с некоторым удивлением рассматривая в своей руке металлический прут.

— Не совсем. У тебя рация в машине работает?

— Брось шутить. У меня даже бензонасос не работает. Рация! Выдумал тоже… Там телефон в квартире есть, позвони и не выпендривайся…

— Умный ты какой, Николай! — в сердцах заметил Железяка. — Прям тебе в следственный отдел пора…

— А чего там за хитрости? — ни к кому не обращаясь заметил Коля. — Мочи мерзавцев, да и вся недолга…

Николай медленно начал спускаться вниз, к машине.

Лейтенант пропустил это директивное замечание мимо ушей и направился в. соседнюю квартиру, попутно переступив через тело одного из помощников. Если один протрезвел, то второй спекся совершенно.

В соседней квартире долго не открывали, хотя лейтенант слышал сопение и видел взгляды, что закрывали глазок, Наконец дверь открылась и в сопровождении целой группы домочадцев Мухину удалось позвонить в дежурную часть. Там его сообщению не обрадовались. Все по-прежнему были на берегу. Мало того, требовали Железяку немедленно туда. Однако патруль удалось

выцыганить и, дождавшись постовых в мотоциклетных касках, Железяка спокойно спустился вниз.,

В машине Коли не было. Лейтенант с некоторым удивлением заозирался, но тут от песочницы к нему придвинулась колышащаяся фигура:

— Взяли его, — сообщила она, разя алкоголем

— Кого? — не понял лейтенант. В душе даже чуть встрепенулось, будто действительно взяли кого.

— Из подъезда выходил, — доверительно сообщила тень.-Здоровый, гад. Прутом железным дрался..:

— Понятно, — информация даже не смогла Железяку развеселить. — Сюда его давайте. И попробуйте за руль посадить. Это мой шофер.

— Извиняйте, — заговорщицки резюмировала тень. — Вы велели всех хватать, кто из подъезда…

— Правильно, правильно… Молодцы. Благодарю за службу. Но теперь его сюда…

— Это мы мигом…

Тень исчезла. На мгновение восстановилась тишина и тут же из детского домика стали вылетать алкоголики, топимые осерчавшим Колей.

Железяка, ощущая свою полную беспомощность и невозможность что-либо изменить, присел на корточки и наблюдал за этим боем.

Было, было в нем что-то библейское. Коле не хватало челюсти осла, чтобы полностью разделаться с фелистимлянами. Он гнал их просто так, на характере. Но и этого было не мало. Железяка наблюдал суету на детской площадке и походя думал о том, что дети даже не подозревают о том, что вот, по ночам, тут, на их территории встречаются и пираты, и разбойники, и Питер Пэн, если повезет. Или Николай-Самсон-чудотворец. В то время, как остальные становятся страстотерпцами.

Спасать никого не хотелось. Железяка просто ждал и дождался. Николай, пыхтя, подошел к нему.

— Поехали, Коль. На берег теперь.

— Может, сначала этих всех задавим? — без надежды на положительный ответ спросил Николай. Не дождавшись ответа, он кряхтя сел на место водителя. — Ну, на берег, так на берег… Побыстрей, или как?

— Или как, — меланхолично ответил Железяка.

Коле место было в ралли Даккар— Париж. «Или как» он проехал весело, с ветерком.

Лейтенант закрывал глаза.

Просто, чтобы не поседеть раньше времени.

* * *

Железяка был удивлен. Вначале он удивился паре нечистых, что умерли до выяснения обстоятельств, но то, Что он увидел в ночи на том месте, где обитал Лепчик, превзошло его самые смелые ожидания. Вокруг клубились пожарные машины, машины «скорой помощи», только ни те, ни другие ничем уже не могли помочь. Тушить было нечего, помогать некому.

Как это ни странно, все участники разборки были совершенно и безупречно мертвы. Свидетелей, как обычно, не было.

Только одна женщина, вдова Героя Советского Союза, продолжала утверждать, что видела машину.

Железяка знал таких свидетелей. Кое-кто из них видел мужчину. Некоторые — женщину. Остальные — машину.

Пользы от них, как правило, не было никакой.

На пятачке у воды было многолюдно. Просто так, для себя, Железяка отметил двух следователей прокуратуры, которым тут совершенно нечего было делать. Тем более, что они на примитивные убийства вовсе не показывались. По поводу одного он и так знал, что тот чрезмерно увлекается делами Близнецов, но по поводу второго… В сущности, открытие. Только пользы от него нет никакой.

Судя по следам, работало несколько человек. Кто-то стрелял, остальные делали свое дело тихо.

Прикинув количество трупов, которые как раз загружали в медицинские машины, а их оказалось шесть, Железяка сразу предположил, что действовала группа не менее десяти человек. Тем более, что тут находились трупы только близнецовской группировки. Значит, остальные увезли с собой..

Типичная территориальная разборка, что не страшно и даже положительно. Пока они мочат друг друга, можно расслабиться. Странную рифму происходящему являла смерть двух блатных на Зеленом переулке. Те-то уж совсем пешки. Их могли порешить только люди самих Близнецов. Просто, чтоб не проболтались. Но Лепчик? Очень странно.

Конечно, треть денег шла через него, но он все-таки не центровой… Никому не было смысла начинать с Лепчика.

* * *

А дальше еще интереснее: Железяка побеседовал с единственным свидетелем.

Марья Николаевна Промит была строга к фактам и к лейтенанту:

— Это был он. Я не знаю, как вам еще объяснить, но это точно был он. Он еще сказал вот так, с подковыкой, дескать,

пансионат-то горит…

— Марья Николаевна, — любопытствовал Мухин. — А какая машина была?

— Ехала. Больше ничего сказать не могу. Что-то примитивное, типа инвалидки…

— Она что же, так вот делала «пых-пых-пых», — Железяка плохо изобразил двухтактный двигатель.

— Отнюдь, — отвечала вдова. — Работала вполне прилично… Я помню, у мужа была трофейная машина, так вот она тоже так тарахтела…

— А дверей в ней сколько было? — не унимался Железяка. — С каждой стороны по две или по одной? -

— Ах, да не помню я таких пустяков… Я же вашему сотруднику номер сказала! 45–98. Букв, правда, не запомнила.

Информация была забавной. Железяке никто из подчиненных номера не назвал. Мало того, не было его и в шестистраничном протоколе допроса свидетельницы, который Мухин, естественно, просмотрел.

Ну, номер, скорее всего, фальшивый. Но хоть тип машины можно будет определить.

— А машина была отечественная? — не унимался Мухин.

— Ну, естественно. Это же была инвалидка: я помню, как убийца наклонялся к рулю, чтобы затянуться…

— А вы уверены, что это была инвалидная машина?

Женщина взглянула на лейтенанта, как на совершенное чмо:.

— Вы что, думаете, я паралитика от нормального не отличу? — спросила она веско. — Это была инвалидка, номер 45–98, букв не помню. Машина наша. Рухлядь какая-то…

— Извините, но тут шесть человек порешили. Не инвалид же? — попытался внести ясность Мухин.

— Машина была такая. Это все, что я видела. И пусть бы он еще десять человек положил, только бы дышать легче стало. Вы даже представить себе не можете, какие сволочи сейчас пытаются содрать с нас Деньги неизвестно за что.

— Например, за то, что правительство вам дачу подарило? — спросил сообразительный лейтенант.

— Ну, и за это тоже. Вы же власть. Власть! Так оградите! А так… Вот этот молодой человек в машине мне понравился. Такой обходительный, интеллигентный!..

Мухин понимал, что высосал из этого источника все. Надо было ретироваться. Но вдова уже наладилась готовить самовар, правда не настоящий, а электрический, но и этого было более чем достаточно.

— Простите, дела! — со всей возможной чопорностью заметил Железяка и обратил внимание, что, вставая, попытался щелкнуть каблуками.

— Ступайте, поручик, — ответила на это вдова, и Железяка так и не смог понять, оговорилась ли она или пошутила.

Он еще раз при свете фонарей осмотрел место происшествия. Все было странно: один был, очевидно, без оружия. Он порешил всю группу прикрытия. Второй в это время оттягивался на яхте. Третий с пистолетом поджидал незваных гостей. Четвертый уехал на машине. Куда делись остальные? И еще один неплохой вопрос: один ли расправлялся с группой прикрытия? Все-таки три человека, и не мальчики…

И те трупы на Зеленом переулке. Они чьи? Связывать эти дела или нет?

Конечно, надо бы порасспросить соседей, не видел ли кто машины, отечественной, за рулем инвалид…

Бред.

Но поспрашивать надо.

Тут к Железяке подвалил один из прокурорских:

— Ну-с, Владислав Михайлович, что вы об этом думаете? — спрашивая, он протянул руку для пожатия, и Железяка совершенно автоматически пожал ее.

— Пока не знаю, — честно ответил лейтенант. — Не знаю… Что-то они с кем-то не поделили. Самое страшное, если в город чужие придут. Это все годы работы насмарку… Они сами плесень эту подчистят. И тогда надо будет опять всех щипать…

— А машина чья, выяснить удастся? — настаивал прокурорский.

— Ну, если повезет, найдем машину, — не слишком уверенно ответил лейтенант. — Номера проверим, описание… Вот тут в боксе «Додж» стоит. Почему на нем не уехали? И денег на яхте — хоть премию раздавай. Почему деньги не взяли? Сложно все, очень сложно…

— Мы вас очень просим этому расследованию уделить особое внимание. Это вопрос политический…

— Понятное дело, — довольно небрежно отмахнулся Железяка. — У нас других вопросов не бывает.

— Я не шучу, — до противности. серьезно попробовал сказать прокурорский.

— Мне что сказать? — наконец взорвался Железяка. — Спасибо? Или по-другому благодарить? "Может, «всегда готов»?

Галстук вот только не ношу…

— Можете ничего не говорить, — милостиво согласился прокурорский. — Только из моих слов правильные выводы сделайте. Самое главное для нас всех — выяснить, кто тут поработал. Попробуете?

— Мне за это деньги платят, — зло ответил Железяка и направился к останкам догоревшей яхты.

* * *

И тут все было чудно. Лепчика, очевидно, пытали. Но не ужасно. Только так, для острастки. Зато потом убили. Зачем развязали? Почему у него в руке пистолет? Почему незаряженный? На баловство похоже. Развязали, дали оружие схватить, а потом уже пристрелили. Из «Макарова», кстати.

А того, в пансионате, пристрелили из револьвера. И револьвер бросили на видном месте, а там еще патроны были. Не взяли автомат. Не взяли хорошую машину. Не взяли денег. Может, кто из кооператоров озлобился? Профессионалов нанял… Те денег

не берут и оружие у них только свое. А тогда зачем было Лепчика пытать? Профессионалы бы перестреляли всех в пять минут и в тишине-испарились. Да им всех и не надо было. Только Лепчика снять — и все.

Ничего Железяка не понимал в этих убийствах. И слежка. Связана с ними слежка? Надо было хоть одного из тех задержать…

Время близилось к. трем ночи и лейтенант начал несколько мутнеть мозгами. Он устал.

Немного послонявшись еще по берегу и позадавав себе бесцельно все те же вопросы, на которые все равно не мог ответить, он махнул рукой и отправился домой. Спать.

* * *

Ник только что принял ванну и теперь голый с удовольствием плюхнулся в кресло перед телевизором. На экране в это позднее время демонстрировали европейский хит-парад. Ник попробовал найти какую-нибудь другую программу, но на остальных каналах было пусто. Пришлось вернуться к МТВ.

Негры что-то такое пели в речитативе, а Ник, не вслушиваясь, вскрыл банку с пивом и с удовольствием отхлебнул.

Глоток ледяного, только что из холодильника, пива пронесся по пищеводу и весело заплескался в желудке.

Ник полузакрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Но это ему не удалось. Мозг, переутомленный действием, продолжал лихорадочно планировать.

Следующим на очереди должен был быть этот юрист, Зелень. Арсенал не так богат, как хотелось бы, зато есть граната. Скорее всего придется использовать именно ее. Как?

Завтра будет видно, — пытался утихомирить Ник свой беспокойный разум. Но тот не унимался. Пришлось открыть вторую банку пива и постепенно мысли подернулись туманчиком. Тот густел, глаза слипались.

Ник выключил телевизор и перевалил свое тело, которое вдруг стало на удивление тяжелым, в постель.

Мягкие и прохладные простыни обняли его и погрузили в волны сна. Они все накатывали, накатывали, пока, наконец, полностью не затопили его.

Ник спал без сновидений.

* * *

Зелень по образованию был юристом. До того времени, когда его знания понадобились по-настоящему и за вполне приличные вознаграждения, он тянул лямку в хилой юридической консультации, давая бездарные советы на мелочные вопросы. Непосредственно в суде он почти никогда не выступал, поскольку страдал удивительно полноценной и законченной формой косноязычия. Постепенно этот недостаток преобразовался в отличный комплекс, который мог бы порадовать любого психоаналитика и значительно обогатить его. Но институт психоаналитиков к тому моменту еще не сформировался, и Зелени пришлось жить со своим комплексом и злобеть от него по-тихому.

Столкновение с Близнецами произошло довольно случайно. К нему как раз обратилась какая-то старушенция по поводу наследства почившего еще более древнего родственника. Документы были в порядке, оценка наследуемого произведена. В сущности — хлам. Но при этом в описи, присутствовали бронзовый торшер с инкрустацией полудрагоценными камнями, пасхальное яйцо Фаберже, два эскиза Врубеля и картинка Бакста.

По мнению Зелени все это бабульке было совершенно не нужно. О чем он и рассказал вскользь как-то в ресторане в совершенно случайной компании.

По окончании праздника к. нему обратился толстяк, который поинтересовался адресками, утверждая, что собирается кое-что из коллекции прикупить. Зелень помялся, ссылаясь на конфиденциальность, но толстяк (а это был Лепчик) настаивал и соглашался заплатить посреднический процент. И Зелень адресок дал.

Квартирку, конечно, почистили. Старушка, к счастью, не пострадала — ходила за яйцами в магазин, а там очередь была.

Больше всего Зелень расстроился даже не столько из-за факта кражи, хотя проассоциировать с ней толстяка и разговор с ним было не сложно, сколько из-за того, что тот не звонил и про процент не напоминал. Телефончик его в записной книжке Зелени отыскался, но проблемка заключалась в том, что процент из посреднического плавно перешел в «наводческий», и требовать его значило вступать со всей очевидностью в игру, прямо скажем, незаконную. Этого Зелень побаивался и звонить тогда не стал.

Он увлекся реорганизацией собственной юридической консультации. Но в ней был настолько на вторых ролях, что к его прожектам сослуживцы относились снисходительно. Тем более, что из-за косноязычия он ничего толком объяснить не мог. Носился по комнаткам с какими-то бланками, просил что-то такое же невнятное подписать, умолял расширить функции, завести нотариуса,

вести коммерческую деятельность, в учредители пригласить местный банк.

Дальше все развивалось как в кино, то есть «монтажно»: в помещении был затеян грандиозный ремонт: клали паркет, меняли двери, заносили новую мебель, устанавливали компьютеры и факсы… Потом банк неожиданно лопнул и всем своим правлением перекочевал в совет директоров новоявленной юридической фирмы. С населением работать перестали, только нотариус с нечеловеческой скоростью оформлял какие-то бесконечные доверенности. А тут как раз начали летать «фишки» с поставками из-за рубежа, — удивительные сделки, которые оформлялись через некое дочернее ТОО. Зелени удалось добиться лицензии, и у них открылся один из первых пунктов обмена наличной валюты.

Правда, как только появились серьезные деньги, возникли другие проблемы. Приходилось их как-то из этой нестабильной страны вывозить, прятать в Европе. Как правило, практиковались липовые контракты: Зелень заключал с несуществующей фирмой договорчик на поставку чего угодно, в качестве оплаты переводил деньги на свой же счет, но за границей, после чего это самое «что угодно», конечно, не поступало в срок и вообще не поступало, в связи с банкротством, реорганизацией и так далее. Суммы списывались в убытки.

С налоговыми и аудиторскими проверками Зелень начал справляться мастерски. От денег из «черного нала», да еще в настоящей валюте, почти никто не отказывался. В крайнем случае, по причине чрезмерной щепетильности берущего, ему дарились сувениры. Но отчасти это было даже излишне: документы юридической фирмы на первый взгляд были в порядке. Надо было просто не допускать слишком пристального второго взгляда. Проверяющие с пониманием относились к такому ограничению своих функций.

Хуже было с тем толстяком, который в какой-то момент появился у Зелени в кабинете и, неприятно улыбаясь, заметил, что конторка хороша, только охраняется плохо. Да и сам Зелень, как и Сократ, смертен. Поэтому надо делиться.

Этого обдурить было сложнее. Никакие выкладки о том, что контора практически не приносит дохода, мало того, приносит только одни убытки, его не убедили. Как оказалось, он довольно точно осведомлен относительно истинного положения вещей и может с уверенностью назвать реальную цифру дохода. Из которой он попросил половину. И хотел получать ее регулярно. Наличными.

Такие условия означали крах: строго говоря, после этого все садились опять на простенькую зарплату, остальной доход должны были сожрать взятки. Жизнь на глазах линяла и теряла краски. Зелень был в панике.

Однако, прослонявшись уик-энд от стены к стене в своей, уже сейчас шикарной квартире, он нашел решение. Позвонил Лепчику и договорился о встрече с самими Близнецами. Это было не просто, но в конце, концов удалось.

Встреча оказалась для его карьеры эпохальной. Зелени удалось не только уговорить их отказаться от грабежа своей конторы и различных дочерних образований, но и вложить в нее доходы группировки. Работы прибавилось. Бухгалтерия оказывалась теперь четверной. Но выгода была налицо: деньги носились стаями и их все время становилось больше. Контора стала обрастать

недвижимостью: давались кредиты под приватизированные квартиры, по ним шли проценты, Близнецы разбирались с хозяевами, после этого квартиры ремонтировались и продавались. Зелени удалось наложить лапу на торговлю машинами, в том числе — в рассрочку. Дела шли.

Зелень был Близнецами принят и обласкан. На работу он теперь появлялся время от времени. Раскрученный маховик делал деньги сам. Появился досуг: рестораны и загородные прогулки. Сменился, правда, круг знакомых. Все чаще Зелени приходилось общаться с какими-то явными уголовниками, но это было неприятно только поначалу.

Его понесло: отвязанность от всего пленила его, даровав восхитительное чувство абсолютной вседозволенности. Несколько раз он принимал участие в разборках, хотя по статусу вовсе не должен был этого делать. Но ему нравилось. Как это ни странно, но со своей близорукостью и косноязычием он оказался драчуном и, выпив, постоянно нарывался на какие-нибудь неприятности, тем более нагло, что чувствовал у себя за спиной мощную и неразборчивую поддержку организации.

Теперь для престижа его охраняли два лба, которые таскались за ним по городу и пригороду, доводили до дверей квартиры и встречали утром. Штат потаскушек был всегда к его услугам. Уик-энд где-нибудь на побережье Испании стал обыденностью.

* * *

Железяку поднял на. ноги звонок из Управления, прозвучавший в полдень.

— Мухин? — язвительно спросил дежурный. — Ноги в руки и к начальству.

— Я в четыре часа ночи спать лег! — попытался обидеться лейтенант. — Что за гонка?

— Приезжай, не пожалеешь. У нас тут весело.

— Это из-за Лепчика и блатных? Все равно еще пока данные из лаборатории придут…

— Так ты еще не знаешь?

— Чего?

— Зелень в его конторе взорвали. В его собственном шикарном кабинете. Судя по всему — граната «Ф-1». Только что от множественных осколочных ранений он в больнице переселился в мир иной. Нравится? Ну, пару охранников постреляли. Те тоже палили. К счастью, больше не задели никого. Боец скрылся.

Железяка сел на кровати. Занятная неделька получалась. За Близнецов взялись Все-таки всерьез.

— Как дело было?

— Приезжай, расскажу. И побыстрей. Полковник копытом бьет. Ему не нравится, когда в городе людей пачками мочат. Да еще на центральной улице…

Железяка понял, что поспать больше не удастся. Конечно, по уму надо было мчать в Управление, однако приезжать туда без

какой-то информации и без собственных версий было глупо: только нарвешься на скандал. Но на него и так нарвешься. Лучше было к нему подготовиться.

Поэтому, наскоро перекусив, направился он не в Управление, а к офису Зелени.

Перед зданием еще толпились зеваки. Пожарные прохаживались около уже потушенного, но продолжающего дымить остова «Запорожца».

Первым делом лейтенант направился именно к нему. Это действительно была инвалидная модель, что настораживало: профессиональные убийцы предпочитают машины покруче. Но и в дилетантизме исполнителей обвинить было сложно. За копотью номеров было не различить, но лейтенант и так уже знал, что они соответствуют тем, которые запомнила вчера вдова.

Он присел на корточки рядом с криминалистом, который ковырялся пинцетом во внутренностях салона и выуживал оттуда гильзы.

— Ну, что тут у нас? — спросил Мухин.

— А, это ты, — узнал его криминалист. — Да вот, вчера до утра твоими мертвяками занимались, только домой пришел, спать лег, и уже на новенького.

— Да, ребята, наверное, в две смены пашут, — согласился лейтенант. — Густо идут. Если такими темпами и дальше будут действовать, то от Близнецов к выходным вообще ничего не останется.

— Ну, я бы их на твоем месте под охрану не брал…

— Чего за гильзочки?

— «Узи». Он в машине один был. Судя по всему ехал и назад бил, сквозь заднее стекло. А те в него от дверей лупили. Из пистолетов. И вот что примечательно, он их снял, а они его — нет. Машину, правда, подожгли.

— А дальше?

— А как обычно. Вылез с сумочкой и уехал на автобусе.

— Да ты что?

— Точно. Сел на остановке в автобус и уехал.

— А остальные где были? Поддержка там, еще какие-нибудь машины?

— Ну, машин тут много. Но больше никто никого не видел. ' _

— Круто, — удивился лейтенант. — Но не один же он был.

— Не знаю. Видели одного. В джинсиках, в курточке. Молодой.

— А наверху там что?

— Я там и не был. Там Павлик служит.

— Пальчики будут? — напоследок спросил Железяка.

— Вряд ли. Обгорело тут все. Ну, посмотрим…

— Ладно, трудись. Пойду наверх схожу.

— Давай…

Железяка протиснулся сквозь толпу зевак и вошел в подъезд. На втором этаже еще пахло дымом. Сотрудники разбежались. Милиции удалось по приезде задержать только двух невзрачных девчушек, которые вообще ничего не знали и Зелень видели только в коридоре.

От взрыва пострадал только кабинет. Там и орудовал следственный отдел. Лейтенант осмотрелся.

Окно взрывом вышибло, полки побило. На плоскости стола зияли ссадины от осколков. Рядом с перевернутым креслом был мелом обведен силуэт ныне покойного финансового бандита. На ручках кресла болтались обрывки скотча.

— Как дело было? — спросил Мухин у сержанта, составляющего протокол осмотра места происшествия.

— А хрен его знает. Ну, Зелень, прикрутили скотчем к креслу, залепили рот. Потом перед ним на стол гранату положили. Через несколько секунд она взорвалась.

— Сколько их было?

— Тут был один. Он проник через окно: там лестница пожарная. Судя по всему, пришел с крыши. И ушел тоже

через окно, но уже вниз. Когда рвануло, он уже на земле был. Правда, тут его охранники попытались взять. Взрыв их отвлек, а он в машину и по газам. Машина, кстати, с работающим двигателем стояла, так что времени он не потерял ни секунды. Эти идиоты давай палить и машину ему подожгли… Там, внизу стоит, видел?

— Видел.

— Ну, я думаю, он бы просто уехал, а так пришлось этих бандюг положить. Стрелял из автомата израильского производства. Как он там называется?

— «Узи», — подсказал лейтенант.

— Ага. Срезал их. Оба прямиком в морг. Зелень-то еще покочевряжился малость, но тоже долго не протянул.

— Ну?

— Что «ну?» Вылез из машины и ушел. Говорят, кто-то видел, как на автобусе уехал.

— Вот так все взорвал, по лестнице спустился, двоих стрелков уложил, сел в автобус и уехал?

— Вот так, — развел руками сержант.

— А у этого что? Какие-нибудь письма с угрозами?

— Пока ничего не нашли? Только на фига эти письма писать? С того момента, как Лепчика почистили, Зелень и так в штаны наложил. Его тут человек пятнадцать охраняли. Только все в приемной сидели и никого к нему не пускали. Идиоты.

— Это правда, умом не блещут… А что же Зелень на помощь не позвал?

— Вот поймаешь убийцу, спросишь. А вообще-то дверь была изнутри заперта. Может, и звал, да дверь крепка больно. Мы и то намучились, пока взломали.

— Не нравится мне все это.

— Чего ж хорошего, — просто согласился сержант. — Это кто-то Близнецовскую территорию к рукам прибирает. Испортят тебе, лейтенант, всю статистику. Сейчас такой шмон пойдет, что только держись…

— Держусь, — кивнул лейтенант. — Гадство какое! А машина чья, выяснили?

— Да краденая. Хозяин инвалид, несколько дней как в санатории для бывших афганцев…

. — Объясни мне, на хрена профессионалу машину красть? — как бы к сержанту, а на самом деле к себе обратился с вопросом Мухин. — Да еще такую рухлядь, как «Запорожец»? И если уж засветил ее раз, зачем на второй день ею же пользоваться? Ведь его в машине этой вчера видели?

— Нескладушки, — кивнул сержант. — Хотя я бы владельца машины на всякий случай поспрашивал…

Железяка зло пнул ногой подвернувшийся стул и вышел из комнаты. Надо было двигаться в Управление. Но он решил хоть по одной ниточке пробежаться и махнул по адресу инвалида-афганца. Мало ли, что его дома нету? Вдруг он правда машину дал кому-то? Может, и ключи от квартиры?

* * *

Времени у Ника было совсем мало. И ситуация стала выскальзывать из-под контроля. Драматизировать события не следовало: совсем чисто работать не дано никому. Какие-то следы он обязан был оставлять. Конечно, по уму за ним должна следовать бригада «чистильщиков», тех, кто все и всяческие следы уничтожает. И свидетелей заодно. За собой чистить — только еще раз следить. Да и предохраняться особенно Ник не хотел, не чувствовал в этом большой необходимости. Никак не верилось, что кто-то может поспеть за таким ритмом, который он сам себе навязал просто для того, чтобы не опоздать на самолет.

Другое дело, что сейчас он по собственной оплошности подставлял Пашку. Ну, алиби у того крепкое, ничего серьезного произойти не может. Да и не даст он никогда никаких показаний, так что если за себя Ник был совершенно спокоен, то совесть все-таки глодала: машину ему загубил, неприятности обеспечил.

С машиной было совсем глупо. Экономя время, Ник припарковал ее напротив дома и, конечно, попался. Надо было хотя бы за углом, а еще того лучше по другую сторону проходного подъезда: через подъезд и отсечь преследующие машины, если такие будут, а потом самому в машину и отсечь пеших.

Схалтурил. Но, с другой стороны, нормальная машина не загорается, когда в нее из пистолета палят. В Пашкиной же где-то бензин сифонил, пока стояла с разогретым двигателем в холостом ходу пары скапливались. Конечно, одна искра и привет. Хорошо, что не взорвалась. Сколько такая машина стоить может? Только не возьмет Пашка денег.

И из квартиры приходилось уходить. И тоже очень, быстро. Осложнялась игра. Горячо становилось. Правда ленточка финишная уже видна была: спринт так спринт.

Ник вымыл в пашкиной ванной руки и лицо, быстро собрал сумку, в которую убрал носильные вещи и оружие. Теперь его было совсем не так много: все тот же «Макаров» и «узи». Две обоймы к одному и полтора магазина к другому. Ник походя пожалел, что не прихватил «Калашникова», но быстро отогнал эту мысль. Все равно до «Калашникова», дело могло дойти только в том случае, если ему уже полная хана.

Просто смысл его войны сводился к тому, чтобы в прямой бой не вступать. В нем он точно мишень. Надо было хитрить и исхитряться, а «Калашников» — оружие хорошее, но глуповатое, к хитростям отношения не имеющее. Бог с ним совсем.

Он огляделся. Все в порядке. Теперь надо срочно искать телефон, чтобы предупредить Пашку, но и это отчасти опасно: когда к нему нагрянут следователи с вопросами, он и так поймет, что к чему. А о звонке неминуемо станет известно, лишние вопросы…

Ник решил не звонить.

Из квартиры надо было ретироваться быстро. Но дальше спешить не следовало.

Ник вышел во двор, поглядел на пашкины окна и заодно изучил дом напротив. Были в нем два окна на втором этаже весьма подходящие. Решив больше не халтурить и все-таки хвостики отслеживать, Ник обошел этот дом и вошел в подъезд.

* * *

Краснов по голосу узнал, что к аппарату подошел Косой. Они никогда еще не встречались, но по телефону два раза разговаривали. Обычно Краснов контактировал с Лепчиком. В крайнем случае мог связаться с Зеленью. Но уже ни того, ни другого не было. Брезжила нахальная идея вовсе завязать с Близнецами: те представлялись сейчас совершенно бессильными, но не настолько, чтобы самому наглеть и нарываться. Поэтому, когда Краснову позвонил Младший и потребовал дать информацию, он отказать не решился. Младший велел связываться через Косого, что было плохим признаком: Косой центровым не был. И кто у Близнецов остался из центровых, Краснов не знал. Если больше никого, то им уже и так хана.

— Привет, — сказал Краснов в трубку. — Узнал меня?

— Узнал, — ответил Косой. — Слушай, что происходит, а? Хоть приблизительно известно, кто?

— Ничего неизвестно. Кому вы там дорогу перебежали? Точно знаю, что это не наши. Они и так на себе волосы дерут: что ни день, то новая порция.

— Значит, не ваши? — с сомнением спросил Косой. — А то как-то гладко все у них получается… Может, Железяка одичал? Знаешь, он нервный такой, с него станется…

— Нет, это точно не он. Да и не сумел бы один, а в паре он не любит.

— А контрразведка? Ты не знаешь, Близнецы оружием не баловались?

— Совсем охренел! — взорвался Краснов. — Обосрался со страху? Меня вообще не колышит, чем вы там занимаетесь…

— Это пока… — резонно уточнил Косой.

— Короче. Передашь Младшему, что смогли только машину опознать. Пиши имя и адрес…

* * *

Ник позвонил в дверь.

— Кто там? — спросил детский голос.

— Я из милиции, — довольно неуклюже начал врать Ник. — Открой, пожалуйста, мне надо из ваших окошек посмотреть.

— А мне мама не разрешает, — неуверенно ответил голосок.

— А что же, из взрослых дома нет никого?

«Может, оно и к лучшему. Сейчас пристанут с документами…»

— Никого. А вы что, в окошко смотреть будете?

— На дом, что напротив стоит. Может быть, там готовится преступление…

Ник, честно говоря, побаивался, не испугает ли он этим ребенка, но решил, что немного лишнего драматизма не помешает.

— А из другого окошка вы не можете посмотреть? — с сомнением спросил ребенок.

— Могу, — честно признался Ник. — Но из вашего видно гораздо лучше.

— Тогда заходите…

Забряцал замок и дверь неуверенно отворилась. На пороге стояла девочка лет семи и настороженно смотрела на Ника, Он улыбнулся ей и, заходя, стараясь избегать резких движений, чтобы не напугать ребенка, спросил:

— У вас ботинки принято снимать?

Девочка поглядела на ноги Ника в щегольских замшевых ботинках.

— Можно не снимать. Проходите.

Ник подошел к окну на кухне, которое выбрал потому что оно было заставлено помидорной рассадой, и присел на табуретку. В доме напротив все было спокойно. Окна оказались как на ладони.

— Может, вам чая сделать? — спросила девочка.

— Сделай, будь добра, — согласился Ник. — А когда твои родители придут?

— Не знаю. Папа поздно. А мама к портнихе уехала. Она себе на лето блузочку шьет.

— Хорошо как! — умилися Ник. — А ты в школу ходишь?

— Конечно, — девочка вдруг вопросительно поглядела на Ника. — А у вас пистолет есть?

— Есть, — честно ответил Ник, по-прежнему глядя в окно.

— А покажите, — глаза ребенка даже чуть округлились от предвкушения..

Ник не смог ей отказать. Он достал «Макарова», вынул обойму, передернул затвор, на лету поймал выскочивший оттуда патрон, и протянул пистолет девочке. Она взяла его в ручку и неуклюже стала рассматривать. Пистолет висел в тонких пальцах, понуро уставившись стволом вниз.

— Тяжелый, — восхищенно заметила девочка.

— Еще какой, — согласился Ник. Он взял у нее пистолет, зарядил и сунул обратно в карман.

Тут к пашкиному подъезду подрулили грязноватые «Жигули».

* * *

Ник напряглся. Эти на милицию похожи не были. Они по-волчьи пошарили вокруг подъезда, проникли в квартиру, видимо взломав хлипкий замок, но ничего искать не стали.

Обойдя комнаты, вывались гурьбой, загрузились в автомобиль и отчалили.

Дело оборачивалось серьезней, чем ему представлялось. Конечно, он понимал, что искать его будет не только милиция. Милиция как раз его станет искать в последнюю очередь. Но вот эти волчары осложняли ситуацию.

Ну, милиция, ладно. По номеру машины этот адрес вычислить не сложно, но вот эти? Кто-то сообщил. Из ментов же. Никак Ник не мог предполагать, что две эти организации выступят против него единым фронтом. Факт, однако, был налицо.

Если им известно все то, что знают органы, значит они сейчас махнули в санаторий. И тогда Пашку надо предупредить непременно. Эти цацкаться и права читать не станут.

— Девочка, а у тебя телефон есть? — спросил Ник.

— Есть.

— А шнур сюда дотянется?

— Дотянется. Мама всегда отсюда разговаривает.

— Принеси, золотце, будь добра…

Девочка принесла аппарат, и Ник, продолжая смотреть в окно, стал набирать номер пансионата. Он помнил его наизусть, как помнил наизусть все, связанное с этим делом. Он обращал внимание на такую свою особенность. Так и раньше бывало. А стоит делу закончиться, как всю эту информацию выметет из головы начисто.

Так долго не подходили, но Ник упрямо ждал. Наконец, спустя несколько минут трубку сняли:

— Вам кого? — дребезжа спросил противный, женский голос.

Ник сразу понял, что ничего не добьется. Он такие голоса помнил еще с детского дома и знал, что против них он бессилен. Обладательница такого тембра скорее. умрет, нежели сделает то, что от нее попросят.

Но попытаться следовало.

— Вас беспокоят из Федерального Бюро Расследований… — уже сказав, Ник обнаружил, что воспользовался калькой с английского. Но он не знал, как сейчас тут что называется и ФБР не показалось ему диким. — У вас на излечении находится Семенов Павел Константинович,

— Кто? — переспросил голос.

— Семенов Павел Константинович, — про себя Ник отметил, что Пашка никогда себя полным именем при нем не называл И он просто раз глянул на техпаспорт машины, и вот, оказывается, и это помнил. — Срочно позовите его к телефону.

— Еще чего! — возмутился голос. — У нас сейчас тихий час.

— Это очень срочно. Немедленно найдите его и позовите, к телефону.

— Не положено у нас больных к телефону звать! Это вообще служебный телефон.

— Я и звоню по служебной необходимости. По личному указанию генерального прокурора, — Ник уже просто не знал, что еще придумать, но тут и генеральный прокурор не помог, женщина была тверда:

— Хоть по указанию Президента! — взвизгнула она.

— С кем я разговариваю? — попробовал зайти с другого бока Ник, но тут как раз и совершил ошибку.

— Ни с кем! — в последний раз пискнула женщина и бросила трубку.

Без особой надежды на успех Ник опять набрал номер, но теперь с той стороны бесновались короткие гудки. И только короткие гудки.

Ник все продолжал и продолжал обреченно набирать номер и тут увидел, как к пашкиному подъезду подрулила патрульная машина.

Из нее выгрузились полноватый лейтенант в милицейской форме, видимо, участковый и поджарого вида мрачноватый человек в гражданке.

Все было понятно и можно было уходить.

— Спасибо, девочка, — сказал Ник, вставая. — Видишь, вон милиция приехала. Значит, все в порядке.

