Габи фон Шёнтан

Мадам Казанова

Глава первая

Меня не было среди живых. Не потому, что я умерла, просто я никогда и не появлялась на свет. В приходской книге, хранившейся в маленькой церкви, где меня когда-то крестили, отсутствовала страница, на которой удостоверялся факт моего рождения и куда когда-нибудь предстояло внести запись о моей смерти. Я снова, еще более внимательно перелистала страницы книги. Красивым почерком с завитушками сюда были внесены имена всех до единого ближайших родственников, вот их перечень: Антонио Себастьяно Казанова — мой отец; моя мать Марианна-Мария, в девичестве Маласпина; брат Антонио; сестра Ваннина. Не было лишь моего имени. Страница с записью о рождении 25 мая 1776 года Феличины Элизы-Марии Казанова отсутствовала — она была попросту вырвана.

Кто же мог подобным образом уничтожить свидетельство того, что я родилась и жила здесь, в городе Корте на острове Корсика? Может, Антонио, мой брат? Ведь Наполеон сделал его герцогом, и, возможно, Антонио пришлось таким путем смыть «пятно» с нашей фамильной чести? Выходит, он приобрел герцогство и заодно избавился от сестры?

Ощущение небытия напугало меня. Нахлынуло вдруг острое желание увидеть себя и убедиться в том, что я действительно существую. Я огляделась в поисках зеркала, но его, конечно же, не было в этом строгом церковном помещении.

Я достала из сумочки маленькое, украшенное драгоценными камнями зеркальце — подарок императора Александра и бесценное подтверждение реальности моего существования — и принялась внимательно разглядывать свое лицо в этом бриллиантовом и рубиновом обрамлении. Большие глаза, как и прежде, были полны жажды жизни, тот же небольшой прямой нос, те же пухлые губы и маленькие уши с великолепными свисающими жемчужными серьгами, однажды преподнесенными мне Талейраном, по достоинству оценившим мои способности внимательного слушателя. Да, это мое собственное лицо, столь хорошо известное в обществе; лицо той, которую любили и боялись в Лондоне, Вене, Санкт-Петербурге и — особенно — в Париже. Обо мне много злословили, ведь кое-кто никогда не упускал подобной возможности, однако никто не взял бы на себя смелость утверждать, будто меня не существует реально, т. е. отсутствуют голова, тело, сердце. Богатство, влияние и власть я приобрела исключительно благодаря своей внутренней силе и хорошо рассчитанной внешней слабости. Я позволила Господу Богу связать меня узами супружества. Мне довелось быть одновременно «благороднейшей» леди Сэйнт-Элм и загадочной, пользующейся дурной репутацией мадам Казанова. Я прожила, таким образом, две жизни — или даже больше, чем две. Мне приходилось любить и ненавидеть, я была то осторожна, то беззаботна, однако не припомню случая, чтобы я кого-то обделила вниманием или что-то забыла. Именно поэтому мне было так неприятно чувствовать себя сейчас униженной пренебрежением или намеренно забытой.

Я позвала церковного сторожа, попросила его проводить меня к священнику и добавила:

— Я не привыкла, чтобы меня заставляли ждать.

Видя его смущение и нерешительность, быстро сунула ему в руку золотую монету, что и решило исход дела.

Священник оказался седым и беззубым стариком. Я тотчас же узнала его. Это был отец Нарди. Именно он когда-то крестил меня, а затем внес дату моего рождения в ту толстую приходскую книгу. Именно он отпускал мне мелкие детские прегрешения, тогда как более крупные грехи юности я предпочитала утаивать, чтобы избежать необходимости удовлетворять его любопытство в связи с различными деликатными моментами. Таким образом, несмотря на то, что отец Нарди угрожал мне чистилищем, я намеренно лишала возникавшие в его воображении картины всякой эротической основы. Он, несомненно, должен был запомнить меня, и поэтому я сразу же спросила его о Феличине Казанова.

Его выцветшие глаза чуть заметно дрогнули, и святой отец покачал головой.

— Вы, наверное, ошибаетесь, мадам. Я хорошо знаю семью Казанова, — сказал он твердо и холодно. — В этой семье никогда не было девочки или мальчика по имени Феличина.

Сейчас я стояла перед отцом Нарди, и он, начертавший когда-то на моем лбу крест святой водой, имел наглость утверждать, что меня никогда не было. Или он так стар, что совсем уже потерял память? Или то, что заставило его отречься от меня, оказалось сильнее библейской заповеди «не солги»?

Разговор со святым отцом закончился, так и не успев, по существу, начаться. Видя, что он приготовился благословить меня, я поняла, что спорить с ним бесполезно, и послушно склонила голову.

В церкви царили полумрак и тишина. Где-то сзади, стоя на коленях и сложив огрубевшие от работы руки, молились несколько пожилых прихожанок; их лица затеняли платки со складками — так называемые mandiles. Все точно так же, как двадцать два года назад, когда я была здесь в последний раз. Незамысловатая деревянная фигура Мадонны — свидетельницы моего счастья и моего отчаяния. Витражные стекла на окнах, через которые на каменный пол церкви падали яркие лучи солнечного света. В темной нише сбоку размещалась исповедальня, где мне так и не удалось ни разу испытать раскаяние. Все здесь оставалось точно таким же, как тогда, в начале моей жизни, только я теперь была уже совсем другой.

На пыльной, раскаленной площади перед церковью меня поджидал Игорь, одетый в богато расшитую фиолетовую ливрею дома Сэйнт-Элм. Бережно, словно ребенка, он держал Минуш и поглаживал ее длинные шелковистые уши. На почтительном расстоянии от него несколько босоногих ребятишек изумленно взирали на внушительную фигуру в яркой одежде с маленькой белой собачкой в руках. Увидев Игоря, я почувствовала себя увереннее, так как знала о беззаветной преданности этого большого человека с добрым сердцем и довольно скромными умственными способностями. Когда-то, много лет назад, я спасла его от смерти, и в благодарность за это он целиком посвятил мне свою жизнь — во всех делах я находила со стороны Игоря безусловную поддержку. Он был для меня не только превосходным слугой, но и самым надежным другом. Со стороны женского пола, пожалуй, моим лучшим другом было то маленькое существо, которое Игорь держал сейчас на руках, пушистая проказница, последняя из прежних моих четвероногих друзей, всегда остававшихся верными мне — и в хорошие, и в плохие времена.

Увидев меня, Игорь приветливо улыбнулся, и я направилась к нему, скользя шлейфом шелкового платья по стертым пыльным камням площади. Меня вдруг обдало волной полуденного зноя.

— Миледи выглядит бледной. — Игорь передал мне Минуш, встретившую хозяйку радостным повизгиванием. — Миледи надо отдохнуть.

Но как могла я отдыхать, когда внутри такая сумятица?

Окаймленная деревьями улица Корсо была безлюдной, а высокие узкие дома с закрытыми ставнями выглядели довольно неприветливо. С чего же начать поиски самой себя? Я вернулась сюда, чтобы увидеть места, где прошло мое детство, чтобы оживить старые, давно похороненные воспоминания. Впрочем, сие сентиментальное путешествие в прошлое не волновало пока никого, кроме, разумеется, меня самой.

Прежде всего я решила побывать у мэра города Петруччио Капелло — сына прежнего мэра, с которым моего отца связывали когда-то деловые отношения. Они отнюдь не были друзьями, но я рассчитывала на то, что неприязнь зачастую сохраняется в памяти лучше, чем дружба.

Игорь громко и с достоинством оповестил о моем прибытии, что прервало полуденную сиесту Петруччио; поняв, что он удостоился визита благородной дамы, приехавшей издалека, мэр безропотно привел в порядок одежду и накинул на плечи темный сюртук.

— К вашим услугам, ваша милость. — Он вежливо поклонился и предложил мне присесть на довольно потрепанную кушетку, стоявшую у него в кабинете.

Я села. На этой самой кушетке мне доводилось сидеть ребенком, когда мой отец приходил по делам к его отцу. Из протершейся от старости коричневой обивки все так же торчала местами солома, а на письменном столе мэра стояла та же самая чернильница с высохшими чернилами. За открытыми оконными ставнями, как и много лет назад, жужжали неугомонные мухи.

— Чем могу служить? — спросил Петруччио, потирая ладонями сонные глаза.

Я поинтересовалась семьей Казанова.

Лицо Петруччио мгновенно приобрело печальное выражение — довольно неискреннее, надо сказать.

— Все умерли, — сказал он. — Антонио Себастьяно Казанова умер. Марианна Казанова умерла. Их дети тоже все умерли, кроме Антонио, герцога Падуанского.

Титул моего брата он произнес с благоговением и при этом сделал даже небольшой поклон, не отрываясь от стула. Его светлость, сообщил Петруччио, живет на континенте — может быть, в Италии или во Франции; он пожал плечами. К сожалению, у него нет никаких более точных сведений о герцоге.

«И у меня тоже», — подумала я, в то время как Петруччио принялся повествовать о том, что в старом доме семьи Казанова никто не живет, а сам дом находится в запустении. Проступившее на лице мэра удовлетворение ясно показывало, какие чувства скрываются за его лукавыми словами сожаления по этому поводу.

Когда я спросила Петруччио о себе самой, он удивленно развел руками.

— Феличина? Я ни разу не слышал этого имени за все время, пока занимаю пост мэра в этом городе. Мне ничего не известно о Феличине Казанова. Спросите у отца Нарди — он живет в нашем городе уже пятьдесят лет и знает каждого в своем приходе. Он единственный, кто может ответить на ваш вопрос.

Именно так поступают на Корсике, когда все объединяются в заговоре против одного-единственного изгоя, отторгаемого обществом. Теперь я могла бы обратиться с расспросами к кому угодно — трактирщику, бакалейщику, кузнецу, — и никто бы мне ровным счетом ничего не сказал. Все они направили бы меня снова к священнику, который распоряжается здесь их совестью, не имея при этом своей собственной.

За дверью в коридоре залаяла Минуш и послышался басовитый голос Игоря, успокаивающего ее. Я встала, охваченная возмущением. Мэр вскочил, торопясь открыть передо мной дверь. Когда я проходила мимо, его быстрый завистливый взгляд скользнул по мне, оценивая стоимость моего туалета, драгоценных украшений, духов. Я видела по его глазам, что он узнал меня, однако ни деньги, ни мольбы, ни угрозы не могли бы заставить его произнести сейчас нужные мне слова. Ему мешал страх. Но перед кем? Неужели он все еще боится Наполеона?

Когда я вернулась в гостиницу, то застала свою служанку Лизетт в слезах.

— О миледи, — проговорила она, всхлипывая, — когда же мы наконец сможем уехать отсюда? Этот город на редкость опасный, и я боюсь здешних людей. Все такие страшные, сердитые, неприветливые, не хотят со мной разговаривать. Если их о чем-нибудь спрашиваешь, они не отвечают, а когда даешь им деньги, несут какие-нибудь небылицы. И еще здесь воруют. Пропало три шелковых платка миледи, а ведь я лишь на какую-то минутку выходила из номера. Здесь очень грязно и жарко. Повсюду мухи. И везде пахнет потом, луком и прогорклым маслом.

И все же в гостиничном номере оказалось прохладнее, чем на улице, это приободрило меня. Я прилегла отдохнуть на жесткую постель, а Минуш устроилась у меня в ногах — я даже чувствовала кожей ее теплое дыхание. Лизетт права — моя родина оказалась дикой и опасной. За прошедшее время на Корсике, казалось, ничего не изменилось. Здесь по-прежнему правили месть и ненависть, предательство и насилие — иначе говоря, на острове царила вендетта, которой здесь поклонялись, словно божеству. Дети всасывали безжалостную непримиримость к врагу с молоком матери, а взрослые жили и умирали ради вендетты. Дело мщения становилось целью жизни сначала детей, а затем уже внуков их детей. Однажды начатая, вендетта не кончалась никогда.

Я знала, что такое вендетта, — все это время месть жила во мне. Я, конечно, понимала, что нельзя безнаказанно любить и одновременно ненавидеть самого могущественного человека своего времени. И все же я не могла позволить этому человеку — которого я преследовала своей любовью и своей ненавистью всю жизнь — одержать надо мной верх здесь, на земле, взрастившей нас обоих. Я говорю о Наполеоне Бонапарте — моем любовнике и противнике, с которым мне еще предстояло сразиться в последний раз.

Когда стал надвигаться вечер и жара ослабела, я отправилась навестить Лючию, свою бывшую кормилицу. Я не была уверена в том, что смогу найти ее. Но я знала, Лючия — единственная в этом городе, кто не направит меня снова к священнику, отцу Нарди. Я медленно брела по знакомым улицам, казавшимся мне теперь более узкими и короткими — все места, все предметы моего детства каким-то странным образом сжались и уменьшились в объеме. Я узнавала каждый дом, каждую лавку и каждый закоулок на своем пути. Вот здесь, рядом с церковью, когда-то был рынок, где, разложив вокруг себя товар и подоткнув юбки, сидели, изнемогая от жары в своих платках, женщины из деревни; мы, ребятишки, дождавшись момента, когда торговки отворачивались, чтобы высморкаться с помощью пальцев, таскали у них из-под носа гранаты, инжир, миндаль, а иногда даже целые дыни. Узкие неровные улочки уходили вверх — туда, где, возвышаясь над городом, на черной скале стоял таинственный старый замок. Когда я была маленькой девочкой, история этого замка — бывшей резиденции мавританских королей — не переставала волновать мое воображение. Когда-то мавры явились на Корсику как завоеватели, они истребляли местных мужчин и насиловали женщин; с тех пор среди жителей острова появилось много курчавых людей с более темным цветом кожи. Я часто подолгу сидела в прохладной тени у стен замка, мечтая и целиком погружаясь в грезы. В моем воображении возникали жестокие мавры, картины любви и отчаянных сражений. Люди, которых я представляла себе, бывали непременно только хорошими или плохими, я признавала лишь черные или белые краски, причем добро всегда побеждало, а зло обязательно наказывалось. Когда ты ребенок, все кажется таким простым и понятным.