— А вы что же, чаю так и не попьете? — удивилась маленькая хозяйка.

— Нет, спасибо. Мне надо идти…

Поднимаясь, Ник опять глянул в окно и увидел, что тот, поджарый, стоит на ступенях подъезда и внимательно рассматривает то окно, из которого Ник вел наблюдение. Ему даже показалось, что они встретились глазами, но только показалось, потому что поджарый тут повернулся и зашел в подъезд.

* * *

— Отметьте, — сказал Мухин. — Дверь в квартиру гражданина Семенова взломана. Понятых пока позовите…

Участковый, отдуваясь и оттягивая пальцем тугой воротничок на рубашке, пошел за понятыми, а Железяка зашел в квартиру.

Тут было грязновато, и нежило. Первым делом, лейтенант прошел на кухню и попробовал рукой чайник. Тот был холодным. Потом он внимательно осмотрел посуду. Уже несколько дней не пользовались, это было ясно.

Если убийца или убийцы квартирой пользовались, то очевидно, что столовались где-то в другом месте.

Диваном, судя по пыли, тоже не пользовались. По крайней мере для спанья. Значит, они и жили не тут. Ничто не подсказывало, что они вообще тут были. Только взломанная дверь… Но ту взломали только что. Кто?

Скорее всего кто-то из близнецовской организации. Что-то им подозрительно все быстро становится известно. Значит, они скорее всего сейчас на пути в санаторий, куда и Мухин собирался. Надо было поспешить.

В квартире ничего не тронули. Те, кто ее взломал, просто искали тут людей, то есть делали то же, что и Мухин.

Только опережали его.

Больше смотреть было нечего. Ясно, что ничего тут найти нельзя, но напоследок лейтенант обследовал туалет, где не нашел ничего интересного, только мусорное ведро, которое тоже оказалось девственно чистым. Рядом с ним стояла пустая литровая бутылка из-под джина, а в шкафчике — трехлитровая бадья, в которой еще плескался самогон.

Бутылка из-под джина была интересной, поскольку в общий стиль квартиры не вписывалась. Надо с нее пальчики снять…

Осталось заглянуть в ванную. На первый взгляд ничего в ней не было странного. Даже кран не тек.

А на раковине, однако, красовались свежие капли. И одно из полотенец было влажным. Ванная комната была еще теплой. И это не следы тех, кто дверь взламывал. Это была теплота убийц, за которыми Железяка шел.

Он вышел из квартиры и спустился к машине. Рация в ней, слава Богу, работала. Железяка вызвал дежурную часть.

— Мухин! — еще веселее, чем утром отозвался дежурный. — А тебя тут до рядового уже разжаловали и Уставы изучают, можно ли еще ниже… Ты где шарахаешься?

— Дело я расследую, — не отреагировал на грустную шутку Мухин. — Значит так, срочно и как можно быстрей пошли машину с оперативниками в пансионат для афганцев. Пусть доставят на допрос гражданина Семенова Павла. Оперативники пусть не расслабляются и ждут неприятностей.

— А что, крут этот Семенов?

— Боюсь, что не обходителен. И кроме того, его, судя по всему, еще люди Близнецов ищут. Так что пооперативней там распорядись, ладно?

— Сделаем. Что еще? «

— Еще сюда, на Челюскинцев, человека надо направить, чтобы вел за квартирой этого самого Семенова пристальное наблюдение.

— Хорошо. Полковника тебе к телефону не позвать? А то он придет, уж больно с тобой побеседовать хочет.

— Нет. Я сейчас в следственный изолятор и сразу в управление… Пока.

— Удачи тебе, Мухин. Я так понимаю, что в следственный изолятор ты сдаваться?

— Пошел ты!..

Лучше всего подъезд просматривался из дома напротив. И, сам не зная почему, Мухин решил сходить в удобную квартирку, договориться, что их сотрудник посидит у окна, понаблюдает…

* * *

— Кто там? — спросил девичий голосок.

— Это из милиции. А из взрослых нет никого?.. Мухин предполагал, что придется вести длительные

переговоры Под дверью, но ребенок неожиданно охотно дверь раскрыл, но, увидев Мухина, растерялся:. — Ой! А вы тоже в окошко глядеть станете?

* * *

Блатные подкатили к пансионату, оставили водилу в машине и втроем направились сквозь ворота к зданию.

Местечко было красивое. Раньше тут был дом отдыха партаппарата и новая власть в пароксизме благотворительности отдала его инвалидам-афганцам. Теперь, конечно, чуть справившись у кормила, переживала, но назад взять было не слишком удобно. Приходилось строить личные дачи по соседству.

Парк, хоть и отдавал казенщиной, был чистенький. Дорожки посыпаны песком. Имели место клумбы с цветами. Чуть в низинке уместилась летняя эстрада, около нее кучковался народ в больничных халатах. Представления, правда, не было, но из металлических «колокольчиков» неслась довольно приятная музыка.

Внизу, за оградой, струилась речка и на излучине красовался ухоженый пляж.

Блатные мрачно шли по дорожке, целясь на здание пансионата и поглядывали по сторонам. Их не успокаивала мирная атмосфера места.

Путь их вел через спортплощадку. Там «качались» инвалиды. Зрелище было довольно странное. Калеки, кто без руки, кто без ноги, кто вообще практически без ничего, подтягивались на специальных низеньких турниках, качали гири… Вдалеке безногие перекидывались. в баскетбол.

Зрелище это блатных, однако, не заинтересовало, Они. прошли дальше и в одной из аллей их окликнул инвалид, что развалился на лавочке, привольно выставив перед собой единственную ногу:

— Эй, братаны, огонька не будет?

Один из блатных притормозил и протянул к сигарете инвалида огонек зажигалки. Тот прикурил, удоволетво-ренно выпустил дым из ноздрей и кивнул, благодаря.

— Слышь, браток, — обратился к нему блатной. — А ты Пашку Семенова не знаешь?

— А, вы к Пашке… В солярии он.

— Где это? — огляделся блатной.

— Да вон, на крыше. Солнышко он любит, вот и сидит там часами… В главный вход заходите, по коридору до конца и по лестнице на крышу…

Блатные как-то одновременно кивнули и, прибавив шагу, направились в указанном направлении. Они не слишком спешили, но поднимались довольно резво.

Перед выходом на крышу, один из них приостановился:

— Слышь, Косой, а если у него пушка?

— Пасть заткни, — зло зашипел Косой. — У меня тоже пушка, так что неизвестно, кого тебе больше бояться надо.

— Да ладно, чего ты…

Им повезло. На плоской, огороженой невысоким металлическим заборчиком крыше, Паша дремал в своей коляске в полном одиночестве, подставив насупленное, но умиротворенное лицо вечернему солнцу.

Блатные обступили его со всех сторон и один из них звонко свистнул. Глаза Паши моментально распахнулись и сна в них не было. Он не вздрогнул, не дернулся. Только раскрыл глаза и пристально уставился на пришельцев.

— Семенов ты? — спросил один из них.

— Ну, — все так же неподвижно сидя в инвалидном кресле ответил Паша.

— Ну-ка, обрубок, вспоминай быстренько, кому ты свой вонючий «запорожец» давал?

Паша продолжал молча на них глядеть. Это были не менты, что понять не составляло труда. Машину, значит, застукали. Но если Ника все еще ищут, значит, он не попался. А Ника вот так искать будут, только в том случае, если дела у него хорошо идут.

При этой мысли Паша не удержался и блаженно расплылся в улыбке.

— Ты чего лыбишься, жопа на колесиках? — удивился один из блатных. — Ща пасть порву, будешь у меня так лыбиться…

И он неосторожно приблизился к Паше с прозрачным намерением влепить ему по зубам.

От безногого калеки прыти было ждать странно, особенно при таком численном превосходстве. Но Паше удалось прыть продемонстрировать. Совершенно незаметным и легким движением поставил он левой рукой блок, отчего кулак блатного просвистел у него рядом с ухом, а сам он начал на Пашу падать. И в тот, момент, когда удивленная рожа нападающего приблизилась на нужное расстояние, Паша правым гиреобразным кулаком влепил ему со всей возможной мощью и даже крякнул при этом от удовольствия, поскольку ощутил, как кулак погружается в ненавистное лицо, вдавливая внутрь зубы и хрустя носом.

От этого удара блатной отлетел и безжизненной куклой рухнул на крышу, а Паша вместе с коляской отъехал метра на два, не переставая улыбаться:

— Значит, добрался он до вас… Зашевелились, вши лобковые…

— Ну, теперь тебе точно конец, — зашипел Косой, вытаскивая пистолет. — Жаль, что ты бегать не умеешь, ну так мы тебя катнем…

— А! — как бы догадался Паша. — Ты меня пугать вздумал? Ну, пугни, пугни… Стрельни, А потом попробуй отсюда ноги унести. — Это в городе стрелять в удовольствие, там никто не знает, то ли хлопушка, то ли «Макаров». А тут тебя вычислят быстро, даром что калеки…

Сообразив, что Паша говорит правду, Косой с сомнением спрятал пистолет обратно в карман и, как бы что-то решив для себя, подошел к ограде и снял одну из решеток.

— Ну-ка, катни его, — велел он второму блатному. Тот опасливо обошел Пашу сзади и сильно толкнул ногой. Коляска заскользила к распахнутому проему вниз, но в последний момент Косой ее остановил:

— Ну, чего, обрубок? Полюбуемся на мир с высоты? Летать любишь?

— Можно и полетать, — спокойно ответил Паша, понимая, что сейчас он беспомощен и никого из врагов ему не достать.

— Полетаешь еще, дай срок, — Косой снова сильно пихнул коляску и та отъехала на середину крыши. — Ну, козел, вспоминай, кому ключи от машины оставлял?

— А я и не забывал, — чуть печально ответил Паша, глядя не столько на блатных, сколько на пейзаж. — Только вам, подонкам, этого знать не обязательно. Он к вам сам придет. И представится…

— Искать его где, отвечай! — истерично сорвался Косой и сделал блатному знак, чтобы тот снова катнул Пашу к краю, где опять перехватил его. — Ты что думаешь, мы тебя тут по крыше покатать приехали? Быстрей давай, колись, а то времени у тебя ни черта уже не осталось!

— А многих он уже положил? — с интересом спросил Паша и в глазах eгo неожиданно заблестели веселые, но чуть маниакальные искорки. — Поглядеть, как у вас от страха яйца сводит, близехонько он подошел. Недолго вам и ждать его… Чего зря время терять? Я же говорю, он вас сам найдет…

— Ах ты, сука! — Косой изловчился и врезал-таки Паше, разбив в кровь рот.

Пашу, однако, этим ничуть не огорчил. Он безразлично выплюнул выбитый зуб и даже не проводил его прощальным взглядом. Наоборот, казалось, что с разбитыми губами он сделался еще веселей. И еще безумней.

Косой попытался было еще раз катнуть его на середину крыши, но Паша тут извернулся упруго и, цепко ухватив того за горло, вдруг завалил на себя. Продолжая держать, подтянулся к самому краю:

— Чего задергался, падла? — Паша смеялся, легко удерживая Косого одной рукой. Тот сначала попытался выдираться, но зависнув на четырехэтажной высоте замер. — Не нравится? Нет, ты глянь вниз! Неужели тебе не нравится?

— Отпусти! — заверещал второй блатной, не зная как подступиться к Паше. — Отпусти его, сука! Мы уйдем, уйдем! Клянусь мамой!

— Нету у тебя мамы, сучий потрох, — хохотал Паша. — А отсюда ты один уйдешь, а этот уж мой…

Тут Косой попытался извернуться и сунулся было рукой за пистолетом, но Паша движение это уловил:

— Никогда вам нас не взять, — закричал он. — Мы сильные! Ну, сдыхай, сволочь, полетели!..

И он отпустил руку, которой держался за поручень.

Коляска медленно стала наклоняться, Косой взвыл, но деваться было некуда. С велосипедным дрызганьем оба полетели вниз.

Второй блатной попятился, облизывая пересохшие губы, и помчал по лестнице, шарахаясь от калек. Он даже не взглянул на два тела, что распростерлись в луже крови перед корпусом. Как сумасшедший пронесся он по аллеям и вскочил в машину:

— Погнали отсюда, Костик.

— А где?..

— Погнали, говорю! — истерично завизжал блатной. — Пока нас не раздавили тут…

Машина круто вырулила со стоянки и ходко пошла в сторону города. Приблизительно через километр им навстречу прошел патрульный милицейский «УАЗ».

Старший по группе обратил внимание на «жигуленка», но притормаживать не стал. Просто связался по рации с постом ГАИ по развязке:

— В вашу сторону мчат «Жигули». Грязные. В салоне двое. Задержать. Я сам на обратном пути приторможу, разберусь…

* * *

Меланхоличный майор в следственном изоляторе пил чай, когда Железяка зашел к нему.

— А, — узнал его майор. — Славик! Привет. Как поживаешь?

— Хреново, — честно ответил Мухин. — Ты чего, не слышал? Арестовывать некого.

— А! Ну как же, слышал. Так чего ты кручинишься? Чаю хочешь?

— Налей. С утра не ел ничего….

— Может, баланды тебе попросить? — без всякой подковыки просто спросил майор.

— Вот спасибо-то!.. — обиделся Мухин. — А отоспаться в камере не предложишь? Годика два…

На этот раз обиделся майор. Он как-то надулся, потому что по всему видно было: Мухин его заведением не восхищен.

— Зря ты так, Славик. Между прочим баланду у нас настоящие повара готовят. Не из забегаловок каких-нибудь, а из хороших ресторанов. И если им продукты хорошие дать… Чего ты улыбаешься? Я давал, пробовал. Пальчики оближешь. Да и из того барахла, что я на складе получаю, готовят не халтуря, потому как в зону страсть не хотят. И кушают мои зеки не помои, а заведомо получше, чем ты, в столовке своей загаженной…

— Ладно, — не столько соглашаясь, сколько из уважения к патриотическим чувствам майора ответил Мухин. — Давай своей баланды. Проверим.

— Нет, подожди. И по поводу отоспаться. Вот если у меня кто из вертухаев с женой там повздорит или еще что, куда думаешь идут?

— Да ясно уж, в тюрьму…

— В нее, родимую, — довольно подтвердил майор. — Здесь же тишина, покой… Душ есть. И лучше чем тут, тебе нигде не отоспаться. А воспитательные цели? Тут, по секрету тебе скажу, начальник твой, сам полковник сынишку приводил. Шустрый такой мальчуган, лет пятнадцати. Уж не знаю, что он там натворил но папа его по дружбе на трое суток в одиночку. Лично попросил, чтоб в соответствии с Уставом. Ну, бить его, конечно, не били, но через трое, суток вышел он — что твой поэт. Светился весь… Тюрьма вещь страшная, но иногда очень помогает.

— Собственного сына? — не поверил Мухин.

— Ну. А это знаешь, как прививка. Конечно, если больше трех дней, неделю там, месяц, привыкает человек, жить начинает. А вот три дня — в самый раз. Да суток хватит. Вот приведут, разденут, обыщут… Вежливо, без битья. Стенки, решетки. Часов нельзя, спичек нельзя, бумаги нельзя, карандаша нельзя… Ну, шнурки-там, ремень, само собой… Впечатляет. Я бы многих малолеток вот так сажал. Пока ничего тяжкого не совершили… Так согласился на баланду?

— Давай, давай… Хоть съем чего. А то сейчас как выйду от тебя на свободу с чистой совестью, и такая мне круговерть предстоит, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Майор позвонил по, местному телефону, распорядился, чтобы ему баланду на проверку прислали, при том Мухину заговорщицки подмигнув:

— Это у меня шифр такой. Сейчас принесут — закачаешься… Так что, говорят Близнецов стирают?

— Ну. Зелень уже кончили. Лепчика. Блатных с десяток…

— С десяток!.. — с уважением протянул майор. — А кто ж у него там остался? Ты-то последнее время его тоже щипал. Человек шесть-то от тебя сидят тут. А иные уж далече.

— Не сказать, чтобы они вдвоем остались. При тотальной мобилизации под ружье они еще с полсотни поставить могут. Но это уж будет совсем шпана. А так, из основных, еще с дюжину будет…

— Так чего ты расстраиваешься? — удивился майор. Тут принесли металлические судки. Предложен был

мутноватый кисель, на первое — что-то напоминающее солянку и, что удивило Мухина, вполне наваристую, а поверху плавал кружок лимона. На горячее картофельное пюре с масляной слезой и парой биточков, сбрызнутых кетчупом. Хлеб был горячим, а пайка масла — холодной.

— Ты ешь, ешь, — по-отечески засуетился майор.

Мухин попробовал и признал, что еда вкусная. И действительно не в пример лучше столовской, от вида которой его сразу воротило.

Он с удовольствием принялся наворачивать обед, а майор тем временем закурил и, отклонясь на спинку казенного стула, принялся разглагольствовать:

— Не понимаю я тебя, Славик. Ну, обидно, конечно. Ты этих Близнецов года полтора пас?

— Около того…

— Да. Обидно. Ты, небось, думал, что вот, еще месяца три и всю шарагу метлой, с корнями… И территорию эту чистой держать, под собой. Пропалывать там, припугивать… Чтоб, значит, ни Челюсть, ни Никольские на эту территорию не сунулись. Я так говорю?

— Ну, — неуверенно ответил Мухин. — В общих чертах, так. Никольским тоже недолго осталось.

— Понятно. Славик, у тебя дача есть?

— Вот только дачи мне не хватает!

— Понятно. А у меня есть. И поэтому я знаю, что такое огород. Дурачок ты, Славик. Ни черта у тебя не выйдет. Я же, когда сорняк рву, санкции прокурора не требую. А тебе без нее полная труба. Прокурорские же, работа у них такая, правовое государство строят, каждый твой сорнячок изучать будут, рассматривать. Сорняк ли? Вроде листики какие-то не такие… Может, редиска? И пока то, да се, сорнячок твой побеги даст, раскинется…

— А ты что предлагаешь, мне тоже в ковбои уйти? Мочить всех, кто не там дорогу перешел?

— Ты маленький еще, не знаешь, но так тоже нельзя. Я о другом. Ты там снаружи вовсе не за тем, чтобы вовсе преступности не было. Тем более, что от тебя это и не зависит. Ты там только для того, чтобы они не зарывались, не наглели. И вот когда кто-то твоих подопечных так славно и споро по стенкам размазывает… Ведь за два дня?

— За два.

— Вот. То чего ты переживаешь, дергаешься?

— Так ведь не Зорро же, не Робин Гуд! — возмутился Мухин. — Это же они в городе перераздел готовят! Новые-то поголодней прежних встанут, вообще житья никому не дадут. А под новеньких копать, да когда они всех так запугают, еще год уйдет…

— А на тебя, Славик, не думают?

— Думают, наверное, — с сомнением пожал плечами Мухин.

— А и пусть думают. Ты только береги себя и не переживай. Знаешь, на работе шибко переживать вредно. А чего ты к нам-то пожаловал? Поесть?

— Спасибо, — Мухин как раз разделался с биточками, но кисель пить не стал. — Вкусно живете!

— Ну, зэки-то попроще кушают…

— Я надеюсь… Мне с Чеченом поговорить надо. Очень мне интересно, кто же это Близнецов вот так среди бела дня раздевает. Не может быть, чтобы без причин. А Чечена тому с неделю повязали, должен быть в курсе. Он же центровым у Близнецов был.

— Сходи, — милостиво согласился майор. — Только он не скажет ничего. Поверь моему опыту, Чечен — конченый. Он как в лагерь попадет, побежит. Убьют его, я думаю. Но он в это не верит. Он себя уже в авторитеты записал, а для авторитета глуп он. И смазлив слишком. Но ты сходи, сходи, не слушай меня. Авось получится. Только пистолетик все-таки у меня оставь…

— На, — развеселился Мухин, доставая пистолет. — Но я его стрелять и не собирался.

— Да это просто порядок такой, — окинул Мухина цепким взглядом майор. — Второй-то тоже доставай…

Мухин, удивляясь, как майор смог углядеть на нем вторую кобуру, все так же улыбаясь, вынул и отдал ему и второй пистолет.

— Знаешь, как бывает? — провожая его, без интонаций говорил майор. — Оружие глупит. Ты его вынешь по запарке, припугнуть, а он возьмет, да и отнимет. Чечен мужик крепкий. В заложники тебя же, требования какие-нибудь дурацкие… Зачем? Вот, вертухаи же тоже без оружия ходят. На тот же случай… Уставы хоть в чтении и скучны, но, знаешь, тоже на опыте все.

Они прошли по мрачному коридору и остановились у двери. Майор подозвал надзирателя:

— Отпирай. Да далеко не уходи, — Мухин обидчиво вздернулся. — Но и не подслушивай! — Назидательно закончил майор и, кивнул Мухину, пошел обратно.

В камере на единственной табуретке сидел худощавый красавец с восточными чертами лица. Увидев вошедшего лейтенанта, он гордо отвернулся,

Мухин спокойно прошел вглубь камеры и присел на стол.

— Как-то неуютно у тебя, — заметил он, оглядевшись. — А, Чечен?

Чечен гордо молчал, заносчиво выпятив вперед подбородок и на лейтенанта демонстративно не глядя.

— Курить будешь?

Мухин достал сигареты, закурил сам и протянул пачку Чечену. Но тот и тут не дал слабины, даже не поменял позы, только ноздри его затрепетали, когда он учуял запах дыма.

— Да ты мне профиль свой орлиный не демонстрируй, — довольно примирительно заметил лейтенант, затягиваясь с удовольствием после сытного обеда. Он вообще сейчас был настроен миролюбиво. — Я и так знаю, что ты молчишь. Знаю, что рта не откроешь. Но тут я к тебе не с допросом, а как бы за консультацией. Случай, понимаешь, особый. Ваших, Чечен, мочит кто-то. Круто мочит, профессионально, не любительски. И знаешь, сдается мне, что не успокоится. А в таких вопросах меня интуиция не подводит. Решил кто-то, что ни Близнецов, ни людей их быть не должно.

Чечен продолжал сидеть неподвижно и хранить молчание, но было видно, что информация его заинтересовала.

. — Да, тебе наверное скучновато здесь, — лейтенант полез во внутренний карман и достал оттуда конверт. — Так я тебе веселые картинки принес. Так, посмотри, развлекись.

Он протянул конверт уголовнику.

Было видно, что Чечен заколебался, помедлил, но конверт все-таки взял. Конверт не был запечатан. Из него Чечен достал пачку фотографий с мест происшествий. Даже сейчас, мельком проглядывая вместе с Чеченом фотографии, Железяка подивился прыткости убийц. Фотографий было много. Слишком много на два будних дня.

Чечен же смотрел фотографии на первый взгляд совершенно бесстрастно. Пролистал их все, на некоторых задерживаясь, пытаясь разобрать, кто на них изображен.

Лейтенант легко соскочил со стола и прошелся по тесной камере. До двери и Обратно. Отстрелил щелчком окурок в сторону параши и, облокотившись плечом о стену, выдержал секундную паузу, а потом начал говорить.

— Вообще-то ты знаешь: я с такими подонками как ты в доверие не играюсь. — Мы с тобой враги, врагами и умрем… Хотя, согласись, не возьми я тебя в это тихое, уютное место, где так сытно кормят, среди этих фотографий уже и твоя была бы. Ты же к Лепчику часто на яхту приезжал. Вы там с Диким на природе любили оттягиваться. Но и Дикого я от неминучей смерти спас. Тут он, неподалеку. Но Дикой — казачок, глуповат. Ты поумнее будешь. Потому к тебе и пришел…

— Никто бы меня не взял, — гордо вскинув голову произнес Чечен.

— Ну, так уж и никто! Я-то взял. А эти ребята, признаюсь, пошустрей меня. Была бы у тебя сейчас либо шея свернута, либо пара пуль в легких. Зелень пятнадцать человек сторожили. С Лепчиком на яхте пятеро были. И не молокососы. Коня, а ты помнишь, Конь боец неплохой был, голыми руками придушили. И ты бы не сдюжил. Вы ж, бандиты, любите, чтоб вас с десяток, а жертва одна. Там вы сильны. А один на один — школьники непорченые. Только и умеете, что шипеть злобно. Вот, как ты. Помнишь?

Об этом Железяка напомнил зря. Это он сразу понял. Чечена ради пользы дела хвалить надо было, льстить ему. Тут бы он раскололся. Говорить надо было, что он бы, конечно, такого не допустил, если б на свободе был. Но и отсюда может дружкам своим помочь…

Чечен, не складывая, бросил фотографии на цементный пол и те, шелестя, разлетелись веером.

Железяка попытался все-таки надавить еще:

— Смотри, случай какой уникальный выпал, — проговорил он. — Можем мы друг другу помочь. Они ведь всех твоих корешей поганых под корень выведут. По мне, так и слава Богу, но интересно мне знать, кто они? Скажи мне, Чечен, с кем вы что не поделили, куда на свою голову сунулись? Кто вас мочит?

Чечен однако долго молчал, а затем начал говорить. Говорил он забавно. С сильным акцентом, но очень медленно и очень грамматически правильно. И даже те небольшие шероховатости, которые встречались в его языке, только придавали ему какую-то странную образность:

— Если бы ты, Железяка, был воином, я бы уважал тебя. За храбрость. Но ты не воин, ты цепная собака. Цепной собаке нет уважения. А кроме того, ты глупая цепная собака. Ты глупая цепная собака, потому что служишь хозяину, который тебя плохо кормит. А за наших людей не волнуйся. Будут разборы, все станет ясно. Все станет ясно без вас, без ментов. Все. Уходи. Я больше говорить не буду.

Железяка вдруг понял, что ему напоминает вот такое верчение фразы, когда каждая следующая начинается с повторенного конца предыдущей. Так разговаривал Сталин. Это открытие его несколько развеселило.

Конечно, как и предполагал майор, он ничего не добился. Но, в сущности, он не очень и рассчитывал на то, что Чечен вдруг начнет говорить. Хотя что-то промелькнуло в его глазах, что-то…

Железяка, не прощаясь, вышел из камеры и, гулко шагая по коридору, пытался поймать за хвостик ускользающее ощущение. Вот он начал говорить Чечену о том, что их людей убивают, вот он рассматривал фотографии… Вот отказался говорить.

И тут Железяку осенило: Чечен ничего об этой разборке просто не знал. Он же так и сказал: «Все станет ясно». Не «мы их попишем», не «Близнецы сами разберутся». Конечно, рано или поздно все действительно станет ясно. Чечену просто нечего было сказать. Он был и сам удивлен и информацией, и фотографиями.

— Ну как, Славик? — участливо спросил майор, возвращая лейтенанту пистолеты. — Сказал тебе что-нибудь Чечен?

— Сказал, — ответил лейтенант. — Сказал, что я пес цепной и со мной ему разговаривать западло.

— А! Это его обычная песня. Значит, вхолостую сходил?

— Ну, не сказал бы. Отсутствие ответа — тоже ответ.

— Это для меня слишком сложно, — заметил майор. — Но поверь моему опыту: не принимай все это близко к сердцу. Надорвешься. Близнецы там, Никольские… На наш с тобой век подонков с лихвой хватит.

С этим тезисом лейтенант согласиться не мог. Наверное, он действительно принимал все слишком близко к сердцу.,

— Все равно я их найду, — зло бросил он, распихивая пистолеты.

— Одержимый ты, Славик. Железяка ты и есть Железяка… Кстати, второй-то, ствол у тебя нештатный. Настучит кто-нибудь, ругать тебя станут…

— Пока я их ловлю, ругать никто не будет.

— Молодой ты, Славик, — по-доброму улыбнулся майор. — И глупый. Это смотря кого поймаешь. А как поймаешь не того, и все тебе припомнят, даже ствол нештатный.

— Ну, тогда и разберемся.

— Ну-ну… Тебе, кстати, из Управления звонили. Приказывали явиться.

— Неужели и тут вычислили? — удивился лейтенант. — Значит, и вправду нужен…

* * *

Железяка ехал на машине в Управление, раскинувшись на заднем сидении и закрыв глаза. Он пытался слепить воедино все, что на сегодняшний момент знал.

Кто-то с завидным упорством уничтожал организацию Близнецов. Это было очевидно. И столь же очевидной была конечная цель: если убийц не остановить, то они доведут дело до логического конца. Убийц могут остановить либо он сам, либо Близнецы. Но, судя по тому, что сам он пока только раз приблизился к ним, у Близнецов, если, конечно, они не имеют какой-то ценной информации, которой у него нет, шансы предельно низки.

Теперь надо подумать о том, что известно об убийцах. В трех случаях одного из них видели и даже довольно точно описали. Молодой человек, некрупного телосложения, короткая стрижка, причем стрижка хорошая. Одет бедно, неброско. Девочка только говорила, что у него были очень красивые ботинки. Значит, это мимикрия, а от ботинок отказаться не захотел. Ботинки в бою вещь важная, это правда. Сам Железяка на обуви тоже никогда не экономил.

До тех пор, пока машина была на ходу, разъезжал на «Запорожце», который взял, а не украл. Был у хозяина «Запорожца» дома, когда того уже не было. Сам Семенов выехал в пансионат утром того дня, когда начались убийства, что не может быть простым совпадением — готовил крепкое алиби. Он — единственный, кто знает убийцу в лицо, а может, и по имени. По крайней мере, одного из убийц. Вся надежда на его показания, по он их не даст. В этом лейтенант не сомневался. По всему выходило, что чист Семенов, как стекло, и что-то говорить ему — все равно, что против ветра плевать. Уехал, а уж кто там его машину угнал, кто к нему в дом влезал — знать не знает и ведать не ведает. Но поговорить с ним будет интересно. И обязательно проверить все связи: где работает, на кого, не замешан ли в чем. С кем служил, вот что важно. Списки из министерства обороны запросить, проверить, где сейчас кто… С кем дружил тут…

На месяц работенка. А через недельку след простынет, и никого уже тут не поймать. Строго говоря, Семенова и задерживать не за что. Так, побеседовать и отпустить. И тут к нему от Близнецов заявятся. Можно, конечно, попытаться сыграть на этом: не дашь информации — выпустим. А Близнецам уж известно, что ты в этом деле замазан, так что до утра не дотянешь. Или дотянешь, но уже жалеть об этом будешь. Но скорее всего он не клюнет. Хотя попробовать надо. Он — единственная ниточка.

Дальше. Об остальных убийцах вообще ничего неизвестно. Никто не видел, следов никаких нет. Где они сейчас? Неизвестно.

Ладно. Если неизвестно, где они сейчас, то, возможно, стоит попытаться предположить, где они будут? Ну, к примеру, сегодня вечером.

А что-то подсказывало лейтенанту, что и сегодняшний вечер не пройдет тихо. Было такое ощущение, что убийцы спешили, торопились все дела к какому-то сроку закончить. Словно на поезд опаздывали. И, судя но темпам, дел у них осталось еще на сегодня да на завтра. А завтра суббота.

Может, по воскресеньям отдыхать привыкли? Что такое может произойти в воскресенье?

Брезжила мысль, что все-таки это дело рук органов. Причем весьма компетентных. Главное разедывательное управление могло такое провернуть и никого в известность не ставить. Но тоже не сходилось. Пусть немного, но знал Железяка почерк и методы ГРУ. Это организация серьезная, никаких свидетелей он бы не нашел. И трупов было бы не в пример больше. В том числе и из числа случайных свидетелей. Девочку ту, из квартиры которой убийца за ним, лейтенантом Мухиным, наблюдал, наверняка бы тоже «почистили». А ее не тронули. Свидетеля оставили. Нет, ГРУ своих методов не. меняет. Не они это. Да и мелки для них Близнецы.

И кто-то из Управления постоянно Близнецов информирует. Ну, в прокуратуре у них свои люди есть, это ясно. И судя по тому, как его мытарили с просьбами найти злоумышленников, Близнецы тоже были не в курсе относительно противника.

С Управлением же дело серьезнее. Железяка не любил двойных агентов, от них всегда были одни неприятности. Но он готов был потерпеть для пользы дела, только следовало выяснить, кто же этот агент.

Кое-какие мысли по этому поводу как-то сами собой у него в мозгу прокручивались. Так, прямо тут, в машине, он открыл свою папку и посмотрел, кто составлял протокол допроса с вдовой, свидетельницей отъезда убийцы с берега.

Его еще в первый момент удивило, что в протоколе не было номера машины, а вдова говорила, что называла его.

Протокол составлял Краснов. Это ничуть лейтенанта не поразило. Он вспомнил, как тот шумел, когда брали… Кого же тогда брали? Неважно. Шумел, и создавалось впечатление, что нарочно. Он же мог и адрес владельца «Запорожца» выяснить по номеру, а потом — где тот находится. Мог подслушивать под дверью и предположить, что Железяка идет на встречу с Костиком. И брат у него что-то на удивление много мог заплатить за езду на чужой машине.

Надо было это, конечно, проверить, но Железяка теперь почти не сомневался, что именно Краснов и есть «двойник». Во всяком случае, следовало в отношениях с ним исходить именно из этой версии.

С невеселым чувством подъезжал лейтенант к Управлению. Ничем-то он блеснуть не мог. Дело как было фантомным, так таким и оставалось. Ничего они не знали и версий предложить не могли.

* * *

Ник по дороге в гостиницу зашел в универмаг и купил спортивную сумку. Из Пашкиной квартиры он вышел с какой-то страшной хозяйственной катомкой и, конечно, в гостиницу с ней заявиться не мог. Там же, в универмаге, он несколько раз заходил в разные отделы мерить то те, то другие вещи. Но ничего не покупал, а только потихоньку переодевался. В конце концов он превратился опять в американца и с русского языка перешел на английский.

Еще с того момента, как он решил начать действовать, он взял за правило в американском обличье по-русски не только не говорить, но и не понимать, предпочитая во имя легенды слушать отвратительный английский местной прислуги.

Все это позволило ему совершенно спокойно и ничуть не волнуясь пройти мимо дома, в котором он утром взорвал Зелень и вокруг которого еще топталась поредевшая милиция, в сторону гостиницы.

Он даже не позволил себе сочувственно поглядеть в сторону «Запорожца», которого обманул: обещал починить, отрегулировать, а на самом деле уничтожил. Конечно, не машина была, но ездила. А вот судьба как с ней распорядилась.

Вернувшись в гостиницу, Ник первым делом поднялся в номер и принял настоящий душ. После поспешного мытья в Пашкиной квартире он не чувствовал себя чистым. Заодно пришлось сменить и белье. И рубашку. К счастью, чистых вещей еще было много, включая то, что Деб, снаряжая его в дорогу, называла «приличный костюм на всякий случай».

Как это ни странно, Ник решил, что теперь этот костюм будет ему как раз кстати. Он оглядел его и до вечера повесил в шкаф.

А сам, одевшись, направился в ресторан.

Обед он начал с тщательного изучения меню. Шиковать особенно не хотелось, но в целом было желание немного расслабиться, ну, поесть, что ли.

Поэтому были заказаны закуски, рюмка текилы в качестве аперитива, которую подали в совершенном соответствии с традицией: с маленькой солонкой и долькой лимона. Затем последовали тосты с сырно-чесночным маслом, красная рыба в невероятно пряном соусе и тоже с лимоном. Это уже запивалось минеральной водой, и Ник подивился тому, как изменился его вкус. Когда-то он любил «Боржоми», но сейчас эта вода показалась ему морской, только загазированной и расфасованной в бутылки. Решив не пересиливать себя, он спросил другую, а когда другой не нашлось, велел принести «simple», то есть из-под крана. Эта показалась вкуснее.

Затем последовал суп, гордо обозначеный в меню как «похлебка по-купечески». Ник ждал от нее разнообразных подвохов, но на этот раз они его миновали. Суп был вкусным, наваристым, и ему в который раз пожалелось, что в Америке суп не особенно в чести.

На горячее он выбрал шашлык. Но есть его уже не мог. Во-первых, был он жестковат, во-вторых, переперчен. А в-третьих, Ника посетила типично русская сытость, что сродни обжорству. Он в некотором помутнении сознания от обилия сытной еды выпил чашечку кофе без всего и, всем телом чувствуя обед, который, кажется, был повсюду и даже тяжело плескался в ногах.

Строго говоря, так обжираться не следовало. Но еда выполнила функции транквилизатора. Ник был совершенно, убийственно спокоен. Он еле добрался до своего номера и, глянув на часы, позволил себе около сорока минут поспать.

* * *

Близнецы ехали на встречу с Челюстью, о которой просил он сам. Их империя рассыпалась по страшной скоростью, но, пожалуй, никто, кроме Старшего не мог со всей полнотой отдавать себе отчет в том, что, в сущности, ее уже просто нет. Все, что происходило после смерти Зелени, было агонией. Или, если не агонией, то возвратом назад на два года, когда они были мелкими рэкетирами.

С Зеленью ушли почти все деньги. Конечно, оставались и счета в нездешних банках, и кое-какая недвижимость. Но пропали те деньги, что были в обороте. А было их немало.

Всю документацию юридической фирмы арестовали. В другое время Старший мог бы серьезно нажать на кого следовало, и вернули бы все, не читая. Но он сегодня уже имел разговор с одним своим человеком из прокуратуры. Тот раньше был — сама любезность. Подарки принимал, сука. И вещами, и в конвертах. А теперь разговаривал сухо, обещать ничего не спешил.

Так и остальные. Битого не жалко — его и добить можно. А Близнецы были биты. Только многие этого еще не знали. И самое главное, чтобы и не узнали. Чуть почувствуют слабину, свои шакалы переметнутся, чужие со всех сторон насядут, власти узнавать перестанут… И тогда все. Тогда уже не встать.

Ни в коем случае нельзя было показывать, что дела нехороши. Наоборот: Все под контролем, все в порядке.

А на самом деле Старший не спал всю ночь, пытаясь понять, кто? Уж очень гладко все происходило, словно кто-то его фигурки с доски просто скидывал рукой. Не должно так быть, не должно. А было.

Близнецы и сейчас могли собрать и вооружить неполную роту. Только куда ее кидать? Аэропорт захватывать? Или горсовет? Старший очень ясно понимал, что надо срочно, не медля ни секунды, кого-то убивать, высылать машины с автоматчиками, иначе лицо можно потерять. И все это он мог сделать. Только одного он не мог понять: куда посылать? Кого убивать?

Нигде не видел он врага, который, казалось, был повсюду. Ничего не давал словесный портрет одного из убийц: таких студентов сотни. Не вернулись люди, которые поехали к этому безногому, и недавно ему сообщили, что Косой мертв, еще один — в больнице в коме, а двоих в машине замели менты.

Только они все равно ничего не узнали. Тени наступали, а с ними Старший воевать не мог.

Младший был слегка пьян, но к брату с вопросами приставать побаивался. Тот был нехорошо, молчаливо мрачен.

В паре они смотрелись совершенно гармонично: Старший покряжестей, с резкими и застывшими чертами лица и безжалостными, но умными глазами. Младший посмазливей, поживей, с порочной формой губ и нагло-прозрачным взглядом начинающего кокаиниста. Проститутки предпочитали иметь дело со Старшим, Младшего же боялись, хотя и не смели этого демонстрировать: этот был склонен к садизму, мозги же ему с успехом заменяли сила и авторитет брата.

Старший относился к нему покровительственно и искренно любил, прощая все, даже заваленные дела, лишние хлопоты, скандалы, которые тот, кажется, генерировал просто самим своим существованием.

* * *

Три машины, одна за другой, не очень быстро двигались по шоссе. Безопасностью пренебрегать не следовало. На первый взгляд, Челюсть не имел к делу никакого отношения. Но, когда не знаешь точно, кто враг, следует на всякий случай бояться всех. А кроме этого, Челюсть мог, если осмелел, позариться на возможности и попытаться одним махом решить проблемы с территориями, зараз расправившись с обоими братьями.

В это Старший не верил. И не потому, что обольщался на свой сегодняшний счет. Просто Челюсть затрусил бы неведомого противника Близнецов, побоялся бы влипнуть в игру, правил которой не знал.

Однако, как и велел Старший, когда сворачивали с шоссе, первая машина, взревев и подняв облако пыли на проселочной дороге, ушла далеко вперед, в засаду вокруг места встречи. Третья же поотстала — она предназначалась в арьергард.

Их семисотая престижная «БМВ» с трудом преодолевала пологие перекаты проселочной дороги, то и дела чиркая днищем по мягкому грунту. В машине кроме братьев сидели еще четыре человека: двое на откидных сиденьях с двух сторон у окон, и еще один впереди, рядом с водителем. У всех в руках были автоматы.

Младший потянулся вперед, к бару и плеснул в свой стакан немного виски, которые тут же и пролил на очередном ухабе:

— От же, черт, — досадливо ругнулся он и потянулся за бутылкой.

— Хватит пить, — строго сказал Старший. — Не гулять едем.

— Да что ты, Челюсть с нами договор заключил, — примирительно протянул Младший, но бутылку поставил на место.

— Херня это все. Договор, не договор… Ты сегодня в ресторан вечером собираешься?

— Ты что, с ума сошел? — удивился Младший. — Нет, я сегодня в дом, на все засовы, часовых у каждой щели…

— Придется сходить в ресторан, — веско велел Старший.

— Да на фига? Ты видишь, как нас делают?

— Надо, — отрезал Старший. — Если мы покажем, что боимся; то нас на части свои же разорвут. С тобой будет пятнадцать человек. Жилет пуленепробиваемый под куртку наденешь. Все время на свободном пространстве, и чтобы никаких девок. Приедешь, выпьешь, орешек скушаешь и домой. Понял?

— Ну понял… — неохотно согласился Младший.

В это время «БМВ» выехала на опушку леса. Машины, которая ушла вперед не было видно, ее спрятали в кустах. Задняя машина затормозила на пригорке, метрах в ста.

— Из машины ни ногой, — велел Старший Младшему и вылез наружу. Двое, что сидели в салоне, последовали за ним.

Он прошелся по опушке, хрустя палой хвоей и слыша только шаги телохранителей за спиной да тонкий писк комаров.

— Все на месте? — громко спросил он в сторону леса.

— Все, — негромко откликнулись оттуда.

— Уезжать будете последними, после нас и Челюсти, чтобы он не видел.

Младший наблюдал из кабины закат. Увидев, что брат отошел достаточно далеко, он-таки плеснул себе виски и с удовольствием выпил.

* * *

Машина Челюсти прибыла через несколько минут. Это был столь же шикарный представительский «Мерседес». Близнец, стараясь не выказать беспокойства, пытался рассмотреть сквозь затененные стекла, сколько там внутри народа.

Автомобиль плавно затормозил в нескольких сантиметрах от «БМВ». Задняя дверь раскрылась и первым из нее вылез охранник, здоровенный детина. Автомата при нем не было. Скорее всего он был вооружен только пистолетом, что Близнеца несколько успокоило. Для массовой разборки пистолет вещь неубедительная.

За охранником последовал Челюсть. Это был невысокий, но крепенький человечек с глубоко посаженными глазами и яркой рыжей шевелюрой. Кличку свою он получил еще давно, в те времена, когда, лишившись на зоне всех зубов и обзаведясь протезом, приспособил его для рукопашных битв вместо кастета.

Челюсть подошел к Близнецу, приветливо улыбаясь. Охранники и с той и с другой стороны отошли на незначительное расстояние, чтобы не слышать, о чем станут говорить главари.

— Почему такая спешка, Челюсть? — спросил Близнец, не здороваясь и не протягивая руки. — Может быть, у тебя есть для меня что-то?

— Ничего особенного, — по-прежнему улыбаясь ответил Челюсть. — Просто дело вдруг пошло плохо и мои ребята немного нервничают. Поэтому я и захотел личной встречи..

— Ни им, ни тебе нечего нервничать, если вы к этому не имеете никакого отношения, — Близнец посмотрел вокруг, как бы не особенно интересуясь ни встречей, ни Челюстью. — Но я тебя слушаю.

— Мы знаем, что твоих людей мочат, —словно стесняясь за то, что говорит такие неприятные вещи заметил Челюсть. — Значит, будет разбор…

— О чем речь? — удивился Близнец. — Конечно, будет разбор. Как же иначе?

— При разборе имей ввиду, что ни я, ни мои ребята здесь ни при чем. Мы уже два года соседи и с тех пор свое слово держим. Ты же знаешь, Близнец, мы за два года пятака с твоей земли не подняли. У нас на территории все пучком, и передел нам не нужен.

«Так он забоялся! — понял Близнец. — Он просто струсил, что я на него подумаю и начну его территорию брать… А зачем приехал? Чтобы я ему на слово поверил? Может, именно он, а сейчас только время оттягивает? Нет, хотел бы дело делать, сейчас бы тут такой перестрел был — любо дорого… Не он. Просто трусоват стал. Да и то — яйца ни у кого не железные…»

— Хорошо, Челюсть. Я знаю, слово твое крепкое. На тебя и не грешил. А про Никольцев ничего не слышал?

— Про Никольцев не слышал, — похитрел разом Челюсть. — Только слышал, как именно тебя косят. Не их это дело. Почерк не их. А нанимать бойцов — пожидятся они. Кишка у них тонкая. Вообще, как ты свои проблемы решишь, по этому поводу стоило бы еще раз встретиться.

— Это правда. Два хозяина лучше, чем три, — согласился Близнец, хотя его и коробили любые напоминания о том, что его людей «косят» и «мочат».

Про себя же оба подумали, что лучше всего, конечно, когда хозяин один. Но подумали не конкретно, а так, в качестве отдаленных перспектив.

— Кстати, Челюсть, — вдруг спросил Близнец. — А начнется разбор, подпишешь своих мальчиков?

«Круто его разобрало, — заметил Челюсть. — Значит, пощипали всерьез, не врут люди. Хрен ты чего получишь.»

— Конечно, Близнец, — ответил он. — Все мое — твое. Мы же соседи!

— Лады. Я добра не забываю.

Вот и пришло время пожать друг другу руки, что главари и сделали, блеснув в вечерних лучах низкого солнца золотыми браслетами и перстнями. Они повернулись к машинам и тут же один из людей Близнеца выставил на капот подносик с распечатанной уже бутылкой французского кольяка и двумя хрустальными бокалами для шампанского.

Близнец сделал знак, и коньяк наполнил бокалы почти до краев.

— Пусть твои люди спят спокойно, Челюсть, — вместо тоста проговорил Близнец. — Их никто не тронет.

— За то, чтобы твои люди тоже спали спокойно, — не совсем тактично ответил Челюсть и сделал это, скорее всего, намеренно.

— И еще я хочу сказать. Все, что буду знать я, будешь знать ты.

— Хорошо..

Они выпили залпом коньяк, бросили пустые бокалы в ближайшие кусты. Туда же полетела почти полная бутылка. Больше не прощаясь и не глядя друг на друга, авторитеты сели каждый в свою машину. Те сыто заурчали и, дав задний ход, разъехались.

* * *

Железяка переживал не самый лучший вечер своей жизни. После разговора с полковником он почти ничего не слышал, оглушенный басистой руганью. Вышел он из его кабинета мокрым, как только что вылупившийся птенец.

Конечно, к ругани и разносам лейтенант привык и относился к ним философски отстраненно. Но на этот раз его гнобили совершенно справедливо, к чему Мухин не привык.

По всему получалось, что он лопух и идиот. Преступники бежали впереди него и дразнили языком, а он слепо тыкался в разные стороны и, на манер деревенского дурачка, дрался с пустотой. Причем та побеждала и уже не раз за последние двое суток отправляла его в нокаут. Все это Железяку заводило. Во всяком случае, когда после разноса у начальства он шел к себе в комнату, сослуживцы, увидев выражение его лица, опасливо сторонились.

Единственное, что примиряло лейтенанта с действительностью, это очевидный кретинизм начальства. Сейчас его направили допрашивать двоих, задержанных днем после разборки в пансионате, и писать объяснительную и горку отчетов о проделанной работе.

Смысла в этом не было, никакого. Его выключали из игры на сегодняшний вечер, а именно сегодня он должен был бы заглянуть в валютный кабак на шестом этаже интуристовской гостиницы, где, по его мнению, он со значительной вероятностью мог бы встретиться с убийцами. О чем он сказал полковнику, но тот был непреклонен, велев, пока все не будет сделано, из Управления не выходить и по окончании штрафных бумажных работ предстать пред его очи.

Как понимал Железяка, для очередного разноса. А бумаги писать его заставили просто для того, чтобы дать отдохновение натруженным полковничьим голосовым связкам.

Лейтенанта подмывало заниматься бумагами до самого того момента, когда из гостиницы сообщат, что Младшего порешили, и тогда он мог бы вместо банального «я же вас предупреждал!» развести руками и сказать полковнику: «Кто бы мог подумать?»

Но любопытство пересиливало, и он. решил с делами покончить побыстрей, чтобы по возможности все-таки успеть в валютный бар.

Скоренько разделавшись с объяснительной, он принялся в предельно тупой канцелярской форме излагать события последних двух дней. Это тоже не заняло много времени.

Но, закончив, лейтенант задумался. Что-то было странным во всем этом деле. Что-то, на что он уже обращал внимание, но потом упустил.

Он просмотрел список убитых в порядке очередности. Лепчик и компания, голубые, Зелень и двое телохранителей. Косой, но тот пал от рук Семенова и то только потому, что сам к нему приехал. Он не в счет. И сразу стало ясно, что пара голубых в этот неполный еще список не вписываются. Если бы они попали в окружение кого-нибудь из центровых и там погибли бы, в этом не было бы ничего странного. Но к ним специально приехали на дом, хотел утопить, а потом пристрелили. Может, свои? Боялись, что дадут показания? Но зачем мочить, могли предупредить, и тех бы след простыл. Они и так в розыске были. И вот еще что: Лепчику тоже позволили выхватить пистолет.

Нет, голубых порешили все те же убийцы. Почерк их. Но их-то зачем? Что может объединить их с верхушкой банды? Что эти двое сделали такого, что удостоились выезда к ним личных киллеров?

«Господи, — промелькнула мысль. — Неужели Коломеец за свой ларек решил всех их положить? Ведь вот он, ход. Ларек разбивали эти двое, они часть организации. Значит и врага два — организация и исполнители. Получается, что не передел это, а частная месть. Сколько же может стоить группа наемников — профессионалов на такое дело? Да у кого в городе такие деньги есть? Или капиталисты догадались вскладчину все свои проблемы решить? Но тогда к мнению Коломейца вряд ли бы прислушались.

Или, все-таки…»

Во всяком случае, один вывод был ясен: то, что происходило, действительно не являлось переделом территории. Убивали шишек и конкретных исполнителей. А на чем еще эти голубые в последнее время засветились, предстояло выяснить.

Только времени на это не было. Пока. Хотя, Железяка это спиной чувствовал, забрезжило что-то. Самое простое, если это кто-то из близнецовской же группировки чем-то обижен был и начал счеты сводить. Но такого бы уже давно вычислили сами бандиты. Но теплее, теплее…

* * *

Ник, проснувшись, поклялся больше не насиловать свой организм ни одним из известных миру кулинарных наркотиков. Голова была в тумане, конечности как ватные.

Пришлось в течение десяти минут поливать себя ледяным душем, пока на реальность не была наведена некоторая контрастность. Вытершись до красноты кожи полотенцем, Ник сделал несколько упражнений из йоги и расслабился.

Он рассеяно смотрел в окно на городской пейзаж, который так понравился ему в первый день приезда. Внезапно он как бы увидел себя со стороны теми глазами. Молодой человек, профессиональный убийца, сидит в приличном номере гостиницы и ждет, когда надо будет лишить жизни еще одного человека. А в это время его жена на другом континенте волнуется за него, ждет звонка.

Послезавтра утром, если все будет нормально, он улетит отсюда, она его встретит в аэропорту и скажет, бросившись на шею:

— Наконец-то ты вернулся! Я извелась вся… Почему ты не звонил? Ну что, встретился с другом? Подошли ему наши подарки? А кто его жена?..

И что он сможет на все эти вопросы ответить?

— Ну, красноармеец, что с тобой?

«Господи, что со мной?»

Ник как будто вынырнул с большой глубины и глотнул наконец воздуха. Сейчас он совершенно искренно не понимал, что он тут делает и зачем совершает все это. Словно какое-то помутнение спало с глаз и сразу стало легко: все, что он тут совершил, просто странный занос, досадная ошибка. Надо немедленно позвонить Деб, сообщить, что все хорошо, что он вылетает, как и предполагал, потом навестить жену Сергея в больнице, передать ей цветы и денег, позвонить Пашке, договориться, что за «Запорожец» он ему заплатит… Пашка его не поймет. Скажет со своей растяжечкой: «А… Американец! Ручки пошел мыть? Грешки замаливать?..»

Ну и черт с ним. В конце концов деньги на новую колымагу ему можно оставить у Тани. Так и надо поступать. Надо прекратить этот кошмар.

Ник потянулся к телефону. И сразу получил сигнал от того, кто не поверил, что дело завешено: «Стоп! В профилакторий надо звонить из автомата. Если что, то все звонки Пашке фиксируются. Даже если его не привезли в город для допроса, то все равно, скорее всего не позовут. Будут тянуть время, вычислять номер, с которого идет звонок, сообщать ближайшей патрульной машине… Пашка — единственная ниточка. При полном отсутствии доказательств любому должно быть ясно, он с Ником связан.»

Ник уже как бы распрощался со своей ролью мстителя, но голосу внял. Действительно, сейчас он там, где не только тепло, где

по-настоящему горячо. И это должен быть его последний выход на улицу. До автомата и обратно. В крайнем случае, к Тане…

«Стоп! К Тане тоже нельзя. Ника там видели, он сбежал от милиции. Его могут опознать. Если и бросать на половине, то безопасностью пренебрегать нельзя. Сиди в номере и не высовывайся. До самого самолета.»

Но не позвонить Пашке и просто улететь Ник не мог. Он; несмотря на вечернее освещение, надел темные очки и вышел из номера.

Как на зло ни одного работающего автомата поблизости не было.

Ник прошел в переулок, по одной стороне улицы, по другой. Прошел мимо места, где еще днем стоял остов пашкиного «Запорожца». Пока Ник обедал и спал, его оттащили. Наверное, на свалку. Помыкавшись но переулкам (Нику не хотелось проходить мимо входа в офис Зелени), он наконец вышел к «трубе».

Он и сам себе признавался, что это не самое удобное место для звонка. Но выбора у него пс было. Странно, но он попал в очередь к телефону как раз в то время, когда день назад младшие рэкетиры собирали дань.

Очередь, как и вчера, была довольно длинной. Ник встал и начал ждать, стараясь не особенно глазеть но сторонам. Хорошо было бы уткнуться в газету, но тут была непроходимая трудность: газету на русском он читать не хотел, поскольку в этот момент был американцем, а газету на английском читать не следовало, чтобы не привлекать к себе внимания. Приходилось просто стоять, тупо уставившись перед собой.

Очередь двигалась медленно, но минут через двадцать он взялся рукой за теплую трубку телефона и, бросив в прорезь «пятнашку», набрал номер, который помнил наизусть.

Надо сказать, что он сильно переоценивал техническое оснащение местной милиции. Никакой определитель номера там не стоял, мало того, никто от него звонка и не ждал. Был, конечно, оставлен один опер, на случай, если кто-то придет и станет интересоваться Семеновым, но сидел он недалеко от входа в пансионат, а вовсе не на телефоне.

Ник приготовился долго ждать и выдерживать нападки очереди, но трубку на удивление быстро сняли.

Голос, к счастью, был не тот, что в первый раз:

— Кого вам?

— Вы не могли бы позвать Семенова Павла к телефону. Он у вас на излечении…

— Семенова? Это которого? — женщина, говорящая по телефону явно отвернулась к кому-то и спросила в сторону, но Ник слышал. — Того Семенова, которого сегодня убили, не Павлом звали?

Ник бросил трубку. Ему не надо было ответа. Он и так знал, что того Семенова, которого сегодня убили, звали Павлом.

Ник вышел на улицу и снял очки. Но глаза его все равно покрывала какая-то траурная пелена. Все вокруг казалось ему темным, нечетким, лживым. Он чувствовал, как опять уходит на глубину. Там тяжелее дышать, там опасней, но пока дело не закончено, он обязан находиться там.

Он быстро вернулся в гостиницу и прошелся по своему этажу. Жил он на седьмом и, судя по всему, окна его номера находились недалеко от окон бара, только этажом выше. Это хорошо.

Ник зашел в свой номер, тщательно запер за собой дверь, затем не без труда открыл окно, заросшее краской, и выглянул. Да, все было, как надо. Он видел и затененные окна бара и, чуть левее, закрашенные окна туалетов. Тут же подвернулись и архитектурные цацки в виде карнизика.

Нужна была веревка. Ник внимательно изучил свои вещи, но ничего подходящего не нашел. Выходить в город и покупать совершенно не хотелось. По разным причинам. Надо было что-то придумать. Сразу отказавшись от литературной идеи рвать простыни на жгуты, Ник, однако, обратил внимание на отличный шелковый шнур, который раздвигал занавеси на окнах в номере.

Аккуратно отпоров его, он прикинул, что если сложить его втрое, то он наверняка выдержит вес его тела. А чтобы не было лишних накладок, он разложил его на полу и стал плести «косичку». В трехжильном плетении прочность, как он знал, увеличивалась.

Закончив, он прикинул длину. Ее оказалось вполне достаточно: около трех метров. После окончания операции непременно следовало «косичку» расплести и со всей тщательностью привесить на место.

Когда этот вопрос был решен, Ник перешел к следующему этапу. Скорее всего постояльцев отеля не станут допрашивать, но необходимо сделать так, чтобы даже в этом случае не привлечь к себе никакого лишнего внимания. Номер должен быть совершенно чистым. В конце концов следователи тоже не дураки и смогут предположить, что убийца воспользовался окном. Значит, надо предположить им путь и оставить следы, которые отведут подозрения от окна самого Ника. А если все-таки те будут невероятно внимательны и на это окно выйдут, его, Ника, номер должен быть совершенно, безукоризненно чист.

Основную проблему составляло оружие. Все остальное, кроме недавно купленной сумки, было родным, американским. В сумке прятать оружие нельзя. Такие продаются в универмаге напротив и, возможно, если оружие обнаружат, продавщица сможет вспомнить, кто в ближайшее время покупал такую. Значит все в той же хламидке, прихваченной в пашкиной квартире.

При мысли о Пашке Ника передернуло. Как там было все? Пытали ли? Как этот большой, но укороченный войной человек встретил смерть? От неизвестности Ника даже слегка замутило, тем более, что отчасти он считал себя виновником произошедшего. Ни на секунду не посетила его мысль, сказал ли что-нибудь Пашка убивавшим его людям. В том, что тот молчал, Ник был совершенно уверен.

Совсем без оружия действовать не хотелось, но по условиям сегодняшней игры у Ника оружия быть не должно. Он с сожалением сложил в тряпицу пистолет, обойму и «узи». Пустой магазин от него он выкинул в мусорный бак утром. Оставался еще один полный и его расчеты дальнейших действий основывались на том, что он полон. На «Макарова» в настоящем бою надежды было мало. В конечном счете это было настоящее «офицерское» оружие: дезертира пристрелить или любовника, с которым застукал свою жену, но не больше.

Ник выглянул в коридор. Тот был пуст. Он прихватил пакет, сунул его подмышку и направился к запертой двери запасной лестницы. Как он и предполагал, висячий замок был игрушкой, чистой психотерапией для навесившего его. Он ковырнул его проволочкой и тот с удовольствием открылся.

На лестнице было тревожно тихо, и осознание того, что все выходы на нее заперты, делало обычные пролеты вверх и вниз таинственными. Тут же висел и красный ящик с намалеванными по трафарету буквами «ПК». Но в этот ящик Ник решил оружие не прятать. Он тихо спустился на этаж ниже и вложил сверток в такой же шкаф, но на шестом этаже.

После этогоподнялся, зашел ненадолго в номер, и отправился фланировать по гостинице. Он изучил весь свой этаж, затем спустился ниже, на нужный шестой. Прошелся к бару. Он не глядел по сторонам, но чутко оценивал все: наличие ковра на полу, выключателей на стенах.

Со стороны могло показаться, что меланхоличный американец просто прогуливается, размышляя над чем-то своим. Вот, зашел в туалет. Теперь ясна причина его задумчивости…

В туалете, ближайшем от валютного бара, Ник, убедившись, что он тут один в этот еще ранний для настоящей гульбы час, немедленно подошел к окну и, помогая себе прихваченым ножом, заставил его открыться. Затем закрыл снова, предварительно вывинтив замочки, но ручки оставив па месте. Замочки и шурупчики завернул в клочок туалетной бумаги и сунул в карман. Их надо было выкинуть где-нибудь в другом месте. После этого в замазанном краской стекле он расчистил небольшой, с пятачок, участок,

Туалег состоял из двух комнат. В первой умывальники, допотопные. аппараты для сушки рук и там же окно, во второй— три кабинки и несколько писсуаров.

Все было готово. Только нужен был предлог для короткого отсутствия. Не долго думая, Ник спустился в валютный киоск на первом этаже и присмотрел довольно изящные женские часики на тонком витом кожаном ремешке.

Попросив продавщицу оформить коробочку «как подарок», что она весьма неумело сделала, Ник расплатился, сунул сверток в карман и вернулся в свой номер.

Там он не стал отдыхать. Он разделся, сел в позу лотоса и начал сосредотачиваться. Сегодня ему должны были потребоваться почти все имеющиеся у него силы.

* * *

Первым Железяка вызвал Костю.

Когда того привели, лейтенант кивком велел усадить, его на стул, а сам сел на стол напротив.

— Плохая это примета, на столе сидеть, — заметил Костя, когда охранник вышел.

— А шляпу на кровать бросать можно? — спросил Железяка.

— Чего? — не понял Костя.

— Да ну. Ничего-то ты, Костик, в приметах не понимаешь. Я сейчас могу на голову встать, однако точно знаю, что плохая примета это сидеть на стуле. Вот так, как ты сейчас сидишь. И любая, самая примитивная гадалка, нагадала бы тебе сейчас пустые хлопоты и долгую дорогу в казенный дом. И ни одной дамы, а все больше королей со злым, недобрым умыслом. Ты такой парень спортивный, фигура хорошая… Никогда не думал сексуальную ориентацию сменить?

— Чего? — опять не понял Костя.

— Да ничего, — озлившись рявкнул Мухин. — Соучастие в убийстве тебе светит, касатик. Знаешь, почем сейчас идет в убийстве посоучаствовать?

— В каком убийстве? — довольно искренно удивился Костик. — Ну, велели мне с тремя лбами по городу покататься. Сначала в квартиру какую-то заезжали, потом в пансионат. Я из машины и не вылазил. Сидел себе за баранкой. Эти трое вышли, а минут двадцать спустя один прибегает, глаза — что твой тринитрон-электроник с плоским экраном, — «Поехали, — кричит. — Поехали…»

— Ну и ты поехал.

— А что? Поехал. Машина, кстати, моя, не ворованная. Документы на меня, права в порядке… Когда гаишники тормозить начали, этот завелся — страсть. Чуть не придушил меня совсем. А чего мне не остановиться? Машина моя, не пьяный, права не купленные…

— Ага, — кивнул головой Железяка. — Техпаспорт в порядке. Слышали.

Он закурил, печально глядя на Коетика.

— Только пока ты за баранкой дремал, эта троица человека порешила. Так что, Костик, чуточку я к тебе с советом припозднился.

На самом деле Железяка знал, что отпустит этого парня. Прямо сейчас, минут через десять и отпустит. Но хотелось ему его испугать, чтобы впредь неповадно было. Он даже вспомнил воспитательные методы полковника по отношению к собственному сыну.

— Ты чего, металлист? — Костик оробел. — Ты же меня знаешь, я же в завязку уходить собирался. Да и вообще ничего серьезного на мне нет…

— Это до сих пор не было, — заметил лейтенант. — А теперь, как я и предполагал, в мокрятину ты вляпался. Да еще и в особо жестоких формах.

Если бы не поджимающее время, Мухин выжал бы Костика как тряпочку и только тогда уже отпустил. Но сейчас он комкал воспитательный разговор, переходя сразу к тому, что его интересовало.

— Короче, Костик, кто Близнецов мочит?

— Я-то почем знаю! Я вообще все время в гараже, на виду… На меня тебе этого не повесить…

— Костик, Костик!.. Ты совсем головой слаб стал? Там профессионалы работают высочайшего класса. Да ты и зуб-то толком выбить не сумеешь, а туда же… Нет, меня версии интересуют. Какие слухи ходят, кто?

— Не знаю — немного успокоился Костик. — Разное говорят. Сначала на соседей думали. Но уж больно круто. На тебя грешили. Но кто-то из твоих коллег стукнул, дескать, нет. Про контрразведку, гадали. Только для КГБ Близнецы мелковаты. Если, конечно, ни во что серьезное не вписались…

— А не вписались?

— Нет. Сами как в воду окунутые.

— А Младший сегодня в бар собирался?

— Не знаю. Да я его и не возил никогда. Машина-то у меня так, на извоз. Ящик возьми, ящик отвези, паренька на вокзал закинь… Он-то на «понтиаке» разъезжает.

— Ладно, ступай в камеру. И запомни, про наши отношения — никому, а то удавят. И ментам не вздумай тявкнуть. Завтра я тебя на допрос вызову, ты мне все как сегодня расскажешь. Ты в этом гараже на работе числишься?

— Ну, по договору…

— Бумажка есть?

— Какая?

— Договор, мать твою!

— Есть где-то… А что?

— Кто тебя послал с этой троицей ездить?

— Бугор. Меньшиков. Да ты его знаешь…

— Знаю. Ступай в камеру. Сейчас у меня времени нет, а завтра отпущу.

Костик явно повеселел, но перспектива камеры его несколько расстраивала:

— Железяк, отпусти сегодня, а? Там в камере тараканы здоровущие, а я их терпеть не могу. Отпусти, а?

— Конвой! — крикнул Железяка, на Костика ни малейшего внимания не обращая. — Этого в камеру, другого ко мне. Только побыстрей, сержант…

* * *

Железяка глянул на часы. Время пожимало. Было самое начало десятого. Он лихорадочно закурил опять и посетовал на себя за то, что так долго возился с Костиком. Быстрее надо было, быстрее.

Чутье подсказывало ему, что времени на поимку убийц у него в обрез. Сегодняшний вечер мог стать точкой, в которой они могли бы встретиться. А он уходил, ускользал…

Наконец, привели второго. Тот развязно уселся на стул и вытянул ноги. Только что на пол не сплюнул. Его уже идентифицировали, и шел он сразу по трем статьям. Он это знал или догадывался, поэтому к разговору был явно не расположен.

Такого типа штрихи, как этот, Железяку раздражали и ему было тяжело с ними разговаривать. Тупые и наглые, они демонстрировали свой гонор, и только.

— Тебя как звать-то, болезный? — спросил лейтенант. Блатной без выражения посмотрел на него и отвел

в молчании глаза.

— Эх, — искренне пожалел лейтенант;—Не я тебя брал. А то бы ты со мной повежливей был. Ну да и сейчас не поздно…

Они были одни в комнате, довольно тускло освещенной электрическим светом. Свет казался особенно тусклым из-за вечернего освещения, все еще проникавшего в окна.

— Называть я тебя буду — Сопля, — отрезал Мухин. — И пусть я сдохну, если отныне это не будет твоим именем и среди блатных.

Железяка знал, что говорил. Отныне со всеми другими уголовниками он будет поминать его под этой кличкой, говорить, что «перекрестил», и те; падкие на простенькую драматургию рассказа, будут пересказывать его, как шутку. А этот вот навсегда станет Соплей.

— Зырь по окружности, Сопля, — продолжил Мухин. — Тебя не беспокоит, что никто твои показания записывать не собирается? Оглянись, оглянись…

— Чего это? — Сопля огляделся и сел прямее.

— Потому что они никому на фиг не нужны. Ты и так этапом пойдешь, хоть как распоследняя шестерка ничего не знаешь и знать не можешь. Пошел отсюда.

— Чего это? — блатной совсем потерял лицо и сел уже совершенно нормально. Он понимал, что ему чем-то угрожают, но чем — сообразить пе мог и оттого боялся еще сильней. — Ты чего?

— Ладно, быстро рассказывай, как дело на крыше было и вали отсюда в камеру. Я спешу.

— Да я там вообще ни при чем! — заблажил блатной. — Косой думал, что этот бугай знает, кто Близнецов мочит…

— А откуда Косой это взял?

— Не знаю… — протянул Сопля и напряг свой неширокий лоб. Видимо ему именно сейчас пришла в голову мысль, что Косой чего-то там напутал.

— Ладно, дальше что?

— А этот калека как хватит Блантера по маковке, тот и с копыт долой. Помер, наверное…

— Ну, не помер, но в коме, — поправил Железяка.

— Во-во, там, — легко согласился блатной. — А бугай как захохочет! «Что, — кричит. — Сволочи, зашевелились? Значит, достал он вас!»

Железяка напрягся, но вида не подал. Сопля сказал не «они», а «он». Вернее, так сказал Семенов.

— Косой пистолет выхватил, а этот хохочет и кричит: «Стрельни, стрельни! А только он к каждому из вас в дом придет и всех попишет!..» Я испугался и убежал. Чего дальше было, не знаю.

— Ладно, не егози. Как они с крыши полетели?

— Я тут ни при чем! Мы вообще пришли к нему только по-человечески спросить, кто наших людей мочит. А он Блантера по маковке…

— Это мы слышали. Почему они вместе загремели? Ведь Косой его одного столкнуть хотел?

— Ага! Столкнешь его! Кулачищи — во! Что твой чайник. Он как рукой загреб… А больше я не видел ничего.

— Значит, на тот свет Косого с собой прибрал, — резюмировал лейтенант. — Вспоминай, Сопля, что он еще говорил?

— Что-что? Да ничего. Все талдычил, что-де не жить вам. К каждому, говорил, сам придет и порешит люто. Еще кричал, что не взять нам их…

— Кого их?

— Ну, их. Так и кричал: «Не взять вам нас!» И Блантера по маковке…

— Все, ступай. Конвой!

— Эта, слушай, не Сопля я…

— Сопля, Сопля, — отмахнулся Железяка. — На стул надо садиться правильно. Все, не томи… Уведите его!

Блатной еще хотел что-то сказать, но конвойными был вытолкан.

Железяка сел за стол и сцепил руки на лбу.

Неужели он был один? Никак не могло такого быть. Но ведь никто никогда и не видел никого другого. Везде видели одного.

А Семенов был не просто в курсе, он эту акцию поддерживал, если не инициировал. Какие у него были причины мстить Близнецам? На чем они вообще могли пересечься?

— Так, теперь самое главное и немедленно: запросить списки сослуживцев Семенова. Если инициатор действительно он, то вполне мог обратиться к кому-нибудь из своих. И только к кому-нибудь из своих. Потому что нанять такого киллера калека, скромно клепающий на какой-то нищий кооператив, не мог. Да и вообще, в городе мало у кого могло хватить денег на то, чтобы нанять такого профессионала.

Но повод, повод? Надо еще узнать, чем Семенов тут занимался, кроме своих заклепок. А вдруг это?.. И с кем поддерживал отношения. Соседи утверждают, что был нелюдим. Значит, тут работы немного.

А. время приближалось к половине одиннадцатого.

Железяка сорвался и почти бегом ринулся по лестнице в приемную полковника. Тот не наврал. Как и обещал, был на месте.

* * *

К этому времени в валютный бар на шестом этаже отеля стали стекаться посетители. Вечером — всех живущих в гостинице предупреждали специально при приезде — в городе было… Ну, не то чтобы опасно или неспокойно, но вечером в городе появляться особенно не следовало. Строго говоря, там и нечего было делать: прилично освещалась только одна центральная улица и часть бульвара. Там было несколько кафе и ресторанов, но настоящую охрану все-таки могли обеспечить только традиционные методы. Мздоимцы-швейцары, продажные милиционеры, коррумпированная администрация, как это ни странно, но все они гарантировали относительное спокойствие. Никто из обеспечивающих порядок, а также из тех, кто его нарушал, не были заинтересованы в том, чтобы в гостинице было неспокойно. Поэтому принимались самые строгие меры против возможного проникновения в пределы гостиницы любых неизвестных личностей. Граждане, попробовавшие посетить в гостинице своих друзей или родственников, подвергались жесточайшему паспортному контролю, и бдительно охраняемые швейцарами двери чем-то напоминали демаркационную линию. К одиннадцати часам вечера расторопные горничные, имеющие на руках списки гостей, шустро прочесывали номера, холлы и бары, дабы выдворить нормальных людей.