Дом моей кормилицы предстал все таким же ветхим и покосившимся, каким запомнился мне с детства. Во дворе играли и шумели дети. Я постучалась в дверь, мне открыла сама Лючия, сильно постаревшая, высохшая. Ее груди, из которых когда-то набирались жизненной силы мой брат, моя сестра и я сама, бессильно свисали сейчас на ее передник. Вид кормилицы невольно тронул меня, несмотря на застывшую в ее глазах настороженность.

— Что леди угодно? — спросила она довольно недоброжелательно.

— Мне хотелось бы узнать у вас кое о чем, — сказала я мягко и сунула ей в руку золотую монету.

Она неохотно провела меня в комнату. Я села спиной к окну, а Лючия продолжала стоять у двери, сжимая полученную монету пальцами с воспаленными, распухшими суставами; при этом она молчала, ее лицо сохраняло непроницаемое выражение. Может, она все-таки узнала меня?

— Герцог Падуанский — мой друг. И мне интересно узнать, что случилось с его семьей, с его родителями. Расскажите мне все, что вам известно об этом.

Чтобы приободрить старую женщину, я позвенела монетами в кошельке. Лючия отвела от меня взгляд. Теперь она смотрела на деньги, и ее губы раздвинулись в приятной улыбке. Наконец-то она перестала бояться меня. Впрочем, у каждого человека своя цена.

— Казанова — это древняя родовитая семья, — начала она свой рассказ, — но сейчас их уже никого здесь нет. Его светлость, герцог, уехал во Францию и думать перестал о Корсике. А все остальные… умерли и всеми забыты. — Она горестно вздохнула. — Это очень печально. Из десяти своих детей синьора Марианна — да упокой Господь ее душу — смогла с моей помощью вырастить лишь троих. А уж горя да разных переживаний благодаря супругу да детям ей с лихвой хватило. Синьор Антонио был красивым мужчиной — слишком красивым, чтобы не бегать за другими женщинами. Вот потому-то и умер таким молодым. У них был сын Антонио и еще дочь Ваннина. Она вышла замуж за своего кузена Маласпина и умерла при родах первенца. А вдовец уехал — говорят, живет сейчас в Бонифачо с новой женой и детьми. Синьора Марианна не надолго пережила Ваннину. — Лючия щелкнула пальцами. — Вот и все, мадам, вряд ли это стоит ваших денег.

Я напряженно подалась вперед.

— Вы упомянули троих детей, а рассказали только про двух. Не было ли кроме этих двоих еще… — Я хотела назвать собственное имя, но затем заколебалась. — Не было ли еще одной дочери?

Лючия застыла. Она как-то неловко склонила голову, словно внимательно вслушивалась в эхо прозвучавших слов, затем быстро направилась к раскрытому окну и плотно затворила его.

— Феличина, — быстро произнесла Лючия, потом схватила стул и придвинула его поближе ко мне. — Но упоминать имя Феличины здесь запрещено. Она изгнана отсюда — сначала вместе с семьей Бонапарта, а затем — и самой этой семьей. А ведь я любила ее, как свою собственную дочь.

Щеки Лючии вспыхнули, дыхание участилось. Мне уже не надо было вытягивать из нее слова — они сами лились потоком:

— Она слыла красавицей со дня своего рождения. Я умею предсказывать судьбу по звездам, могу истолковывать любые приметы, умею читать полет птиц. Пятница — день Венеры. Я предрекла ей счастливое будущее. Девочки, родившиеся под этим знаком, становятся женщинами, которых мужчины носят на руках. Ведь не успела Феличина вырасти, как за ней уже вовсю — словно черти за безгрешной душой — бегали ухажеры. Не случайно у нее на груди есть счастливый знак — небольшая коричневая родинка прямо под сердцем.

Я невольно коснулась груди рукой, но Лючия, казалось, не заметила этого. Она торопливо продолжала:

— Ее крестили в пасмурный дождливый день и дали ей имя Феличина Элиза-Мария. Феличина означает «счастливая». Когда крестная мать держала ее над купелью, из окна церкви прямо на ее лицо упал солнечный луч. Да, это было настоящее чудо. — Лючия кивнула несколько раз. — С самого первого дня в ней проглядывало что-то особенное. Она была неистовой в любви и страшной в своей ненависти. — Лючия посмотрела мне прямо в глаза. — И я никогда не забывала ее.

Я поняла по ее взгляду, что она узнала меня. Губы Лючии искривились, из глаз готовы были хлынуть слезы. Я быстро встала и положила ей на колени кошелек с деньгами.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Спасибо за все.

Когда я вышла на улицу, уже смеркалось. На фоне темнеющего неба выделялись еще более темные силуэты деревьев. С полей доносилось пение цикад, воздух был напоен пьянящим ароматом разнотравья — чабреца, лаванды, ракитника, марсилии… Я глубоко вдохнула в себя все эти запахи. Нет, нигде в мире нет больше такого благоухающего воздуха, как на Корсике. Меня вдруг охватило чувство, которое мы испытываем, возвращаясь наконец в хорошо знакомые места или встречаясь с дорогими и близкими людьми.

Я брела, не помня себя, по каким-то улицам, а затем вдруг совершенно отчетливо осознала, куда иду. Укоренившаяся неосознанная привычка заставила меня очутиться на улице, которая вела к особняку Казанова. Вообще-то «Казанова» означает «новый дом», а дому этому уже более 200 лет, и от него наша семья получила когда-то свое имя. И я пошла вперед по улице, снедаемая желанием увидеть дом, где родилась. Мне хотелось проверить, пережило ли это старое каменное жилище нашу семью.

Когда я уже подходила к дому, прямо над небольшой площадью в конце улицы поднялась яркая луна. И вот он передо мной, наш дом. Толстые каменные стены выглядят все такими же прочными, построенными на века, хотя в расщелинах между камнями выросла уже трава, а вверх по стенам устремились плети виноградной лозы и жимолости. Крыша в некоторых местах просела, словно уступая напору времени, на месте печной трубы виднелись буйные заросли чертополоха и крапивы. Входная дверь заколочена досками. Моя комната, располагавшаяся на первом этаже в левом крыле дома, смотрела на меня пустыми глазницами окон; на ржавых петлях висели наполовину сгнившие ставни. Да, это был мертвый дом — вернее, дом мертвых.

Послышался пронзительный кошачий визг.

Во мне вспыхнул вдруг горячий протест. Неужели история нашей семьи прервется и вся она исчезнет с лица земли — вся, кроме этого безвольного соглашателя, моего брата Антонио, который поворачивается, как флюгер, ради обещанных ему милостей, денег и власти? Ведь именно он отказался от меня и позволил другим отрицать мое существование — человек, который накрывает своим герцогским плащом все, что не отвечает его интересам. Ну уж нет! Скоро он поймет, что ему не удастся так просто устранить Феличину Казанова. Она не сойдет так просто со сцены и не будет молчать!

Довольно с меня пребывания в этом городе — мне вполне достаточно того, что я здесь увидела и услышала. Завтра же отправлюсь в Аяччо, в белоснежный дворец, который построил для себя и для меня Карло-Андре Поццо ди Борго, дворец, в котором нам с ним не суждено было жить вместе.

Кроме того, в Аяччо мне предстояло погрузиться в воспоминания. Ведь в этом городе настигла меня когда-то моя судьба — и именно здесь я хочу доверить ее бумаге. Хочу написать историю своей жизни. Я специально не употребляю здесь слова «исповедь», поскольку никогда не умела по-настоящему исповедоваться и никогда не чувствовала себя кающейся грешницей. Так или иначе, я жила, я существовала, и никому не будет позволено зачеркнуть мою жизнь.

Глава вторая

С самого детства я всегда предпочитала женщинам мужчин. Мой брат был мне ближе, чем сестра, а кузены нравились больше, чем кузины. Но главную роль в моей жизни, безусловно, играл отец — красивый, породистый, крупный мужчина, который был моим другом, кумиром, всем-всем на свете.

Женщины постоянно преследовали его, одолевали своим вниманием — так же, как и он их. Не случайно моя мать состарилась раньше времени. Зная о любовных похождениях мужа, она мирилась с ними и никогда не попрекала его. В нашем доме всегда и всем распоряжался отец — его воля была для нас священна.

Я очень любила его. Если моя сестра с самого детства напоминала мать — такая же бесцветная и ничем не примечательная, — то я больше походила на отца. Я унаследовала такие же голубые глаза с золотистыми искорками и темные вьющиеся волосы, я была такой же сильной натурой, сродни ему, мне передались его упорство и столь же бурный темперамент. Мать молча и смиренно водила меня в церковь, в то время как отец посвящал меня в законы вендетты.

— Вендетта — это благородная страсть, — наставлял он. — Тот, кто отказывается от мести, теряет свою честь. Лучше умереть, чем жить без чести.

Мне пришлось выучить наизусть древнее корсиканское наставление:

Заповедь первая — соблюдай закон вендетты;

заповедь вторая — живи грабежом;

заповедь третья — научись лгать;

заповедь четвертая — не верь ни в каких богов.

Я отчетливо помню, как шестилетней девочкой я сидела у отца на коленях и задавала ему вопросы:

— А мы что, тоже живем грабежом?

— В каком-то смысле, да, — отвечал отец. — Ведь, когда занимаешься торговлей, всегда что-то у кого-то отнимаешь — деньги, прибыль. — Он улыбнулся. — Однако мы цивилизованные грабители.

— А ты тоже умеешь лгать? — спросила я.

Лицо отца стало серьезным.

— Все люди рождаются искренними, а умирают лжецами. Лишь любящие не должны лгать друг другу. Мне ты можешь всегда говорить правду, Феличина.

— А почему я не должна верить ни в каких богов? — продолжала я допытываться у него.

Отец начал терять терпение.

— Не надо все понимать буквально. Ты должна верить не в каких-то богов, а в одного-единственного Бога. А теперь иди поиграй, пока ты окончательно не замучила меня своими вопросами.

К числу наших родственников относилась, наверное, половина населения Корсики. Среди них и семейство Колонна д’Истрия, а также Маласпина из города Моничелло, Поццо ди Борго и Бонапарта из города Аяччо. Разумеется, я не была знакома со всеми родственниками, но мне вполне хватало и тех, кого я знала. Во всяком случае, при таком огромном количестве дядей и тетей, кузенов и кузин я никогда не ощущала недостатка в товарищах для игр, а позднее, когда у меня удлинились ноги и округлились груди, — также и в поклонниках.

В то время я была чрезвычайно кокетлива и самонадеянна, за что мать нередко выговаривала мне, а я все равно украдкой любовалась собой в зеркале. Отец смеялся над этим, и у меня поэтому невольно возникало чувство, что я права. Ощущение пробуждающейся женщины доставляло мне огромное удовольствие. Я с легкостью приводила всех этих юношей в смущение. Достаточно было улыбки на полураскрытых влажных губах, взмаха длинных ресниц, продуманного поворота молодого гибкого тела — и парень, точно пойманная на крючок рыба, начинал хватать ртом воздух, его лицо краснело, а глаза жадно и неотрывно смотрели на мою грудь, бедра, ноги. Это была увлекательная игра, и я играла в нее, не испытывая ни малейшего сострадания к партнерам. Чувства других людей, их мысли и желания не имели для меня никакого значения.

В четырнадцать лет, когда уже можно было выйти замуж за одного из своих кузенов — правда, я еще не решила тогда, за кого именно, — мне впервые встретился Андреа Романетти. Смуглый, с курчавыми волосами и черными глазами, способными вселить страх в кого угодно, этот человек, несомненно, происходил от мавров. У него было прозвище Иль Моро, но никто не знал, откуда он пришел к нам и на какие деньги живет. Он то появлялся в городе, то вновь исчезал и вообще пользовался дурной репутацией. Его называли контрабандистом, укрывателем краденого и даже бандитом. При встрече с ним пожилые женщины крестились, а молодые девушки ощущали невольную сладостную дрожь. На исходе каждого дня матери в нашем городе благодарили Мадонну за то, что та уберегла их дочерей от Иль Моро. Этот человек не считался ни с кем и ни с чем, вовсю распутничал со служанками, пьянствовал в таверне, с успехом играл в карты и всегда держал под рукой нож. Иногда он появлялся в обществе пышной и довольно апатичной блондинки, к которой, кстати, был неравнодушен и мой отец. Лично мне Иль Моро нравился — его гибкая походка, чувственные губы, а также тот дерзкий взгляд, которым он оценивающе окидывал женщин, словно видел их тело сквозь одежду. Меня раздражало то, что он не обращает на меня ни малейшего внимания, но особенно бесило, когда эта толстушка блондинка выходила с ним прогуляться по улице Корсо; хихикая и покачивая бедрами, она строила при этом глазки моему отцу, ничуть не опасаясь своего сурового и весьма вспыльчивого кавалера.

Но почему Иль Моро не удостаивал меня даже взглядом? Почему не желал замечать того, что бросалось в глаза всем остальным? Часто, придав себе привлекательный вид, я как бы случайно старалась попадаться ему на глаза. Достаточно было улыбки, нескольких кокетливых слов — и Иль Моро разглядел наконец то, что я хотела ему показать. Теперь, когда я случайно оказывалась рядом, его темные глаза выжидающе смотрели в мою сторону, а сильные руки раздвигались, словно готовы были обнять меня и не отпускать.

Вот почему я проводила на улице больше времени, чем дома. Видя мое возбужденное состояние, кормилица нередко упрекала меня:

— Ну почему ты не берешь примера со своей сестры? Вон она какая тихая и послушная.

— Нетрудно быть тихой и послушной, — возражала я, — когда никто даже не смотрит на тебя.

— Зато на тебя, как я погляжу, слишком многие заглядываются. — Лючия упорно не желала менять тему. — Носишься повсюду, как сучка, у которой течка. Смотри, попадешь в котел на дьявольской кухне.

— Что ж, это лучше, чем оказаться на твоей кухне, — поддразнивала я кормилицу. — И вообще оставь меня в покое, Лючия. Я знаю, что делаю. Ведь я уже не ребенок.

— Вот как раз это меня и беспокоит, — со вздохом признавалась Лючия.

Когда Иль Моро заговаривал со мной, я не очень-то знала, что и отвечать, мне просто нравилось находиться рядом с ним. От него пахло вином и веяло какой-то мужской силой. Он гулял теперь по улицам без своей блондинки, и это наполняло меня ликованием: ему нужна я. Итак, Иль Моро преследовал меня повсюду, и однажды я позволила ему догнать себя возле кладбищенской ограды. В тот раз он едва не раздавил меня в своих крепких объятиях, и я чуть не помешалась от его поцелуев. Я наслаждалась его неистовостью, его силой, посмеиваясь над первыми шевельнувшимися в душе опасениями. Встретив Иль Моро в следующий раз, я согласилась повидаться с ним у подножия горы за городской чертой. Все запретное обладало тогда для меня особой притягательностью. Однако этому первому свиданию с Иль Моро суждено было стать последним. Ведь теперь, когда Иль Моро — как и все остальные — влюбился в меня, я попросту потеряла к нему всякий интерес.

Был серый прохладный осенний полдень, и по земле ползли клочья тумана. Крошечные капельки влаги, скопившейся на листьях деревьев и на живой изгороди, падали мне на лицо, на волосы, на ресницы. Я дрожала от холода в своем тонком платье и, конечно, предпочла бы сейчас оказаться дома, в своей теплой комнате. Иль Моро уже больше не привлекал меня, я хотела только сообщить ему, что между нами все кончено и что я не хочу его больше видеть.

Винный погреб, куда он зазвал меня, придя на свидание, почти нельзя было разглядеть на горном склоне. От действия солнца и дождя тяжелая деревянная дверь, служившая входом, уже совсем не отличалась по цвету от горных камней, причем и дверь, и вся поверхность горы были увиты плющом.

Погреб выглядел довольно уютно. Рядом с громадными бочками ярко пылала жаровня, и запах дыма от горевших в ней влажных веток смешивался с кисловатым ароматом бродящего вина. Чуть в стороне виднелось аккуратно сложенное сено, а по каменным стенам пробегали темные тени от мерцающего огонька свечи.

Иль Моро встретил меня с кувшином в руке. На нем были красная куртка и расстегнутая рубашка, в вороте виднелись черные курчавые волосы, густо покрывавшие его грудь до самого горла. В полумраке сверкали белки его глаз. Он тут же налил в кружку вина.

— Пей, — сказал мне вместо приветствия. — На улице сейчас холодно.

Я колебалась. Ведь до этого никогда прежде не пила вина. По дороге домой надо будет пожевать листьев мяты, чтобы Лючия ничего не заметила, подумала я и взяла кружку. Вино оказалось густым и сладким, и я тут же ощутила его согревающее действие. Когда я выпила всю кружку, Иль Моро снова наполнил ее. Затем он поднес кувшин к губам, запрокинул голову — и вино потекло струйками у него по щекам, закапало с подбородка. Я снова отпила из кружки. Вино было очень приятным на вкус, оно успокаивало меня, делало потрясающе красивым Иль Моро и весь этот погреб, даже танцующий золотистый огонек свечи выглядел как-то магически. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, свободной и легкомысленной, как сейчас.

Затем я опустилась на сено рядом с Иль Моро, и он принялся целовать меня. Его губы напоминали красное вино — такие же пьянящие, возбуждающие. Не знаю, целовала ли я его в этот миг или пила вино, — все переплелось в воображении. Его руки ласкали мою грудь, все мое тело горело, и я сама прижималась к этим рукам. Темное, смуглое лицо Иль Моро оказалось совсем рядом, и все вокруг тоже вплотную приблизилось ко мне. Стены, бочки, тени — все это внезапно сильно увеличилось в размерах и сделалось каким-то расплывчатым. Я откинула назад голову, ощущая на языке вкус вина. Все вокруг меня кружилось. Все было красным, теплым, терпким и, не переставая, кружилось и кружилось… Сколько я уже здесь нахожусь? Который теперь час? Я думала о том, что мне пора возвращаться домой, и не могла шевельнуться. Вытянулась на сене, закрыла глаза, ощущая в теле невесомость и одновременно странную усталость. И тут Иль Моро обнял меня, легко преодолевая всякое мое сопротивление, затем вдруг грубо схватил и задрал подол, порвав при этом нижнюю юбку. Я почувствовала прикосновение его обнаженного тела и едва не лишилась чувств от ужаса и желания. Его тело тяжело навалилось на меня; я боялась, что он сделает мне больно, и все же никак не находила в себе воли к сопротивлению. Я закричала:

— Не-ет! — Мой крик был таким же громким и пронзительным, как моя боль и как мое наслаждение. Я впилась зубами ему в руку и почувствовала во рту вкус его крови.

Прошло несколько недель, прежде чем я убедилась в том, что не забеременела. Парализующий страх, который подавил во мне все остальные чувства, уступил место бессильной ярости, отчаянной ненависти и всепоглощающему желанию отомстить. Ведь Иль Моро воспользовался моей неопытностью, неосторожностью. Он овладел мною, а затем попросту выпроводил меня, как обыкновенную шлюху. Конечно, я могла бы пожаловаться отцу, и тот мигом отправил бы Иль Моро на тот свет. Я с удовольствием полюбовалась бы на то, как он будет умирать, однако ради своей же пользы мне приходилось хранить все происшедшее в секрете. В самом деле, как бы я стала жить — обесчещенная и окруженная всеобщим презрением? В этом случае никто и никогда не захотел бы попросить моей руки. Ведь я уже не девушка и теперь могла навсегда остаться незамужней.

Поэтому я избегала отца, иначе пришлось бы рассказывать ему о том, какой камень лежит у меня на душе. Я не хотела лгать отцу, а сказать ему правду не могла.

Невыразимое желание отомстить преследовало меня днем, постоянно терзало по ночам. Я стала худой и злой, как бродячая кошка. Иль Моро нигде больше не попадался мне на глаза — он попросту исчез. Но что, если он снова объявится и начнет похваляться тем, что овладел мной? Как я смогу заставить его замолчать? Я ломала над этим вопросом голову и едва не сошла с ума от сознания своей полной беспомощности.

Состояние сумятицы в моей душе усугублялось погодой. Над городом постоянно висел густой зимний туман, и все дни с утра до вечера были на редкость сумрачными. В доме постоянно горели масляные лампы, за окнами затаилась серая тоска. Ощущение приближающегося несчастья не давало мне покоя. Я не знала, чего именно боюсь, но какая-то неизвестная угроза неотвратимо надвигалась на наш дом, вселяя в меня страх и превращая твердую почву под ногами в гибельное топкое болото.

А когда наступило время карнавала, на душе сделалось еще хуже. Дело в том, что я никогда особенно не любила подобное, приуроченное к календарной дате веселье — в эти несколько разгульных дней можно было делать почти все, что обычно запрещалось. За эту непродолжительную свободу полагалось потом каяться и исповедоваться в церкви, искупая совершенные грехи постами и молитвами. Не нравился мне также и старинный корсиканский обычай, когда «король карнавала» оценивал состоятельность той или иной семьи и тем самым определял размер ее пожертвований в виде вина, мяса и пирогов. Поскольку семья Казанова относилась к числу наиболее зажиточных, каждый год к карнавалу нам приходилось жертвовать две корзины цыплят и колбасы, а также целый бочонок вина. Таким образом, я должна была наблюдать, как все эти вкусности поглощаются другими, довольствуясь лишь сухим козьим сыром и пирогами из подпорченной муки, которые приносили семьи бедняков. И вот опять начался карнавал, и снова горожане пели и плясали на улице Корсо, устраивали всевозможные розыгрыши и смеялись. Их смех неприятно отдавался у меня в ушах — мне казалось, что сама я уже никогда не буду смеяться.

Мой вид начал раздражать отца.

— От такого выражения лица, как у тебя, мое вино превращается в уксус. Хватит мечтать и вздыхать. Мне не нужна плакучая ива вместо дочери. Ты пойдешь вместе со мной на бал «короля карнавала».

— Я не хочу никуда идти, — возразила я. Мой отец выразительно взглянул на меня.

— Ты сделаешь так, как я хочу.

Бал на базарной площади был в полном разгаре. Кузнец Валентино гордо восседал во главе изысканного праздничного стола с короной «короля карнавала» на своей бестолковой башке. Рядом с ним сидел мой отец, празднично разодетый: красный берет, черный, отделанный бархатом плащ; за поясом пурпурного цвета виднелась рукоятка кинжала с инкрустацией из слоновой кости и перламутра. Встретившись со мной взглядом, он поднял кубок в знак того, что пьет за мое здоровье. Я улыбнулась и помахала в ответ рукой. Не хотелось омрачать ему праздник — пусть думает, что мне тоже очень весело.

Вся площадь была ярко освещена факелами, и запах горящей смолы смешивался с соблазнительными ароматами пищи. Но как только я увидела Иль Моро, у меня пропал всякий аппетит. От ненависти к этому человеку внутри все сжалось, во рту появился неприятный привкус.

Иль Моро стоял рядом со своей блондинкой. На ее светлых волосах играли отблески огня, она раскачивалась всем телом из стороны в сторону, отчего сильно колыхались и юбка, и ее полная грудь, и не переставала хихикать после каждого его слова. Она притягивала к себе взгляды всех мужчин на площади, включая моего отца. Отец вдруг встал из-за стола и направился в ее сторону. Он подошел и перекинулся с ней словом, не обращая ни малейшего внимания на ее кавалера. Ведь для него Иль Моро попросту не существовал.

Я не слышала, что отец говорил блондинке, лишь видела ее весело блестевшие глаза. Затем она пошла вслед за отцом и, следуя его приглашающему жесту, села рядом с ним за стол.

Иль Моро резко повернулся и схватил кувшин с вином. Вокруг горели и коптили факелы, а лица веселящихся на площади мужчин и женщин вовсю уже раскраснелись от вина. Играла музыка — скрипки, цитры и мандолины выводили какую-то танцевальную мелодию. Отодвинувшись в тень, я продолжала наблюдать за Иль Моро. Когда он пил вино, его лицо сохраняло равнодушное выражение, но стоило ему посмотреть туда, где был стол «короля карнавала», его глаза тут же сердито вспыхивали.

Отец обнял блондинку за плечи, нежно поглаживая ладонью по ее руке, а его губы вдруг приблизились неосторожно к ее губам. Впрочем, блондинка сама уже тесно прижималась к нему.

В центре базарной площади разожгли большой костер; мальчики и девочки стали танцевать и кружиться вокруг него, держась за руки. Иль Моро сидел, продолжая пить вино прямо из кувшина.

Стефано, сын наших соседей, подошел, пританцовывая, ко мне, схватил за руку и потащил в круг танцующих. Я хотела освободиться, но у меня никак это не получалось. В это время какая-то девочка схватила меня за другую руку, и мне пришлось вместе со всеми — все быстрее и быстрее — закружиться вокруг костра. Затем я увидела, как отец снова поцеловал блондинку и как в то же мгновение Иль Моро вскочил на ноги.

— Оте-ец! — закричала я. — Берегись!!!

Но никто не услышал меня. Все вокруг пели и смеялись. Я старалась повернуться и посмотреть назад. Голова у меня кружилась. Лица, огни, дома, деревья — все это слилось в одно целое. Танцующие тащили меня за собой, а по моим щекам катились слезы. Я словно попала в какой-то заколдованный круг, не в силах из него выбраться…

Танцующие внезапно остановились, и я с размаху налетела на Стефано. По площади прокатился, а потом замер крик. На мгновение наступила такая мертвая тишина, что слышалось лишь потрескивание костра. Затем толпа разом всколыхнулась и с громкими возгласами устремилась вперед — туда, где был стол «короля карнавала». Вместе со всеми, толкаясь, бросилась туда и я. Люди предо мной расступились.

«Король карнавала» снял свою корону — теперь это снова был кузнец Валентино. На земле перед ним лежал мой отец; губы еще хранили улыбку, глаза полуприкрыты, словно он только что пошутил и теперь с нетерпением ожидал, какова будет реакция. Слева в груди у него торчал нож, пронзивший белую рубашку. Красное пятно вокруг рукоятки ножа становилось все больше и больше… Пятно расползалось так быстро, что красный цвет, казалось, должен неминуемо поглотить белый.

Я смотрела на кровь — и не могла пошевелиться. Валентино взял меня за руку.

— Это сделал Иль Моро, — произнес он. — Из ревности. Они обругали друг друга. А потом он ударил ножом и убежал. В лес, скорее всего.

Мой отец был мертв. Факелы на площади были потушены, друзья подняли тело убитого и понесли к нашему дому. Я пошла следом. А отец все еще продолжал улыбаться.

Той же ночью в доме собрались все мужчины нашего рода. На стене рядом с ружьем и кинжалом отца теперь висела его окровавленная рубашка. Тут же при свете зажженного «вечного огня» мужчины торжественно поклялись отомстить за смерть родственника. В ночь умчались верхом гонцы, неся печальную весть семействам Маласпина и Колонна д’Истрия в город Моничелло и семейству Поццо ди Борго в город Аяччо. Иными словами, вендетта началась, и теперь любой защитник Иль Моро мог поплатиться за это.

Для поимки Иль Моро был отправлен вооруженный отряд всадников. Мне пришлось остаться дома с женщинами, но их плач, причитания и молитвы нисколько не трогали меня. Я чувствовала, что словно окаменела от горя и не смогу найти утешения и облегчения в слезах или чтении молитв. Во мне сейчас не было ничего, кроме ненависти — убийца моего отца все еще был жив и находился на свободе.

Томительно тянулись часы — вязкие и тягучие, как воск горящей свечи, — а убийца продолжал жить. Вот уже серый день подходил к концу, а убийца по-прежнему оставался жив. После безуспешных поисков вернулись уставшие, взмокшие всадники. Короткий отдых, смена лошадей — и они снова умчались прочь.

Женщины все так же сидели возле тела отца, оплакивая его, я же продолжала ждать. День сменила ночь. Невыносимо было смотреть на окровавленную рубашку. Я должна была действовать — и пусть даже мне придется выдать свой секрет, я была готова на все.

На улицах города в этот час ни души. На землю падал мутный свет луны. В ушах отдавались гулкие удары сердца. Я прокралась вдоль стены кладбища и побежала по темной тропинке в сторону горы. Замка на двери винного погреба не было. Я была уверена, Иль Моро находится внутри, и не ошиблась. И сразу помчалась во весь дух домой.