После этого гостиница оказывалась «чистой». То есть в ее пределах оставались только иностранцы и все те, кто по-разному собирался облегчить их кошельки. Вопреки страшным предположениям, воровали в гостинице немного. Во всяком случае, не часто. И только прицельно. Конечно, не без ведома. А как правило, и по прямой наводке.

Остальные выдерживали более или менее честные отношения со сменяющимся контингентом постояльцев. Это были маленькие хитрости или тайности «с откатом». Проститутки, валютчики, торговцы, специалисты на любой вкус могли совершенно неофициально удовлетворить любое желание клиента. Конечно, поделившись выручкой и с администрацией, и с милицией, и, естественно, с Близнецами, которые контролировали эту точку.

Конечно, и тут было не без накладок. Как легенду рассказывали историю про английскую туристку, которой некий обходительный молодой человек поменял доллары на облигации государственного займа 1935 года. Как та потом объясняла, ее особенно пленили изображенные на бумагах домны и восхитительные водяные знаки. Обходительный молодой человек исчез как с глаз англичанки, так и с глаз администрации. Никто не знал автора удачной затеи.

В гостинице не было ни бильярдной, ни казино. Она была по-настоящему провинциальна, в советском понимании этого слова. То есть на самом деле изобиловала барами, кафе, обладала рестораном. И на отечественный взгляд этих развлечений было более чем достаточно.

Именно поэтому ночной бар на шестом этаже, слухи о котором бродили в городе, в этот, не столь уж поздний по заграничным мерка час, был полон.

Ник надел костюм, приготовленный Деб для важных встреч, повязал галстук с вечерними силуэтами зданий, надел мягкие ботинки и направился в бар.

Он спустился по бесшумной от ковра лестнице на этаж ниже, прошел по коридору и вошел в полутемный аквариум помещения. Там играла расслабляющая музыка, столики окутывал уютный полумрак, расторопные официанты сновали между гостями. Перед стойкой бара было выгорожено небольшое место, где танцевали несколько пар.

Ник жестом подозвал метрдотеля и указал на свободный столик. Тот вполне покладисто кивнул и проводил до места, а уходя предложил вниманию меню, которое вложил Нику в руки, предварительно раскрыв. Так как делать было нечего, Ник проглядел список удовольствий. Он был скуден и одновременно с тем вызывающ. Из закусок присутствовали: черная икра, два вида

тарталеток, салат столичный и что-то, что просто называлось «букет». Ник предположил, что это будет микс из вышепредложенных закусок, и заказал его. Далее в меню следовали только напитки. Все они стоили несколько дороже, чем в Америке, но Ник, не скупясь, заказал двойной виски, лед и колу.

Когда заказ принесли, оказалось, что под «букетом» имелась в виду закуска под водку. Тут присутствовали маринованные чесноки, черемша, огурчики, капуста по-гурьевски. С виски этот набор не монтировался.

Ника это вполне устраивало. Он сейчас должен был светиться, поэтому, подозвав официанта и указав на закуску, попросил водки. Сто. Нет, лучше двести граммов. Виски осталось стоять перед ним.

Оглядевшись и улучив момент, Ник выплеснул виски в «букет». Ни пить, ни есть этот кошмар он не собирался. Все его существо было напряжено. Он исходил из привычек, но, в связи с его же действиями, привычки Младшего могли бы и измениться.

Надо было просто терпеть и ждать. И кроме этого ему нужен был свидетель. Словно в некоторой тоске по общению он обвел глазами зал. На первый момент, как ему показалось, жест его остался незамеченным. Он сделал вид, что пригубил водку и закусил какой-то острой азиатской гадостью. И, словно из глубин подсознания, к его столику выплыла довольно милая гладконогая и спелогрудая нимфа.

— Можно присесть? — спросила она на хорошем английском.

— Ради Бога, — по-английски же ответил Ник. — Вы представить себе не можете, как раздражает такой вечер в незнакомой стране в одиночестве..:

— А я, как вам кажется, его скрашу? — спросила девушка довольно бойко.

— Ну, у нас будет возможность в этом убедиться или разочароваться. Давайте попробуем?

— Отличный план! — согласилась девушка и стала шарить глазами в поисках официанта. Ник прекрасно понял этот прямой намек:

— Хотите что-нибудь выпить?

— Если это не сложно, то шампанского.

— О-кей… — Ник подозвал официанта и велел принести бутылку шампанского. Тот подобострастно исчез. — Кстати, вы знаете, откуда взялась вот эта странная аббривеатура — «O.K.»?

— Нет, — честно ответила девушка. — А разве это что-нибудь значит?

— Конечно. Просто это две ошибки, которые допускал один из первых американских президентов. Он вообще не умел читать. И когда он хотел написать на бумаге, что она правильная, он, как ему казалось, сокращал формулу «OLL KORRECT», хотя, как вы знаете, в обоих словах он, будучи неграмотен, первые буквы подбирал на слух, а в английском языке это не всегда совпадает… Вы, с вашим прекрасным произношением, конечно, понимаете, что в соответствии с правилами он должен был бы писать вовсе не «O.K.», а «Эй. Си.»…

Девушка заливисто расхохоталась. Видно было, что это совершенно не фальшивый смех, она искренне радовалась полученной грамматической информации, которая представлялась ей весьма забавной,

— Неужели так и было?

— Я вас уверяю..

— А как имя президента? — не унималась девушка.

— Вот с этим — извините. Не помню. Да вы же и сами знаете— я американец. А это значит, что я человек, не знающий никакой истории, кроме истории своего города. Ну, в лучшем случае, штата. На вашем месте, я бы удивился, что ваш собеседник знает

что-то, кроме рецепта гамбургера. Например, с какой буквы начинается слово «Correct».

Девушка, по-прежнему хохоча, выпила шампанского, легко коснувшись своим бокалом бокала Ника.

— За ваше здоровье, — по русскому обычаю сказала она и в этот раз перешла на русский.

— Что вы сказали? — сразу подобрался Ник.

— Ваше здоровье, — немедленно перевела девушка на английский. — Вы так говорите?

— Ну, мы мало пьем, — честно признался Ник. — Но, когда это делаем, пользуемся и этой формулой.

Девушка опять засмеялась. Все в ней выдавало девушку из очень хорошей семьи. Ник чувствовал, что она образована; внимательна, тактична. В его стране перед ней были бы открыты все двери. Единственное сопротивление, которое она могла бы ощутить, это сопротивление ее личной воле. Она тоже была сильна.

Тем более странно, что тут она выполняет очевидные функции проститутки.

Ника это коробило. Ему нравилась эта девушка в своих искренних проявлениях, но вместе с тем его удивляло, что такая, именно ТАКАЯ девушка — вынуждена поджидать тут клиентов.

— Хорошее шампанское, — заметила, она.

Ник был не большой знаток шампанского, но то, что он пригубил, шампанским не являлось ни в малейшей степени. Как-то так уж сложилось, что он совершенно незашоренно ощущал. И раз попробовав настоящего шампанского «Дом Периньон» на свадьбе с Деб, он запомнил вкус.

То, что им принесли, было чистой брагой, вкус которой он помнил со времен детского дома.

— Не могу согласиться, — ответил Ник. — Это гадость какая-то. Давайте уж лучше-водку пить…

Девушка посмотрела на него с вниманием. Нику показалось, что она тоже знает вкус настоящего шампанского.

— Ну, — сказала она. — Действительно, водка здоровее. Давайте по дозе… Или, как там у вас в Штатах говорят, по одинарному.

— Это сколько? — спросил Ник.

— Это так, чтобы лед был мокрым, — серьезно ответила девушка, плеснула себе, однако, не жалея, так, что в ее стакане началось вешнее половодье, и выпила. Ник тоже сделал вид, что выпил.

— Прекрасно. Удивительный напиток, просто панацея какая-то, гораздо лучше аспирина, — заметила девушка, закусив спрыснутым виски огурчиком и удивившись одними глазами. Впрочем, углубляться она не стала и перешла к выполнению нехитрых профессиональных обязанностей. — Может, познакомимся? — спросила она, все еще несколько кривя рот от вкуса закуски. .

Ник чувствовал, что девушка довольно целеустремленно набирается. Он понимал, что скорее всего, она делает это для того, чтобы совершить свои традиционные профессиональные пассы, а затем в той или иной мере обчистить eго и смыться, но делала она это явно не по вдохновению, а исходя из внешней необходимости.

— Нет проблем, — довольно бойко ответил Ник, чуть кланяясь. — Меня зовут Ник.

— А меня — Катя, — девушка как будто сама удивилась, что назвала свое имя. Ник заметил, что она не воспользовалась псевдонимом. И удивился вместе с ней.

При всем при том, что он внимательно наблюдал за Катериной и она. его волновала, хотя и не как девушка, но как некая жертва обстоятельств, он старался не терять из вида входа в бар.

В конце концов он пришел сюда вовсе не для того, чтобы кадрить выпускниц местного филологического факультета. Ему нужен был Близнец. Младший.

И как раз в это время на пороге бара появился красавец в стильйой тройке. Перед ним следовали телохранители, которые быстренько расчистили один из столиков, за который и сел, пьяно блестя глазами, Младший.

В этом состоянии он Ника обмануть не мог. Он был пьян в стельку, несмотря на то, что ходил ровно и говорил, судя по всему, связно.

Ник знал его по фотографии, которую видел у Лепчика. Ник знал, что его никто не осмеливался бить. Кроме его друга Сереги. Того, кто вытащил его раненого из-под обстрела. Тот за это поплатился жизнью.

А теперь этому осталось жить не более часа. Ник постарался не выдать напряжения. Он наклонился к девушке:

— А хотите спор: вы сейчас со мной в номер пойдете?

Девушка как-то разом сникла и, печально глядя на свой бокал, покачала головой.

— Не хочу.

— Раз уж я все равно выиграл, давайте выпьем, — милостиво согласился, Ник. Странно он чувствовал себя сейчас. Он никогда, и когда жил тут, и потом в Штатах, не мог представить себе, что. вот такая девушка, судя по всему интеллектуалка, по здешним меркам выпускница какого-нибудь. Стенфорда, может оказаться рядом с ним в качестве банальной проститутки, с которой он, Ник, может делать все, что ему хочется. Ему ничего «этого» с ней делать и не хотелось. Даже если отнести за скобки Деб и вообще всю его жизнь, эта девушка как-то странно оказывалась заповедником. Ник понимал, что от его действия ничего не зависит — не с ним, так с другим. Но именно в такой игре он не желал принимать участия. А кроме того его ждал Близнец.

Они. выпили. Но уже без веселья, так, выпили и все. Ник посмотрел на свою спутницу.

Та сидела, низко наклонив голову, и делала вид, что до сих пор пьет из рюмки.

— Какие-то проблемы? — спросил он.

— Какие у проституток проблемы? — ответила она. Ник заткнулся. Она, кажется, тоже поняла, что в этом

раунде играет не просто так, в пределах необходимых знаков.

Близнец тем временем веселился. По его заказу уже два раза поставили какую-то идиотскую песню со словами «я хочу быть с тобой и я буду с тобой…»

Он уже окружил себя девушками. Какие-то люди пытались к нему приблизиться, но охрана быстро всех отшивала. Мало того, у дверей, никуда не отходя, сидели два охранника, внимательно следившие вместе с метрдотелем за всеми, кто вошел, и за всеми, кто вышел.

— А ты проститутка? — спросил Ник, чтобы поддержать разговор.

— Нет, — ответила девушка. — Я тут специально для того, чтобы развлекать американских туристов. А что касается

постели — ни-ни. Я на самом деле разведчица. У меня и рация дома есть, я по ней данные в Центр передаю. Что американцы пьют, что едят. Это очень важно для концепции глобальной переделки мира.

— Понятно, — ответил Ник, притворяясь американским туристом. — Вы из КГБ…

—. Ага. Сейчас сниму твои отпечатки пальцев со своей груди и пойду спать…

— Катя, зачем ты так? — удивился Ник. У него еще было время удивляться, Младший сидел и целеустремленно пил. — Я изучал систему Станиславского, — (тут Ник отчаянно врал), — но, если ты вошла в роль, не надо меня в нее забивать. Палками.

Катя сделала жест, означающий, что все пропало, отчего Ник осознал, что она совершенно, воздушно, бесконечно пьяна.

— Пустое, — заметила Катя и, перейдя на русский, добавила: — Назвался груздем, полезай в короб. Или вылезай. Если ты не груздь.

— Что ты говоришь? — поддерживая свое амплуа иностранца, спросил Ник.

— Это неважно, — ответила Катя и без приглашения хлопнула еще рюмку водки. — Потанцуем?

Ник видел плывущие движения девушки ц понимал, что еще несколько рюмок, и он потеряет свидетеля своего алиби. Но и танцевать с ней не хотелось, это могло бы затянуться.

Тем более, что именно в этот момент Младший Близнец забеспокоился.

* * *

Близнец подозвал одного из телохранителей и доверительно сообщил ему в ухо:

— Отлить пора. Проверь сортир.

Тот послушно выскользнул из бара и заглянул в туалет. Тот был девственно пуст.

* * *

— Катя, я хотел бы сделать тебе подарок, — сказал Ник, отмечая краем глаза движение у столика-Близнеца, — подожди меня капельку, я сейчас вернусь.

— Подожду, — 1—довольно безразлично ответила Катя, цедя себе в рюмку очередную порцию водки.

«Господи, надеюсь, что она меня вообще вспомнит», — заметил про себя Ник и не заметно ни для кого выскочил из зала.

* * *

Подняться на свой этаж было делом нескольких секунд.

Ник быстро запер за собой дверь номера, оставив ключ в замке, скинул костюм и мгновенно натянул приготовленный спортивный костюм темно-синего цвета, надел кроссовки и туго затянул шнурки. Затем открыл окно и взял в руки моток плетеного шнура, один конец которого был накрепко привязан к трубе холодной в это время года батареи.

Действовать приходилось очень осторожно: надо было проделать все так, чтобы не оставить следов на вековом слое пыли, покрывавшем наружные стены и многочисленные выступы здания гостиницы.

Ник перекинул ногу через подоконник, но поставил ее не на удобный карниз, а на чуть выступающий из стены крюк, к которому крепилась водосточная труба. Веревку, чтобы она тоже не оставила следов, пришлось пропустить сквозь ручку оконной рамы.

Ник перенес свое легкое, компактное и послушное тело наружу и начал быстро спускаться на нижний этаж.

На его счастье, обратить внимания на его действия никто не мог: фонари стояли довольно редко, и их свет тонул в непомерно разросшихся в переулке липах, окутывающих своей листвой фасады домов.

Сам спуск занял не более пяти секунд. На нижнем карнизе Ник на мгновение приостановился, прислушиваясь не столько ушами, сколько всем своим чувствительным к опасностям телом. Все было спокойно. Не то чтобы он не ощущал, опасности, нет, Она былa, но она была там, где и должна была находиться. Было бы страшнее, если бы опасности он не чувствовал вовсе. Ник для себя отметил, что все спокойно.

* * *

Ник вышел из бара до того, как Младший направился в места общего пользования. Тот еще выпил, закусил орешком, глянул на длинноногих проституток, обосновавшихся за его столом. Потом зыркнул в сторону одного из своих людей, которые сторожили вход в бар.

Тот немедленно покинул пост и подошел к Близнецу с вопросительным выражением лица.

— Ну, чего, кто тут сегодня? Совки есть?

— Нет, я у Жеки спрашивал, — бодро ответил охранник. — Только девочки и фирма. Постояльцы. Интуристы.

— Понятно. Лом где?

— В сортир пошел, проверять… Тут как раз появился Лом:

— Все чисто, Близнец. Пошли, я у дверей постою.

Всеми людьми, пришедшими с Близнецом в бар, владела легкая нервозность, так же, как и самим Близнецом. Они пришли сюда не развлекаться, как обычно, а демонстрировать развлечение. При всей проверенности места, близость к Младшему означала теперь отнюдь не вседозволенность, как раньше, а настоящую опасность. Все, даже не особенно задумывающиеся «шестерки», каким-то своим чутьем понимали, что теперь на очереди либо Младший, либо Старший. И рядом с ними находиться— все равно что подставлять себя за просто так под пули.

Бандиты были непривычно мрачны, почти не пили, грубо одергивали быстро пьяневших и оттого веселившихся проституток, тревожными напряженными взглядами постоянно обшаривали полутемный зал бара.

Младший тоже не мог расслабиться, но, не умея себя сдерживать ни в чем, проявлял мандраж более обильной, чем обычно, выпивкой и тем типом неврастенично-наглого веселья, которое отдавало уже не бесшабашностью, а обреченностью. Чувствуя себя при этом чуть ли не героем, он пьянел не столько от алкоголя, сколько от ощущения опасности, и даже стремился к ней. Обеспечив себе, однако, относительную безопасность за спинами телохранителей, которых было вокруг него не мало.

Близнец поднялся со своего кресла и, оттолкнув с дороги колеблющуюся тростиночку танцующей в одиночестве пьяной проститутки, вышел из бара в тихий, ярко освещенный по сравнению с баром коридор.

Ковер гасил шаги, коридор был пуст. Тут было как-то спокойно. Младший решил, что в бар возвращаться не стоит. Достаточно того, что он там появился. А допить можно будет у себя в узкой компании и совершенной безопасности.

— Скажи ребятам, чтобы собирались, — бросил он через плечо одному из охранников что сторожили вход в бар. — Сейчас отолью и двинем отсюда…

Лома он решил от себя не отсылать. Пусть действительно постоит у дверей, пока… Чем черт не шутит? А береженого, как известно, еще и Бог бережет. _^ Он толкнул дверь с силуэтом мужчины и вошел в белоснежные чертоги интуристовского туалета…

* * *

Ник выполнял движения, совершенно ни о чем не думая. Он был абсолютно сосредоточен на том, чтобы в точности выполнить намеченный план. Встав ногами на карниз шестого этажа, он, не задержавшись ни на секунду, перекинул веревку петлей через водосточную трубу. На всякий случай. Чтобы ее не мог никуда отбросить ветер: хотя погода была, тихая, не следовало пренебрегать никакими случайностями, на которые так Вогата прихотливая человеческая судьба. Особенно в те моменты, когда человек от нее зависит.

Затем он, стараясь не наследить, проскользнул по карнизу до окна в холл, с подоконника которого стер в нескольких местах рукавом пыль, потоптался, и, уже нарочно ставя ногу на самый центр карниза, так, что за ним оставалась четкая цепочка следов, прошел к двум закрашенным белой краской окнам.

В процарапанную накануне дырочку Ник смог увидеть, как в туалет вошел Младший.

Он подошел к зеркалу, глянул на свое отражение, что-то поправил в прическе, а затем занял одну из кабинок, плотно прикрыв за: собой дверь.

Ник почти бесшумно распахнул окно и мягко спрыгнул на кафельный пол. Действовать надо было наверняка, чтобы не допустить никакого шума. Если бы сейчас ему пришлось столкнуться с охраной, шансов уйти отсюда живым не осталось бы.

Ник услышал звук спускаемой воды и воспользовался им для того, чтобы подойти к двери кабинки вплотную. Близнец пару раз кашлянул и открыл дверь.

Он ничего не смог даже осознать: молниеносный удар выбил из него сознание.

Ник успел подхватить обмякшее тело и быстро обшарил карманы Близнеца. Деньги, какие-то ключи, пистолет… Пистолет Ник на всякий случай положил на раковину — вдруг пригодится? Затем включил воду и сушилку для рук. Пользуясь этими звуками как прикрытием, он, уже не таясь связал Близнецу руки и ноги, выдернул из брюк тонкий кожаный поясок и, соорудив петлю, накинул ее на шею подонка.

Теперь, когда тот был обречен и никакие случайности уже не могли его спасти, Нику захотелось, чтобы Младший на время пришел в себя. Тогда можно было бы объяснить, кто и за что, заглянуть в глазки…

Но ждать было некогда. «Оставим лирику на потом», — решил Ник и пояс затянул.

* * *

Первое, что он сделал, оказавшись в своем номере, это распустил косичку шнура и вернул его на место. Затем быстро переоделся и, захватив коробочку с часами, вернулся в бар.

У дверей туалета все еще стоял Лом и не пускал внутрь троих иностранцев, которые переминались и недоуменно поглядывали то на мощную фигуру охранника, то друг на друга.

Ник спокойно прошел мимо, и Лом скользнул по нему невнимательным безразличным взглядом. Тут один из иностранцев, пожилой лысоватый блондин в хорошем костюме, попытался как-то протиснуться мимо охранника, но тот легко попытку пресек и отстранил его: — Занято, говорю, — пробасил он. — Подождать придется… Извини, папаш, но лучше уж не рыпайся.

Иностранец возмутился и залопотал на своем языке, демонстрируя Лому часы и многозначительно тыкая в циферблат пальцем.

— Вот нетерпеливый какой! — удивился Лом, но и сам в этот момент забеспокоился. — Что-то и правда долго…

Он в нерешительности потоптался у двери, но влезать не отважился. Близнец был болезненно стыдлив и не переносил, когда ему мешали. Зайдя не вовремя можно было схлопотать по шее. Но время тянулось, и ничего не происходило.

Лом прижал ухо к двери. Единственное, что он успел расслышать, был звук воды.

«Что-то он долго руки моет!» — удивился Лом.

— Эй, Жека! — крикнул он в сторону зала. — Ребят там наших позови…

А сам медленно приоткрыл дверь и заглянул в туалет. Первая комната была пуста и только вода, хлестала в раковину. Лом уже знал, что произошло. Чувствуя какое-то опустошение от тошнотворного страха, он вытянул из кармана пистолет. Иностранцы, увидев оружие, поспешили по коридору прочь и от туалета, и от бара. А сзади подбежали Жека и Кука.

— Чего там? — они напирали в спину и, почти втолкнули Лома внутрь.

И разом остановились: на металлической перегородке, разделявшей кабинки, висел на собственном ремешке совершенно мертвый Младший. Синий язык вывалился изо рта, налитые кровью и остекленевшие глаза выпучены, руки и ноги связаны. На раковине спокойно лежит его пистолет. Туалет совершенно пуст.

— Как же так? — выдавил он. — Я же ни на шаг от двери не отходил…

— Может он сам?

— Ага. Руки себе связал, чтоб удобнее было…

Жека отпустил дверь, та стала закрываться и неожиданно громко захлопнулась. Бандиты вздрогнули и от неожиданности сбились в кучу, шаря вокруг себя выставленными пистолетами. Но туалет был пуст.

— Окно! — вдруг догадался Лом. — Они через окно вошли.

— Да тут шестой этаж…

Но догадка подтвердилась. Окно действительно было незаперто.

— Хана нам, — вдруг уверенно произнес Лом, подойдя к трупу и рассматривая исковерканные смертью черты. — Не уследили. Постреляет нас Старший…

— Ты чего, в бега решил? Он же нас из-под земли выскребет…

Лом кивнул на труп:

— Раз такая игра идет, ему и самому недолго гулять. Вы, ребята, как хотите, а я уезжаю. Неохота раньше времени деревянный бушлат примерять…

Он сунул пистолет в карман и направился к двери, но Жека, быстро извернувшись, сильно ударил его рукояткой пистолета в затылок. Лом глухо заурчал, попытался удержаться на ногах, но получив следующий удар, припал сначала на колено, а потом и вовсе завалился на бок, звонко стукнув черепом о кафельный пол.

— Не хрена нас подставлять, падла, — прошипел Жека. — На дверях он стоял, да еще когти рвать собрался. Эй! — Он высунулся в- коридор. — Ребята, этого в машину… А этого… Ну, снимите пока…

* * *

Ника подташнивало от колобродившего по венам адреналина. Единственное, чего он хотел сейчас, это спать. Но Катя все сидела за его столиком, меланхолично покуривая

Ник сел на свое место и плеснул себе в рюмку водки, которую с удовольствием залпом махнул. Изображение, сразу стало четче и тошнота отступила.

Он протянул Кате подарок. Она, увидев коробочку, пригляделась к ней чуть внимательнее, определила, что ее кто-то держит в руке, проследила руку и так, постепенно, дошла до лица Ника. Мгновение она изучала его весьма недоверчиво, но потом узнала и заулыбалась:

— Ой, что-то я задумалась! Совсем плохая хозяйка, не развлекаю гостя беседой… Это мне?

— Да, — улыбнулся ей в ответ Ник. — Это маленький подарок. Я надеюсь, что он тебе понравится.

Катя поковырялась наманикюренными коготками в бумажке и с грехом пополам сорвала оберточку. Не прошло и секунды, как она узнала в блестящем предмете, который держала на ладони, часы, и то ли действительно обрадовавшись, то ли просто из вежливости, захлопала в ладошки:

— Ой, какая прелесть! Большое спасибо… Помоги-ка…

Ник помог ей застегнуть ремешок па худеньком запястье:..

— Я рад, что угодил… Мне, наверное, пора…

Но Катя его не слушала. Подняв руку над головой, она с удовольствием рассматривала подарок. А потом ей понравилось, как извивается рука:

— Пошли, потанцуем?

Но потанцевать им не дали. В баре вдруг зажегся весь свет, появились милиционеры, правда, пока еще местные. Вместе с Жекой они, сами бледные от страха, обходили стоды и записывали в книжечку всех, кто еще оставался в баре. Проституток сноровисто выставляли на служебную лестницу, чтобы те не мозолили глаза следователям, иностранцев записывали просто для того, чтобы симулировать хоть какие-то действия…

Наконец дошли и до столика Ника.

— Катька, кто это? — спросил Жека, кивнув на него.

— Американец! — она подслеповато моргала. — Смотри, какие он мне часики подарил…

— Это наш, — подтвердил один из ментов. — Постоялец. С седьмого этажа.

— Что-нибудь случилось? — спросил Ник по-английски, обращаясь к Кате.

— Да, — удивилась та. — Ребят, а что стряслось-то?

— Вали отсюда вместе со всеми по служебному ходу, — вместо ответа велел ей один из милиционеров. — Надо будет, все узнаешь…

Катя неожиданно покладисто встала и, махнув Нику напоследок ручкой, ушла.

Ник с облегчением вздохнул и, закурив, тоже вышел из зала.

В номере он без сил рухнул на кровать, полежал секунду, нопотом заставил себя встать, раздеться и принять душ.

А уже после этого нырнул в простыни и заснул, как будто кто-то выключил у него в голове свет.

* * *

Полковник Железяку не отпускал. Он, кажется, нарочно чуть ли не в шестой раз читал его донесение и иногда задавал совершенно бессмысленные вопросы.

Первое время лейтенант сидел как на иголках, постоянно подскакивая на месте и с надеждой спрашивая:

— Разрешите идти?

— Не разрешаю, — гудел Полковник. — Посиди со мной… Знаешь, одна голова хорошо, а две лучше. Сейчас мы с тобой по поводу этого дела помозгуем…

— Да чего там мозговать-то? — удивлялся лейтенант. — Вот сегодня вечером должны Младшего кончить. Чувствую!

— Мало ли кто что чувствует… А водила этот по делу о помидорах не проходил?

— Нет, не проходил. Там просто фамилия похожая была… Как его? Нет, не вспомню сейчас.

— Жаль. Знаешь, Мухин, у сыщика память должна быть отменная…

— Разрешите идти? Мне в гостиницу срочно надо…

— Сиди, я сказал. В гостиницу ему… Мне уже тоже домой срочно надо, а вот я сижу тут с тобой… Больно надо мне тут с тобой сидеть. А Семенов этот, он что же, местный?

— Ну. Родился в этом городе.

— Понятно…

И так продолжалось до бесконечности. Когда часы Железяки показали одиннадцать, он понял, что от судьбы не убежишь и расслабился. По его расчетам Младшего доджны были порешить приблизительно в это время. А значит, он либо ошибся, либо все равно опоздал.

— Курить разрешите?

— Кури сколько хочешь, — милостиво позволил полковник. — У тебя сигареты или папиросы?

— Сигареты, — Мухин показал пачку.

— Сигарет не люблю, — отмахнулся полковник. — А машина была на него оформлена?

— Семенова? На него. Как инвалид получил. — А техосмотр она прошла?

— Вот этого не проверял, — Железяка не мог представить себе, зачем полковнику сведения о техосмотре недавно сгоревшего «Запорожца». Но спрашивать не стал..

— Да, Мухин, — словно подводя наконец черту под разговором прихлопнул полковник ладонью по исписанным листочкам. — Работу ты проделал нормально, но совершенно не оперативно. Преступник тебя обгоняет.

Показатели наши к чертям летят…

— Ну, это временное явление, — попытался возразить лейтенант. — После такой чисточки у нас на некоторое время вообще тишина установится.

— Если это все-таки не передел территории.

— Да нет, не может это переделом быть. Это частная месть. Только я еще не знаю, за что. Надо бы по последним нераскрытым делам за последние месяца три покопаться, но только времени на это нет.

— Времени, Мухин, никогда нет…

Тут на столе у полковника тоненько запищал селектор. Полковник осторожно, чтобы не поломать, чуть ли не двумя пальцами снял трубку и прислушался.

А у Железяки все оборвалось внутри и настроение испортилось как-то сразу и сильно. Он уже знал, что там сейчас полковнику сообщают.

Полковник так же аккуратно трубку водрузил на место и с интересом глянул на Мухина:

— Только что в мужском туалете на шестом этаже интуристовской гостиницы убили младшего Близнеца.

— Кто бы мог подумать! — саркастически всплеснул руками Мухин.

— Свободен, — жестом отпустил его полковник. — . Смотайся туда, глянь, может, по горячим следам… Оперативная группа уже выехала.

— Есть, — Железяка четко развернулся и чуть только не строевым шагом покинул кабинет.

«По горячим следам! — зло думал он, спускаясь по лестнице во двор, — Конечно! Ничего горячей представить себе нельзя… А такая соблазнительная возможность была: вечерком сегодня посмотреть, кто же это такой шустрый? Чей же это веничек?..».

Он понимал, что теперь-то уж ничегошеньки он в гостинице не найдет. Но полюбопытствовать не мешало.

Больше всего расстраивало и злило лейтенанта то, что с каждым часом развязка стремительно приближалась. Дел у чистильщика оставалось совсем не много: старший Близнец. А это со всей очевидностью значило, что, постоянно выдерживая вот такой строгий ритм, он предполагал разделаться с ним завтра. утром с тем, чтобы уже к вечеру оказаться либо в другом городе, либо здесь же, но каким-нибудь незаметным инженером, к примеру. Или библиотекарем. Или слесарем. Кем угодно.

Тем, кем он и раньше был, до того, как его Семенов подписал «вспомнить былое». И если сегодня его можно было взять на месте преступления, то уже завтра дело превратится в «висяк». Надо будет неделями изучать всякие списки, старые дела, находить возможные параллели и искать, искать, у кого из бывших сослуживцев или друзей Семенова была хотя бы гипотетическая возможность выделить три дня на то, чтобы гарантировать лейтенанту Мухину головную боль на все лето.

В гостинице уже во всю орудовали оперы. Естественно, никого из охраны Младшего задержать не удалось, и как сквозь землю провалились проститутки. Допросить можно было только официантов да бармена. Туристы мирно спали в своих номерах и теребить их никакого смысла не было. Тем более, что надо было бы тогда беспокоиться о переводчике, оформлять допросы по всей форме, а ничего этого Железяка не любил. Поэтому интуристов он просто сразу вывел за скобки и забыл о них, как о незначительных свидетелях.

Картинка вырисовывалась привычная: никто ничего не видел и не слышал. Все было нормально, а потом вдруг Младший превратился в труп. Аналогичные показания Железяка снимал почти ежедневно, но на этот раз по растерянности обслуги, по тому, как все разводили руками, можно было допустить, что так все и было на самом деле. Удалось выяснить, что Близнец уже собирался уезжать и даже отправил вперед часть своих людей «прочесать» лестницу, холл, подогнать к подъезду машину. А, сам зашел в туалет, который перед этим тоже проверили.

Вот и все., Краснов тоже был тут и суетился больше остальных. Он уже составил списки всех, кто был в этот вечер в зале и теперь хвостиком следовал за Железякой, надеясь, что тот сможет обронить в разговоре какой-нибудь клочочек информации. Лейтенант теперь совсем уверился в том, что он «двойник», но от себя не гнал. Пусть ходит, жалко что ли?

Убийца зашел в туалет через окно, привесил жертву, через окно-же и вышел. Странность маршрута заключалась в том, что на карниз он, судя по следам, проник через окно в холле, то есть из коридора, почти в зоне видимости охранника, который стоял у дверей туалета. Это был большой риск, но — Железяка уже немного понимал этого преступника — он на него пошел.

Значит, по крайней мере до убийства, он был в зале бара. Иначе, как он смог бы проследить, что Близнец направляется в туалет. Вышел следом, нырнул в окно, кончил очередную жертву. После этого в баре ему делать было нечего. Спустился вниз и ушел на волю.

Пришлось опять трясти официантов. Не оставил ли кто-нибудь неоплаченного счета? Не было ли среди постояльцев молодого человека довольно хрупкого телосложения, волосы светлые, короткие, чуть вьющиеся, глаза серые, одет, судя по всему,

не богато. Пришел и ушел один.

Тут Железяку поджидало разочарование по всем вопросам: счета все были оплачены, молодого человека никто не видел. И вообще, в бар с улицы попасть совсем не просто. А не спешил ли кто-нибудь расплатиться непосредственно перед тем, как было совершено убийство? Нет, и этого никто не заметил.

Оказавшись в патовой ситуации, лейтенант, сетуя на быстро летящее время, которое уже приближалось к трем ночи, пошел осматривать лестницы. Их было три. Служебная, которая и казалась лейтенанту наиболее вероятной, — уж больно удобно она была расположена и выводила в подвал, откуда на улицу пробраться не составляло труда; главная, но тут на каждом этаже сидели или, по крайней мере, могли сидеть коридорные; и запасная. Та была заперта, но на такие замки, что Мухин из чистого любопытства проник на нее и тоже осмотрел. Заодно изучил и замки. Судя, по многочисленным царапинам, их часто открывали без ключей, но к убийству это отношения не имело. И все-таки Мухин педантично эту лестницу обследовал тоже.

За что и был вознагражден: в ящике с пожарными принадлежностями лежала сумка. А в сумке — весь арсенал Ника.

Находка поставила Железяку в тупик. Со значительной долей уверенности можно было предположить, что это оружие убийцы. Конечно, экспертиза должна была подтвердить соответствие пуль стволам, но предположить можно было и сейчас.

Зачем убийце прятать оружие в гостинице? Почему он не забрал его, когда уходил? Помешали? Возможно. Но вот вернется ли он за ним? Если у него ничего другого нет, то не позднее завтрашнего утра оно ему понадобится…

Мухин отправил оба ствола в Управление и на всякий случай оставил несколько человек следить за лестницей. Пользы от этого не будет, спрятаться им некуда, и только откровенный лопух мог их не заметить, но другого выхода не было. Его подмывало всех своих людей забрать, а убийце просто черкнуть записочку: «СЮРПРИЗ!» И посмотреть, как он будет выкручиваться, когда, придя за оружием, не обнаружит его на нужном месте.

Но такая шутка сахмому Мухину представилась довольно плоской и пресной. Поэтому записочки он оставлять не стал, а просто поволок домой свое измочаленное за длинный день и часть ночи тело.

* * *

Старший Близнец не просто лютовал. Он пребывал в тихой, всепоглощающей ярости.

Остатки его людей собрались на пустующем складе местной конфетной фабрики. Тут у Близнецов, а теперь у. одного Близнеца, было оборудовано что-то вроде оперативного штаба. Пару лет назад помещение использовалось как мастерская, где разбирали или перекрашивали угнанные автомобили. И до сих пор по углам валялись какие-то железки и спали вечным сном остовы двух

«жигулей» и одной «волги». В центре помещения располагался комплект офисной мебели с круглым столом для заседаний. В стеллажах, что стояли за председательским местом, прятались телефоны, факс, компьютер, а поверху лежало несколько сабель и ятаган — остатки коллекции, которую Старший сначала хотел продать, но потом руки не дошли и он решил использовать ее для украшения интерьера, но тоже так и не собрался.