— Он попался, — проговорила я, тяжело переводя дыхание, — он в ловушке.

Через несколько минут все мужчины собрались вместе, и я повела их к устроенному в горах винному погребу. Всех охватило возбуждение, и никто не подумал даже поинтересоваться, откуда мне известно это тайное убежище Иль Моро. Мужчины тихо заняли позицию, а затем открыли огонь по двери погреба.

Иль Моро стал отстреливаться и ранил моего двоюродного брата Стефано — пуля оцарапала ему лоб, из раны потекла кровь. Иль Моро и не думал сдаваться, пока у него не кончились порох и пули и пока мой брат с Фернандо Маласпина не подожгли дверь винного погреба. Только тогда он закричал:

— Я сдаюсь!

Наступило короткое молчание, и единственной моей мыслью в этот момент было: «Наконец-то!» Иль Моро вышел из погреба с поднятыми вверх руками, которые ему тотчас же связали. После этого мужчины зажгли факелы.

— Пойдемте на поле за кладбищем! — скомандовал Фернандо.

Я внимательно смотрела на Иль Моро. Он стоял с опущенными глазами и синеватой щетиной на щеках, вид у него был довольно жалкий. Мы шагали молча и неторопливо, все мужчины держали свои ружья наготове. Я держалась прямо позади Иль Моро, но он не видел меня.

На самом краю поля росла ива. Мужчины привязали Иль Моро к ее изогнутому стволу, а затем встали полукругом и подняли ружья. Я все время была рядом с ними. Когда Иль Моро откинул назад голову и лицо его исказила боль, я не чувствовала к нему жалости. Я не могла простить ему смерть отца. Как не могла простить наслаждения, которое испытала когда-то в его объятиях. Теперь я попросту ненавидела его.

В этот момент он увидел и узнал меня. Его глаза широко раскрылись — он понял, что это я выследила и выдала его: Он открыл было рот, но я не дала ему говорить.

— Огонь!! — закричала я изо всех сил.

Восемь выстрелов прогремело одновременно. Иль Моро рухнул на колени, голова его медленно склонилась и упала на грудь. Безжизненное тело повисло на веревках. Мужчины сняли свои шляпы. Я глубоко вдохнула ночной воздух — и тут только поняла, что снова могу дышать полной грудью.

Глава третья

Дом без мужчины — это уже не дом. Я томилась от одиночества, и мне иногда казалось, что я слышу смех и упругие шаги отца или чувствую запах его нюхательного табака. Снова и снова с болью приходилось осознавать, что отца больше нет. К нам часто приходили родственники, чтобы выразить свое сочувствие и услышать подробнейший рассказ о происшедшей трагедии.

Кто-то постоянно приходил и уходил, но все эти визиты оставляли меня равнодушной. Для меня наш дом был отныне пуст, и царившая здесь пустота становилась все более невыносимой. Кроме того, меня все время мучила совесть, я осыпала себя упреками. Могла ли я предупредить такое развитие событий? Если бы я призналась отцу в том, что произошло между Иль Моро и мною, отец убил бы его и теперь был бы жив. Самолюбие, страх перед позором заставили меня скрыть правду, и это стоило моему отцу жизни.

Терзаясь раскаянием, я бродила по комнатам осиротевшего дома и все-таки спокойнее всего чувствовала себя в кабинете отца. Здесь я словно приближалась к нему, вступала с ним в бессловесный разговор и, увы, напрасно ждала от него ответа на мучившие меня вопросы — отец ускользал от меня. Я постоянно пребывала в одиночестве и наконец поняла, что никто не сможет помочь мне, кроме меня самой. Мне захотелось уехать из этого города, оставив в нем свои воспоминания о прошлом.

Когда однажды утром я вошла в кабинет отца, то увидела, что за его письменным столом сидит какой-то человек. Его аккуратно причесанная голова склонилась над какими-то письмами и документами. Я остановилась у двери. Может быть, это Поццо ди Борго из Аяччо, который назначен душеприказчиком отца?

— Вас зовут Карло? — спросила я неуверенно.

— Да, ваш кузен и опекун, — ответил он, вставая и направляясь мне навстречу. Мой кузен оказался таким высоким, что мне приходилось смотреть на него снизу вверх. — А кто вы — Ваннина или Феличина? — спросил он.

— Я Феличина, — ответила я с достоинством.

— Посидите здесь со мной, — предложил Карло, придвигая мне стул.

Его изысканные манеры произвели на меня впечатление. Я слышала, что он учился в Пизе и много путешествовал по свету, однако сейчас я впервые смогла убедиться в его благородстве и воспитанности. Невольно я тоже выпрямила спину, поправила волосы и села на стул с подобающим благородной даме изяществом.

Карло вернулся на свое место за письменным столом и сложил перед собой удивительно белые ухоженные руки. Я принялась внимательно — почти придирчиво — рассматривать его. Все в нем было приятно и безупречно: и узкое лицо, и темные серьезные глаза, и сшитый из тонкого зеленого сукна камзол с золотыми пуговицами, и белые кружевные сборки вокруг ворота, смягчавшие его внешнюю суровость. Я почувствовала успокаивающее действие его мелодичного голоса:

— Я поспешил приехать, чтобы оказать вам поддержку в столь трудное время.

К моим глазам подступили слезы. Карло протянул мне свой белоснежный, надушенный платок.

— Я знаю, как тяжело вам пришлось, Феличина, — звучали его утешительные слова. — И теперь я хотел бы помочь вам.

— Благодарю вас, — сказала я сдавленно и высморкалась в платок. Мне, впрочем, показалось, что благородные дамы не должны так громко сморкаться. И еще я не знала, следует ли вернуть использованный платок; пока что я нерешительно вертела его в руках.

Карло перегнулся через стол и осторожно вытер слезы на моих щеках. Я подняла голову и улыбнулась ему. Его ладонь задержалась на моей щеке — на целый удар сердца, — затем он отнял ее и откинулся назад.

— Вы такая красивая, когда улыбаетесь. — Сейчас он смотрел на меня просто как смотрит мужчина на женщину, и его голос чуть дрогнул. — Что я должен сделать, чтобы вы снова стали счастливой?

Я пожала плечами с привычной уже беспомощностью. В принципе, его интерес ко мне, как и произведенное на него впечатление, значительно ободрил меня.

— У вас есть какие-нибудь планы на будущее?

— Отец хотел, чтобы я вышла замуж за одного из моих кузенов, но… — Я сделала паузу.

— А вы не знаете, кого из кузенов он имел в виду?

— Он оставил выбор за мной. Я сказала, что выйду замуж только за человека, которого буду любить. И я хочу дождаться этого единственного для меня мужчину.

Карло опустил взгляд.

— Вы обязательно дождетесь его. Ведь главное — чтобы вы были счастливы.

Но я чувствовала, в этом городе мне уже не суждено быть счастливой. Казалось, что с каждым минувшим днем я все больше и больше отдаляюсь от своей семьи. Моя мать в постоянном вдовьем трауре вполне, похоже, примирилась со своей судьбой. Отныне никакая другая женщина не сможет отнять у нее супруга, который после смерти всецело будет принадлежать лишь ей одной. Брат Антонио болтал всякую чепуху, изображая из себя хозяина дома, и тем самым оскорблял в моих глазах память об отце. Сестра Ваннина в своей вечной отчаянной погоне за женихами сходила с ума по Карло. Она была старше меня по возрасту и больше думала о замужестве, и вот теперь Карло показался ей поистине идеальной партией.

— Он такой элегантный, такой обходительный, — восторженно говорила она, — ну просто настоящий светский человек.

Что ж, Карло и в самом деле был человеком из высшего света, однако вовсе не того, к которому принадлежала сама Ваннина. В нашем провинциальном обществе он был похож на редкую бабочку в окружении гудящих слепней. Свои обходительные манеры он приобрел при королевском дворе в Версале. Карло был аристократом в лучшем смысле этого слова, а его умение держать себя, его мысли, вкусы, привычки, убеждения отличало подлинное благородство. Он выступал против тех революционных идей, которые угрожали прочности положения короля и двора, и осуждал ожесточенность тех, кто желал изменить существующий порядок. Штурм Бастилии Карло называл актом грубого произвола, поскольку он был сторонником передачи прав по наследству, а не захвата их силой.

Мне Карло тоже очень нравился. Сияние, которое словно исходило от него, не оставило меня равнодушной. В принципе, его можно было бы считать вполне желанным для себя мужчиной, однако в его присутствии мне то и дело приходилось бороться с желанием зевнуть от скуки. Дело в том, что из-за его ораторского опыта и таланта каждая беседа с ним превращалась в некую формальную дискуссию. Он умел играть словами не хуже, чем жонглер своими мячиками. И все же, не упуская возможности поговорить со мной, он никогда не демонстрировал мне своего превосходства в этой области.

Однако самым лучшим в Карло было то, что ему нравилась я. И еще как нравилась!

Ваннина между тем изнывала от безумного желания сблизиться с ним. Хорошие манеры Карло она воспринимала в качестве знаков особого внимания к ней. Ее возбужденное состояние по этому поводу было не менее заметным для окружающих, чем ее траурное одеяние.

— Нет, ну что за мужчина! — без конца повторяла она.

Да, он мужчина, думала я, но предназначен он вовсе не для тебя!

Я прикинула все положительные стороны брака с Карло. Он на двенадцать лет старше меня, богат и независим. Его родители умерли, и поэтому за мной не будет контроля со стороны свекрови. В городе Аяччо у него дом, а в местечке Алала — загородное имение. Как члена корсиканского правительства его ожидала блестящая карьера государственного деятеля. Конечно, я не любила его, но главным сейчас было то, что он влюблен в меня. Возможно, когда-нибудь я — под влиянием своего расположения к Карло или согретая его любовью — смогу поверить, что тоже люблю его. В настоящий же момент меня более всего располагало к Карло то, что с его помощью я смогу уехать из Корте.

Когда со дня первого знакомства с Карло прошло два месяца, я почувствовала, что нужный момент настал и что Карло вполне готов к серьезному разговору.

— Я хотела бы поговорить с вами, — сказала я ему как-то в воскресный день после возвращения из церкви. — С глазу на глаз.

И вот я сижу напротив него в кабинете. Как и в прошлый раз, мои пальцы пробегают по изрезанной кромке письменного стола отца.

— Я уже все обдумала, — начала я, — и теперь хочу побыстрее выйти замуж.

Карло подался вперед.

— За кого? — спросил он торопливо.

— За одного из своих кузенов, — ответила я.

Его тонкие губы дрогнули.

— За кого же именно?

— За вас, — сказала я.

Ваннина встретила нашу помолвку вспышкой негодования.

— Да ведь ты даже не любишь его! — с искаженным от ненависти лицом. Ее длинный нос покраснел, а глаза злобно посверкивали из-под опухших век. — Ведь ты прибрала его к рукам только для того, чтобы он не достался мне! — По ее лицу покатились слезы. — Ну почему все всегда должно выходить по-твоему? Ты — подлая и отвратительная! И еще ты жадина, эгоистка и ни с кем никогда не считаешься…

Я ничего не сказала в ответ. Но я не могла простить сестре ее слов обо мне.

В тот же самый вечер я твердо заявила Карло:

— Я не хочу оставаться здесь до нашей свадьбы. Я поеду с тобой в Аяччо.

— Но это невозможно, — возразил он. — Как моя невеста, ты не можешь жить со мной в одном доме.

— Я могу жить в семье Бонапартов, — не сдавалась я. — Я хочу уехать отсюда во что бы то ни стало. — Увидев его расстроенное лицо, я тут же добавила: — Невыносимо будет разлучаться сейчас с тобой.

Карло был тронут этим.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы ты всегда была рядом, но… остановиться непременно у Бонапартов…

— Ты имеешь что-нибудь против Бонапартов? — спросила я.

— Да нет, собственно. — Он поколебался. — Ведь Джозеф, Наполеон и я были даже когда-то близкими друзьями. Мне тогда казалось, что у нас общие политические представления и цели. Джозеф хотел стать священником, а Наполеон собирался служить королю — так же, как и я. Но после революции они сильно изменились, — продолжал он презрительно. — Сейчас они с легкостью меняют свои убеждения в зависимости от того, куда дует ветер. Теперь, когда генерал Паоли вернулся после своего изгнания и возглавил корсиканское правительство, они ожидали, что он тут же пожалует им должности, осыпет почестями, деньгами. Поскольку их родители были его лучшими друзьями, они полагали, что вправе рассчитывать на все это. Однако генерал предпочел меня, оказав мне честь своим дружеским расположением. Члены семейства Бонапарт не смогли простить мне этого, их отношение ко мне стало постепенно ухудшаться. Они принялись даже готовить тайные заговоры против меня. Я пытался поговорить с ними начистоту и объяснить, что не собирался оттеснять их и не старался захватить что-то принадлежащее им. Но они не захотели поверить в мою искренность, поскольку у них самих честности ни на грош. Я понял, эти люди способны на что угодно. Вот почему я прервал с ними всякие отношения.

— Как, со всей семьей? И с тетей Летицией тоже?

Карло покачал головой.

— Дело в том, что Джозеф и Наполеон находятся сейчас во Франции, — произнес он так, словно вслух размышлял об этом.

— Ну что ж, тем лучше, — прервала я его размышления. — Я уверена, что легко смогу найти общий язык с тетей Летицией и со всеми остальными.

— Найти общий язык с семейством Бонапарт не сможет никто. — Однако затем он начал уступать: — Не хочу отказывать тебе в возможности осуществить свое желание. Тем не менее я чувствую себя обязанным предостеречь тебя. Все члены этой семьи постоянно ведут себя, как актеры на сцене, в них нет ни капли искренности. Поскольку тетя Летиция недавно овдовела, она изображает сегодня достоинство и благородство. Она хочет для своих детей всего только самого лучшего, но они доставят ей много разочарований. У всех у них грандиозные планы, им никогда не хватает того, что они имеют. Им постоянно хочется все большего и большего. Эту страсть они унаследовали от своего отца. Он был неплохим адвокатом, но обладал одной нехорошей привычкой — всегда думал только о собственной выгоде. И такими же стали его дети. Я знаю их с самого юного возраста. И так же хорошо я знаю их хорошие и плохие качества. Должен сказать, что плохое в них преобладает. Вот почему я считаю своим долгом предупредить тебя в отношении семьи Бонапарт.

Что касается тети Летиции, то тут Карло мог бы и не предупреждать меня заранее. Внешний вид тети, ее поведение уже сами по себе оказались достаточно настораживающими. Когда мы встретились с ней у входа в дом, она на одном дыхании приветствовала меня и отослала Карло, даже не дав мне возможности поздороваться. Затем она загородила собой отъезжающую карету Карло и принялась разглядывать меня своими холодными глазами, причем на ее плотно сжатых губах не было даже намека на улыбку. Я тоже, в свою очередь, постаралась ее получше рассмотреть. Сухая костистая фигура в старом коричневом платье, грубые от работы руки, скрещенные на переднике. При ярком солнечном свете она выглядела хмурой и безрадостной.

Когда-то тетя Летиция была, наверное, красавицей, но сейчас две укоризненные морщины избороздили ее высокий лоб и еще две глубокие складки спускались вниз от правильной формы носа к энергичному подбородку.

— Бери свои вещи и заходи, — сказала она. — Я покажу, где ты будешь спать.

Вслед за ней я вошла в дом, прошла через зал и поднялась по лестнице. Верхний этаж дома оказался в весьма запущенном состоянии. Грязные стены покрывали трещины, плитки пола истерлись от времени и стали неровными. Тетя Летиция открыла дверь в маленькую душную каморку.

— Это комната моей дочери Марианны, ты пока будешь ее занимать. Марианна сейчас во Франции, она учится там в одной хорошей школе, — пояснила она с гордостью. — А мои сыновья — Джозеф, Наполеон и Лучано — тоже во Франции. — Она важно добавила: — Чтобы расширить свой кругозор и получить там достойное образование.

Достойное образование! Я окинула глазами комнату. Старая кровать в углу, стол, стул, несколько крючков на стене вместо шкафа для одежды. В нашем доме таких жилых помещений не было даже у служанок.

— У тебя есть с собой деньги, чтобы заплатить за комнату и за стол? — спросила тетя Летиция как бы невзначай.

Я молча протянула ей свой кошелек.

Она пересчитала монеты, так и сяк переворачивая каждую своими грубыми пальцами, словно надеялась, что таким образом их станет больше. Затем сунула их в карман и вздохнула — видимо, монет не прибавилось.

С угрюмым видом она показала мне остальную часть дома. В обшарпанном зале со скудной мебелью один лишь камин из желтого мрамора свидетельствовал о прежнем благополучии семьи. Темная, закопченная кухонька и убогая кладовая дали понять, что для меня наступают голодные дни. Тетя Летиция принялась разглагольствовать об ушедших счастливых временах, отметив, что ее дорогой супруг был замечательным добытчиком и кормильцем. Она вздохнула.

— А теперь у меня на руках восемь детей. И им никто не оставил наследства, как Поццо ди Борго. Вот почему я должна быть экономной… — Она резко повернулась ко мне и холодно продолжала: — У тебя будут кое-какие обязанности по дому. Там, во дворе, большой хлев. Ты будешь кормить и доить коз. И ухаживать за цыплятами и ослом. И еще будешь помогать мне на кухне — вместе с Паолиной. Мыть посуду, подметать и везде прибираться. В конце концов, мы ведь живем не ради удовольствия.

Я удержалась от непочтительного ответа. Лично я собиралась жить именно ради удовольствия. Глядя на тетю Летицию и ее поведение, можно было подумать, что она никогда не была молодой, никогда не любила и вообще не смеялась. У меня не было ни малейшего желания следовать ее примеру.

Между тем в зале появились мои кузены и кузины. Пока я знакомилась с ними по очереди, мне то и дело приходилось делать усилия, чтобы не рассмеяться. Дело в том, что по дороге в Аяччо Карло настолько точно описал каждого из них, что теперь мне казалось, будто я знаю их всех уже много лет. Луиджи — толстый, неуклюжий мальчик с вялыми, прикрытыми тяжелыми веками глазами — упорно грыз сухарь. Паолина со своими быстрыми и лукавыми глазками вела себя не по годам свободно. Двое младших — Мария-Антуанетта и Джироламо — были сильно перепачканными и очень шумными; они постоянно кричали друг на друга пронзительными голосами и дрались, катаясь по грязному полу.

Тетя Летиция отправила меня на кухню. Там она принялась раскладывать по тарелкам строго отмеренные и довольно скудные порции пищи к ужину: овечий сыр, яйца и хлеб; молоко и вино были разлиты в пузатые кувшины, при этом вино настолько щедро разбавлено водой, что приобрело бледно-розовый цвет и, соответственно, утратило всякий вкус и крепость.

Паолина помогла мне накрыть на стол. За ужином рядом со мной оказался Луиджи, который с такой скоростью накладывал себе пищу, что вскоре опустошил все тарелки вокруг. Спать я отправилась голодной.

Жизнь в доме семейства Бонапарт была мне не по душе. Здесь ложились спать одновременно с цыплятами и одновременно с ними просыпались по утрам. Раньше мне никогда не приходилось работать, а здесь я целый день скребла и стирала, готовила и подметала, кормила коз с цыплятами и чистила осла. И еще мне все время приходилось бороться с Луиджи, который постоянно торчал возле кухни и кладовой для провизии. При его ненасытном аппетите он таскал все, что только можно было съесть. Ежедневная борьба за пищу в этом доме напоминала какую-то тихую затяжную войну. Скромные порции еды с каждым днем не только не увеличивались, но даже еще больше сократились, когда в доме появился сводный брат тети Летиции — священник Джузеппе Феш. Впрочем, его ряса была, пожалуй, единственным, что делало его хоть сколько-нибудь похожим на настоящего священника. На лице у этого человека застыла хитрая, похотливая улыбка. При первой нашей встрече он взял обе мои руки в свои и, с явно мирским интересом глядя на лиф моего платья, сказал:

— Время после обручения — это время подготовки к замужеству…

Я и в самом деле собиралась подготовиться к замужеству, но по-своему. Я решила, что мне нужно как можно скорее соблазнить Карло. Ведь в первую брачную ночь он ни в коем случае не должен обнаружить, что я вовсе не так невинна, как ему казалось. Ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить, чтобы он отправил меня обратно к матери. Вот почему надо было заставить его потерять голову, пережить момент слабости и хотя бы один-единственный раз забыться. В этом случае страсть окажется сильнее всех его сомнений.

Дом Карло располагался на той же самой улице, что и дом семьи Бонапарт, и мне было позволено посетить его в сопровождении тети Летиции. Эти два дома походили один на другой, как два яйца, за исключением того, что жилище Карло было чистым, ухоженным и обставленным прекрасной мебелью. При всем при этом дом моего жениха казался каким-то холодным и неуютным, и за порядком тут следил пожилой и чрезвычайно строгий мажордом. Вполне очевидно, что здесь нельзя было спокойно уединиться, и поэтому для осуществления задуманного требовалось подыскать другое, более подходящее место. Тетя Летиция между тем тоже стерегла меня не хуже, чем овчарка — стадо овец.

К счастью, я нашла в Паолине союзницу. Как выяснилось, мою кузину более всего интересовали мужчины, но, поскольку она сама была еще слишком юна, свой интерес она переносила на мужчин более старших подруг. Ее глаза беззастенчиво наблюдали за проявлением чувств, развитием отношений и правилами любовной игры других. Казалось, что она вполне искренне переживает чужие эмоции — за отсутствием своих собственных — и ведет эту игру, пожалуй, даже с большим усердием, чем ее непосредственные участники. Карло нравился Паолине, и поэтому она вполне понимала мое желание остаться с ним наедине. С упоением и навыками настоящей сводницы она принялась придумывать для меня разнообразные хитрости и уловки. К тому же тетя Летиция никогда не могла устоять против ласкающего слух красноречия своей любимой дочери. То, что Паолина отправлялась вместе со мной на прогулки, решало как будто все проблемы. В самом деле, ну разве может что-нибудь произойти в присутствии ребенка? Тетя Летиция и не подозревала, что в момент нашей с Карло встречи этот самый ребенок неизменно исчезает и появляется лишь через определенный промежуток времени.

Я уже привыкла к Карло. Меня, безусловно, поражали его знания и ясный ум, однако он казался мне чересчур спокойным и сдержанным. Его поцелуи были нежными, но в то же время в них отсутствовала страсть, и это составляло для меня загадку. Если он хочет видеть меня своей женой, то почему же так сдерживает свои чувства? И почему с таким спокойствием целует меня? Почему, наконец, он боится дать волю рукам?

Пока он рассказывал мне о своих политических планах и своей надежде быть направленным в Париж в качестве представителя Корсики, я размышляла лишь о том, как, когда и где я смогу соблазнить его. А что, если он скорее оратор, чем любовник? Его сдержанность лишь подогревала меня. Я представляла себя лежащей в его объятиях, охваченной страстью, обнаженной, и от этих грешных мыслей по моей коже пробегали мурашки. Я видела, как двигаются его губы, но не слышала, что он говорит мне. Может, его разум сильнее чувств? Мне надо как-то добраться до его потаенной души — каким угодно, честным или нечестным способом. Если Иль Моро удалось когда-то затуманить мне голову вином, то, может быть, и мне следует напоить Карло допьяна? Пусть пьет вино до тех пор, пока не забудет обо всем на свете, кроме меня.

Итак, я уговорила Карло встретиться в маленьком, принадлежавшем семье Бонапарт загородном домике в местечке Милели. А Паолина, в свою очередь, убедила тетю Летицию позволить нам совершить эту небольшую и внешне вполне безобидную экскурсию.

Солнце беспощадно раскалило каменные городские стены вместе с застывшим от жары воздухом, а за городом нас ожидали тенистые каштановые и дубовые рощи, благоухание лавров и роз смешивалось с нежным ароматом тамариндов. Осел лениво тащил тележку, на которой мы сидели. Пахло сеном, созревающим урожаем и еще тысячами разных трав и цветов. На фоне бледного неба неподвижно возвышались кипарисы и оливковые деревья; изредка налетавший ветерок приятно освежал наши разгоряченные лица.

Хотя загородный домик оказался довольно ветхим, яркий солнечный свет придавал некую привлекательность его выцветшим голубым стенам, а ветви мощного дуба живописно скрывали от глаз разрушающуюся черепицу крыши. В траве гудели пчелы, над лугом порхали опьяневшие от тепла и солнца бабочки.

Я с удовольствием растянулась на сочной траве. Сейчас на мне были лишь тонкая юбка и блузка да еще деревянные башмаки, надетые на босу ногу. Распространявшееся от земли тепло окутывало все мое тело.

Я увидела Карло и почувствовала, как у меня забилось сердце. Он привязал своего коня к изгороди и теперь направлялся сюда. Я поправила юбку. Паолина, которая была рядом, хихикнула.

— Вино — в доме. Надеюсь, ты хорошо проведешь время.

Затем она скрылась за угол дома, и в следующее мгновение я увидела ее уже бегущей через луг. Я обняла Карло. От него пахло солнцем, кожей седла и летом, ко лбу прилипли влажные пряди волос.

— Тебе, наверное, хочется пить, — сказала я. — Пойдем скорее в дом. Стакан вина освежит тебя.

В комнате был полумрак. Сквозь щели в закрытых ставнях пробивалось несколько слабых лучиков света, и в них кружились крошечные пылинки. Я протянула Карло стакан вина. Он жадно осушил стакан, и я снова наполнила его.

В углу комнаты стояла кровать, накрытая покрывалом. Я скинула башмаки и уютно устроилась на подушках.

— Сними куртку, тебе так будет удобнее. И иди ко мне сюда, — позвала я его. — Ну иди же!

Карло мгновение поколебался, затем допил вино и присел на край кровати. На его лице появилась улыбка.

— Твои щеки так раскраснелись и стали такими загорелыми. Смотри, я ведь предпочитаю светлых женщин.

Я расстегнула блузку.

— Взгляни, какая у меня светлая кожа. У меня все тело такое.

Карло отвернулся. Он взял кувшин и стал торопливо пить вино. «Пей-пей, — думала я. — Это доведет тебя до нужного состояния. Я-то уже давно томлюсь от страсти».

Я приблизилась к Карло и прошептала:

— Я так рада, что ты здесь. Я так страстно мечтала о тебе.

Карло снова улыбнулся. Но, когда он улыбался, в его глазах не было даже намека на веселье. Я подумала о том, что у него вообще очень грустные глаза, и поцеловала его.

— Я тоже мечтал о тебе. — Карло с нежностью провел рукой по моим волосам. — Но ты ведь знаешь, как я бываю занят…

— Знаю, знаю, — проговорила я нетерпеливо. — Опять генерал да политика!.. Я не хочу даже слышать об этом сегодня. Сегодня мы будем говорить только о нас с тобой. — Я обвила рукой его шею. — Я люблю тебя, — сказала я, и тут моя грудь легко коснулась его лица. Карло обнял меня. — Я не хочу больше ждать, — прошептала я, и в следующее мгновение он начал покрывать меня страстными поцелуями.

На этот раз он целовал меня именно так, как мне этого хотелось. Через тонкую ткань юбки я чувствовала своими бедрами охватывающее его возбуждение. Руки Карло принялись ласкать все мое тело. Я прильнула к нему, ощущая в себе нарастающее желание…

И тут он вдруг отпустил меня и вскочил на ноги. Покачиваясь, Карло стал дрожащими руками приводить в порядок свою одежду.

— Прости меня, — произнес он, задыхаясь. — Я слишком многое себе позволил.

Я была ошеломлена. В груди гулко и часто стучало сердце.

— В чем дело? — спросила я.

В его темных глазах отразилось страдание.

— Я не должен… — пробормотал он и опустился на стул в дальнем конце комнаты.

Итак, он сознательно возводил между нами барьер.

Я спрыгнула с кровати и, ступая по полу босыми ногами, направилась к нему. Растрепанные волосы лезли мне в глаза, блузка оставалась распахнутой до пояса. Я прижалась к Карло и попыталась поцеловать его, но он с силой оттолкнул меня, отчего я едва устояла на ногах.