Помещение освещалось сильными лампами в металлических колпаках, подвешенными к высокому потолку на длинных проводах. Окна, мутные и узенькие, были только под самой крышей. На металлических балках крепились какие-то цепи, блоки… Сломанные деревянные стеллажи, которые раньше составляли основное содержание склада, лежали в дальнем углу бесформенной кучей, рядом с металлическими шкафами и еще каким-то мусором.

На одном из блоков висел мертвый Лом, но никто не решался снять тело, потому что Близнец, который не мог сейчас не то что спать, а даже присесть, и все время мерил помещение шагами, проходя мимо тела, в яростном озлоблении продолжал наносить ему удары.

Старший не признался бы себе в этом, но чувствовал он не только, чудовищную злобу, волнами перекатывающуюся по его крепкому телу, но и панику. До последнего момента он не верил, что кто-то посмеет не только вот так крушить его организацию, но и претендовать на его собственную жизнь. Сейчас же, бессильно пытаясь представить своего брата мертвым, он очень ясно

чувствовал, как в затылок ему дышит его собственная смерть. Казалось даже, что от ее дыхания чуть шевелятся его черные жесткие волосы.

Его нервные шаги гулко отдавались под сводами склада. Все остальные сидели по углам, стараясь не попадать в яркий свет ламп и стать как можно менее заметными.

Близнец не подавал вида, но иногда с тоской поглядывал на остатки своих людей. От почти всесильной организации ничего не осталось. Ему удалось собрать только пятнадцать человек, да и те по преимуществу были «шестерки», мелочь, тля, ил. Ему даже

не с кем было теперь перекинуться словом, посоветоваться… Этим он мог только отдавать приказы. Вот только какие, он не знал. А командовать было необходимо. Безделие и нерешительность Близнеца расслабляли волю, вернее, остатки воли этих людей. Они все больше чувствовали себя обреченными, бессильными, приведенными сюда на заклание невесть ради каких целей.

Наконец Близнец заставил себя остановиться и сесть на председательское место.

— Все за стол, живо! — скомандовал он.

Люди подчинились, но от Близнеца не ускользнуло, что на этот раз они пытаются сесть не поближе к нему, как было всегда, а подальше, так что в конце концов между ним и ими остались с обеих сторон по нескольку незанятых кресел.

«Хоронят меня», — зло отметил он, но сдержался.

Надо было немедленно расставить вокруг склада посты, позвонить Краснову, сделать что-то еще. Что угодно.

— Кука, сними труп и с кем-нибудь прикопайте в лесу, — наконец велел Близнец. — Приготовьте две машины на выезд. Вы трое — на улицу и стеречь дорогу. Как кто появится, сразу доложить, Пиня, ты на крышу…

Близнец чувствовал, что, скорее всего, все его распоряжения бессмысленны, но просто так сидеть и ждать не было никаких сил.

* * *

Железяку разбудил пронзительный звонок в дверь. Он глянул на часы. Было шесть утра.

«Неужели уже и Старшего положили?» — удивился он, но торопиться не стал, оделся, взял со столика пистолет, проверил, заряжен ли, и босиком подошел к двери. В.нее опять позвонили.

Лейтенант выглянул в глазок. На лестнице стоял один из близнецовских уголовников. Стоял спокойно, не дергался, весь на виду. Значит, не убивать. Значит, поговорить, понял Железяка и рывком распахнул дверь, держа пистолет наизготовку.

Блатной себя не уронил. Даже бровью не повел и ни одного движения не сделал. С одной стороны марку держал, а с другой

все-таки опасался. За Железякой ходила слава человека с прекрасной реакцией. Пристрелил бы, и дело с концом.

— Ну? — нелюбезно осведомился лейтенант, тоже не расположенный к дерготне. — Знаешь, сколько время? Зачем будил?

— Железяка, — почти без интонаций проговорил блатной, в упор глядя на милиционера. — Близнец велел передать тебе, что если ты найдешь убийц его брата, то в тот же день получишь штуку зеленых. Без обмана. Только убийц сам не бери. Ты их просто найди и все.

— Связывать не следует? — деловито переспросил Железяка. — Как хотите. Но только что это за сумма такая дикая — «штука зеленых»? Если бы я ваши деньги поганые брать согласился, мне бы «штуку» еженедельно таскали.

— Я передал, что сказал Близнец. Какой будет ответ? — так же бесстрастно продолжил Блатной.

Что-то в этом разговоре показалось Железяке знакомым, где-то он что-то похожее слышал, в кино, что ли? И тут он вспомнил и интонацию немедленно подхватил:

— Передай своему бледнолицему вождю, одинокому Близнецу, что Железяке на его предложения хочется полить желтой зловонной водой из собственного краника. А теперь, блатной, ступай с миром. Пока с миром. Хау!

Блатной часто-часто заморгал и перешел на нормальный язык:

— Ты что, штуку тебе дают, а ты кобенишься?

— Ладно, фильтруй базар, ветошь, — презрительно бросил Железяка. — Я твоей штукой даже подтираться не стану. Где Близнеца найти?

— Которого?

— Старшего, — рассердился лейтенант. — .Младший в морге, его искать не надо. Один у нас теперь Близнец

в городе, да и тому уже не долго осталось. Где он сейчас?

Блатной вскинул голову и разом опять превратился в индейца. Он ничего не ответил и начал медленно спускаться по лестнице, даже не удостоив лейтенанта прощанием.

Железяка ничего другого и не ожидал. Он с размахом хлопнул дверью, но запирать ее не стал, и начал быстро натягивать на голые ноги кроссовки.

Прикинув, что блатной уже спустился на пару пролетов, Железяка бесшумно дверь открыл и выскользнул в подъезд. Снизу раздавались мерные шаги. Подстроившись под их ритм, лейтенант начал быстро спускаться следом, прыгая через две ступеньки.

На уровне второго этажа он, дождавшись, когда блатной начнет открывать дверь, сиганул в окно и юрко отскочил к стене.

Ему было видно, как на улице блатной, со всей, подобающей его высокой миссии, медленностью, садится за руль рыженькой «шестерки».

В это время машин на улице было совсем мало и лейтенант решил было, что эту птаху он проворонил, но тут напротив его парадного остановилось такси..

«Шестерка» как раз плавно отъехала и свернула за угол, позволив Железяке налететь на таксиста что твой коршун:

— Мотор не. глушить, вон за теми «жигулями», скоренько, скоренько…

— Так, я не понял…

Это был настоящий ночной таксист. С налету он не брался, мало того, по плавному движению его правой руки куда-то под сиденье, лейтенант сделал вывод, что монтировочка скорее всего именно там.

. — Лейтенант Мухин, милиция! — предостерегающе поднял палец Железяка. — Не дергаемся, а едем, едем. Незаметненько и без глупостей…

Но таксиста и милицией прошибить не удалось. К этому сословию он явно относился без симпатии. Мало того, монтировочку уже вытаскивал и оттого наглел:

— Ты, парень, не в себе, видать, я домой приехал, у меня смена…

Все это он говорил, а рука с монтировкой уже отходила для замаха. И Железяке просто ничего не оставалось, как вынуть наконец пистолет и больно ткнуть им таксиста под ребра:

— Ну-ка, корсар, брось монтировку! Таксист сник и что-то загремело.

— А теперь брысь из машины! А не то мозги вышибу к черту. Ключики только оставь…

Таксист, не возмущаясь, из машины выпрастался и. даже несколько подобрел:

— Так бы сразу и сказал, — примирительно забормотал он. — А то «поехали, поехали»…

— Не вздумай сейчас в милицию звонить, — грозно предупредил Железяка. — Выждешь. минут сорок. Чаю пока попей…

И он рванул машину с места, стараясь наверстать упущенное. Куда точно ехать, он не знал, но направление себе представлял. Надо было двигаться из города на юг. Расчет оказался верным. Уже через два светофора он заметил впереди рыжую машину блатного и сбросил газ. Особенно прижиматься к нему не следовало.

«Позавтракать не успел, — в сердцах размышлял лейтенант. — Что за работа такая дурацкая? Вчера в три пришел, сегодня в шесть ушел. И без ужина, и без завтрака… Как меня ноги носят?»

«Волга» шла ходко. «Жигуленок» впереди тоже особенно не медлил. Не прошло и пятнадцати минут, как обе машины выскочили из города и погнали по шоссе. К счастью, уже появились грузовики и слежку блатной заметить не мог.

* * *

Близнец чувствовал, что теряет даже не сам контроль над ситуацией, — его, как он теперь понимал, он потерял несколько дней назад, когда начались первые убийств, а, может быть, даже еще раньше, задолго до убийства, — но теперь он, вместе с уверенностью в себе, терял и иллюзию контроля.

А ее, иллюзию то есть, надо было сохранить любой ценой. Люди его, итак частично разбежавшиеся, старались не попадаться ему на глаза и приказания выполняли как бы нехотя. И такая ситуация прогрессировала.

На время спасли утренние хлопоты, но и они были связаны с очевидными, даже для неискушенного глаза, приготовлениями к обороне и паникой. Людям казалось, вполне справедливо, впрочем, что они попали в западню. Враг их вездесущ и невидим, А это очень трудно — бороться против врага, которого не можешь даже представить. Он от этого множится и оказывается как бы всюду.

Близнец краем уха слышал, как Жека тихо рассказывал бандитам в уголке все ту же историю, как разделались с Младшим. И в его рассказе уже появилось что-то былинное, отчасти даже мистическое.

Старший делал вид, что не слышит, но каждая новая подробность тугой болью перекручивала внутренности, и ему стоило большого труда сдерживаться, чтобы не всадить в Жеку всю обойму.

Уже получалось, что Младший в бар ехать не хотел, словно предчувствовал что-то, но Старший настоял, и он поехал. И там был непривычно тих и молчалив, почти не пил… Это, разумеется, была художественная неправда… Младший пил как обычно, и его телохранителям стоило большого труда не допустить какого-нибудь скандала и неразберихи, как правило с ним связанных. Такова была установка, и охрана четко просекала во все концы зала, наблюдая за посетителями и разрежая группу проституток, которую Маладший старался все время сделать побольше.

Но сейчас это уже никого не волновало: Младший стремительно обретал черты героя из блатного фольклора: ощущая близкую смерть, был он меланхоличен и как-то по-особенному добр с ним, с Жекой, уговаривал его выпить, просил за что-то простить. А потом велел всем собираться и готовиться к выходу, а сам, с уже совершенно очевидной печатью смерти на лице, обреченно ушел в туалет, велел напоследок никому за ним не ходить. И когда он шел туда, прекрасное молодое лицо его вдруг осветилось изнутри решимостью сразиться с неведомым противником, пусть и без всякой надежды на успех…

Близнец не мог этого вынести. Он действительно винил в смерти брата себя. Но, кроме того, без всяких иллюзий относился к его мелочным страстишкам, пьянству, глупости и подлости. А также к его широко известной трусости. Никак он не мог себе представить смазливенькое личико брата с мелкими порочными чертами, одухотворенным перед сражением с неведомым врагом.

Но, как это ни странно, рассказ, долетавший до него урывками, чем-то ему нравился. Его братик выглядел в нем как невинно убиенный романтический разбойник, знакомый по мелодраматическим блатным песням. Если бы Жека был рассказчиком получше, он мог бы довести Старшего до слез.

Но расслабиться Старший позволить себе не мог. Тем более, что рассказ Жеки уже принимал несколько другую окраску. Тот начал наворачивать о том, как изворотлив и хитер враг, с которым им пришлось столкнуться. Скольких людей и настоящих бойцов он положил одной левой, с какой мистической легкостью проходили убийцы через все заслоны, проникая каждый раз в самые недоступные места.

Понижая для пущего эффекта голос, рассказывал Жека и о том, как около офиса Зелени охранники почти в упор расстреливали одного из убийц из автоматов, но тот только улыбался, когда пули врезались в его тело. И непонятно было, то ли последует байка о каком-нибудь засекреченном пуленепробиваемом жилете, то ли о мистической неуязвимости мстителей.

За рамками рассказа оставалась причина происходящего, но уже по общему строю его было понятно, что главным виновником окажется рано или поздно Старший: причем причина будет ужасна для неокрепшего сознания уголовников. Будет присутствовать либо инцест, либо осквернение святых могил, либо покушение на какой-нибудь мистический символ, который охраняют столь же мистические мстители, принадлежащие к таинственному и ужасному Ордену..

Мелькнул образ громадного глухонемого, который был у убийц на посылках. По новой версии Косой сумел взять его, но тот не раскололся и собственными руками, улучив момент, удавил шестерых человек, а потом, когда заметил подкрепление, бросился в пропасть…

Близнец понял, что имеется в виду безногий калека, который в рассказе обрел ноги, но потерял слух и речь.

Он пересилил себя и, грубо нарушая процесс драматизации и создания легенды, творимый на его глазах, прикрикнул на разомлевших блатных, которые слушали Жеку с восхищением, выраженным в широко распахнутых и полных залихватского ужаса глазах.

— Кончай базар! Кто там на посту?

Его не интересовало, кто там на самом деле на посту. Просто надо было прервать эта посиделки. Блатные, заметив его раздражение, моментально рассредоточились по всему помещению, но уже через несколько минут зашушукались в другом углу.

В мистику Близнец почти не верил. Но именно это «почти» и позволило ему пройти виньетку испуга до конца и вернуться к привычным методам! Даже если им на. роду и было написано столкнуться с мистическим, неуязвимым врагом, надо было не искать мистических же защитников, а продолжать сопротивляться так, как умеют.

Он прикинул свои силы. Не зная количества убийц, трудно было что-нибудь понять; Но, судя по всему, его десяти людей будет недостаточно.

Размышления Близнеца прервал вернувшийся от Железяки блатной. Его машина круто затормозила снаружи, и он вошел в помещение склада.

Еще при звуке взвизгнувших тормозов Близнец болезненно сжался и мельком подумал, выхватывая пистолет, что вот и началось. Все остальные блатные на складе тоже схватились за оружие и стали беспорядочно прятаться кто куда.

— Вы чего, ребят? — удивился, застыв на пороге гонец. — Не признали, что ли?

— Кто сторожит дорогу? — взвизгнул Близнец. — Сюда его, суку!

Немедленно доставили золотушного переростка с автоматом, который, вытирая сопливый нос и тупо хлопая непривыкшими к темноте глазами, затравленно озирался:

— Чего? Чего? — монотонно и опасливо спрашивал он, вертя головой на тонкой шее.

— Тебе велели обо всех машинах докладывать? — сдерживая ярость, раздельно спросил Близнец.

— Ну, — неуверенно согласился переросток. — А чего?

— Почему не доложил? Проспал?

— Не спал я. Не. Не было машин, только наша. Такси еще к поселку прошло…

— Почему не доложил, придурок? — взорвался Близнец, наотмашь врезая по неприятному тупому лицу.

Переросток послушно свалился на пол, явно чуть более картинно, чем того требовал звонкий, но не слишком сильный удар, и, уже лежа, опять затянул свое:

— Чего? Наша же тачка была?.. Я ворота побежал открывать…

«Вот так все и происходило, — вдруг догадался Близнец. — Из-за этих тупых идиотов. Если бы убийцы захватили нашу машину, то они уже были бы тут. И, пока они не начали бы мочить всех, все были бы в полном спокойствии. И никакой мистики…»

— Уберите эту грязь, — зло велел он, пнув переростка ногой под ребра. Тот взвыл, потому что на этот раз Близнец узким носком своего щегольского, подбитого металлом ботинка двинул всерьез, от души.

— Заткнись, — прошипел он, наклонившись чуть к переростку, и тот моментально проглотил собственный вой. — Передайте всем: докладывать обо всем! Иначе перестреляю сам! — уже громко обратился он к своим людям, а затем кивнул гонцу: — За мной.

Тот послушно поплелся. Они зачем-то подошли к углу и сели там на ящики. Близнец закурил и, не глядя на собеседника, спросил:

— Ну? Что ответил Железяка?

— Железяка сказал, что мало. Что он такие бабки каждую неделю имеет.

— Что? — Близнец широко раскрыл глаза. Этого не могло быть. То есть не то, чтобы он свято верил в неподкупность Железяки. Но он не мог поверить, что тот, вот так, запросто, сообщил о своей ставке первой же шестерке. — Ну-ка повтори все слово в слово.

Блатной потупился, затем начал рассказывать. Делал он это без энтузиазма

— Ну, я говорю, что ты велел. Что штуку зелеными, если он убийц Младшего найдет… Он спрашивает, связывать их надо? А потом и говорит: да я за такие деньги, говорит, через губу не переплюну. Так и передай, говорит, что я поганых ваших денег не возьму, я каждую неделю штуку имею. Хау.

Близнец удивленно приподнял брови.

— Ну, это по-индейски, — объяснил блатной.

Близнец бросил окурок на пол, раздавил ногой и пошел к столу. Блатной очевидно чего-то не понял. Вот и связывайся после этого с идиотами… Но весь тон разговора его с Железякой Близнецу не понравился.

Он подошел к телефону и набрал номер Челюсти.

* * *

В это раннее воскресное утро телефонный звонок Близнеца поднял Челюсть с постели.

Зевая и остервенело очесываясь, он прошлепал босыми ногами к аппарату и снял трубку:

— А, это ты… Настоящий деловой человек, в такую рань и уже на ногах… Чего звонишь-то?

— Ты помощь обещал, — веско заявил Близнец. — Пришли мне человек десять, за мной не пропадет.

— Десять человек-то? Это можно, это запросто, это даже нашего разговора не стоит… Может, тебе больше надо? Так ты скажи…

Челюсть чесаться перестал и, произнося все эти пустые слова, лихорадочно соображая. Значит, плохи дела у соседа, если ему помощь нужна. Мало того, помощь-то слабенькая. С другой стороны, может, это и проверка. Послать-то надо, но…

— Только, Близнец, у меня дисциплина в организации. Людей я, конечно, пришлю. С ними старший будет Гравер зовут. Старший, значит, он. Ты ему приказ — он его моим людям. Напрямую я не хочу, чтобы они кого-нибудь, кроме меня, слушались. Лады?

— Лады, — нехотя согласился Близнец. — Через час на двенадцатом километре у Боровиков их встретят.

— У Боровиков — это на юг? — уточнил Челюсть.

— На юг. Пока. Спасибо.

— Ну, «спасибо» на хлеб не мажется, но сочтемся, правильно я говорю?

— Конечно, сочтемся…

Когда Близнец положил трубку, Челюсть скоренько набрал телефон Гравера:

— Слушай, подельник, — сосредоточенно начал он. — Ты сейчас возьмешь десять люде и с оружием двинешь на помощь к Близнецам… То есть? Как? Да я Младшего вчера видел! Вот так да!.. А Старший звонил мне только что и молчок, сука хитрая… Тем более. Там, скорее всего, мочиловка намечается, так ты наших людей под пули ис суй, в стороне держи. Да секи вокруг. Сам решить должен, может на руку станет Близнеца прибрать с глаз долой… И людей его. Там только шваль всякая осталась., нам без интереса… Только упаси тебя бог ошибиться! Понял меня? Тогда запоминай место. Где Боровики знаешь?..

* * *

Ник проснулся рано. В окно моросил серенький мелкий дождик. Говорят, в дождливую погоду уезжать хорошо. Значит, вернешься в солнечную. Но пока разговора об отъезде быть не могло.

Ник механически делал зарядку, тщательно разминая каждую группу мышц, принимал душ, чистил зубы, аккуратно, но без привычного удовольствия брился.

Он пока не настраивал себя на бой, пока следовало заняться подготовкой и постараться не тратить себя ни на что лишнее.

Без всякой надежды на успех позвонил на всякий случай в агентство «Аэрофлота», где, вопреки ожиданиям, немедленно сняли трубку и довольно приятный девичий голосок на сносном английском подтвердил, что его билет в порядке, но рейс отложен на два часа ночи. Ник хотел было удивиться такому произволу, но смирил себя. Некстати была эта задержка, но погоды она не делала. Если ему вообще суждено вернуться, то дальше будет проще.

Теперь надо было собраться. Ник педантично сложил в сумку все свои вещи, оглядел ванную, не оставил ли чего? Все было в порядке. Заодно просмотрел документы. Паспорт. Все в порядке, виза не просрочена, срок действия не истек. Билет. Норма. Положил все это в боковой карман и, подчищая все возможные шероховатости, спустился к администратору расплатиться за номер. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он заметил, что на каждом лестничном пролете стоят неприветливые люди. Они были так одиозно служивы, что Ник сразу смекнул: они оставлены тут после вчерашнего.

Дело оказывалось более сложным. Ник, продолжая как ни в чем не бывало спускаться, анализировал ситуацию. То, что его не побеспокоили ночью, несколько сняло напряжение. Но, скорее всего, милиция все-таки обнаружила оружие. Впрочем, рисковать не следовало, даже если это и не так. Двери задней лестницы из коридора просматривались и лезть на рожон было бы просто глупо. С другой стороны было еще глупее идти на бой вообще без оружия. У Ника не было даже ножа. Дорожка на вещевой рынок теперь ему была заказана. Туда без гранатомета лучше не показываться.

Рассмотрев ситуацию со всех сторон, Ник решил, что самое безопасное все-таки отправляться к Близнецу с пустыми руками и уже там, на месте, решать все проблемы по мере поступления. Они не замедлят возникнуть и оружия будет достаточно. Его нужно будет только взять.

Ник остановился у окошка администратора и, улыбнувшись, сказал, что хотел бы расплатиться за свой номер.

— Вы выезжаете сегодня утром до одиннадцати? — чуть подозрительно спросила женщина, которая до того, как подошел Ник читала газету.

— Нет, я уезжаю поздно вечером. Просто я хочу расплатиться заранее.

— Хорошо. Только вечером сдайте сестре-хозяйке номер.:

— Обязательно.

Умиротворенная женщина углубилась в сложные расчеты, но чуть погодя решила уточнить:

— У вас что же, международных звонков не было?

— Нет, — пожал плечами Ник.

Она сверилась с какой-то бумажкой и поджала губы: — А вам каждый день названивали. В первый момент Ник напрягся: кто? Но тут же успокоился. Конечно, Деб. Он уже хорошо представлял себе ее настойчивость. Естественно, она выяснила по какой-нибудь хитрой справочной, сколько в городе гостиниц, узнала телефон номера…

— Жаль, — сказал он. — А до меня так и не дозвонились… А вы только международные звонки фиксируете?

— Если просят что-либо передать, то и местные.

— А передать что-нибудь просили? Женщина еще раз изучила бумажку.

— Нет.

— Простите, а из города мне никто не звонил?

— И из города никто не звонил. Платить будете наличными?

Ник расплатился и, поднявшись в номер, прикинул наличность. Денег оставалось с лихвой. Вместе с деньгами, водительскими правами и кредитными карточками на столик выпала фотография Деб.

«Хорошо бы зайти перед отъездом к Тане, узнать, как она. Но нельзя». Она и сама не позвонила. Но у нее-то как раз телефонного номера Ника нет и к тому же Таня не производила впечатления девушки настойчивой. Как давно он ее видел! В последний раз в больнице… Она тогда была плоха. Только тут он понял, что со времени их последней встречи прошло три дня.

Ник рассматривал фотографию Деб и думал о Тане. Как она будет жить дальше? Ответит ли на его письмо, если ему вообще суждено написать письмо?

И Деб… Он не мог себя заставить думать о ней И не хотел. Ему почему-то казалось, что узнай она, что происходит тут, в этом городе, и что тут делает Ник, она навсегда прекратит с ним разговаривать… А скрывать от нее он ничего не умел. И не хотел уметь. Ник прекрасно научился таить себя от всех. Так уж складывалась его жизнь, что все время приходилось защищаться. И только с двумя людьми он был по-настоящему откровенен и дорожил этой близостью больше всего на свете: с Деб. И с Сергеем.

Ник подошел к окну. Унылый дождь навевал тоску. В воскресенье народу на улицах было мало, вымокшие деревья изможденно опустили свои намокшие ветви, и с них срывались крупные капли, которые, обогнав более мелкие дождинки, шлепались вниз, норовя попасть в пешехода. Пивная палатка была закрыта. В окнах дома напротив отражалось небо, и что там внутри происходит и происходит ли что-нибудь вообще рассмотреть не получалось.

Он поглядел на часы. Было семь часов сорок три минуты. По всему получалось, что пора собираться во второй раз. И если первый раз он собирался домой, то теперь ему предстояло собраться в самый центр опасности. Он почти выиграл свою игру. Во всяком случае, он дошел до места, где по-настоящему «горячо». И горячее уже быть не может.

Ладно, красноармеец, — сказал себе Ник, пружинисто подпрыгивая и нанося сокрушительный удар ногой по воздуху. — Кончай хандрить. Время пришло прогуляться.

И вообще, как говорил Серега, когда они попадали в настоящие переделки: вот и мы! Добро пожаловать в духовку…»

Ник быстро начал натягивать приготовленную одежду. Проверил, как ему в ней. Все было подогнано как следует, прыжки в этой одежде оказывались бесшумными. Теперь пришло время сосредоточиться. Ник сел в позу лотоса и замер, полузакрыв глаза. Постепенно все его существо очистилось от какой-то пыли и грязи. Он сосредоточился на окружающем его пространстве.

Нервы, мысли, чувства стали острыми. Ник теперь даже чувствовал тех людей на лестнице. Но никакого предчувствия опасности не было. Значит, все в порядке.

Ник накинул на плечи куртку и неторопливым шагом прогуливающегося человека вышел из гостиницы под дождь..

* * *

Железяке дождь начал досаждать. Он уже больше часа стоял в густых зарослях акации, которыми заканчивались унылые дачные участки, расположенные на небольшом пригорке.

С этой точки территория складов была как на ладони. «Волгу» пришлось отогнать в лес и оставить там, чтобы лишний раз не мозолила глаза. К счастью, в такую погоду по лесу гулять больших охотников не было, а сезон грибов пока не наступил. Совершенно не хотелось, чтобы сейчас здесь появились гаишники и спугнули так восхитительно начавшееся действие последнего акта драмы.

Лейтенант видел, как под дождем во дворе прохаживаются блатные с оружием. На первый взгляд можно было бы вызывать наряд, и не один, и брать всех скопом, а потом уже разбираться, на ком что висит… Когда-то и он предпочитал так делать, но в результате оказывалось, что руководитель той или иной организации преуспевающий бизнесмен, со многими в хороших отношениях, с мэром на охоту ездит… Что ему положена охрана и он обратился в соответствующую фирму, а те прислали вооруженных людей… И так далее. Показания давать отказывались, вопили о произволе, через несколько дней приходилось всех отпускать за отсутствием состава преступления, приносить извинения нагло лыбящимся харям… И в активе оставалось только с пяток уголовников, которые и до этого были в розыске да вот, случайно попались. Поэтому опергруппу Железяка вызывать не спешил.

Вокруг было тихо и подозрительно спокойно. С тихим шелестом моросил по листьям дождь, где-то вдалеке лаяла собака. От огородов дачников, когда ветер был с той стороны, иногда доносились обрывки разговоров:

— …редисочку сажать?

— Что вы! Только на третий день от полнолуния!

— А у меня рассада в доме зацвела…

Курить нельзя. Ветерок был слабенький, воздух прозрачный. И хотя дождик прибивал дым к земле, все равно запах его разнесся бы сейчас довольно далеко. Так Железяка чуял, когда блатные на территории складов курили. Даже, при желании, смог бы определить сорт сигарет.

Земля под кустом медленно промокала и превращалась в неглубокую, сантиметров пять, топь, которая хоть жизни и не угрожала, но была губительна для кроссовок. Те крепились недолго и спустя короткое время каждая нога лейтенанта уже была помещена в собственную небольшую ванну с прохладной дождевой водой пополам с грязью.

Железяка видел, как сорвалась и ушла к шоссе машина. В ней, правда, был только один человек, поэтому она его не заинтересовала. Так, отметил про себя, — минус один. Может вернуться. Оставалось ждать дальше.

Еще минут через пятнадцать к складу подрулила «девятка». Отсюда разборок в воротах было не видно, но в «девятке» тоже сидел только один человек, и лейтенант напрягся: неужели?.. Но нет, блатные о чем-то побазарили и отперли ворота. «Девятка» въехала на территорию и из нее вышел…

«Вконец коллеги оборзели, — удивился Мухин. — Ни черта не боятся…»

Из девятки вышел Краснов, да еще в форме. Блатные хоть и не были с ним грубы, но все-таки сторонились, как от зачумленного. Он прошел в помещение и пропал там.

Железяка сунул руки в карманы и от нечего делать стал представлять себе, как бы он действовал на месте убийцы. Ну, вначале бы внимательно осмотрелся. И выяснил бы, а это нетрудно, что склад снаружи стерегут три человека. Самый удобный из них тот, что спрятался от дождя под навес. Двое других гужуются у ворот. Но и к ним подобраться несложно: во дворе какие-то ящики, станки старые, несколько машин. Стрелять, конечно, пока нельзя.

Кроме них есть еще один на крыше. Но ему оттуда хорошо видны дали, а что во дворе творится — не видно, так что его вообще можно до поры до времени не считать.

Далее. Из самого склада вообще ничего не видно, окна только под крышей, а двери закрыты. Но не заперты. Вон, в одной даже щель видна

Сколько там внутри человек — непонятно. Придется рисковать. Только сразу врываться нельзя: в складе темно и со света ничегошеньки не разглядишь. Надо встать, приготовиться, предварительно в щелку глянуть, а потом замереть и глаза на минутку прикрыть. Дело неприятное, стоишь, как слепой, всем на свете виден. Но это надо перетерпеть. И внутрь так с. закрытыми глазами и кидаться.

И сразу в сторонку падать. И с двух стволов мочить все, что движется. Лишнего не заденешь…

Железяка поежился и на всякий случай проверил свой пистолет. Впопыхах он схватил не табельный, а ТТ, который как-то конфисковал у пацанов в парке, но так и забыл сдать. Он заглянул в обойму и с неудовольствием обнаружил, что в ней всего четыре патрона. Да один в стволе. Итого пять. А сам пистолет старый, раздолбанный. Попасть из него только случайно можно. Считай, на дело он с пугачем пришел…

Железяка сунул пистолет обратно в карман и замер. Он ничего не слышал и не видел. Просто замер и все. Так же шуршал дождь, так же чуть шумел ветерок, неспособный разогнать тучи, так же брехала где-то собака. Но все вдруг неуловимо изменилось.

Лейтенант медленно повернул голову и увидел какого-то парня в темной курточке, который шел по тропинке легкой пружинистой походкой.

Не выходя на открытое место, он вдруг легко наклонился, черпанул из лужи немного грязи и мазнул ею по тыльным сторонам ладоней, а потом провел темные извилистые полосы на лице.

Железяка сразу его узнал, но отчего-то продолжал стоять не шевелясь, скрытый акацией. А парень вдруг шагнул в соседние заросли, что тянулись почти до забора склада, и словно растворился в них.

Как ни приглядывался лейтенант, ничего рассмотреть не мог. Ни одна веточка не шевельнулась случайно, ни сквозь один просвет не мог он разглядеть силуэта.

И произошло все быстро, как по волшебству. Вот шел человек по тропке, потом нагнулся, грязью себя мазнул и исчез, словно шапку-невидимку натянул.

Железяка одобрительно повел головой и остался стоять, ждать, надеясь, что и сам он замаскирован неплохо. Этот парень скоро должен проявиться. Тогда его и следует брать.

Только теперь, увидев его своими глазами, Железяка не был так уж уверен, что взять его удастся.

* * *

Близнец хлестал папкой Краснова по лицу и орал, остервенясь:

— Что ты мне принес, падла?! Что притащил, я спрашиваю? На хрена мне все эти финны да американцы сдались? Это они моего брата удушили? Что ты молчишь, падаль?! Отвечай, сука!

Краснов пытался вяло загородиться руками:…

— Не было там никого… Век воли не видать…

Близнец раскрыл папку и потряс перед носом Краснова исписанными листочками:

— Ну, ткни пальцем, кто из них мог моих людей замочить? Нет, ты нос не вороти, мент гнилой, ты же преступления. раскрывать учился, ну, скажи мне, кто тут преступник?

Краснов, как написавший на ковер щенок, отворачивался от листочков и пытался гордо смотреть в сторону. Гордость давалась ему с трудом. Когда его покупали, с ним разговаривали уважительно, падалью не обзывали. Льстило. Смотрели внимательно, в рот заглядывали, словом, всякую приятность тут же на блюдечке подавали. Даже не как равного принимали, напротив: словно он, Краснов, единственное солнце в окошке. Но как только первые деньги взял, похерили как шестерку. И даже самые пропащие блатные стали на него смотреть, как на вшивого кобеленка, только что не плевали вслед. А уж как дергали, как подставляли! На работу звонили и чуть ли не через дежурного предупреждали, что де из близнецовской группировки, Краснова им, да срочно.

Давно бы он все это дело бросил, но не тут то было. Брательник увяз и был теперь их. А кроме того, и самого, чуть только попытался взбрыкнуть, так к, ногтю прижали, что мало не показалось. Тут уже и шантаж шел, что купленый он, и чистые угрозы. как ему лично, так и родственникам. Приходилось егозить, но чем больше он суетился, тем с большим пренебрежением к нему относились. Даже денег платили то меньше, а то и вовсе не давали. На деньги же Краснов неожиданно подсел, как иные подсаживаются на морфий — то есть с первой дозы. И жена его подсела. Произошло привыкание к тому, что деньги есть. Не то, чтобы немеряно, но как-то не переводятся. И без них в семье начинались теперь форменные ломки.

То есть, может быть, и хотелось бы Краснову пристрелить Близнеца за все те унижения, которые потерпел от битья папкой по морде, или на худой конец арестовать всю эту братию, но позволить он себе этого ну никак не мог.

Близнец же вошел в раж. В силу определенных причин он не мог сейчас сорваться ни на ком из своих, а Краснов был для истерики фигурой исключительно подходящей. Близнец тыкал ему листочками в неприятно упитанную физиономию со свинячьими глазками, а потом раздосадовался, да как врезал по-настоящему с правой в зубы.

Краснов опрокинулся на стульчике навзничь и закашлялся кровью, а Близнец, хоть и ссадил себе кожу на костяшках пальцев, но почувствовал восхитительное облегчение, какую-то даже радость, распиравшую его изнутри. И так ему стало приятно Краснова бить, что он подскочил и увлеченно отделал его ногами, норовя попасть по ненавистному личику. Однако личико свое продажный милиционер прятал, и приходилось вламывать ему то по ребрам, то по почкам…

Наконец Близнец запыхался:

— Связать и привесить, — велел он своим людям, кивнув на. тушу в заляпаной форме.

Блатные с удовольствием выполнили приказапие. Ментов, даже продажных, они ненавидели на каком-то неясном, чуть ли не генетическом уровне.

Приказ «привесить» на самом деле означал для жертвы может быть и не скорый, но вполне определенный конец. Висящий человек Близнеца доводил до исступления. Он занимался своими делами, отдавал какие-то приказы, но нет-нет, да и подходил к обреченному, чтобы нанести ряд быстрых и сильных. ударов. Подвешивали за руки и жертва прикрыться не могла, чем Близнеца особенно волновала. Ему страшно нравилось чувствовать руками, как рвутся какие-то ткани, хрустят кости, видеть, как наливаются мученической кровью глаза, текут из залепленного рта розовые слюни, а по ногам — несдерживаемая моча…

* * *

Железяка увидел Ника вдруг. Ничего не было, ни одна веточка не шелохнулась, но у тыльной стены складов вдруг возникла его все такая же гибкая фигурка Наступил момент, когда его следовало брать. Железяка хотел было нырнуть в заросли и поспешить к стене, но Ник его поразил.

Это было странно, как во сне. Он не останавливался ни на секунду, совершая все движения с какой-то обезьяньей скоростью и грацией.

Лейтенант предполагал, что тот: остановится перед стеной, повременит, прислушается… Но тот, видимо, уже все решил и. рассчитал, пока: бесшумно наблюдал за территорией из своего укрытия.