— Оставь меня в покое! — воскликнул он.

Теперь уже я задохнулась — от ярости и ненависти к нему. Я размахнулась и с силой ударила его по лицу.

Лицо Карло побледнело, а на щеке проявился красный отпечаток моей руки. Рыдая, я бросилась на кровать.

— Прости меня, — услышала я его шепот. Вот так раз — я его ударила, и он же просит у меня прощения? — Я хочу стать близким тебе, когда ты будешь моей женой, — продолжал он. — А сейчас ты еще моя невеста, и я должен относиться к тебе с уважением. Ведь ты никогда потом не простишь меня, если я воспользуюсь сейчас твоим простодушием и лишу тебя невинности. Ты уступаешь своим чувствам, совершенно не задумываясь о последствиях. А я не могу себе этого позволить — я должен думать о нас обоих. Я обязан сохранять и твою, и свою репутацию.

Я сидела на кровати и изумленно смотрела на него.

Карло встал и распахнул ставни. Небо за окнами уже окрасилось в бледно-желтый цвет, а огненный шар солнца все больше клонился к поверхности моря.

Я вся трепетала от волнения, а Карло мог еще спокойно рассуждать о невинности, благоразумии, репутации. Вот он стоит, вырисовываясь на фоне яркого горизонта, до крайности изнуренный и измученный своими моральными принципами. Он не оправдал моих надежд как мужчина. На самом пороге неистового восторга он попросту отказался от меня. А сама я тоже потерпела неудачу — мне не удалось заставить его забыть о благоразумии. Я смогла ударить, но не смогла соблазнить его. Я застегнула блузку и стала приводить в порядок волосы. Нет, этого я ему никогда не забуду.

Глава четвертая

Для меня уже не было никакого смысла оставаться в Аяччо. Но куда я могу теперь отправиться? Обратно в Корте? Из двух зол я выбрала меньшее и решила все же остаться, несмотря на очевидную бессмысленность своего пребывания в этом городе — дело в том, что Карло уехал в Париж, где он должен был представлять интересы Корсики в Законодательном собрании. По-моему, его не особенно беспокоило, где я буду ожидать его возвращения — у Бонапартов или у себя дома. А может быть, он так же разочаровался во мне, как и я в нем? Мое сердце наполнилось возмущением и беспокойством за свое будущее, ведь при расставании Карло сказал мне:

— Эта короткая разлука облегчит наше ожидание. Не пройдет и года, как мы будем мужем и женой.

А я в этот момент подумала: «Боже мой, целый год — какой огромный срок…»

Но случилось то, что часто потом происходило в моей жизни: один мужчина исчез — другой появился.

Карло уехал во Францию, чтобы сделать себе карьеру в качестве представителя Корсики в Законодательном собрании, а Наполеон вернулся из Франции, чтобы сделать карьеру на Корсике.

Мы встретились с ним однажды вечером, как только он приехал домой. Я вдруг услышала возбужденные голоса, доносившиеся с верхнего этажа дома, а затем увидела тетю Летицию, которая перегнулась ко мне через перила веранды. Ее глаза сияли, а щеки раскраснелись от волнения.

— Оба моих сына приехали! Поднимайся скорее наверх, Феличина, — позвала она. — Поднимайся и познакомься со своими кузенами.

Вся семья собралась в зале. Во главе стола сидел какой-то молодой человек, а на коленях у него расположилась маленькая Мария-Антуанетта; она щекотала его толстую шею и визжала при этом от удовольствия. Когда тетя Летиция подвела меня к нему, молодой человек опустил девочку на пол и вежливо встал. Какой же из двух братьев стоял передо мной? У этого были карие глаза и приятное, ничем особенно не примечательное лицо. Капризно сложенные полные губы компенсировались его приятными манерами.

— Меня зовут Джозеф, — представился он, взяв мою руку. — Я счастлив увидеть свою прелестную кузину.

Джироламо с испуганным видом расположился между столом и стеной, ковыряя пальцем в носу. Вид старших братьев — двух незнакомых мужчин — привел его в смущение. Луиджи, облокотившись на стол, задумчиво жевал собственные толстые щеки. Тетя Летиция обняла меня; от переполнявшего ее чувства гордости голос счастливой матери стал выше на целую октаву:

— А вот мой сынок Наполеон, лейтенант.

Офицер, который стоял, опираясь на камин из желтого мрамора, был, пожалуй, даже ниже среднего роста. В своей простой офицерской форме темного цвета он выглядел худощавым, смуглое лицо — слишком бледным. На лицо нависали длинные спутанные волосы, и оно сохраняло необычайно напряженное выражение. В общем, я была разочарована. Не потому, что ожидала чего-то особенного, просто эта тонкая фигура имела действительно жалкий вид.

Когда я подошла к нему, Наполеон вдруг улыбнулся, отчего в его лице исчезло прежнее напряжение, оно словно помолодело. Его улыбка была неотразимо мягкой, привлекательной и одновременно требовательной. Когда он взял мою руку, я подумала, что с помощью одной лишь этой улыбки он может распоряжаться людьми, как только захочет.

Я почувствовала, как от его прикосновения по моему телу пробежала дрожь. Я словно ждала именно этого человека, ждала прикосновения его руки. С самого первого момента нашей встречи я желала только его одного — в этом не было никаких сомнений.

Наполеон не проронил ни единого слова, лишь в его глазах появилось внимательное и настороженное выражение. Я покраснела.

По случаю приезда сыновей тетя Летиция устроила роскошный ужин с вином, которого на этот раз не разбавила водой. За столом царило оживление, однако вскоре выяснилось, что единственным здесь оратором был Наполеон. Я взглянула на Джозефа — неужели ему нечего сказать? Но он продолжал сидеть со скучающим и отсутствующим видом, словно смирившись с тем, что роль говоруна за столом принадлежит его младшему брату. Наполеон же высказывал вещи, прямо противоположные тем, что когда-то говорил Карло. Он выступал против короля и всей аристократии.

— Я презираю высшие слои французского общества. Они находятся на грани распада, — заявил он. — В великой новой эре, которая вот-вот должна начаться, для них уже не будет места.

Карло говорил мне, что народ Франции восстает против своего короля, но я устала от рассуждений и не особенно вдумывалась в его слова. Мне надоела политика, а Франция вообще для меня находилась где-то по ту сторону луны. Однако сейчас я увлеченно слушала Наполеона — человека, который приехал из этой далекой страны и теперь объявлял, что Великая французская революция дает ему надежду на обретение Корсикой независимости, на автономию нашего острова. До сих пор я практически ничего не знала об истории Корсики, мне даже не приходило в голову, что другие страны сами творят свою историю. Честно говоря, мой кругозор был довольно узок — он ограничивался городами Корте и Аяччо ну да еще каким-нибудь новым платьем, красивым платком, а зачастую моими личными проблемами. О возвращении на остров нашего национального героя генерала Паоли я узнала лишь потому, что его доверенным лицом выступал Карло. «Политика существует для мужчин, а женщины созданы для любви», — так говорил когда-то мой отец. Поэтому я никогда особенно не интересовалась политикой. Однако при первой же встрече с Наполеоном в тот вечер я поняла, что интересным может быть все то, что интересует твоего мужчину. Всякие имена, даты, идеи, меткие выражения — все это вихрем закружилось в моей голове, и тем не менее я готова была слушать Наполеона хоть всю ночь. Я вся трепетала от взгляда его светлых глаз, от звучания его голоса, от самого его присутствия. Он нисколько не походил ни на одного из тех мужчин, которые когда-то нравились мне, и все же в нем самом, во всем его облике присутствовало нечто — какая-то энергия или тайная сила, — от чего приходила в волнение вся моя сущность.

Уже лежа в постели с закрытыми глазами, я все еще видела перед собой его лицо, его мягкую улыбку. Я попросту забыла о существовании Карло. Продолжая думать о Наполеоне, я забылась счастливым сном.

Первой моей мыслью на следующее утро была мысль о Наполеоне. Я обошла весь дом, но нигде его не нашла. Его исчезновение не давало мне покоя, и наконец я спросила об этом у Паолины. В ответ она злорадно хихикнула:

— Наполеон — в постели.

Я испугалась:

— Он что, заболел?

Паолина с таким радостным оживлением замотала головой, что ее кудряшки буквально взлетели в воздух.

— Нет, не заболел. Просто он не может встать. Мама сейчас стирает его одежду, и, пока она не высохнет, ему придется валяться в постели.

В кухне на веревке над печкой сушились две рубашки и пара кальсон, а тетя Летиция торопливо зашивала потрепанный офицерский китель. Ботинки Наполеона выглядели так, словно они сохранились исключительно благодаря покрывавшей их грязи и могли развалиться от попытки почистить их. Я поразилась тому, как он беден. Тысяча идей относительно улучшения мира — и лишь одна-единственная пара нижнего белья!

К вечеру Наполеон вышел из своей комнаты. Я встретилась с ним в прихожей. На нем была его потрепанная офицерская форма и грязные ботинки, которые он носил с небрежной самоуверенностью. При первом же взгляде блестящих глаз я забыла о его бедности.

— Я слышал, что вы обручены, — сказал он, — и что этот счастливец — Карло Поццо ди Борго.

Я кивнула и с раздражением подумала, что паршивка Паолина не теряла времени даром.

— Надеюсь, он вам не слишком наскучит, — иронически заметил Наполеон.

— А мне не бывает с ним скучно, — парировала я; не хотелось позволять ему брать над собой верх. — А как насчет вас? — продолжала я. — У вас есть возлюбленная?

Наполеон ничего не ответил. Он лишь пристально посмотрел на меня, отчего во мне закипела кровь.

Итак, я влюбилась в Наполеона. Не заметить этого мог лишь слепой и глухой, а ведь он не был ни тем, ни другим. В тех случаях, когда он по-мужски просто и ясно излагал мне свои мысли и проблемы, он ни разу не позволил мне забыть, что я женщина. И при этом не делал мне комплиментов — наоборот, то и дело упрекал меня за мое невежество.

— Просто поразительно, как многого вы не знаете. Да, можно научиться понимать поступки людей, как и то, почему они поступают таким, а не каким-то иным образом. И еще вы должны проникнуться значением времени, в котором живете.

В то время я не подозревала, что Наполеон вообще очень любит читать нравоучения и поучать других. Его потребность в разговоре я принимала за проявление личного интереса ко мне и старалась играть роль усердной и послушной ученицы. И все же следует признать, Наполеон был великолепным математиком. В отличие от него я в математике не преуспела, однако сумела понять, что цифры вполне могут заменять людей и их поступки во всевозможных расчетах и что наиболее важным элементом успеха, а также утоления собственных амбиций являются деньги.

Однажды, чтобы очаровать Наполеона, я украсила лиф платья цветами, смазала волосы репейным маслом для придания им блеска и набросила на плечи свой лучший платок. Однако он спокойно принялся рассуждать о том, что страна без солдат обречена и что мощь страны определяется численностью ее армии. Наполеон словно не заметил, как я в сердцах сорвала с лифа цветы, но уже на следующий день он, мягко улыбаясь, преподнес мне несколько диких роз. Хотя я исцарапала себе пальцы об их шипы, я снова была готова слушать и учиться уму-разуму ради того только, чтобы находиться рядом с ним.

— Политика — величайшая из наук, — сказал однажды Наполеон, когда мы сидели в его кабинете. Солнечный свет проникал сквозь щели в ставнях и золотистыми полосками испещрял пол. Я с удовольствием оказалась бы сейчас на улице, но Наполеон как будто не замечал, какая великолепная за окнами стоит погода. — Что вы знаете о политике? — спросил он.

— Немного, — ответила я бодро. — Я знаю, что генерал Паоли сражался за свободу Корсики — сначала против французов, а теперь вместе с французами. И мне это непонятно.

Наполеон неодобрительно посмотрел на меня.

— Иначе говоря, вы ничего об этом не знаете. Вам не ведомо даже, что в течение четырех столетий Корсику угнетала Генуэзская республика, пока наконец все корсиканское население не восстало с оружием в руках против угнетателей.

Я отрицательно покачала головой, и тогда он терпеливо начал просвещать меня:

— Генуя обратилась к Франции за помощью и подписала с ней договор, по которому Франция обязалась покорить и оккупировать Корсику до тех пор, пока Генуя не компенсирует ей военные расходы. В тот самый день, когда первый французский солдат ступил на землю Корсики, генерал Паоли объявил Франции войну.

По мере своего рассказа он приходил все в большее неистовство.

— Еще в утробе матери я слышал гром канонады! Отец и мать были друзьями Паоли и находились на его стороне, в его лагере. Французы располагали хорошо вооруженной армией, а у нас не было ничего, кроме собственного патриотизма. Чтобы захватить наш остров, генералу де Во хватило каких-то тридцати тысяч солдат. После трагического исхода битвы у моста через реку Голо, возле Понте-Нуово…

Я старательно повторила:

— Понте-Нуово.

— …французы погнали перед собой измученных пленников. Ощущение безысходности ослабило обороняющихся и морально, и физически.

Наполеон взлохматил рукой волосы.

— Вместе с остальными мои родители укрылись в гранитных пещерах в горах Раунд-Хиллс. Паоли удалось сесть на британский корабль в Порто-Веккьо, и, таким образом, он добрался до Лондона. А его сторонникам некуда было деваться — им оставалось либо заключить мир с Францией, либо приготовиться к возможному лишению свободы, страданиям, голоду. Потерпевшие поражение всегда оказываются виноватыми — в основном, именно по этой самой причине, которая определяет и все остальное в их судьбе. Каким-то образом моему отцу удалось ужиться с французами, благодаря чему моя мать родила меня здесь, в Аяччо, а не в какой-нибудь пещере в горах Раунд-Хиллс.

Наполеон вскочил на ноги и принялся ходить взад-вперед по комнате; его узкое лицо стало пунцовым.

— Но теперь все будет по-иному. Великая французская революция вернула Паоли из ссылки, а Национальное собрание Франции пригласило его в Париж. Корсика стала сегодня составной частью Франции, а Паоли является президентом нашей Ассамблеи. Ему нужны теперь способные люди. Наступило наконец наше время. И естественно, что я собираюсь служить Корсике, как и Джозеф. Я хочу быть в Национальной гвардии, а Джозеф — в местном правительстве.

Однако его энтузиазм оказался непродолжительным. Карло был прав — генерал Паоли сохранил довольно прохладное отношение к Бонапартам. Вот почему Наполеон сменил тон и принялся возмущаться:

— Генерал принимает нас за каких-то амбициозных революционеров-авантюристов, ставящих свои интересы выше интересов Корсики. По его мнению, в нас слишком много французского. А во Франции нас, наоборот, считали корсиканцами. Разве смогу я когда-нибудь чего-нибудь добиться, если мне отказывают даже в такой малости!

Я была возмущена допущенной генералом Паоли несправедливостью. Как же он может не замечать всех имеющихся у Наполеона достоинств? Я сказала в утешение:

— Ничего, вы еще свершите великие дела — если не здесь, то во Франции.

— Феличина, да как вы не поймете, — закричал он, — что у меня нет ни денег, ни положения, ни связей! Вот здесь у меня могут быть самые великолепные идеи, — он хлопнул ладонью по лбу, — но они ничего не стоят, если никто не желает услышать их!

— Вас услышат люди, — продолжала я утешать его. — Вы достигнете своей цели. Людям еще понадобятся ваш ум, ваш талант, ваш… — Я чуть поколебалась, а потом добавила: —…ваш гений.

Внезапно Наполеон улыбнулся.

— Так, значит, вы верите, что меня не сметут с пути и что я смогу каким-то образом пробиться наверх? Вы так безгранично верите в меня?

На его губах появилась знакомая мягкая улыбка, перед которой я не могла устоять. Я была уже без памяти влюблена в него.

Паолина первой обратила на это внимание. Она зашла как-то в мою комнату, села на кровать и сказала:

— Ты влюбилась в Наполеона. А это неправильно, ведь ты чужая невеста.

Я подскочила на месте.

— Какая чушь! Я хорошо к нему отношусь — вот и все, он ведь мой кузен.

Но Паолина покачала головой и понимающе усмехнулась.

— Не-ет, я все знаю и все вижу. — Она вздохнула. — Надеюсь только, что мама ничего не заметит, а то она немедленно отправит тебя обратно в Корте.

Мои руки похолодели. Уехать прочь от Наполеона, не видеть его и не иметь возможности разговаривать с ним…

Паолина наслаждалась моим замешательством.

— Вот если б ты подарила мне свой красный платок, — промурлыкала она, — я бы ничего никому не рассказала и помогла бы тебе.

— В чем бы ты мне помогла?! — вскричала я, потеряв терпение. — Что ты можешь рассказать? Тут нечего рассказывать.

— Нечего, — подтвердила Паолина, — пока нечего. — Она немного помолчала. — Так ты подаришь мне платок?

Я с удовольствием ударила бы ее сейчас, но вместо этого протянула свой красный платок.

Паолина накинула его на плечи и с довольным видом подошла к зеркалу.

— Красный — это цвет любви, — хихикнула она и вышла из комнаты так быстро, что даже ускользнула от брошенной вслед туфли.

Я подумала, что мне следует быть более осторожной. Если Паолина смогла понять, что со мной происходит, то как же быстро во всем разберутся взрослые? А сам Наполеон? Каждый раз, когда он рассказывал мне о политике, карьере и своих грандиозных планах, я воображала, что его глаза говорят мне что-то совсем иное. А может быть, он предпочитал видеть во мне всего лишь аудиторию — внимательного слушателя? Или он скрывал свое отношение ко мне из-за того, что я обручена с его — и моим — кузеном Карло? Надо будет как-то дать ему понять, что я вовсе не люблю Карло. Какие бы чувства я ни испытывала к Карло, это вовсе не любовь. Регулярно, раз в месяц, я получала от своего жениха письма, которые были столь же благородными, искренними и холодными, как и он сам. Карло, без сомнения, оставался верным мне. А я — неверная невеста — размышляла между тем о том, нет ли у Наполеона какой-нибудь возлюбленной во Франции. Ведь он не ответил тогда на мой вопрос, однако его взгляды помогли предположить именно тот ответ, который меня больше устраивал.

Так или иначе, я решила затронуть в разговоре с ним тему Франции. До сих пор стоило только Наполеону начать обсуждать какой-то вопрос, как он до крайности увлекался им. Может быть, таким путем я смогу узнать, есть ли у него какая-нибудь сердечная привязанность или он свободен от обязательств — во всяком случае, более свободен, чем я.

В течение следующих нескольких дней я старалась быть максимально осторожной и внимательно следила за тем, где в данный момент находится тетя Летиция. Но она, похоже, и не думала о моей тайной страсти. Тем временем Джозеф старался не отставать от Наполеона. Он использовал любую возможность, чтобы остаться со мной наедине, и при этом со значением смотрел на меня, пускаясь в важные и продолжительные рассуждения. Однако, как только в комнату входил Наполеон, Джозеф замолкал, на его лице появлялось то самое скучающее — и почти даже враждебное — выражение, которое я заметила в первый же вечер. Луиджи мне нечего было опасаться, ведь он думал только о еде и за кусок сыра или окорока вполне мог уступить собственную бессмертную душу. Таким образом, Паолина оставалась единственной, кто был в курсе дела. Интересно, как долго мой красный платок заставит ее держать язык за зубами?

Наполеон между тем заметил, что я начала избегать его. Вопрошающий взгляд моего кузена сопровождал меня каждый раз, когда я выходила из комнаты, чтобы не оставаться там с ним наедине. А вскоре он сам стал искать моего общества — вслед за мной приходил на кухню или стоял, опираясь на изгородь, и наблюдал, как я кормлю цыплят, помогал мне по вечерам загонять в хлев коз и осла. Наши беседы с ним постепенно приобретали все более личный характер. Наполеона интересовала моя прежняя жизнь, рассказ о ней не занял у меня много времени. Когда он стал расспрашивать о подробностях, я, конечно, не упомянула про Иль Моро — у всякой откровенности должны быть свои пределы — и описала ему наш дом. Чтобы удовлетворить его неутолимое любопытство, я припомнила каждый квадратный метр в доме, включая мою комнату, и даже упомянула про открывающийся из моего окна вид на виноградники. Он тут же поинтересовался, какой доход они приносили, но я не смогла ответить на этот вопрос.

— Об этом лучше спросить у Карло… — начала было я и запнулась. Карло…

Я с силой захлопнула за собой дверь хлева, что явилось выражением моей нечистой совести в отношении Карло. Однако, если я хочу завоевать Наполеона, мне волей-неволей придется предать Карло.

Наполеон чертил что-то палкой на песке во дворе. Похоже было, что он совсем забыл про меня и целиком погрузился в план какого-то воображаемого сражения.

— Вы умная девушка, но до сих пор вы жили растительной жизнью, — внезапно сказал он, не поднимая головы. — Вам надлежит жить осмысленно, с умом. Ведь все главное сосредоточено в вашей голове. Если вы не будете думать, вас поглотит толпа. Только благодаря уму вы сможете решать свою собственную судьбу и даже управлять судьбами других людей. — Он повторил: — Запомните, все главное — в вашей голове.

— Как, к любовь тоже? — быстро спросила я.

— Да, и любовь, Феличина. — Наполеон быстро взглянул на меня. — Если вы с равнодушием относитесь к мыслям, словам и делам вашего супруга, то это никакая не любовь, а… — Он запнулся и довольно грубовато добавил: — …а всего лишь общая постель.

Наполеон швырнул палку за забор и принялся стирать ногой начерченное на песке.

— Будет очень жаль, если с вами это произойдет, — сказал он, поглощенный своим занятием. — Вы могли бы быть единомышленницей мужа, а не просто существовать при нем. И вы вполне могли бы думать вместе с ним, а не повторять его слова, точно попугай. Вы слишком хороши для того, чтобы позволить толпе поглотить вас. — Он повернулся и прошел мимо меня в дом. Я молча посмотрела ему вслед, чувствуя себя смущенной и по-особенному счастливой. Неужели это было чем-то вроде объяснения в любви.

До самого вечера я терзалась сомнениями, а Наполеон не показывал даже вида, что в этот день между нами состоялся столь откровенный личный разговор. Сейчас тетя Летиция тяжело раскинулась в кресле — в конце дня, когда ее особенно донимала боль в спине, она сидела обычно тут, широко расставив ноги и скрестив на коленях руки, и наслаждалась вечерним отдыхом. Паолина играла в углу зала с самыми младшими, а Луиджи с унылым видом глядел в окно. Как только Наполеон заговорил, Джозеф постарался незаметно исчезнуть, его младший брат, заложив руки за спину и расхаживая большими шагами взад-вперед перед камином, принялся рассуждать о Франции. Как только он остановился, чтобы набрать в легкие воздух, я воспользовалась паузой и спросила:

— А как там жизнь в Париже?

Наполеон повернулся ко мне, недовольный моим вмешательством, но его лицо тут же прояснилось.

— Париж — это город, где даже не замечаешь, какая на дворе погода, — произнес он. — Он всегда красив — и при солнце, и при дожде. Парки, библиотеки просто бесподобны. Имея всего пять франков, можно пойти в любой театр. Великолепные кареты, изумительно ухоженные лошади, кучеры и лакеи в ливреях, множество людей на бульварах — вот такова жизнь в Париже.

— А какие в Париже женщины? — не отставала я.

На лице Наполеона появилась улыбка.

— Дамы высшего света — это весьма изысканные, влиятельные и неприступные создания. Они разодеты в бархат и шелка, их окружает благоухание дорогих духов, на них сверкают бриллианты. Эти дамы полны очарования, грации и остроумия, они любят роскошь и мужчин. Ведь это именно они задают тон, а мужчины с готовностью пляшут под их дудку. И даже если в Великую революцию эти благородные дамы исчезнут, их место обязательно займут другие, которые опять станут править с помощью своего очарования, грации и остроумия… Они тоже будут элегантными и обаятельными и тоже примутся водить мужчин на шелковых поводках. Новые парижские дамы будут влиятельными, всемогущими и изысканными — точь-в-точь как их предшественницы. Ведь Париж — это город, принадлежащий женщинам и созданный исключительно для женщин.

— Ну, хватит, хватит. — Тетя Летиция хлопнула в ладоши. — Хватит внушать девушкам подобные мысли. Бархат да шелка! Роскошь и духи! Женщина должна быть хорошей матерью и хорошей хозяйкой. Тогда у нее не останется времени для подобной чепухи, — ворчливо проговорила она. — Вон, посмотрите на Паолину. Делает такие гримасы, словно она принцесса и повсюду уже разъезжает в золотой карете, вся усыпанная бриллиантами, с головы до ног. Сколько мне еще придется втолковывать ей, что она не уронит своего достоинства, если помоет иной раз грязную посуду?

Тетя Летиция встала и потянулась, упираясь руками в ноющую поясницу.

— Ну ладно, уже поздно. Пора ложиться спать. А ты, сынок, как будешь в следующий раз говорить про этот самый Париж, рассказывай лучше про тех женщин, которые работают и растят детей, несмотря на все трудности и волнения, и которые живут ради своих мужей. Этих женщин не видят и не воспринимают, потому что они скромно живут для своей семьи и своей страны. Так вот эти женщины и есть самые главные.

В ту ночь я долго не могла уснуть и лежала с открытыми глазами, мечтая о Париже. В свежем воздухе, струившемся через окно, мне чудился запах куриного и козьего помета — привычный запах деревни. Невероятное известие о том, что женщины могут властвовать и править, что у них есть свое мнение и они могут открыто его высказывать, перевернуло мое представление о мире. Я уже почти поверила, что энергичность, остроумие и способность очаровывать значат для женщины больше, чем трудолюбие и добродетель.

Я села в постели. Казалось, я уже ощущаю нежное прикосновение шелкового платья и мягкое покачивание шикарной кареты и могу прикоснуться к окружающей меня роскоши. Наполеон ведь тоже стремится наверх, и он верит в свою судьбу. Ведь это он обращался к моему разуму, убеждал, что я могу выделиться из толпы. Мне надо быть с ним откровенной — я хочу увидеть нечто большее, чем оливковые и каштановые рощи, виноградники и пшеничные поля, каменные дома и узкие пыльные улицы Корте. Мне хочется видеть что-то еще кроме морского прибоя, ударяющего о стену причала в Аяччо, и кроме шторма, уничтожающего урожай и вынуждающего людей просить заступничества у Бога. Меня уже ничто больше не держит на Корсике. Когда Наполеон поедет обратно во Францию, он должен взять меня с собой. Моя цель в том, чтобы выбраться поскорее отсюда и попасть туда, где стоит жить, — в Париж.

Однако Наполеон и не думал возвращаться в Париж. Он приехал на Корсику, чтобы делать здесь карьеру, и не собирался никуда уезжать из Аяччо. К тому же французскими властями был принят указ, по которому офицеры всех родов войск, служившие на добровольной основе в Национальной гвардии Корсики, обязывались до 1 апреля 1792 года вернуться в свои части во Франции. Действию этого указа не подлежал лишь подполковник корсиканской Национальной гвардии. И вот Наполеон решил воспользоваться этой возможностью и попытаться одержать верх на этих выборах, предпочитая звание подполковника на Корсике возвращению в чине лейтенанта во Францию. Он был уверен в своих силах:

— Я выиграю выборы. У меня нет намерения возвращаться во Францию.

Хотя мои мечты о Париже подернулись дымкой, я была вне себя от радости — он никуда не уедет от меня! Неважно почему, главное то, что он остается и у него еще будет возможность объясниться мне в любви.

А Наполеон между тем развил невероятную активность. У него наконец-то появилась возможность пустить в ход свои теории, и он принялся воздействовать на людей, угадывая их настроение и включая их в свои сложные математические расчеты.

Дом Бонапартов стал местом, куда стекались сочувствующие революции со всего острова — крестьяне, ремесленники, пастухи — в весьма живописной одежде, а попросту — в лохмотьях. Тетя Летиция с гордостью называла их «партизанами» и шла на большие расходы с тем, чтобы для них всегда были еда и вино.