Как кошка он скользнул вверх, исчез из поля зрения, но и на той стороне не затаился, а точно с такой же скоростью появился уже около зевавшего уголовника. Прелесть зрелища заключалась в том, что уголовник его видел, но не двигаясь, как загипнотизированный сидел до тех пор, пока Ник не приблизился и не стукнул его несильно. А потом подхватил тело и аккуратно положил под ящики, причем у того как-то так приметно безвольно болтались. голова и руки, что Железяка сразу понял: блатной уже бесповоротно мертв.

Над ним Ник задержался тоже только на мгновение: лейтенант видел, как он вытянул из его кармана пистолет.

«Господи, — вдруг понял Железяка, любуясь этой калиграфией движений. — Так он действительно один! Мало того, он ведь и без оружия сюда приехал, я же его нашел. И как при этом пластичен, мерзавец Словно по телевизору «В мире животных» смотришь! Как же его взять-то? Только у двери, когда глаза закроет, а то помочит всех… Да и то подобраться то будет не просто, благо, что меня он не видел. Во всяком случае, хотелось бы верить, что не видел. С такого станется, увидел, да и пошел себе по делам, а сам запомнил, что вот еще один в хвосте и кончить его надо, когда он приблизится, когда надо будет глаза закрыть, потому что сидел он тихо и, видимо, тоже просчитал, когда меня, киллера, брать надо, а я, киллер, тут как раз его и сниму…» Железяка немного заплутал, перемешав свои собственные мысли с мыслями этого убийцы, который действовал на самом деле так, как Мухин и сам спланировал. Поэтому, хоть себе в том и не признаваясь, Железяка сейчас за него переживал… Строго говоря, в данную минуту он был безоговорочно на стороне убийцы, как бы вселившись в него. Тот работал совершенно так, как сам Железяка работал бы эту работу. Только делал он это без всяких тормозов и без ленцы. Действовал так, как сам Железяка действовал бы несколько лет назад и на чужой территории. Сейчас в нем шевельнулась зависть: надо же, как гладко, как правильно, как логично! Сам-то разучился, привык, что за спиной закон, поддержка, оперы, а этот только сам за себя, знает, что никто не прикроет. И цель видна. Ясная, прозрачная цель. И как он этих…

В то время, пока эти мысли крутились у Железяки в голове, Ник все так же, не замедляя своих движений ни на мгновение, каким-то странным танцующим аллюром приблизился к тем двоим у ворот и столь же легко и быстро снял их. Не было у него ножа. Он убивал уголовников голыми руками просто, как некоторые могут махнуть стопку водки: раз, и нет. Было в нем что-то от прекрасного и ужасного дикого животного, не рассуждающего после принятия решения.

Железяка вдруг понял, что ему напоминает этот парень: ПТУРС. Эта управляемая ракета идет к своей цели, подчиняясь внешней воле и простота в управлении предполагает скорый исход. Тем, кто в танке, если запуск ПТУРСа был замечен, следует немедленно открывать огонь по той точке, откуда снаряд стартовал. Тогда есть слабая надежда, что наводчик при взрывах отвлечется, собьет траекторию, промахнется… В противном случае танку очевидный и скорый каюк. Только на этот раз никакого наводчика не было. Убийца сам был и снаряд и наводчик. И сбить его с толку было совсем не просто.

Лейтенант понимал, что как представитель закона он должен немедленно этого киллера арестовать. Потому что он уже совершил с десяток убийств, а это преследуется по закону так же, как и подделка государственных казначейских билетов. Мало того, вот сейчас, на его глазах, киллер продолжал их совершать с хладнокровием и увлеченностью нечеловеческими. Но Железяку завораживал сам процесс.

Так можно с замиранием сердца и внутренним сладостным наслаждением наблюдать, как грузовик срывается в пропасть или танк проходит сквозь череду глиняных хижинок. И ужасно, и страшно, и остановить невозможно. Движение слишком определено и обеспечено такой внутренней силой, что можно только любоваться этим процессом: кто кого?

Паренек действовал так легко, так плавно…

«Вот же, мать твою, — думал Железяка, быстро спускаясь вниз и скользя ногами в набравшей воды траве. — Просто балет! Майя Плисецкая, а не боец…»

Он опоздал не на много. Но, когда перемахнул забор, дверь за Ником уже захлопнулась и раздались выстрелы.

Много и беспорядочно. Но в этой бестолковости присутствовало жесткое стокатто. Железяка не видел, как Ник: завладел вторым пистолетом, но это очевидно стрелял он. Точно, быстро. Не торопясь, но и не медля. Ровная работа хорошо отрегулированного и мощного механизма.

Лейтенант приостановил себя во дворе. Пока шла такая перестрелка, ему и думать было нечего кого-то там брать. Снаружи выстрелы слышались глухо, как будто кто-то лупил по автомобильному колесу палкой.

Железяка пожалел, что с ним нет его помпового «ИЖа». Тот сейчас был бы кстати. Но краем глаза заметил, что рядом с трупом одного из блатных валяется ни много ни мало, а пулемет Калашникова. Красиво, конечно: вот он, стреляет, сзади волочится лента… Такое оружие вызывает уважение у оппонента. Но тяжелое и неповоротливое. Хрен с ним. Ограничимся «ТТ», хоть и радости от него мало..

Железяка приблизился к двери и как раз в этот момент стокатто дало сбой. На мгновение восстановилась тишина.

«Неужели кончили профессионала?» — с какой-то вне; запной тоской подумал Железяка и вдруг почувствовал, что ему безумно жалко этого парня, киллера, такого красивого во время своих некрасивых похождений.

И тут во двор стали въезжать машины. — А ну брысь отсюда! — крикнул Железяка, махая в сторону машин пистолетом. — Пошли вон!..

Он пытался выгнать их, как выгоняют с поля гусей. Но ожидания не оправдались. Машины остановились, и из них полезли уголовники. Всех Железяка в лицо не знал, но одного приметил. Этого звали Гравер. А значит, приехали люди из соседней группировки.

«Вот это да! — мельком подумал лейтенант. — Неужели казачок-то засланный? На вот этих подонков стелит, чтобы им мягко спать было? Вот не верю…»

Но тут Гравер и его тоже узнал?

— Братки, — гнусаво завопил он. — Да это мент, и я его знаю. А ну не стрелять, мой он!..

И он стал выдирать из кармана отвислых штанов оружие.

«Человек пятнадцать, однако, — прикинул лейтенант, падая к пулемету. — Даст Бог, прорвемся.:.»

— Хрен я твой, сифилитик! — крикнул он, передергивая затвор. Затвор передергивал зря. Целенький патрон из ствола, мазнув по серому дождику бледно-желтой медью, плюхнулся в лужу. — Лови момент!

И Железяка нажал на спусковой крючок. Животу было мокро, но рядом с ухом привычно плескался работяга-пулемет, посылая железячки калибра 7,62 в сторону подъехавших. Удивительно весело разлетались вдребезги машины и куда-то назад отлетали блатные. Гравера запихнуло очередью обратно в салон и машина с пробитым баком весело запылала.

Остальные начали расползаться по территории, стараясь взять в клещи.

Но тот уголовник, что сидел на крыше, не сообразил, что. к чему и, видимо, решил, что началась-таки разборка. Он начал поливать соседей из автомата, чем доставил Железяке минутное наслаждение.

. — Правых бери! — крикнул он. Сам же сосредоточился на левых. А тот, сверху, послушно начал долбить правых. И долбил до тех пор, пока кто-то из нападавших его не снял.

* * *

В тот момент, когда Ник скользнул внутрь склада, было еще совершенно тихо. Только гремел голос Близнеца, который мутузил почти-бесчувственное теперь тело Краснова и орал, не остерегаясь:

— Кто убил моего брата, кто!

Его не заботило то, что рот у Краснова завязан. Ему и ответа сейчас было не надо. Ему надо было хоть кого-то бить, убивать. Просто для того, чтобы не чувствовать себя бессильной жертвой.

Еще промахивая в щель, Ник открыл глаза и, как его учили, не фокусируя взгляда ни на чем конкретном, увидел все помещение целиком: пять человек в углу, трое вокруг Близнеца, Близнец около мента, что подвешен к потолку на каких-то цепях. Больше, кажется, никого.

Он не увидел еще троих, что сидели в самой глубине, но почувствовал их, отметив, что темная глубина опасна.

Правая рука пришлась на тех, кто в углу, левая на троих у Близнеца. Стрелял он собранно, через раз целясь. Перезаряжать пистолеты времени не было и доставалось ему на все про все только четырнадцать выстрелов.

Из пятерых троих он снял сразу, остальных прижал к полу. Взять их лежа было очень сложно, но и не особенно нужно. Пусть себе лежат. Из тех, что стояли около Близнеца, не уцелел никто.

Тут надо было соблюдать точность особенную. Не попасть в милиционера и в самого Близнеца. Тот был финалом, черточкой под всем карнавалом. Просто так убить его было нельзя.

Ник мгновенным броском перекинул свое тело в сторону и замер за какими-то ящиками.

Восстановилась мгновенная тишина. Один из пистолетов уже сухо и лениво щелкнул. В другом должен был остаться только один патрон. Но так считать выстрелы, как это умел Ник, не умел никто. Еще на стрельбах и потом, в Афганистане, не думая об этом, он мог точно сказать, сколько патронов осталось не только в пистолете или рожке автомата, но и в коробке пулемета, что стрелял бесконечно короткими.

— Твоего брата убил я, — сказал Ник из-за ящиков. — Кто шевельнется без команды, пуля.

Он видел, как побледнел Близнец, который остался стоять один на самом виду. Видел, как под ботинками старшего расплылась неожиданная лужица. Видел, как он оторвался от этого и стал строг, как нож, приготовившись к концу. В руках его даже оружия не было, — он не успел его выхватить.

— Отвязывай мусора! — велел Ник. — Медленно и печально. Ты у меня на мушке. Всего не убью, но яйца будут мои.

Близнец, чуть только зубами не скрипя и чувствуя отвратительную мокроту штанов, сделал шаг к Краснову, потянул за цепь и поставил его на пол. Ноги того не держали, и он упал сначала на колени, а потом на бок.

— Давай, давай, сначала ноги, потом руки. Близнец, морщась, развязал ноги Краснова, потом

освободил ему руки, сорвал повязку со рта.

Тот, причитая, пополз в сторону Ника. Сам Ник приподнялся и встал, держа под прицелом Близнеца. Как-то нехорошо полз мент. Нику вообще-то он сразу не понравился. Мало того, серьезно осложнял дело: живой свидетель, нехорошо. И полз неправильно. Глаза его из мутных постепенно становились целеустремленными и смотрели не на самого Ника, а на его пистолет.

Надо было прислушаться к себе, но Ник в этот момент попался в тенеты самой простой ошибки, доверившись внешним признакам. Он поверил форме и ждал милиционера к себе, как естественного союзника. Тем более, что милиционер был им вызволен из довольно печального положения.

— Пистолет у него возьми, — велел ползущему Ник, кивнув в сторону Близнеца.

— Ara, — ответил, Краснов. Но ползти не перестал и в какой-то момент как-то нелепо выгнулся, привстал и навалился на Ника, закричав истошно:

— Мочи его!

Чем и подписал себе смертный приговор.

Надо сказать, что как только Близнец оказался на линии огня между Ником и Красновым, он с удивительной ловкостью прыгнул назад и завалился под стол. Но призыв «мочи!» поддержал:

— Мочи его!

Только людей у него было мало. А сам он как ни дергал пистолет, застрял тот в кармане, и вылезать не хотел ни в какую. И, когда чуть не отстрелив самому себе ногу, Близнец пистолет вытащил, там, где только что был Ник, медленно оседал раз пять пораженный в спину Краснов.

И дело не в том, что кто-то на него особенное зло таил. Просто оказался в той стороне, и все. Причем Ника своим телом, хоть и не желал того, прикрыл.

В.этот момент началась серьезная пальба снаружи. Стреляли и из автоматов, и из пулеметов, и из пистолетов. Близнец повредился в этот момент рассудком и под столом замер. Истерика его подсказала, что наступление идет полным ходом и вот-вот в склады въедут развеселые БТРы. А от них не спасет даже личное знакомство с мэром. Он замер, созерцая винты, которыми столешницы были соединены с ножками и, как ни старался, не мог подумать ни о чем стоящем. Все ему казалось, что сейчас должна промчаться перед ним вся его жизнь, но ничего не мчалось, воспоминаний не было, только винты креплений настырно лезли в мозг.

Ник же, со своим смешным единственным патроном оказался прижатым к полу пальбой с двух точек. Он ничего не понимал. Почему Мент велел бандитам его убивать, почему те его так спокойно расстреляли? И что это за пальба снаружи? Кто с кем, если он тут один?

Только одно он знал точно: Близнец, все еще живой, завалился под стол и ждет там его. Конечно, надо было разобраться с ним. Только вот стрелявшие мешали. И отвечать было совершенно нечем.

Ну, за исключением единственного аргумента.

Ник выбрал группу справа. Из них безумствовали только двое. В глубине народа было больше. Но ни те, ни другие не знали тактики местного боя. Стреляли наобум, как Бог на душу положит, авось попадут. Под таким огнем, пусть даже и шквальным, Ник не чувствовал себя в опасности. Попасть в него не могли и это главное. Гораздо больше беспокоила канонада снаружи. Она ставила под вопрос саму возможность отхода.

Но, решив разбираться с проблемами в процессе их поступления, Ник спокойно лег на живот за своими ящиками, которые рассыпались над ним в щепки, приготовился и катнулся вправо.

Пистолет при этом держал он в вытянутых руках и единственный свой выстрел не потерял. Один из блатных вдруг вздрогнул, и на лбу его четко отпечаталась аккуратная точка. Он покачнулся и рухнул на своего подельника, который от неожиданности даже опустил автомат.

Нику только этого и было надо. Продолжая катиться, он подсек ногами врага и, когда тот завалился на спину, сильно врезал ему ребром ладони по шее. Тот навсегда затих и автомат из своих рук выпустил.

— Калаш, — нежно обратился к автомату Ник. — С тобой-то мы не пропадем…

Автомат был как родной. Он с удовольствием выплюнул полупустой рожок и принял внутрь новый, который Ник вытащил из кармана одного из бандитов.

Рожок был профессиональный, связанный изоляцией с другим, чтобы быстрее и без сутолоки суметь перезарядить. Проверить, сколько в каком патронов, времени не было, но, судя по весу, оба были полны.

Ник метнулся задами вдоль стены и, встав наконец во весь рост, с удовольствием стал поливать из автомата засевших в глубине бандитов.

Те явно не ожидали такой атаки и подставили себя, попытавшись ускользнуть.

Ошибка их заключалась в том, что вели они себя как при огне из пистолетов. Выучка отката от ментов давала себя знать. Только на этот раз столкнулись они не с милиционером. И предупредительных выстрелов никто не делал. Мало того, никто совсем не хотел, их арестовывать.

Ник просто хотел их убить, чтобы они не мешались.

Он, почти не делая перерывов в очередях, легко снял их всех, пытавшихся бестолково кинуться врассыпную. Под выстрелами ему удалось держать их без особого труда, но и убегая, а иногда и падая, блатные представляли определенную опасность. Они вовсе не были дичью: у каждого имелось оружие, и несколько раз Ник чувствовал, что пули пролетали около него довольно близко.

Чтобы не провоцировать уголовников на прицельную, стрельбу, Нику приходилось все время двигаться и следить за тем, не осталось ли у него кого-нибудь за спиной.

Занимаясь этим бегом между мусором, металлическими шкафами, ящиками и, стараясь все время держаться в тени, Ник машинально вел отсчет. Вот один прыснул через открытое пространство к выходу, но не добежал, всплеснул руками и грузно шлепнулся — «четыре». Другой мелькнул между стеллажами и крадучись двинулся. в сторону Ника. Ник присел, пропустил его мимо, а потом встал и прошил хлипкую фанеру — «три». В этот же момент кто-то выстрелил сзади, и Ник, автоматически бросив свое тело в сторону, повеял стреляющим автоматом туда почти наугад. Только и заметил, как почти неразличимое в темноте тело отбросило к стене и звонко покатился по цементному полу пистолет — «два».

Ник замер и, прижавшись спиной к стене, полузакрыв глаза прислушался. Чутье, кажется, не обманывало: сейчас в помещении склада оставалось только два врага. Один сидел под столом на самом освещенном участке, и деваться ему оттуда было некуда. Но и подойти вплотную будет сложно. Второй же крался к двери.

Ник слышал его далекое сопение и шуршание шагов. Дверь была тут, рядом. Уголовник приближался.

Ник считал оставшихся в живых. Из всех них по-настоящему ему нужен был только тот, который пришелся бы на счет «раз», остальные оказывались лишь преградой.

И вот последний из преграждающих бросился к двери и распахнул ее, как дурак отлично высветив свое неуклюжее тело. Ник послал ему в спину очередь, которой его вытолкнуло наружу, и дверь стала опять медленно закрываться, сужая полоску дневного света на полу.

Ник прихлопнул дверь поплотнее и, нащупав внушительный засов, задвинул его. Теперь все было нормально. Теперь они оказались вдвоем с Близнецом.

* * *

Железяка кувырком преодолел пространство до горящей машины и, присев на одно колено, огляделся.

Как это ни глупо выглядело, все было восхитительно тихо. Только время от времени еще вспыхивали короткие перестрелки внутри склада. Там «Калашников» вел бой с пистолетами. «Боец-то жив покуда», — отметил про себя лейтенант и решил поменять позицию, чтобы получше осмотреться. Кроме этого надо было подыскать себе какое-нибудь более подходящее случаю оружие. Пулемет он оставил за легонькой баррикадой из бочек и ящиков — двигаться с ним было довольно сложно.

Он по-прежнему сжимал в руке свой «ТТ», в котором оставалось не то два, не то один патрон.

Прямо перед ним лежал в луже крови один из блатных. Железяка попытался вытянуть из-под него автомат, но тот зацепился за

что-то ремнем и не подавался. Железяка тянул и встряхивал, но труп тянулся и встряхивался за ним, оставляя сзади широкую полосу темной крови. Это лейтенанта начинало раздражать и он хотел было тряхонуть по-настоящему, но в этот момент сзади него дверь в помещение склада распахнулась и оттуда попытался выскочить один из уголовников, но очередь изнутри прервала его бег.

Железяка видел, как еще в падении у блатного стали мутнеть глаза, а лицо теряло выражение, становясь бессмысленно мертвым.

Тело с размаху упало в лужу, окатив все вокруг и самого лейтенанта грязной водой.

Дверь же захлопнулась, и лязгнул железом засов.

Железяка огляделся. Одна машина, пока еще целенькая, по крайней мере на первый взгляд, стояла у ворот. Две горели. По всей территории в живописных позах разбросаны были тела бандитов. Эти состояли в группировке Челюсти, и лейтенант с законной гордостью отметил про себя, что заодно он и еще одну мафию проредил знатно. Живых тут не было. Насколько можно было судить, уйти не удалось никому.

Конечно, он понимал, что за такую бойню его по головке не погладят. А с другой стороны уважать станут пуще прежнего. Но даже и с выговором он готов был бы смириться. За время этого короткого боя он получил немалое удовольствие и словно счистил с себя паутину, избавился от постоянно гнетущего чувства неудовлетворенности. Вот так бы давно с уголовниками и разбираться. А то юристы всякие, санкции прокурора… Скукотища.

Он подошел к двери в склад и прислушался. Внутри опустилась гробовая тишина, а дверь была плотно заперта. Сквозь нее проникнуть внутрь было нечего и думать. Но тут Железяка вспомнил того, кто сидел на крыше. Стрелять он перестал почти сразу, кто-то его снял. Но на крышу он не залезал по лестнице снаружи, это лейтенант помнил. Он вышел на нее из маленькой пристроечки. А значит, сквозь нее можно с крыши попасть внутрь.

Железяка поплевал на руки и стал легко взбираться по ржавой пожарной лестнице. До города километров тридцать, значит, коллеги, которых местные жители наверняка вызвали, прибудут еще минут через двадцать, не раньше. Время есть..

Железяке очень хотелось бойца своего взять самому и живым. -

Он перемахнул. свое тело на плоскую крышу, осмотрелся. Все было спокойно. Тогда, стараясь не шуметь, он протиснулся сквозь узенькую дверцу внутрь склада и замер, оказавшись на узенькой площадочке под самым потолком!

* * *

Ник спокойно сел на пол и проверил боекомплект. Он автоматически считал патроны, снаряжал магазины, передергивал затворы… Оружия получалось ненужно много, бессмысленно много на одного единственного врага. Патроны в темноте податливо льнули к пальцам и словно по своей воле юркали в стволы. Краем сознания Ник чувствовал, что мир сужается до очень маленьких размеров. И мир, и жизнь, все становилось маленьким, мелким, никчемным. Оставался еще один подонок. Самый главный. Он сосредоточил в себе все то, что Ник так истово ненавидел. Встреться они на улице, Ник просто не обратил бы на него внимания, но так прихотливо сложился узор, что они и не встречаясь оказались повязаны едва ли не крепче, чем братья по крови. Именно по крови.

И освободиться от этого братства можно было только одним способом.

Ник пробежал чуткими пальцами по разложенному на цементном полу оружию. Вот автомат, пистолет, другой… Из какого-то нерационального чувства он остановил свой выбор на автомате. Штатное оружие против врага. Это не местная разборка, это просто эпилог его войны. С пистолетом он в Афгане не бегал. Значит, автомат.

Ник встал с пола, прихватив удобно примостившийся в руке «калаш», вышел на середину освещенного места и вдруг почувствовал странную слабость. С невероятной ясностью он ощутил необходимость отрешиться от всего. И внутреннее чутье подсказывало, что так и надо делать. Действительность из последних сил поддавалась его контролю. Особенно подействовала на него эта пальба снаружи… Уйти, скорее всего, не удастся. Значит, подводим черту. Дел осталось немного. Жаль, ребенка своего так и не увидел…

Ник сел в позу лотоса и замер, положив автомат себе на колени. Пока сознание прояснялось и прозрачнело, какая-то часть его «я» автоматически начала сканирование помещения и окружающего пространства. Как Нику показалось, снаружи все было совершенно тихо и безопасно. Это было странно, но второстепенно. Прямо перед ним, скрытый конторской мебелью, прятался старший Близнец. И еще что-то было наверху… Не опасность, но что-то неприятное. «Даст Бог, не снайпер», — подумал Ник и решил верх пока игнорировать.

Было удивительно тихо, только где-то гулко капала вода и с каждой секундой от все нарастающей, почти оглушительной тишины звук становился все громче.

Ник сидел не шевелясь. Дыхание его стало ровным и бесшумным. Полуприкрытые глаза, казалось, были слепы. Но в тоже время прекрасно видели все вокруг. В такие моменты Ник видел даже то, что происходило за его спиной. Но на этот раз там тоже ничего не происходило. Только впереди, на освещенном пятачке, теплилось какое-то движение, и от него явственно исходил звериный, обреченный страх. Ника даже слегка мутило от этого страха, тем более, что он излучал резкий, неприятный запах. Может быть, так преломлялись ощущения, но Ник эту тошнотворную вонь чувствовал.

Наконец что-то звякнуло, зашуршало, сопение Близнеца стало громче, и он решился приподняться над полом и даже выглянуть из-за стола. Полумрак и тишина. Он ничего не видел, слепой от света. Рукоятка пистолета в его ладони взмокла и едкий пот начал заливать глаза, хотя жарко не было.

Ник ясно видел, как Близнец попытался вытереть левой рукой лицо и встряхнул ладонью, отчего в воздухе блеснули яркие капельки пота, веером разлетевшиеся во все стороны. Вот сейчас его можно было бы убить одним выстрелом. Пуля вошла бы строго в середину лба, голова дернулась, из затылка пыхнуло облачко розовой кровавой взвеси и тело мягко осело на пол. Без мыслей, без звуков, без чувств. Но Ник не шевелился. Он смотрел своими полузакрытыми глазами на Близнеца и почти ничего не чувствовал. Во всяком случае, он не чувствовал настолько, чтобы просто нажать на спусковой крючок.

На самом деле он сидел на самом виду, но в неподвижности своей совершенно сливался с темным нагромождением какого-то мусора за спиной. Близнец пересел с колен на корточки и медленно выпрямился. Тишина выводила его из себя, он ничего не мог понять, бессмысленно наводя дулом пистолета во вес стороны. Ему было очевидно, что что-то надо делать, но что именно делать, он не знал и оттого все больше и больше потел, чувствуя, как по спине и бокам скатываются вниз тонкие струйки. Он еще раз вытер ладонью лицо:

— Вот сука… — произнес он вполголоса, но вышло неожиданно громко, и он присел от страха. Ничего, впрочем, не изменилось.

Ник сидел и рассматривал его — мокрого, напуганного, жалкого. Ему было скучно.

Железяка видел сцену сверху. Он видел и Ника, который неподвижно сидел, положив себе на колени автомат, и напряженно замерзшую в неестественной позе фигуру Близнеца метрах в трех от Ника. Близнец озирался, водил пистолетом вокруг, но убийцы своего упорно не замечал, словно тот стал невидимкой.

Сцена Железяку завораживала. Умом он понимал, что сейчас самое время гаркнуть, чтобы, значит, оружие сдавали. Но тут он как раз вспомнил, что остался со своим ТТ, в котором патрон не то один, не то пара. Взяло даже сомнение, а есть ли там вообще патроны? Вдруг впопыхах стрельнул еще разок? И сколько там вообще было? Вроде считал, но вспомнить сейчас не мог.

Он с неприязнью посмотрел на пистолет и чуть покачал его в руке, пытаясь прикинуть по весу, есть ли там патроны. Занятие было заведомо дурацким, с ТТ Железяка почти никогда не работал и сколько тот весит не знал. Мало того, покачивая пистолет в темноте он случайно задел стволом о какую-то арматурину, что свешивалась невесть зачем с потолка.

В тишине раздался вполне явственный, с эхом, звон.

И сразу Близнец повернулся в его сторону и начал палить из своего пистолета бестолково, отчаянно, истерично.

Пули вокруг Железяки засвистели повсюду, вышибая искры из металлических конструкций и весело рикошетя в разные стороны. От грохота выстрелов и разнообразного свиста Железяка несколько растерялся и захотел стать маленьким, как спичечный коробок. Он отлично знал это ощущение, когда по тебе стреляют и ты кажешься сам; себе неоправданно, ненужно большим, как облако или даже больше. А в облако попасть до смешного легко и можно даже не целиться.

Он как в воду глядел: одна из рикошетивших, к счастью, пуль пребольно стукнула его в правое плечо и, хотя и не пробила даже материи, поскольку угодила плашмя, выбила из конвульсивно дернувшейся руки злополучный ТТ. Пистолет провалился сквозь прутья и свалился с жестяным звоном куда-то вниз. Железяка сжался в комочек, сжав от боли зубы и стараясь не пикнуть, но тут, слава Богу, магазин у Близнеца опустел и воцарилась вновь еще глуховатая от недавних выстрелов тишина.

Железяка поглядел осторожно вниз. Боец его сидел все так же не шевелясь, словно происходящее его не касалось ни в малой мере. Близнец щурился, подняв лицо вверх и пытаясь рассмотреть, достал ли он кого-нибудь своими выстрелами.

Лейтенант понимал, что единственное, что он может сейчас сделать — это сблефовать. И он уже начал набирать в легкие воздуха, чтобы гаркнуть, но тут раздался негромкий, хотя и очень внятный голос.

* * *

— Патронов у тебя больше нет, — проговорил Ник, не меняя позы.

Близнец резко повернулся в его сторону и только сейчас увидел — совсем близко от себя, теперь до обидного заметного человека, который сидел на полу с автоматом на коленях. От этого неожиданного открытия, он раскрыл рот, но сказать ничего не смог, только промычал что-то бессвязное и, словно удивляясь, глянул на безупречно ненужный теперь пистолет в своей руке.

— Заткнись и слушай, — прервал его лепет Ник и наконец раскрыл глаза. Даже Железяка заметил, как в них прихотливо преломился свет и они загорелись вдруг как две яркие синие точечки. Близнец, замерев, стоял перед Ником в какой-то неловкой позе, чуть наклонившись вниз, и cо стороны напоминал теперь услужливого официанта, принимавшего заказ.

— Я хочу, чтобы ты знал, — продолжал Ник, в упор глядя на Близнеца своими синими глазами. — Меня зовут Ник Маккензи. Я американский гражданин, бывший солдат Советской армии, служил в Афганистане. Там у меня был друг, Сергей Губанов. Ты убил его, а потом по твоему приказу убили его ребенка. Поэтому я здесь. Теперь ты знаешь то, что нужно, и поэтому сейчас умрешь.

У Близнеца неожиданно отлегло от сердца и как-то удивительно легко стало на душе. Ник заметил просветление счастья, разом изменившее лицо его врага. Это его удивило. А Близнец, облегченно вздохнув, словно освободившись от невидимых пут, легко бросил ненужный пистолет на стол и привольно сел в кресло.

Ник наблюдал за ним не двигаясь. Все в его поведении было неправильно.

Близнец же легко прикурил сигарету и, аккуратно сунув золотую зажигалку в карман, выпустил вверх несколько колечек:

— Все здорово, солдатик, но это не ко мне. Ошибочка. Никакого Сергея Губанова я не знаю и не знал никогда. А.значит, и не убивал. А уж тем более, не убивал никаких детей. Во всяком случае, по моему приказу не убивали ребенка никакого Губанова. Навели тебя неверно. И, скорее всего, оставят без гонорара. Всех вас… Кстати, сколько вас?

И тут Ник осознал, что Близнец совершенно искренно считает себя невиновным. Он действительно никакого Губанова не знал и не помнил. Он его прибил просто и не задумываясь, как прихлопывают муху, даже не поинтересовавшись его фамилией. И про ребенка тоже не знал. Не стал же он звонить в больницу, справляться о самочувствии очередной неважной жертвы,

— Не хочу тебя расстраивать, Близнец, но ошибки никакой нет, — наконец произнес Ник. На душе у него было гадостно и хотелось выть в голос. — Губанов был охранником в кафе «Зодиак». И ребенка его все-таки убили твои люди…

Близнец замер. Ник видел, как медленно в его глазах происходит узнавание. Он постепенно вспоминал и кафе, и какого-то парня… Из-за чего тогда его бить начали? Этого он вспомнить не мог. Но парня действительно вспомнил. Здоровый был, как бык. И простой, как три рубля. Таких можно убивать, и больше назад не оборачиваться. Просто потому, что таких можно убивать безнаказанно. А этого, оказывается, убивать было нельзя. Что там за ним стояло?

— Кто же, знал, что за ним стоит что-то? — удивленно спросил Близнец. — Он же не сказал ничего! Сказал бы, что его убивать нельзя, и никто бы его пальцем не тронул! Афганистан… Наркотики или оружие?

— Нет, Близнец. И ни оружие, и ни наркотики. За ним я стоял.

— Брось, парень, вы же профессионалы… Кореша твоего по ошибке замочили. Про ребенка я вообще ничего не знаю, вот тебе крест. Видно ошибка вышла, — Близнец неловко развел руки. — Ну, извини… Мы же не знали ничего! Садись к столу, выпьем, договоримся. Тебе сколько заплатили? Я тебе вдвое дам, у меня все есть;

Близнец действительно считал, что еще можно как-то договориться.

— Жить хочешь? — чуть ли не с интересом спросил Ник, разглядывая врага.

— А кто не хочет? — почти весело ответил он. — Жить все хотят…

— Это ты прав, Близнец. Все хотят. И Серега Губанов тоже хотел. Только с жизнью знаешь как? Хотят-то все, но не все заслуживают.

— Да не убивал я его! — в голосе Близнеца зазвенели истерические нотки, и от него снова запахло страхом. — Там такая мешанина была, его все били… Мне-то не по чину кулаками размахивать…

— А ты что же, не заступился за своего маленького подонка-братика?

— Так это тоже ты?.. — Близнец немного порозовел от прилива бешенства.

. — Конечно я, — улыбнулся Ник. — Шейка у него была хлипкая, тоненькая… И все слюной исходил. Даже руки потом вымыть пришлость…

Глаза Близнеца стали безумно шнырять по сторонам, но оружия никакого не было.

— Психуешь? — спросил Ник. — Это хорошо. Мне очень хочется, чтобы ты почувствовал все то, что чувствовали люди, которых ты убивал… И те, кто их любил…

Близнец наконец не выдержал и вскочил на ноги, опрокидывая кресло:

— Чего ждешь, падла! — истерично взвизгнул он. — Мочи меня…

— Ну, это было бы слишком просто, — задумчиво проговорил Ник. Ему действительно хотелось, чтобы Близнец сопротивлялся. Ник не чувствовал себя палачом и чувствовать не желал.

— Чего ж проще? — блажил Близнец. — У тебя автомат, у меня руки голые! Или так, в лицо, не приучены? Ты в Афгане как местных мочил? Тебе как привычней? У стены? Спинкой повернуться?

Говоря это, Близнец приближался. Ник рассматривал его дергающуюся фигуру и старался не поддаться чувству гадливости, которое подбивало его просто прошить эту мразь очередью и дело с концом.

Близнец был уже довольно близко, когда Ник неожиданно встал с пола и оказался на полголовы ниже бандита. Тот отпрянул, но Ник уже принял решение. Он отшвырнул автомат в дальний угол и плавно занял стойку.

Лицо Близнеца прояснилось. Он знал про себя, что находится в хорошей форме, а кроме этого он почти профессионально владел каратэ и теперь перед ним забрезжило:

— Это ты, солдатик, дурочку свалял. Где твои остальные, не знаю, но если снаружи, считай, больше не увидитесь…

— А больше никого пет, — честно сказал Ник.

— А куда ж подевались?

— Я один был. И до сих пор меня хватало.

— До сих пор, — чуть только не соболезнующе покивал головой Близнец. — Умирать ты, солдатик, будешь долго-долго. Потому что..:

Близнец, не договорив, молниеносным выпадом попытался вырубить Ника, но тот на хитрость с болтовней не поддался, и к выпаду был готов: легко ушел вниз, и коротким резким ударом перебил Близнецу дыхание. Тот отпрыгнул и вновь встал в стойку, но продолжать начатую перед ударом фразу не стал.

— Правильно, — спокойно резюмировал Ник. — Говорить нам с тобой больше не о чем. Помолчим, Близнец?

И они вновь сошлись для короткого обмена ударами и блоками. Ник несколько раз Близнеца достал, но и сам пропустил два удара и теперь у него саднила левая нога и постепенно заплывал глаз. Близнец был тяжелее и удары его гасить оказывалось делом не простым. Но сражался он довольно глупо, полагаясь только на свою силу и вес. Ник про себя знал, что настоящий бой еще не начался, это все только разведка. Он должен изучить противника и повернуть его собственную силу против него же. Самое главное было в том, чтобы не дать себя вырубить до того, как придет время настоящего боя. А один глаз уже почти ничего не видел и нога приволакивалась.

Близнец психовал. Солдатик изворачивался, крутился и его коротенькие резкие удары все время пролезали сквозь оборону Они были не столько опасны, сколько злили.

Они кружили по освещенному месту, время от времени круша что-нибудь из мебели. Вот отброшенный ударом Ник влетел в стеллаж и тот с грохотом повалился, но не успел упасть, как Ник неожиданно опять очутился на ногах и, быстро мелькнув, вскочил на стол. Близнец попытался выбить ножку, но Ник уже был на полу и коротко тыкал его по печени…

Наконец время настало. Ник чувствовал, что долго такой бой ему не вынести. Близнец наступал, его удары все чаще доставали Ника. Правда, после каждого удара он открывался, что позволяло ответить, но это были не решающие, а скорее проходные выпады. Близнеца надо было подловить.

А для этого следовало подставиться. И Ник подставился. Притворившись, что оступился, он упал навзничь, и даже специально откинул руки, привлекая ногу противника своим незащищенным боком.

Близнец купился сразу, хотя и промелькнуло искоркой, что солдатик упал уж как-то слишком неловко для профессионального бойца. Но Близнец всегда исходил из того, что только он сам не умеет ошибаться, а все остальные… Он сделал короткий шаг к Нику, нога, в которую был вложен весь вес тела уже летела к беззащитному боку, чтобы разом прекратить бой и поставить точку, но в это время вожделенный бок стал куда-то удаляться, изгибаясь…

Нику удалось поднырнуть под Близнеца и из лежачего положения нанести ему страшный удар в лицо, усиленный в несколько раз стремлением грузного тела навстречу.

Близнец, даже не охнув, отлетел в сторону, беспорядочно мельтеша неуправляемыми руками и ногами.

Ник встал на колени и с удовольствием сплюнул длинную тянучую слюну, которая оказалась черной. Он с удивлением отметил, что встать почти не может. А надо. Противник еще жив, только валяется пока без сознания. И надо ловить момент, однако Ник позволил себе на секунду расслабиться, передохнуть, прочухаться… Он прикрыл глаза, попытался восстановить дыхание, но тут же почувствовал опасность..

На беду Близнец упал рядом с рухнувшим шкафом. Он действительно был в хорошей форме и почти моментально пришел в себя. Прямо перед ним лежала сабля. И он не сомневался ни секунды: в честные игры он играть никогда не любил. Попадись ему в руки пистолет, он бы тоже не переживал зря. Но и сабля оказалась кстати.

Железяка, не имея полноценной возможности вмешаться, наблюдал за схваткой неподвижно. Постепенно этот жестокий балет внизу захватил его настолько, что он, кажется, вовсе забыл, где он, кто он и зачем здесь находится. Будучи сам бойцом неплохим, он чуть ли не с восторгом и завистью ловил нюансы движений, хитрости обманных поворотов. Он заметил уловку Ника и получил истинное наслаждение, когда она сработала и Близнец клюнул, польстившись на легкую победу. Лейтенант даже негромко крякнул от удовольствия, когда по складу эхом разлетелся крепкий и мощный удар, от которого Близнец полетел в сторону, круша по дороге невинную мебель.

И вот теперь наступило время для него самого. Словно невидимый антрепренер наклонился к уху лейтенанта и прошептал: «Мухин, ваш выход!» Близнец был вырублен и на время вышел из игры, а киллер тоже не производил впечатления особого живчика: полусидел на полу и пускал слюни.

Железяка, все-таки не желая покуда привлекать к своей особе внимание, стал плавно спускаться по металлической лестнице, попутно зыркая по сторонам: не попадется ли под руку что-нибудь стреляющее.

Но в эту секунду какое-то бесшумное движение вновь заставило его замереть. Он увидел, как живучий Близнец поднимается на ноги и в руке его блестит веселым блеском кавалерийская сабля. На взгляд лейтенанта, шансов у Ника не было никаких. И, надо сказать, случись в его руке сейчас пистолет, пусть даже и с единственным патроном, Железяка ни секунды не помедлил бы и Близнеца снял. Но пистолета как на грех не было, и вновь Железяке пришлось довольствоваться ролью зрителя.

Ник, почувствовав опасность, еще не разлепляя глаз бросил тело в сторону и вскочил на ноги. Секунду назад ему казалось, что встать он не сможет даже под дулом пистолета, но тут вскочил довольно резво и как раз вовремя, чтобы опять отпрыгнуть: блестящая сталь пронеслась в сантиметре от его груди.

Чисто автоматически Ник запоминал все, что происходило в комнате, и даже сейчас, среди полной разрухи, точно знал, что отступать ему особенно некуда: сзади шкафы, которые запросто не перепрыгнешь, особенно находясь к ним спиной, перевернутое кресло, о которое главное не споткнуться… Ник видел, как Близнец заносит саблю для нового выпада. С этим еще можно было справиться, отойти на шаг. Но и все. Следующий будет последним. Отойти на шаг, не споткнуться о кресло…

Кресло! Сабля уже начала свой полет, когда Ник изогнулря, уповая на память, сунул руку за спину и с радостью почувствовал в ладони толстую ножку массивного кресла, слепленного из плотного дерева. Перенапрягая плечо и с отчаянием чувствуя, как от чрезмерного усилия вывихивается сустав, Ник выволок сзади кресло и, закричав от боли, ударил им по лезвию сабли.

Близнец не понял, откуда взялось кресло в руке у Ника, и не мог ничего предпринять: сабля врезалась в дубовую спинку намертво, дополнительный вес изменил траекторию удара, эфес хрустнул, и Близнец, не удержавшись на ногах, стал заваливаться на Ника.

Это была последняя возможность. Приказав себе не думать о боли, Ник легко подпрыгнул и нанес страшный удар ногой по ненавистному лицу. Близнец удара не выдержал. Он рухнул на колени, нелепо всплеснул руками и повалился вбок.

С неожиданным безразличием Ник видел, что падающее тело врага с неотвратимостью рока валится на острие сабли. И вот уже блестящее лезвие коснулось тонкой кожи на шее, и кожа стала расходиться, приветливо пуская внутрь отточеный клинок… Только когда брызнул вверх фонтан из перерезанной артерии, Близнец что-то почувствовал, его взгляд осмыслился, руки конвульсивно дернулись и он попытался остановить падение, но было уже поздно.

Кресло подвернулось, и клинок, описав прихотливую дугу, докончил свое дело. Голова Близнеца неестественно повисла, хрустнули шейные позвонки и из раскрытой шеи стала плескать на пол широкими волнами кровь.

Где-то капала вода, и Ник, покачиваясь, направился туда. Он не ошибся в направлении и наконец нащупал в темноте кран. Правая рука безжизненно болталась сбоку и отворачивать заржавелый вентиль пришлось левой. Тот не подавался, а силы истекали слишком быстро. Ник зашипел, нажал настолько сильно, насколько был способен сейчас, но кран признаков жизни не подал.

В голове пульсировало розовое марево, живот подводило тошнотой, по телу блуждала боль, словно выбирая место для того, чтобы обосноваться надолго. Руки были грязные, лицо заляпано кровью, одежда изодрана. И вот теперь еще уперся кран.

От подлости заржавелой железки Нику вдруг сделалось так нестерпимо обидно, что захотелось плакать. Он сел на пол, примостившись так, чтобы капли падали на его лоб. Тут оказалось, что под краном была лужа и немедленно намокли штаны.

Ник замычал, с трудом отполз от стены и затих, не выбирая позы. Простор любое движение вызывало теперь боль. Надо было отходить, тем более, что снаружи пока было тихо, но Ник даже думать сейчас не мог. Он лежал и по осколкам собирал свое тело, пытаясь установить, что в нем вообще еще способно двигаться. Так, по всему, получалось, что двигаться могут только несколько пальцев на ногах да один глаз. Даже губы оказались разбиты.

И тут раздались спокойные, уверенные шаги. И мозг стал сразу чистым, прозрачным. Никто не мог тут появиться, кроме врага.

* * *

Железяка сначала подошел к трупу Близнеца и. присвистнул. Зрелище, действительно, было устрашающим. Кровь залила пространство вокруг него метра на. два. Кроссовок Железяка пачкать не хотел и потому ближе подойти не мог. Приходилось тянуть шею.

— Небрежное обращение с холодным оружием, — негромко проговорил он. — Ну, это обозначим как непреднамеренное самоубийство…

Он двинулся к Нику и встал недалеко, но и не слишком близко. Так, на всякий случай.

— С остальными сложнее… Ну, давай, поднимайся, гладиатор! Проследуем на разбор полета…

Ник попытался достать Железяку из положения лежа, но тот легко увернулся:

— Без нервов, хлопец. Милиция..

— Видал я тут одного такого. Так тот хоть в форме был…

— Бывает, — легко согласился Железяка. — Кстати, где он?

— Вон в том уголке валяется, — кивнул головой Ник, и Железяка совершенно автоматически стал поворачиваться в ту сторону, но краем глаза успел уловить намек на движение и ловко отпрыгнул. Ник, хоть и стоял уже на ногах, снова промахнулся.

— Ну ты резвяк, — искренне удивился Мухин. — Кончай, говорю, шутки свои, а то врежу раз… Только тащить тебя неохота. Люблю, когда люди сами ходят Ну, давай ручки. У меня как раз браслетики есть.

Ник рук не дал. Он смотрел на лейтенанта в упор и понимал, что такого служивого ему сейчас не одолеть.

Он его вспомнил. Видел тогда, у дверей Пашкиного подъезда. И тогда же почувствовал, что этот — как клещ. Вопьется, хрен выпустит.

— Тебе, мент, придется меня убить. Не сдамся я… Железяка весело улыбнулся:

— По заказным убийствам у нас ты специалист. Меня не мажь. У меня устав и закон. С просьбами в письменном виде. Непременно рассмотрим. А теперь медленно повернись ко мне спиной и ручки назад вытяни…

Ник повернулся, но как только почувствовал, что Железяка приблизился, попытался сбить его с ног. Лейтенант чего-то подобного ждал и легко отпарировал удар:

— Спокойно, парень, — без злобы попросил он. — На сегодня с тебя хватит…

Он повалил Ника на цементный пол и без труда завел ему руку за спину. Ник взвыл от боли, и Железяка с удивлением увидел невероятно распухшее запястье сдобного вишневого цвета. Это запястье в наручник не влезало. Лейтенант, продолжая прижимать Ника к полу покрутил в руках браслеты, пожал плечами и сунул в карман:

— Ладно, так пошли.

На какое-то время Ник потерял способность к сопротивлению. Он позволил поднять себя за шкирку, как щенка, поставить на ноги. Потом Железяка несильно толкнул его в спину и Ник поплелся к выходу:

— Все равно в тюрьму не пойду, — бормотал он. — Сейчас исхитрюсь и ты меня убьешь…

— Да ты уж и так весь исхитрился, — заметил лейтенант, отпирая дверь и щурясь от яркого, после полумрака склада, пасмурного света дня.

Ник огляделся. Горящие машины, Трупы…

— Господи, — удивился он. — А тут-то что стряслось?

— Это не твоего ума дело. Лишнего не привешу. За свое только ответишь, а уж за это — я.

— Ты? Один? — Ник не верил.

— Ну, я, — с законной гордостью кивнул лейтенант. — Лезли, понимаешь, нарывались, а меня за твою группу прикрытия приняли, вот и пришлось…

Они медленно пробрались через двор к единственной, на первый взгляд целой машине. Но и та оказалась порченой. Во многих местах изрешеченная пулями, она резко пахла бензином и стояла на ободах.

— Пешком пойдем? — удивился Ник, когда, подчиняясь лейтенанту, они вышли на проселок и двинулись на холм.

— Запасная есть, — бросил Железяка. — Все под контролем….,

— А, так это ты такси в лес загнал, — догадался, Ник. — Халтурно загнал, я ее сразу заметил. Ну, думаю, если что, обратно можно будет на машине, если понадобится…

— Как в воду глядел, на ней и покатаемся. А ты что же, про американца ему лапшу на уши вешал?

— Нет, — голос у Ника разом стал хриплым,

— Да какой ты в жопу американец? Может у тебя и паспорт есть?

— Все у меня есть. Было. И паспорт, и жена, и ребенок… Но теперь тебе придется просто так. Не хочу газет, шумихи… Пусть пропаду тихо.

— Не выйдет, милок. Ты ж афганец, знаю, что с Пашей этим служил. Я же тебя в шесть секунд вычислю. Так что про тишину забудь. Не хватало еще, чтобы ты у меня в каталажке сидел, а на меня дело о пропаже иностранного гражданина навесили…

Они подошли к машине. Железяка поколебался, но потом просто посадил Ника рядом с местом водителя:

— Не шали, ладно? — попросил он. — Баловников не люблю. Сиди себе смирно и слушайся старших.

Ник не ответил, со стоном втискиваясь в салон. Тут же расслабился и прикрыл глаза. Телу надо было дать немного отдохнуть, а потом уже следовало решать, что делать. Вопрос с тюрьмой был для Ника закрыт. Надо было придумать что-нибудь, но ничего не придумывалось. Он решил потянуть время.

Железяка сел за руль, со второго раза завел двигатель и оставил его на малых оборотах, давая прогреться. Машина тихо урчала, в салоне постепенно становилось тепло и прояснялись запотевшие было стекла. Лейтенант включил дворники и те смахнули с ветрового стекла бисер капель и пару прилипших листиков.

— Осень скоро, — вдруг сказал Железяка. Ему вдруг стало тоскливо и гадостно на душе. Рядом сидел профессиональный киллер.

А мог бы ему при других условиях понравиться. — Слушай, если не секрет, почем за такую мочиловку платят?

Ник с трудом разлепил глаза и удивленно уставился на лейтенанта:

— Чего?

— Ну сколько ты денег за этот скандал получил бы, кабы не прокололся?

— Каких денег? — Ник не мог понять, о чем талдычит. этот милиционер.

— Ну, я не знаю, каких, — обиделся Железяка. — Деревянные-то тебя, небось не интересуют? Зеленые, синие? Хоть примерно, сколько?

— Ты совсем нюх потерял? Я в гости приехал, к другу. Единственный друг у меня за всю жизнь был, из-под обстрела меня вытащил, ранили его тогда. Я приехал, а тут какая-то шваль его убила. Ты эту шваль тут развел, они беспредел чинят…

— Ты не наезжай, отмахнулся лейтенант. — Я тут никого не разводил. Почему в милицию не пришел?

— Куда?!

Ник демонстративно отвернулся к окну. Железяка хотел было что-то возразить и даже открыл рот, но не нашелся и махнул рукой. Собственно, сам глупость сморозил. Действительно, какая, к черту, милиция? Он помнил это дело. Охранника убили. Конечно, он и сам знал, что это Близнецовых рук дело. И все это знали. Только ничего доказать было нельзя. При полном зале народу ни одного свидетеля…

— Ладно, поехали. Где твой паспорт?

— Гостиницу «Интурист» знаешь?

— Я прям как чувствовал тебя там, — заметил Железяка. — По всему выходило, что Младшего только постоялец мог приколоть… Вот только иностранцев мне в голову не пришло проверять.

— Вперед наука.

— Это верно.

Машина плавно тронулась.

* * *

Убийца вел себя спокойно, кажется, дремал. Железяка вырулил на пролесок и задумался на мгновение, куда повернуть. Короче было мимо складов. Он прикинул время. По всему выходило, что ОМОН должен подскочить с минуты на минуту, но мог и задержаться.

Решив рискнуть, Железяка свернул к складам и неторопясь выехал на взгорок.

Как раз вовремя.

К дверям складов подрулили два грузовика с ОМОНовцами. Те посыпались на землю как горох, гурьбой ломанулись в ворота и немедленно начали стрелять.

Ник вздрогнул и открыл глаза. Картина открылась забавная: около роты атаковало со всей страстью пустое здание. Стреляли беспорядочно, во все стороны. Ник заметил, как кто-то из своих ранил в ногу одного из бойцов и тот рухнул. Зачем-то стреляли по той машине, что казалась целой. Она не замедлила вспыхнуть и немедленно взорвалась, отбросив нападающих взрывной волной…

— Что они делают? — с ужасом спросил Ник. — Они же сейчас покалечат друг друга! Кто это?

— Отряд милиции особого назначения, — отрапортовал Железяка, печально глядя на глупость внизу. — Придурки…

Он плавно дал задний ход, развернулся, и поехал в объезд.

— А почему?.. — Ник не закончил вопроса, но Железяка и так понял:

— Да постреляют нас с тобой и документов спрашивать не станут, ты же видишь — скопище идиотов.

— Ну, ребята вы даете…

Ник откинулся на сиденье и попытался расслабиться. Расслабление не давалось запросто: все мелькали мысли, что, если бы машину не взял у Пашки, а угнал… Нет, к Зелени нельзя было на ней ехать, светить… Пашка погиб зря, это он его подставил. Гадостно все. Ведь учили, а не в коня корм. Попался, как дитя. Точнее надо было действовать, яснее. И вот теперь, когда все оказалось таким до смешного маленьким, мир снова сузился до пределов родной страны, мало того, до пределов какой-нибудь камеры, все пошло прахом.

Отвратительная реальность, неумная, пошлая, тупая, брала свое. ОМОНовцы стреляли друг в друга в пустом помещении, мент вез его в каталажку, сам он ограничил себя, сузил до состояния обычного бандита… Все не так надо было делать. Все следовало предусмотреть…

Больше всего его в этот момент отчего-то злило то, что отказался менять билет. Сэкономил триста долларов, но проиграл жизнь.

Он очень ясно представлял себе свое будущее. Камера, подонки, драки… А затем неминуемая смерть. В зоне не любят одиночек. Надо с кем-нибудь дружить, иначе случайно сорвется бревно или кто-нибудь подтолкнет его под пресс. Но дружить он ни с кем не хотел. Хватит. Повсюду на его дороге вставал бурелом и тоска.

Жаль было до слез, что Пашку порешили. Он бы один мог спасти. Хоть помнить, понимать, знать… Но и его больше нет. Таня что? Девушка еще. Выйдет из больницы, попереживает, если не сопьется, оклемается, замуж еще раз выйдет. Он для нее никто.

Деб… Даже отголосок мысли о Деб заставил Ника заскрежетать зубами и согнуться, словно от боли в животе…

— Ты чего, боец? — забеспокоился лейтенант, — Может нам в больницу?.

— Пошел ты со своей больницей! — зло прошипел Ник.

— А напрасно, — заметил Железяка. — Из больницы убежать куда как проще. Особенно тебе…

— Хреново мне…

— А то! Знаешь, солдатик, в этот мир мы не для радости приходим. И. многие знания умножают скорбь.

— Знаю, — просипел Ник и-затих. Ему неприятно было разговаривать с лейтенантом, который спокойно гнал машину по направлению к городу.

* * *

Вот мелькнул пост ГАИ, пошли отвратительные пригородные районы. Какие-то трубы, испускавшие в серое небо яркозеленый дым. Бетонные заборы. Овеществленная тоска по свободе.

Ник автоматически отметил, что гаишник, который стоял на посту, как-то странно отреагировал на их «Волгу»: то ли пытался затормозить, то ли испугался ее. Мент за рулем приветливо махнул ему рукой, но тот шарахнулся в сторону и был таков.

Машина ехала, впрочем, с вполне допустимой скоростью. И настырно продолжала пожирать километры до центра города.

До тех пор, пока впереди с взвизгом не вырулил милицейский «газик». Из окна махали жезлом, требуя остановки,

Железяка и так чувствовал себя не в своей тарелке. Знал, что машина в розыске, знал, что в город на ней не следует. Но усталость брала свое.

Мало того, хотелось хоть одно дело довести до ума, не сверяясь ни с какими правилами и установками. Он гнал вежливо, в пределах нормы, надеясь, что проскочит.

«Газик» гаишников его разозлил. Он представил себе, как их вдвоем вытаскивают из машины, скручивают руки… Везут в КПЗ.

Разборки, требования позвонить… Гнусность, одним словом. Хотелось размаха, скорости, свободы.

И вместе с тем он понимал отчетливо, что дальнейшее будет глупым и никчемным. Перестрелка с гаишниками, разборка… Да и какая, к черту, перестрелка, если у него патронов вовсе нет. И потом, в чем гаишники виноваты? Плесень и все. Пусть их.

— У тебя валюта есть? — сквозь зубы спросил он Ника.

— Есть, а что? — удивился тот.

— Давай стольник, — невесело проговорил лейтенант.

* * *

«Газик» резко притормозил у обочины, перекрывая «Волге» выезд. Железяка затормозил тоже, но мотор выключать не стал. Поставил машину на ручник, взял сто долларов, которые протянул ему Ник, и вылез из машины.

К нему спешил сержант:

— Документики на машину…

— Забыл, браток, — проговорил Железяка, разводя руками. — Видишь, кореша со свадьбы везу?

— А номерки-то в розыске! — радостно объявил сержант, кивая в сторону переднего бампера.

— О чем разговор! — улыбнулся Железяка. — Ты же понимаешь, свадьба. А в машине-то префект сидит. Таксист, понимаешь, напился, ехать не хотел, ну я, как друг семьи… Домой человека отвезти надо…

— Префект? — сержант явно не поверил.

— Префект, — твердо ответил Железяка и протянул сержанту стольник.

— Так бы сразу и сказали, — столь же твердо ответил сержант. Стольник взял и спрятал в карман брюк. — А то непонятно кто едет…

— Префект это, перебрал.

— Можете следовать! — гаишник коротко козырнул и пошел к «газику». Железяка сел за руль «Волги».

— Слушай, — обратился к нему Ник. — А ты вправду мент?

— Вправду, — обреченно кивнул Железяка.

— А тяжелая у вас, ментов, жизнь, — заметил Ник.

— Пасть заткни, — вежливо ответил лейтенант.

Худо-бедно, доплелись до гостиницы. Железяка припарковался у входа, но не успел вылезти, как к нему подгреб какой-то парень:

— Местечко-то наше, однако, — по-гоголевски врас-пев заявил он. — Куда прешь?

— Знаешь, — скромно ответил лейтенант. — Я могу и подальше припарковаться. Но тогда тебя тут завтра не будет. Понял? Выбирай.

— Да паркуйся где хочешь — парень пошел на попятный и демонстративно отвалил.

Железяка вылез из машины и помог выбраться Нику. Тот, впрочем, за время пути несколько поокреп и вылез сам.

*. * *

— Документики, — попросил Железяка, обходя номер и внимательно рассматривая окно. — Отсюда в туалет лез?

— Через вентиляцию, — бросил Ник, падая в удобное кресло и закуривая.

Железяка глянул на вентиляционные отверстия, удобные разве что для кошки.

— Шутишь?

Но Ник не ответил.

Железяка сед в кресло рядом, вытянул из пачки Ника сигарету и затянулся.

— Сигареты у тебя хорошие, однако, — выпустив. клуб дыма заметил он.

Повисла пауза. Оба курили. Наконец Ник, тяготясь молчанием, сунул руку в сумку и извлек паспорт.

Бросил его через столик Железяке.

Тот раскрыл, начал изучать. Но, видимо, ничего не понимая в мешанине латиницы, поднял глаза на Ника.

— А знаешь, американец, я тебе верю. История твоя запутанная, книжная, но я верю. Значит, ты приехал, тут говно… Запутано, книжно, но я тебе верю.

— Особенно книжным выглядит говно, — ощерился Ник. — Так чего же ты не пристрелил меня?

— Не поверишь, был шанс, — серьезно ответил на это Железяка. — Но не знал, сколько пуль в обойме. То ли одна, то ли две. А вы тогда как раз с Близнецом начали отношения выяснять.

— Помню, — отрезал Ник.

— А я как помню! Только глянул в магазин, а тут стрельба… Может, если бы точнее за собой следил и полег бы ты, американец,

при сопротивлении властям. Но вот только так, за здорово живешь, людей я не кончаю.

В голосе Железяки послышалось долька осуждения и Ник сразу взорвался:

— Это я-то людей кончал?! Да ты хоть одного назови, который жить достоин? Кого из них человеком назвать? Падаль и тлен…

— Это все лирика…

Железяка вновь обратился к паспорту Ника: — Юнайтед стейтс оф Америка… Ник… Мак… Как это читается?

— Маккензи. Ник. Только это все в прошлом. Как и все в прошлом… Неужели ты меня не застрелил только потому, что патронов недосчитался?

— Честно? Только поэтому. Стреляю-то я не плохо. И в темноте был. Я бы гаркнул грозно, мол де сдавайтесь, но вы бы не послушались. Тут бы обоих вас и порешил. Да только не, знал я, сколько патронов у меня… Там такая мочиловка была, мама дорогая!

— А патроны все равно считать надо, — заметил Ник.

— Сам знаю. Ну, извини. Понимаешь, я теперь Железяка. Пес цепной. Меня так и называют — Железяка. Вроде как имя. И это правда. Железяка я, потому что присягать можно только один раз. И я уже присягнул. Мент я.

Железяка затянулся сигаретой и смял окурок в пепельнице. Потом поднял на Ника тяжелый взгляд:

— Я тебя поймать должен был. И, видишь, поймал. Я тебя поймал, а остальное по боку. И теперь я тебя сдам. Потому что закон! Тебе это все лучше знать сразу, Ник… Как тебя там. Сдам. И эмоции запрем в сундучок.

— Отлично. Ты свою работу сделал, — Ник был в этот момент спокоен. — Только все не таю просто…

И в этот момент в номере зазвонил телефон. Никто не протянул к аппарату руки. Звонок был явно международный: длинные, прерывистые трели оглашали комнату. Оба молчали.

— Кто звонит? — наконец спросил Железяка.

— Жена, — уверенно ответил Ник. — Только мне ей нечего сейчас сказать.

— Ну, может, все-таки ответишь? — несколько растерянно спросил лейтенант.

— А зачем? — Ник откинулся на спинку кресла, но Железяка видел, как каждый звонок словно электрическим током проходит сквозь его тело.

Наконец телефон смолк.

— Знаешь, Железяка, — вдруг сказал Ник. — В тюрьму я на самом деле не пойду. Я слишком долго в этой стране в тюрьме сидел. И не только в этой. Детдом, армия, плен… Ты всего этого не знаешь… По званию ты кто?

— Ну, лейтенант.

— Так вот тебе, лейтенант, даже сотой части того, что я прожил, не снилось. На тюрьму у меня табу. Придумаю что-нибудь…

— Господи, — восхитился Мухин. — Да я ж сейчас заплачу! Ты меня никак разжалобить собрался?

— Вот уж на что мне плевать, так это на твою жалость, — отрезал Ник. — Ты у меня сейчас должен в ногах валяться. Это я твою работу сделал.

— Это блатных-то проредил?

— А мало? Между прочим никто из них добровольно шею не подставлял. И коли ты работал бы по-настоящему, мне бы и делать тут нечего было. Принес бы венок на могилу другу, тебе бы, как следователю, бутылку послал..

— Ой, помог ты мне! Сейчас передел начнется, головы, как груши осенью полетят… На мой век гадости этой хватит…

Опять возникла пауза. Железяка понимал, что в чем-то Ник прав. Кое-что тому удалось сделать. Может, чем черт не шутит, хоть свидетели появятся. Миф о непобедимости сволочей как-то развеян. Много их полегло…

— Однако, спасибо. Может, и не без пользы твоя побывка тут обернется… Считай, должник твой.

— Давай выпьем? — вдруг спросил Ник.

— Чего? — удивился Железяка.

— Чего, чего… Вмазать хочется, — Ник выдержал паузу, а потом добавил: — Как на войне. Все пропало, генералы сволочи, повсюду предательство, подонки бал правят… Хоть выпить, что ли?

— Да где ты сейчас выпьешь? Я бы и пожрать не прочь, только негде…

Железяка понимал, что входит в какой-то ненужный штопор. Но поделать ничего не мог. Действительно страшно хотелось есть.

И выпить. День выдался тяжкий, бездарный и удовольствия не принёс.

Пруха вроде ему была, во всем потачка. Все, что хотел, сделал. Близнецов вывели под ноль, еще одну группировку подрезали… Киллера он своего взял. Славный, в сущности, денек. Только радости отчего-то не принес. Принес тоску и неприятную неудовлетворенность.

Железяка прикрыл глаза и сквозь прищур глянул на Ника. Тот сидел расслабленно, уставившись в окно, и думал о чем-то своем. Лицо его было спокойно и только резкие складки вокруг губ могли подсказать, что мысли его не веселы. Не хотел себе Железяка признаваться в этом, но Ник ему нравился. И самое главное, не мог он себе честно ответить на вопрос: вот если бы он, Железяка, попал в подобный переплет, то как бы он себя повел?

Не хотел даже мельком думать на эту тему, но мысли лезли. Ну, в милицию бы даже носа не. сунул. Зачем? Что, уехал бы домой? Как последний трус, просто утерся бы?

«Стопь обороты, мент, — сам себе приказал лейтенант. — Ты на работе. И ты не адвокат, не прокурор. Твое дело преступления расследовать, а не ставить себя на место преступника. Прав он, не прав, не твоё дело. Суд будет решать… А с другой стороны, что этот долбаный суд решить может? Вышка. Или, если вдруг что, лет пятнадцать;.. Обалдеть можно. Лучше бы и вправду подстрелить парня».

Он перелистал паспорт, посмотрел визу. Ее срок заканчивался завтра. В паспорт был вложен билет на самолет, который улетал через несколько часов.

Документы в порядке, билет есть. Как фатально не повезло парню! Если бы Железяка не просек ситуацию, упустил бы своего блатного, не увел бы такси, собирал бы сейчас Ник… — как его там? — чемоданы. И на паспортном контроле никого его побитая рожа не расстроила бы.

Хотя, с другой стороны, если бы не сам Железяка, скоре всего порешили бы блатные бойца. Слишком много их понаехало на одного и без прикрытия. И Близнец бы уцелел. Вот и думай теперь назад — что такое хорошо и что такое плохо.

Железяка бросил паспорт на стол.

Ник словно очнулся от этого звука:

— Так чего, вертухай? Пошли, выпьем?

— Сам ты вертухай, — обиделся Железяка. — Я следователь. И выпить сейчас только где-нибудь в подворотне можно. Отравимся. гадостью…

: — На фига в подворотне? — в глазах у Ника как-то бесшабашно заблестело. — Пошли в валютку. Мне теперь деньги ни к чему, а их довольно много осталось…

Он сунул руку в боковой карман, и Железяка, хотя и обыскал его раньше, дернулся, что не ускользнуло от Ника. Он рассмеялся, но сразу скривился от боли в губах:

— Не волнуйся, слуга закона. Смотри, я медленно… Он достал портмоне и пересчитал деньги. Их действительно было не мало, около тысячи долларов. От вида денег Железяка вновь напрягся. Слишком часто ему их показывали.-

— Ну и что? — сухо спросил он.

Сухость Ник тоже заметил и удивленно глянул на лейтенанта:

— Ты чего, думал я тебе взятку хочу дать? Мол, отпусти?.

Железяка не ответил и отвел глаза.

— Да ты дурак? Думаешь, я такого, как ты, от гаишника продажного отличить не смогу? Брось… Железяка?

Лейтенант кивнул. |

— Железяка, — повторил Ник. — Знаешь, а тебе и вправду подходит.

— Знаю, — буркнул лейтенант.

— Пошли в ресторан. Тем более, что народу там сейчас немного. Пожрем, выпьем… И не дергайся. Не побегу. А сдать ты меня всегда успеешь. Время-то есть…

— Ну, от меня-то не убежишь…

—.Заладил тоже. Не побегу я. Устал сегодня, как собака. Пошли?

Он заискивающе заглядывал лейтенанту в глаза. Но в заискивании этом, как чувствовал Мухин, не было никакого подвоха. Просто парень действительно хотел поесть да выпить. Малость такую.

— Черт с тобой, — неожиданно даже для себя согласился лейтенант. — Пошли. Хоть разок пожру сам по-настоящему.

— Вот хорошо… — Ник засуетился, глянул на себя в зеркало и с отвращением поморщился. — Ну, в такой хламидке меня в ресторан-то не пустят. Решат — побираться пришел.

Он потянулся к сумке:

— Можно?

Но лейтенант опять что-то заподозрил:

— Нельзя. Так пошли. Не пустят, значит, так тому и быть.

Ник пожал плечами и, немного растерявшись, заметил:

— Как скажешь. Только зря ты так. Мне же в последние дни даже поговорить толком не с кем было.

— Ладно, ладно, не томи. Пошли, раз собрались. Только давай без фокусов, не разочаровывай меня…

И Железяка грубовато подтолкнул Ника к двери. Не столько для того, чтобы тот поторопился, сколько, чтобы не заметил растерянности на его лице. И откуда она взялась? Но лейтенант точно знал, что в эту секунду выглядит растерянным.

* * *

По отечественной неувядаемой традиции валютное питейное заведение, совершенно пустое в это время суток, охранялось истово и бдительно. В дозоре стоял дородный швейцар, загораживая своей шкафообразной спиной двустворчатые немаленькие двери. При нем, в качестве отряда быстрого реагирования, состоял тощенький средних лет сержант милиции с белесым испитым лицом, на котором масляно поблескивали недобрые нагловатые глазки. Функции партизанско-патриотического движения выполняли два мордатых комсомольца с красными повязками дружинников. Не то чтобы слуги закона, но их верные и преданные друзья.

Вся группа резко напряглась, когда Ник с Железякой, устало волоча ноги, вывалились из лифта и направились в их сторону. Стражи комфорта и заграничного полумрака даже как-то повеселели немного, предвкушая потеху: как они сейчас схомутают этих фраеров, которые невесть каким образом проникли в святая святых — мир интуристов и свободно конвертируемой валюты.

При удачном расположении звезд их можно было арестовать, посадить в специально находящуюся тут же комнатку, всласть поизмываться пародией на допрос, а потом с позором выгнать, обобрав дочиста.

Странная пара нечистых не торопясь приближалась, и защитники перегруппировались: швейцар отошел вглубь, сержант привстал из-за своего столика, а дружинники выдвинулись вперед, дабы отрезать супостатам пути, к поспешному отступлению или беспорядочному бегству.

Смешно сказать, но Железяка, увидев эти рожи, слегка сробел. Вся затея показалась ему никчемной, попахивающей скандалом и вообще довольно сомнительной. Ибо в лицах этих людей читалось то, чего с младенчества учатся бояться дети этой страны: самодовольная и безграничная наглость административных бюрократов, хамство бумажной силы, процветающее теперь особенно пышно, ибо подкармливается ныне деньгами немалыми. Как-то так складывалось, что разнообразным бандитам и вертким жуликам удавалось разговаривать с ними на одном языке. И они просто и без обиняков договаривались обо всем: совали деньги, и стражи делались радушными, как свахи.

Ник, однако, шел вперед вполне смело и смотрел сквозь живую преграду так, будто ее не. видел, а видел только нужную ему дверь.

Конечно, такая пара не могла не насторожить. Подросток с коротко стриженными волосами и следами монументальных побоев на лице одет был в грязноватые джинсы и пыльные ботинки. Распахнутая дрянная курточка, местами разошедшаяся по швам, кое-где в буровато-коричневых пятнах, очень похожих на свернувшуюся кровь, под курточкой столь же грязная майка. Следом парень чуть постарше, помрачнее и очевидно напряженный. В столь же грязном плаще, замызганных брюках и чавкающих кроссовках. По лужам, что ли, чапал?

Швейцар не подал в сторону ни на йоту, и Нику пришлось остановиться. Железяке тоже. Дружинники сделали стойку — вязать, — но пока не совались. Сцена предполагала, что первый монолог достается швейцару, потом вступает сержант, а уж после них злополучных посетителей отдают им.

Швейцар величественно-оперным движением отвел в сторону руку, словно оберегая ею несметные сокровища, доверенные ему для охраны, и набрал в грудь воздуха. Казалось, сейчас грянет оркестр и он запоет что-нибудь патетическое, из Мусоргского.

— Только для интуристов! — глубоким басом возвестил он и замер, словно ожидая бурной овации и. криков

восторга от слушателей.

Ник сунул руку в боковой карман, и все решили, что он просто хочет протянуть швейцару взятку за вход, поскольку так зелен, что не понимает еще, что его тут и так оберут до нитки, а внутрь все равно не пустят ни за какие деньги.

Поэтому, чтобы сразу поставить бедолаг на место, сбоку высунул свое бледное, как у утопленника, лицо сержант:.

— Документики предъявите…

Ко всеобщему удивлению, Ник достал из кармана не затертые десятки с профилем вождя, а вполне приличный синенький американский паспорт чс гордым тисненым золотом орлом, на обложке. Он открыл его на фотографии и показал швейцару. Тот обмер и впал в легкий столбняк. Казалось, что в этот момент что-то в его сознании, рушится, валятся незыблемые представления, прахом идут истины. У него даже слегка отпал подбородок. Потешу что он видел: на фотографии в американском паспорте действительно изображен этот огрызок, только лицо без побоев… «Может, фальшивый?..» — тоскливо промелькнуло в помутненном сознаний швейцара, но окончательно додумать эту мысль он не сумел. Ник паспорт спрятал обратно в карман и ждал, пока швейцар уберется с дороги, но, тот стоял на пути, словно врос.

— Чего вылупился? — на чистом русском языке спросил Ник, чем поверг швейцара в еще более глубокий ступор. — Ты чего, галунастый, живого американца не видел? Вот он я. Открывай амбар и в пояс дорогим гостям кланяйся…

Сержант тем временем встрепенулся от радости. Ему на мгновение показалось, что он даже может продвинуться по службе, если задержит этого обнаглевшего подростка с явно фальшивым паспортом. Он мигнул дружинникам, и те попытались взять Железяку, чтобы тот не мешал, в клещи.

— Позвольте паспортом поинтересоваться, — иезуитски вежливым голоском вступил сержант. — Так сказать, представителю закона…

Но тут Железяку достали сосунки, наседавшие на него с двух сторон, пытаясь ухватить, за руки. Драться по-настоящему ему не

хотелось, хотя и подмывало, а устраивать возню не было смысла. Поэтому он спокойно достал свой пистолет и показал его сначала дружинникам, а потом сержанту. Он не целился в них, а просто показывал, как будто демонстрировал редкий цветок или забавную безделушку.

Вид пистолета возымел действие: доблестная охрана подалась к стенам и замерла.

После произведенного эффекта Железяка, уже спокойно, достал из кармана свое удостоверение и помахал красненькой книжечкой перед носом сержанта:

— Представитель закона тут уже есть, — произнес он, неуклюже засовывая пистолет в карман бесформенных штанов. — Ваша фамилия?

— Моя? — обреченно обмер сержант.

— Ваша, товарищ сержант. Почему не представились, когда спрашивали у американского гражданина) документы?

— Я… Э… Сержант Донец.

— Почему форменная рубашка расстегнута? Завтра к десяти утра явитесь в Управление, кабинет номер шестнадцать. Подготовьте объяснительную…

Строго говоря, сержант Мухину не подчинялся ни с какой стороны. Но Управление было силой немалой и служивый сробел напрочь. Воспользовавшись тем, что он начал лихорадочно застегивать ворот рубашки, Железяка повернулся к дружинникам, которые под его мрачным взглядом попытались встать по стойке «смирно».

— Из какой организации?

— Механосборочный завод, — промямлил один из них. — Кем работаете?.

— Я в отделе кадров… А он из комитета комсомола…

— Кто вас инструктировал? Почему позволяете себе человека за руки хватать?

— Да мы тут уже третий год в дружинниках…

— Укажешь их фамилии, — велел Железяка сержанту, даже не повернувшись в его сторону. Тот истово закивал.

Железяка хотел было продолжить, но Ник тронул его за рукав:

— Кончай, слушай. Пошли уже, а?

Швейцар шарахнулся с дороги и поспешно растворил дверь, действительно попытавшись изобразить поклон, но брюхо коварно мешало.

— Развели тут, понимаешь… — процедил на прощание Железяка, входя в полумрак валютного ресторана.

Дверь за ними закрылась и стражи, разом взмокнув, обреченно переглянулись.

— Мне-то, пожалуй, что, — понизив голос до баритона произнес швейцар. — Я-то тут от другого ведомства, а вы, ребята, со слeдyющeй недели будете пивняк в слободке патрулировать…

И захихикал.

Сержант с дружинниками глядели на него с ненавистью.

* * *

Ник выбрал столик на четверых в уголке. Ему хотелось столик побольше, чтобы разукрасить его яствами и есть и не только ртом, но и глазами.

Железяка проследовал за ним. Они расположились, и Ник, чиркнув зажигалкой, поджег свечу, что стояла на столе. За столиком чуть развиднелось.

Ник бросил на стол пачку сигарет и устало вытянул одну. Прикурил.

— Два блока вез, — как бы между прочим заметил он. — Думал, в подарок. — Серега курил много. А я в Америке бросил. Там, если ты с сигаретой, на тебя как на больного смотрят. А тут опять смолить начал. Не поверишь, дозу набрал в два дня. Да какую, чуть не две пачки в сутки…

— Да… — Железяка тоже прикурил. — Попробуй тут. не закури…

Привлеченная огоньком свечи, к столику подплыла официантка и закачалась с подветренной стороны, выбирая тактику боя. Ребята за столиком были совершенно неуместны. Но сразу скандалить и срываться на визг она не стала. Сидели они мирно, были трезвы. Несмотря на непрезентабельность, выглядели вполне сносно. Помыть, приодеть, и она была бы с ними сама любезность, даже глазки бы строила. А так…

— Мальчики, вас сюда кто впустил-то? — вполне дружелюбно спросила она.

— Не. трынди, девчушка, — тоже вполне дружелюбно глянул на нее подбитым глазЪм Ник. — Ты нам для начала пивка, чтоб непременно холодненькое. И рыбки к нему. Севрюжки, к примеру. Ты рыбу любишь?

— Сгодится, — кивнул Железяка.

— А потом, значит, закусочек всяких, и не скупясь. Водки хорошей бутылку. «Абсолюта», например. Только без добавок, чистенькую. Льда. Ну, водички минеральной. И меню: мы с горячим чуть позже определимся. У нас сегодня планы покушать так, чтобы запомнилось. Без приблизительности. По-советски, в полный рост.

Официантка смотрела на пару, чуть только не любуясь. Определенно, ребята были симпатичные и заказывали осознанно, без дурачков. Даже жалко будет, когда у них скоро начнутся неприятности.

— И откуда вы такие взялись, с советским аппетитом? Здесь, мальчики, все на валюту только. Да и видок у вас, того… Боюсь, менты скоро по ваши души пожалуют…

— Не егози, — мирно оборвал ее Железяка. — Менты уже тут.

Железяка протянул ей свое удостоверение, и глазки у девушки слегка округлились. Она по-новому глянула на своих посетителей:

— А с каких это пор нашей доблестной милиции зарплату зелененькими платить начали? — удивилась она. — Ой, ребята, у меня глаз наметанный, от вас неприятностями за версту несет… Деньги-то есть, следователи?

— А я не следователь, — вновь глянул на нее Ник. — Это вот он — следователь. А я американский гражданин. Вот, у меня и справка есть…

Он показал паспорт.

— И деньги.

Он показал деньги: довольно пухленькую пачку долларов.

Официантке показалось, что волнение на море усилилось, штормит.

— Сумасшедший дом, — заметила она. — Значит, с пива начнем?

— С него. Только не тяни, а то аж перетянуло нас, до того пива хочется.

— И закусочки под пиво. Немного, но поразнообразней, верно?

— Хорошая нам девчонка попалась, — кивнул в сторону официантки Железяка.

— Клад, а не девушка, — согласился Ник и вновь глянул на официантку. — Все верно запомнила.

— Хлебушек горяченький?

— Именно.

— Положено вначале пиво принести, — заметила официантка, неожиданно проникаясь идеей еды без кривотолков. — Но, я думаю, что вы тогда его сразу пить начнете. Поэтому я сейчас закуски организую, а потом уже и пиво подам. Так правильно будет?

Ник и лейтенант переглянулись. Уверенности в их взорах не было.

— Пива, конечно, жуть как хочется. Но девушка, наверное, права, — наконец принял решение Железяка. — Потерпим.

— Как следователь сказал, так и будет, — Ник развел руками. — Без радости отпускаем тебя, девчушка, но с нетерпением ждем обратно.

— Ну, в этом я не сомневаюсь…

И официантка, передвигаясь между столиками галсами, двинулась в сторону кухни.

* * *

Там она не то чтобы проявила невероятную хлопотливость и расторопность, но и резину тянуть не стала. Собственно, уже это был настоящий профессиональный подвиг. Традиция ресторанной этики, заложенной еще век назад, предполагала наличие в структуре обеда аперитива. Шло время, и традиция крепла, видоизменяясь, однако, до полной неузнаваемости: сметливыми работниками подноса уже в наше время было подмечено, что не в аперитиве дело. Заказывают не его, а настоящую выпивку. И, если под видом аперитива принести ее на пустой, досадно голый еще стол, посетители, томясь в паузе между заказом и исполнением желания, немедленно начинают выпивать.

Закуски ранее следовало метать на стол пулей, после первой рюмки или бокала. Теперь же заведено было по-другому. Пусть посидят себе, выпьют на голодный желудок. Еще раз, от нечего делать, изучат меню. Глядишь, когда закуски будут поданы, какая-никакая продуктивная мысль и пронзит чуть притуманенные алкоголем головы и развеет мрак, как молния в сумрачный день: то ли горячего заказали мало, то ли выпивки…

В результате глядишь: и приварок набежал. Посетители сыты, официанты целы.

Пойдя против заведенного порядка вещей, девушка, что обслуживала Ника и Железяку, вполне осознанно шла на некоторый для себя убыток. Ребята, несмотря на непрезентабельный вид, показались ей довольно симпатичными и мелькало в их взглядах и интонациях что-то скрытое, сильное, его она если и не поняла, то вполне явственно ощутила. И даже пришла к некоторым умозаключениям. Мелодраматического, впрочем, свойства.

Как она и ожидала, они молча сидели за столиком и сосредоточено курили, лениво оглядывая зал, но так, словно не хотели встречаться друг с другом глазами. — Ну, что, мальчики? — постаралась веселым голосом разогнать напряжение официантка. — Заскучали? Сейчас повеселю…

И на стол выпрыгнула плоскодонка с угрем, осетринка стыдливо засветилась сквозь эротично завешенное кое-где травкой окошко прозрачного желе, балычок тесно расположился на блюде, напоминая загорающих на южном пляже в погожий день. Маслинки веселой черненькой гурьбой сбились в кучку и вроде как собирались исполнить рэп. Хрустящий поджаренный слегка хлебушек лег стопкой на углу, недалеко от бадейки с лобио и плошки с сациви.

Все это великолепие с одной стороны оттеняло стеклянное ведерко небольших размеров, наполненное заносчивой черной икрой с искрой льда и дюнами белоснежного масла на специальном металлическом подносике, а с другой — бутылок шесть пива, вспотевших от страха, что вот сейчас, еще мгновение — их выпьют. Так потеть умеет только хорошо охлажденное пиро.

Официантка видела, как взоры посетителей проясняются, глаза прозревают и жизнь начинает обретать для них смысл. Она подождала буквально несколько секунд, и сама весьма довольная произведенным эффектом, а потом собственноручно свернула пробки с бутылок и разлила по бокалам пенящуюся жидкость:

— Приятного аппетита! — и собралась уходить.

— Как зовут-то тебя, красавица? — вдруг немного осипнув спросил Железяка, не в силах оторвать взгляда от гордого достоинства сервированного стола.

— Лиза, — не соврав ответила девушка.

— Ну, Лиза, угодила. Даже жаль отпускать тебя…

— А я не голодна. Выпивайте, закусывайте. Я тут недалеко буду…

И она отошла от столика.

— С Богом, — произнес Ник, чокнувшись с лейтенантом. И они одновременно приникли губами к краям бокалов и стали втягивать внутрь холодное колющее пиво, которое все стремилось в желудок, но, казалось, даже горла не достигало, а просто исчезало тут же, во рту.

— По второй? — риторически спросил Железяка, смахнув тыльной стороной ладони белую полоску пены с верхней губы и немедленно разлив еще раз. Ник кивнул. Они, уже не чокаясь, просто отсалютовали друг другу, как два эсминца, встретившихся среди моря, и немедленно выпили.

— Теперь закусим, — предложил Ник, накладывая себе в тарелку осетрины. — Не робей, следователь. По икре вмажь…

Железяка с сомнением глянул в сторону икры.

— Можно без хлеба и масла, — доверительно понизив голос посоветовал Ник. — Я ее не ем, так что вся твоя…

— Здраво, — кивнул Железяка, зачерпнув ложкой икру и отправив в рот.

Как на зло, там немедленно стало почти сухо и пришлось жестами показывать, что непременно надо еще бокальчик пива туда залить, а то беда да и только. Бокальчик ждать себя не замедлил и был выпит с последующим отдуванием.

* * *

Когда гонка с поглощением закусок, несколько поутихла, а Лиза принесла еще пива, когда глаза несколько поуспокоились и смогли разглядывать деликатесы не с вожделением, а с некоторой долей превосходства, когда пиво уже пилось не залпом, а неторопливо, глотками, Железяка откинулся на спинку стула и, прикуривая, заметил:

— Да, вот это, я понимаю, еда.

— Это правда, — не стал возражать Ник. — Хорошо получилось.

— А макароны я ненавижу, — меланхолично продолжил лейтенант, и взгляд его погрустнел, словно предстала перед ним кастрюля с макаронами, которые отвратительно разварились, пока он говорил по телефону. В кастрюле плавают три столь же разварившиеся сардельки, вывернутые наизнанку и больше похожие на дохлых кошек… — Нет, макароны ненавижу…

— Ну, это дело вкуса… А вот если их как следует сырком припорошить и с томатами…

— Не… — Железяка поморщился. — Хоть икрой обмажь, не желаю о них даже разговаривать. А ты что же, и в Америке так вот наворачиваешь?

Ник, усмехнулся.

— Нет, конечно… Это же деликатесы. Они дорогие, страсть. Да если и купишь, — вкуса того, что тут, нет. Там как-то кажется, что все стерилизовано. Арбуз от клубники с завязанными глазами не отличишь. Хотя первое время после плена я только и делал, что обжирался. Все вкусным казалось — молоко, чизбургеры всякие, пиццы… Потолстел даже. Потом, правда, вес быстро скинул. Да и не скидывал, он сам куда-то подевался…

— Ну, у нас, знаешь, не потолстеешь. Распухнуть можно, это правда. Особенно сейчас.

Ник подался вперед и Железяка поднял на него глаза:

— Не веришь?

— Почему не верю? Сам вижу. Только вот ты мне скажи, я все хотел спросить у кого-нибудь, да не у кого было, что же вы со страной сделали, пока мы там в Афгане были? Это ж одуреть можно! Это же не жизнь, так жить-то нельзя!..

— Это у тебя, американец Ник Маккензи, худоба на тело вернулась, а мозги совершенно жиром заросли. В Америке, я слышал, такое бывает. Только ты не горячись — жить тут нельзя, что со страной сделали… Тебе это теперь все до лампочки. А страну мы вытянем. За уши вытянем…

Ник с сомнением пожал плечами:

— Вот за уши тянуть вы мастаки, только что-то я не помню такого момента, чтобы эту страну кто-нибудь куда-нибудь за уши не тащил, а все только паршивее делается…

Железяка хотел было озлиться, хватануть кулаком по столу, но желание оказалось слабым, сытость и пиво несколько сгладили все углы и притушили яркие краски.

Поэтому он просто раздавил окурок в пепельнице, повозил им в пепле, нарисовав звезду, и довольно спокойно, с оттенком всегдашнего российского смирения, ответил:

— Ничего, американец. Живы будем, не помрем… Ник улыбнулся невесело:

— Это у меня командир роты все время так говорил: живы будем, не помрем… На моих глазах его…

В глазах Железяки вдруг блеснул интерес:

— А ты где служил-то?

— Под Кандагаром. Девятая спецрота. Команда 14-д.

— А как в плен попал?

Ник сразу напрягся:

— А вот это не твое дело. Или ты еще и трибунал задействуешь? Как попал, так попал. Во всяком случае,

не по трусости. Не обделывался…

— Да ладно, — примирительно махнул рукой лейтенант. — Не кипятись зря, по тебе и так видно, что обделываться ты не мастак… Только что ж ты не вернулся? Ты ж видишь, задыхаемся мы тут, в говне по уши, настоящих ребят не хватает…,

Железяка смотрел исподлобья, с прищуром, словно действительно хотел понять. И Ник начал отвечать:

— А меня эта страна предала раз десять подряд. А та приняла. Тоже, знаешь, не без выкрутасов, но там я все получил: дом, работу… А потом жена, вот, родит скоро… Это было как заново родиться. Ладно, к чему тебе все это… Прикурить лучше дай.

Железяка щелкнул зажигалкой и отвел глаза. Он бездумно смотрел в зал, но Лиза, заметив это, решила, что ждут ее. Быстрым шагом она подошла к столику:

— Ну, мальчики, как у нас дела? Помирились?

— Мы и не ссорились, — удивился Ник.

— А за что же вы так друг друга отмутузили? — вспархнула Лиза бровками. — Девушку не поделили?

— Можно и так сказать, — пожал плечами Железяка. — Но теперь решили, что она нам не пара.

— Точно, — пытаясь быть веселым, подхватил Ник. — Что нам девушки, когда с нами такая Лиза! А принесите-ка нам теперь горяченького, и водочки, водочки…

— А горячее как раз готово, — кокетливо улыбнулась Лиза. — Сейчас будет.

И пошла к себе. В самом начале ей понравился Ник, но теперь она в своей симпатии больше склонялась к лейтенанту. Тот был как-то попрочнее, что ли. Тем более, что тот, другой, американец, что с него взять? Тут мама, дедушка, какая Америка?

Железяка проводил ее глазами:

— Хорошенькая.

— А ты не женат? — спросил Ник.

— Господи, кто же меня терпеть-то станет? — искренно удивился лейтенант. — В меня же раз в неделю норовят из пистолета попасть. Или обреза. Жизнь кипит. Жены этого терпеть не могут.

— Ну и прикадрил бы девчушку. Видно, что она на тебя глаз положила.

— Вот уж и положила, — огрызнулся Железяка, но было приятно.

Однако, когда Лиза составляла на стол тарелки с котлетками по-киевски, он глянул на нее повнимательнее и отметил, что девушка очень ничего:

— Лиза, а присядьте с нами, а? Официантка погрозила пальчиком:

— Нельзя. Ну, может, когда кофе пить будете…

И она упорхнула. Железяка с блуждающей улыбкой смотрел ей вслед. Но когда повернулся к столу, словно осекся: Ник тоже смотрел ей вслед, но такая вселенская тоска и боль были в его глазах, что лейтенант вздрогнул.

Ник, словно почувствовав его взгляд, немедленно все эмоции спрятал и плеснул в рюмки водки:

— Ну, под горяченькое?

— Давай.

Выпили. Водка махнула в желудки, как разведгруппа. Железяка прислушался к себе, хрустко откусив от крепенького соленого огурчика. Да. Он не ослышался. Водка доносила, что сопротивление сломлено, путь свободен. И требовала немедленного подкрепления, иначе наступление могло быть скомкано.

— Еще! — скомандовал Железяка.

— Второй пошел, — подтвердил Ник.

Выпили и еще. В желудке потеплело, неожиданно вновь захотелось есть. Котлетка, проткнутая ножом, коварно брызнула растопленным маслом прямо на грудь лейтенанту.

— Вот черт, — выругался он. Ник присмотрелся и засмеялся.

— Ни фига не заметно! Ну и грязен же ты!

— А ты чист…

— Знаешь, если бы не ты, отличный бы денек у меня выдался…

— Знаешь, если бы не ты, у меня тоже. Ну-ка плесни еще. Знаешь, водка расщепляет жир. Без нее жирное есть нельзя.

— Знаю, — серьезно кивнул Ник. — Давай жир расщепим. К чертовой матери.

Немедленно расщепили.

Пока ели, Железяка отметил, что опьянел несильно. Значительно меньше, чем ожидал от такой дозы. Одна бутылка уже кончилась, но на столе, как по волшебству явилась вторая, а как Лиза подходила, лейтенант не заметил. Видимо хорошая еда и чистое спиртное. Совершенно трезв был Железяка, но настроение у него вдруг начало опять портиться. Все получалось плохо. Не так.

Он посмотрел на Ника. Тот тоже ковырял вилкой среди гарнира без прежнего куражу.

— Жена ждет тебя, небось? — вдруг спросил лейтенант и сам удивился своему вопросу.

— Не надо об этом. И так на душе хреново…

— Так может выпьем?

— Давай, — без энтузиазма согласился Ник.

На этот раз водка пошла как-то криво, не в такт. Ник отставил недопитую рюмку и поискал глазами официантку. Та не заставила себя ждать:

— Прибраться, мальчики? И кофейку?

— Пожалуй и кофейку, — согласился Железяка. — И знаешь, про запас, коньячку.

— Хорошо.

Она быстренько собрала со стола и поспешила к кухне.

— Удивительное дело с коньяком, — поделился с Ником своими наблюдениями Железяка. — Не поверишь, трезвит.

— Ну да… — не поверил Ник. — А вот проверь.

— А вот и проверим…

Тут Лиза вернулась, выставила графинчик, три чашечки и с удовольствием присела за столик:

— Завсменой в верхний кабак пошел, — заметила она. Пока можно. А то ведь это запрещено к клиентам за столики присаживаться.

— Да мы не надолго, — Железяка глянул на часы.

Ник заметил взгляд и помрачнел настолько, что не сумел этого скрыть. Он всей кожей чувствовал, как истекают последние мгновения свободы.

— Ну, давайте теперь коньяк в деле проверим, — пытаясь спрятать собственное состояние, предложил он. И налил три рюмочки.

— Вообще-то мне нельзя, — засомневалась вслух Лиза, а сама немедленно рюмку взяла, быстренько со всеми чокнулась и не дожидаясь никого махнула..

— Сильно, — похвалил Железяка. — Это у тебя, Лиза, здорово получилось. За тебя.

И они сепаратно чокнулись с Ником.

— А мне? — удивилась Лиза. Налили и ей.

— Извините, ребята, — вдруг произнес Ник. — Можно я вас попрошу выпить за меня.

Лиза и Железяка на него удивленно уставились.

— Только не за то, что у меня доллары по карманам шуршат, — понес Ник. Сам знал, что дает слабину, морозит чушь, но остановиться не мог. — И не за то, что у меня пока паспорт американский в кармане. А за то, что я восемь раз на караван ходил, и за то, что воду на глотки умел делить, и за то, что друзей хоронил…

Словно стараясь прервать себя, Ник выпил, впихнул в себя коньяк, чтобы замолчать. Пара напротив в нерешительности сидели, не зная, пить или нет.

— Извините, ребята, — продышавшись продолжил Ник. — Извините меня. Слабак. Так вдруг жалко себя стало…

— Это ничего, — вступила Лиза. — Это бывает. Давай правда за тебя выпьем. Афганец, да?

Ник кивнул.

— Наверное, страшно там было…

Лиза быстро чокнула рюмку Железяки, потом пустую Ника и выпила тоже. Вслед за ней медленно выцедил коньяк и лейтенант.

— Мне много дадут? — еще раз позволив себе слабость, спросил Ник.

— Мальчики, вы о чем? — удивилась Лиза, глядя на обоих поверх чашечки кофе. Железяка не ответил.

— Ладно, все проблемы завтра, — пошел на попятную Ник. — Не буду вечер портить. Кофе у вас отличный. А в Америке, знаете, бурда бурдой. Что кофе, что чай. Чай, правда, вкусный, бывает. Странно, да?

— Так они обескофеиненный пьют, — объяснила Лиза. — Мне подружка рассказывала, она из «Космополитена» статью перевела. Кофе, оказывается, страшно вредный. Для всего. И для желудка, и для сосудов…

— Дай-ка паспорт, — попросил Железяка и протянул к Нику ладонь.

Ник безропотно, но с ощущением, что жизнь кончилась, вложил в нее свой паспорт…

Сам паспорт, однако, Железяку не заинтересовал. Он раскрыл его, извлек оттуда билет и стал внимательно изучать даты. Наконец, видимо разобравшись, поднял на Ника глаза:

— У тебя чемодан-то собран?

— Какой чемодан? — Ник ничего понять не мог.

— У тебя самолет через два часа.

На это Ник совсем ничего не мог сказать. Он все смотрел на лейтенанта и чувствовал, что глаза наполняются предательскими слезами. А тот еще расплывался в ухмылке.

— А! — догадалась Лиза. — Так у вас ужин прощальный!

— Ну, — ответил ей Железяка. — Прощальный. Хорошая ты девочка, Лиза. Я сейчас должен нашего гостя проводить, потому прощаться нам надо. А вы во сколько сегодня работать заканчиваете?

— Через три часа, — довольно бойко ответила Лиза.

— Я тебя встречать приду, можно? А то сейчас знаешь как на улицах опасно?

* * *

Дальше началась круговерть. Ник принимал душ, который опять был холодным, стеная, вытирался, залеплял ссадины пластырем, собирал вещи, замазывал синяки на лице гримом… Потом, как на иголках, ждал, пока душ примет Железяка.

Ждал и курил.

Наконец тот вышел из ванной и стал натягивать штаны. Пистолет в кармане мешался. Наконец, со. штанами он справился и взялся за рубашку.

— Что это? — вдруг спросил Ник.

Железяка глянул на свою мускулистую руку. Там на плече синела типично афганская татуировка. Горы, лента, звезда…

— Вот так вот, братуха, — развел руками Железяка и, словно стесняясь, отвел глаза. — Я, значит, тоже оттуда. Вот такой вот Железяка… — Он развел руками: —Выходит, что мы с тобой одного поля ягоды. Все мы родом оттуда.

— Так вот что… — наконец понял Ник и почувствовал себя спокойнее, увереннее.

— Ну. Видать не у одного тебя с мозгами напряженка. У меня тоже, как я теперь понимаю, малек жирком подернулись. Своих сдавать нельзя. И не для того тебя твой друг Серега из-под обстрела на себе пер, и не для того тебя дома жена беременная ждет, чтобы тебя лейтенант Мухин к блатной контре посадил… Фигня, не бывать тому. Ты чемоданы уложил?

* * *

Потом Железяка порывался отвезти Ника в аэропорт на угнанном такси, они долго препирались, потом Железяка победил, но оказалось, что шины безнадежно пропороты. Не простили-таки лейтенанту парковки в блатном месте.

Некоторое время Железяка рыскал по району, надеясь встретить «этого штафирку», но, к счастью, не нашел.

Потом ловили такси, и таксисты заламывали такие цены, что Железяка ехать отказывался, а время отлета приближалось.

Ник несколько ошалел от этой кутерьмы, устал смертельно и, в конце концов, чуть не насильно затолкал лейтенанта в машину, где тот мирно задремал…..

* * *

Проснулся он совершенно трезвым, как только машина затормозила и встала. Ник расплатился, и они вылезли из такси.

В аэропорту было сумрачно. За стеклянными стенами смутно угадывались темные силуэты толстобрюхих самолетов. Накрапывал дождь. Перед дверью оба закурили.

Как-то так получалось, что говорить им особенно не о чем. И думал каждый о своем. Железяка думал, что Лиза девушка хорошенькая, милая, но все равно сбежит от него через месяц, а жаль.

Ник хотел бы о чем-нибудь думать, но мысли прыгали, как просыпавшийся на пол кухни рис, мешались…

— Ну, чего молчишь? — наконец спросил Железяка. — Спешить пора. Через десять минут регистрацию заканчивают. Или передумал?

Он сам усмехнулся своей шутке.

— Знаешь, лейтенант, снова все на сон похоже, — медленно проговорил Ник, пытаясь сформулировать неясное ощущение. — У меня вся жизнь из таких снов.

Детский дом — сон, завод — сон, Афган — сон, плен страшный сон. И Америка теперь сном кажется. Знаешь, как бывает, вспомнишь что-нибудь и не веришь, что все это с тобой произошло…

— Завидую-я тебе. Что ж делать, давай, спи себе дальше. Если сможешь.

— Спасибо тебе, — выдавил Ник слова, которые все никак не мог собраться произнести.

— На здоровье. Ладно, давай, двигай… Железяка подтолкнул его к стойке регистрации. Ник протянул усталой девахе в форме стюардессы свой билет и вновь повернулся к Железяке:

— Слушай, а как тебя зовут?. — Железяка, я ж говорил.

— Гражданин Маккензи, — делая неправильное ударение вдруг подала голос деваха. — Ваш багаж нашли. Получите его у пятой стойки.

— Какой багаж? — искренно удивился Ник.

— Вот, — деваха потрясла билетом. — Все три места. Получите у пятой стойки. Это в том конце зала.

— Что за багаж? — спросил Железяка.

— Ой! — вспомнил Ник и даже присел с досады. — Это жена моя гуманитарную помощь собирала!.. Девушка, ну его ей-богу, у меня самолет через четверть часа.

— А! — вдруг в голос заголосила деваха. — Вам багаж некогда получать, а на нас все шишки сыплются! У нас, между прочим, он оприходован как утерянный, мы с ним что делать должны?

По всему получалось, что деваха завелась с такой силой, что остановить ее будет нельзя.

— Слушай, — обратился Ник к Железяке, отрывая листок с багажными квитанциями. — Будь другом, возьми этот багаж чертов, а? Ну, раздашь кому что, Лизе что-нибудь подаришь. Возьми, а?

— А там много? — подозрительно спросил лейтенант, крутя в руках листок.

— Да нет, вот такая сумочка, — Ник показал руками. — Там, кстати, одно платьице есть, синенькое, Лизе будет как раз. Возьми, а то меня эта стерва в самолет не пустит…

— Ну ладно, — он нерешительно пошел к далекой пятой стойке.

Ник хотел его дождаться, но непременная толпа уже заталкивала его в проход к паспортному контролю.

— Эй! — крикнул он. — Лейтенант, ты не сказал!

— Чего? — обернулся Железяка.

— Зовут тебя как?

Было глупо перекрикиваться через весь зал, но протиснуться друг к другу оказывалось невозможным.

— Вячеслав Михайлович! — гаркнул Железяка и приосанился. Но потом гонор с себя скинул и добавил, впрочем, столь же зычно:

— Слава. А что?

Ника он уже рассмотреть не мог, но из толпы очень ясно услышал его голос:

— Ничего! Просто я теперь знаю, как будут звать моего сына!

На Железяку начали оглядываться, да он и сам растерялся. Потоптался на месте, не зная, куда деть руки, попытался прикурить, но вовремя заметил постовых милиционеров, и, что-то вдруг решив, двинулся в их сторону.

* * *

Ник отстоял очередь к единственному пограничнику, который лениво и долго проверял паспорта и соответствие виз дате отлета. Иностранцы тихонько поругивались, но не сильно, видимо уважая обычаи чужой страны. Ник продвигался медленно, страшно медленно. Вот уже и подошло время вылета, но проверка все тянулась и только то, что за Ником тоже стояло довольно много народу на этот рейс, несколько успокаивало его.

Наконец перед ним остался всего один человек и через его плечо Ник видел, как пограничник тщательно проверяет документы. Мало того, за ним стояли еще двое, а чуть дальше, у выхода, офицер.

И вдруг Ник с отчаянной ясностью понял, что это все не просто так. Что это его ищут. Что кроме милиции есть еще другие службы — разведка, КГБ… И вот, значит, не только Железяка его вычислил.

Он протянул свой паспорт и обреченно огляделся. Отсюда даже он не смог бы вырваться. Одна рука почти не действует, ноги хромают обе… Где-то в зале Железяка, у него пистолет, но там патронов нету. Да и вообще, в такой ситуации только полный подонок мог рассчитывать на его помощь. Вообще, чтобы не дай Бог не встретиться надо было бежать в другую сторону… Самолет захватывать? Вообще-то самолет он водить умел, но сама мысль показалась тусклой.

Тут офицер, что стоял у выхода, хозяйским жестом Отобрал у пограничника паспорт Ника, мельком глянул в него и вежливо спросил:

— Господин Ник Маккензи?

— Да, — стараясь не выдать своего волнения ответил Ник.

— Пройдемте, пожалуйста, с нами. Как из под земли вокруг Ника появились еще два дюжих погранца.

— Но мой багаж уже в самолете… — Зачем-то подражая американскому акценту запротестовал Ник, — Я американский гражданин…

— Пройдемте, пожалуйста…

Это броня вежливости и показного уважения. Пусть вырваться ему бы и не удалось, но побеспокоил бы он всех тут знатно. Ник прикинул диспозицию и решил-таки пройти с ними до кабинета или комнаты… В толпе затевать драку не следовало. Вот из комнаты, если уложить всех, если нет повторной проверки у трапа…

Его ввели в маленькую административную комнатенку, где за столом сидел пожилой майор, который поднял на Ника глаза и посмотрел с нескрываемым любопытством.

Ник попытался сканировать остальные помещения, но ему это не удалось. От нечеловеческого напряжения раскалывалась голова.

Майор тем временем медленно встал и отдал Нику честь:

— Значит, с лейтенантом Мухиным служили? — спросил он.

Ник ничего не ответил, слова не давались языку. Неужели Железяка? Слава?..

— Он вас проводить не успел, просил передать… И майор подал Нику часы.

— Что это? — не понял Ник, но на всякий случай руки за часами не протянул.

— Командирские часы, — просто ответил майор. — Десантный вариант. Я так понимаю, что подарок.

На этот раз Ник взял часы, повертел в руках.

— Отличные часики, противоударные, водонепроницаемые… Век не сносить, — заметил один из погранцов, заглядывая Нику через плечо. — А Мухин это который, Железяка что ли?

Он обратился к майору. Тот кивнул.

— Настоящий мужик, — отметил погранец. — И как с ним служить было?

Ник ничего не ответив показал большим пальцем вверх: «Во как!» И был уверен, что ничуть никого не обманывает.

— Только выставлены неправильно, — заметил майор.

Ник повнимательней взглянул на циферблат:

— Нет, все правильно. Просто это нью-йоркское время…

И он пошел на посадку.

* * *

Железяка подошел к пятому окну.

— Вот, багаж получить, — он протянул девахе квитанции. Та просмотрела быстро, что-то черкнула на каком-то счете и протянула Железяке:

— С вас за хранение…

— Сколько? — не поверил своим глазам Железяка.

— Три места, четыре дня. Платите, гражданин Макензи, не упирайтесь.

И только Железяка собирался сказать, что он никакой не гражданин Макензи (эта тоже перепутала ударение), как очень ясно представил себе последствия. — А откуда у вас квитанции? А ваши документы? А кто может подтвердить, что гражданин Макензи (и на этот раз перепутают…) действительно поручил вам взять его вещи?…

Конечно, все выяснится через двадцать минут. Но сейчас этой колготни не хотелось ужасно.

Он поджал губы и выгреб у себя из карманов все-деньги, какие были. Пересчитал. Их еле-еле хватило, чтобы оплатить эту странную услугу.

Деваха подмахнула листочек, протянула слепую копию Мухину и выставила перед ним…

Он не поверил. Но это были три громадные бело-сине-красные, полосами, сумки.

— Вот тряпичник, а! — в тоске пробормотал он.

Но делать было нечего, приловчился, все три взвалил на себя и поплёлся к выходу.

— Такси не надо? — немедленно подскочил к нему какой-то щупленький человечек, очевидно не признав.

Зато Железяка признал. Он кивнул и проследовал за тем к такси. Сумки плюхнул на заднее сиденье, сам сел впереди. А когда за руль ввалился водитель, он широко ему улыбнулся и, достав одной рукой свое удостоверение, а другой пистолет, сказал:

— Знаешь, мне показалось, что день сегодня неудачный. А оказалось — просто классный денек! Поехали в управление, милый.

Шофер очумело стронул машину с места и попытался проныть что-то:

— За что?..

— А не надо у конкурентов дырки в колесах делать, — спокойно заметил Железяка. — Я же предупреждал…

И они поехали в город.

* * *

Деб проснулась очень рано и, еще ничего спросонья не понимая, улыбнулась счастливо. Она еще не могла сообразить, ни как ее зовут, ни где она, но совершенно ясно помнила, что сегодня случится что-то очень-очень хорошее.

И тут вспомнила: сегодня прилетает Ник.

А весь план встречи она придумала заранее. Это будет как маленький карнавал. Она устроит ему сегодня специальный русский ужин. Она даже специально ездила в Брайтон и купила там себе косоворотку, ведь это традиционная русская одежда.

Еще она купила пластинку с песнями ансамбля Александрова.

А еще она узнала рецепт настоящей русской еды, которая называется «пельмени». Это почти то же самое, что равиоли, только чуть больше и фарш из трех сортов мяса.

Получится такой забавный прием! Надо скорее все готовить.

Да! Вот еще что…

Она подошла к телефону и набрала телефон полиции:

— Полиция. Можем ли мы вам чем-нибудь помочь? — спросил девичий голосок.

— Да, если можно, — ответила Деб. — Вы знаете, сегодня мне надо встречать своего мужа, но когда я его провожала было перекрыто движение и мы чуть не опоздали на самолет…

— Авария? — участливо спросила девушка.

— Нет. Знаете, вдоль всей трассы до аэропорта разделительные линии украшали такими маленькими лампочками…

— А! Верно! Только работы уже закончены. Вы еще не ездили там вечером?

— Нет пока.

— Удивительно красиво! Как будто мчишься по рождественской елке! Прямо в сказку!

— Спасибо!

— Не за что! До свидания.

Деб повесила трубку и пошла готовить пельмени.

Content

Америкен бой
Рогоза Юрий