Эти самые «партизаны» заполнили собой весь дом, располагаясь на ночлег в гостиной и даже на ступеньках лестницы на верхнем этаже. Наполеон почти всегда был окружен людьми; похудевший, с осунувшимся лицом и фанатичным выражением в глазах, он постоянно находился в движении. Мимолетная улыбка или случайно брошенный теплый взгляд — вот и все, на что я могла рассчитывать.

Если бы я не была увлечена Наполеоном настолько, что видела лишь то, что хотела видеть, я бы уже на той ранней стадии сумела разглядеть основные черты его: стремление к власти, непомерные амбиции, склонность к интригам и лживость обещаний, которыми он увлекал легковерных людей. Еще тогда я смогла бы по достоинству оценить те угрозы, с помощью которых он держал в повиновении своих непослушных сторонников.

Для наблюдения за грядущими общественными выборами подполковника французское правительство назначило троих корсиканцев — уполномоченных. Наполеону удалось вскоре перетянуть на свою сторону двоих — Квенцу и Гримальди, тогда как третий, по имени Мурати, еще не определил своего отношения ни к одному из кандидатов. Однажды вечером Бонелли, наиболее рьяный сторонник Наполеона, прибежал сломя голову с сообщением о том, что Мурати прибыл в Аяччо и остановился в доме Перальди — главного соперника на предстоящих выборах. Наполеон был вне себя от возмущения.

— Какая неосмотрительность, — закричал он, — оставлять уполномоченного в руках оппозиции!

Не теряя времени, Наполеон приказал Бонелли и еще трем своим сторонникам доставить к нему этого Мурати и, если потребуется, применить силу. Его решительный поступок увенчался успехом, и через некоторое время перед ним появился бледный, но не утративший самообладания Мурати. Наполеон принял его с самой изысканной вежливостью.

— Сожалею, что вы сразу не оказали мне честь и не нанесли свой визит, — произнес он, увлекая в гостиную своего невольного гостя. — Здесь вам будет легко и удобно, у Перальди подобное просто невозможно. Чувствуйте себя, как дома. Никто тут не собирается обсуждать вашу миссию. И вы, разумеется, свободны воспользоваться нашим гостеприимством или перейти в любой другой дом…

Наполеон внезапно замолчал и улыбнулся своей очаровательной, требовательной и неотразимой улыбкой. Пухлое лицо Мурати вновь порозовело, он дружески улыбнулся в ответ и взял предложенный тетей Летицией бокал вина.

И вот 28 марта 1792 года эти общественные выборы состоялись наконец в церкви францисканского монастыря. Позаимствовав у Луиджи брюки и куртку и спрятав под шапкой свои длинные волосы, я в этом переодетом виде устроилась на скамье в самом последнем ряду. Мне не терпелось увидеть победу Наполеона.

Итак, всего были зарегистрированы 522 участника голосования. За столом на грубо сколоченном из досок помосте восседали трое уполномоченных и городской мэр Мутий, который выступал сейчас в роли председательствующего. Шум стоял оглушительный. Мутий безуспешно пытался навести порядок и звонил в колокольчик — гул голосов упорно не стихал. Я изо всех сил вытягивала шею, но не могла разглядеть в этой шумной толпе ни Наполеона, ни Джозефа. Сторонники Наполеона заполонили всю церковь, а в первом ряду, нервно разминая пальцы, с покрасневшими ушами сидел Перальди — его главный соперник. Марио Поццо ди Борго, наш дальний родственник, полез было на помост, чтобы выступить с речью в пользу Перальди, но его тотчас же окружили, схватили и выволокли на улицу.

В первом круге голосования Наполеон набрал 390 голосов против 101 голоса, отданного за Перальди. И тут же послышались громкие крики протеста.

— Обман! Мошенничество! — орали сторонники Наполеона, им явно хотелось, чтобы Перальди не собрал вообще никаких голосов.

Чтобы не пострадать в последовавшей за этим всеобщей свалке, мне пришлось залезть под скамейку. Столкнувшись со столь сильным противодействием, Перальди снял свою кандидатуру и удалился из церкви в знак своего полного поражения.

После этого порядок постепенно восстановился, и стало возможным повторить процедуру голосования. После подсчета голосов Мутий огласил протокол:

— Из пятисот двадцати двух поданных голосов господин Наполеон Бонапарт получил четыреста двадцать два голоса, господин Пьер Кунео — шестьдесят девять голосов, господин Орнано — тридцать один голос. Таким образом, подполковником избран господин Бонапарт.

Наполеон всегда призывал меня внимательно относиться к любым подсчетам. После удаления из церкви Поццо ди Борго и Перальди должно было остаться 520 голосующих, а вовсе не 522. Что-то явно было не в порядке с этими выборами, но, похоже, никто, кроме меня, не обращал на это внимания.

Я ожидала, что Наполеон будет удовлетворен своей победой на выборах и станет более мягким и спокойным, но я ошибалась. Он сделался еще более властным и эгоистичным, чем раньше. Малейшее замечание могло теперь рассердить его, а от любых возражений он попросту приходил в бешенство. С ним уже нельзя было обсуждать никакие проблемы, поскольку в расчет принималось лишь одно-единственное мнение — его собственное!

Он принял на себя командование батальоном и с утра до вечера занимался муштровкой своих солдат. Дом по-прежнему был наводнен его сторонниками, среди них попадались и такие сомнительные личности из порта, с которыми лучше вообще не встречаться темной ночью. Сбережения и запасы тети Летиции таяли, и обстановка в семье становилась все более напряженной. Я наблюдала, прислушивалась, и до меня постоянно долетали обрывки высказываний сторонников Наполеона и его самого:

— …правительственный наемник… тираны… не подчинившиеся моим требованиям должны быть уничтожены…

Что-то уже происходило, что-то готовилось — и это не сулило ничего хорошего.

Мои предчувствия оправдались. На Пасху Наполеон поднял мятеж, обратился за поддержкой к народу и отправился во главе своего батальона и в сопровождении сторонников штурмовать местную крепость, где находился французский гарнизон. Волнение охватило весь город, на улицах было шумно, распространялись всевозможные слухи. Я очень волновалась за Наполеона.

Французы упорно обороняли крепость. Даже на большом расстоянии отчетливо слышались хлопки ружейных выстрелов. Я не могла понять Наполеона — он что, потерял рассудок? Ведь он, французский офицер, атакует французских солдат. И новоявленный стратег надеется одержать решительную победу с горсткой ненадежных солдат и этой неорганизованной толпой?! Генерал Паоли не отдавал приказа о штурме крепости, на его помощь не приходилось рассчитывать. Вся затея — чистое безумие, и исходило оно от Наполеона. Даже если он останется жив, его отдадут под суд, им займется военный трибунал — французский или корсиканский — и предъявит обвинение в заговоре, вооруженном мятеже против законных властей, использовании силы, нарушении воинского устава. По любому из этих обвинений он может быть немедленно приговорен к расстрелу. Чем больше я думала об этом, тем больше впадала в отчаяние. Наполеон погубил и свое, и мое будущее. Он вовлек себя в ситуацию, из которой не было выхода.

В тот же вечер мятеж провалился. Французский гарнизон успешно отразил все атаки, и в конце концов атакующие во главе с Наполеоном обратились в бегство, оставив у стен крепости с десяток раненых. Когда наступили сумерки, я осторожно спустилась вниз и стала ждать у входной двери. И вот я увидела Наполеона: лицо бледное, глаза лишились обычного блеска, по обе стороны рта залегли глубокие складки — свидетельство пережитого отчаяния и разочарования. Он прошел мимо, даже не заметив меня. «Слава Богу, остался жив», — подумала я. Но надолго ли?

Нет худа без добра. Наполеон не был немедленно арестован, приговорен военным трибуналом к смерти и расстрелян исключительно благодаря беспорядку, царившему тогда во Франции и на Корсике. Дело в том, что Франция объявила войну всем монархам Европы, а когда происходят такие крупные события, мелкие остаются в тени. В Военное министерство в Париже было направлено официальное сообщение о вооруженном мятеже в Аяччо, однако французская столица находилась в состоянии лихорадочного возбуждения и крайней дезорганизации. Военному министру приходилось решать множество более важных проблем, чем наказание непокорного нарушителя спокойствия. А поскольку со стороны Парижа не было никакой реакции, на Корсике тоже пока ничего не происходило. Прежние друзья и сторонники Наполеона, разочарованные неудачей, бесследно исчезли, и он вдруг обнаружил, что вокруг не осталось никого, кроме врагов и соперников. Все они тут же принялись сурово критиковать его политические шаги и выражать сомнение в его способностях военачальника. Осуждаемый, презираемый, он оказался в печальном одиночестве. Зато теперь у него снова нашлось для меня время и он опять с благодарностью принимал любой знак дружеского расположения к нему.

Постигшее Наполеона несчастье открывало передо мной возможность доказать свою сердечную привязанность к нему. Если я сумею убедить его, что моя вера в него неизменна и что я остаюсь на его стороне и в хорошие, и в плохие времена, не заставит ли это Наполеона полюбить меня? Ведь любовь начинается с восхищения — он сам так говорил.

Наступила весна. Деревья и кусты стояли, окутанные желто-зеленой дымкой, повсюду распускались почки, а в высоком и чистом небе светило солнце, с каждым днем все сильнее и сильнее пригревая землю. Держа в руке туфли, я бежала босиком по сухой, растрескавшейся почве и чувствовала, как первые травинки щекочут ступни. Я торопилась в рощу. Недавно, выглянув в окно, я увидела, что именно туда направляется Наполеон. Он шел, опустив голову и заложив руки за спину, весь вид его говорил о состоянии глубокого уныния и покинутости. И при этом он был один.

Надо воспользоваться этой возможностью. Наступило время сиесты. Я выскользнула из дома незамеченной и сейчас неслась во весь дух за Наполеоном. Однако он нигде не попадался мне на глаза, а я уже с трудом переводила дыхание. И все-таки я должна его найти.

В роще было прохладно, царил полумрак. Лишь кое-где сквозь просветы в густой листве пробивались тонкие лучики солнца. В тишине слышалось только мое учащенное дыхание. Неужели я проскочила мимо него? А может, он поднялся еще выше в гору или, наоборот, спустился к морю? Я решила идти дальше — до самой вершины. Ноги мои уже ныли от усталости и были в кровь исцарапаны сухим кустарником. Наконец я выбралась на небольшую полянку. За тонкими высокими соснами открывалось море. Я остановилась, ощущая дрожь в коленях. Наполеон стоял, прислонившись к стволу, и внимательно изучал сверху город. Проследив за его взглядом, я поняла, что он смотрит на крепость. Когда я окликнула его по имени, он, похоже, нисколько не удивился моему внезапному появлению. Мельком взглянув на меня, он снова перевел взгляд на город.

— Я в ужасном положении, Феличина, — произнес он монотонным голосом. — Если бы не жуткая анархия в Париже, я бы уже давно стоял перед военным трибуналом. Я просрочил возвращение из отпуска на четыре месяца, и мне сообщили, что на мое место назначен другой офицер. Если я появлюсь в своем полку в Валансе, меня могут объявить дезертиром. Даже не знаю, что мне теперь делать. — Его щеку исказила судорога; казалось, он старается сдержать слезы. — Я потерпел поражение.

— Неправда, — быстро сказала я. — Я верю в тебя. Верю в то, что тебе суждено свершить великие дела, обрести величие. Сейчас тебе нужно просто принять решение. Ты должен поехать в Париж — там ты сможешь продвинуться. Для этого у тебя есть и ум, и талант, и воля. Нельзя терять мужество — это главное. Никто не сможет изменить твою собственную судьбу.

Он тотчас же повернулся ко мне и сильно, до боли, сжал мои плечи.

— Да, — проговорил он, задыхаясь, — ты тоже чувствуешь это, правда? Я знаю свою судьбу и уверен в своих способностях. И знаю, что могу убеждать, вести за собой людей. Я мог бы укрепить государство, сделать его непобедимым. Но для этого мне нужна власть, и прежде всего возможность доказать, что я не такой, как все, что я лучше всех. — Его лицо снова порозовело, глаза заблестели. Я подумала, что он и в самом деле какой-то одержимый. Он же отчаянно стиснул меня в объятиях, как будто просил утешительных слов, желая обрести уверенность и надежду.

— Я буду верить в тебя, — прошептала я у самых его губ, — что бы ни случилось.

Наполеон поцеловал меня — и весь мир вокруг словно перевернулся. Он еще крепче прижал меня к себе и принялся целовать так, словно мои губы могли дать утешение и мужество, в которых он так нуждался. Я закрыла глаза — сейчас я была готова на все. Наполеон был первым мужчиной, к которому меня влекло всем сердцем, душой и телом. И он стал первым мужчиной, которому я отдала себя, потому что мне самой этого хотелось. Он взял меня на руки и понес туда, где землю под деревьями устилал мох. Я забыла обо всем на свете, получая наслаждение от его ненасытных губ и рук, которые ласкали меня и которые знали, как пробуждать, как удовлетворять желание. Не существовало больше ни стыда, ни соображений рассудка. Он искал утраченную уверенность в себе, а именно я нашла ее. Вокруг больше не существовало ни времени, ни пространства — осталось только это удивительное ощущение утоления внезапной страсти, которую я приняла тогда за любовь.

Глава пятая

Мы с Наполеоном любили друг друга. Он был нежным и страстным, возвышенным и чувственным, необычайно приятным и неугомонным. Я чувствовала себя счастливой, но счастье мое, увы, продолжалось недолго. Сложившаяся ситуация не оставляла нам времени для любви. Наполеон хотел спасти по возможности положение и поэтому ежедневно наносил визиты различным официальным лицам в Аяччо, давал им объяснения, оправдывался, подавал петиции и в конце концов — исключительно благодаря своей настойчивости — получил-таки разрешение уехать во Францию. Этот успех он объяснял своим блистательным красноречием, не осознавая, впрочем, что за этим решением, скорее всего, стояло желание избавиться от него.

В приподнятом настроении он укладывал свой сундучок, придавив книгами и рукописями единственную запасную чистую рубашку, и мысленно был уже далеко отсюда. Хотя я сама советовала ему ехать в Париж, внезапность его отъезда ошеломила меня, привела в трепет.

— Ну, почему у тебя такой испуганный вид, Феличина? — мягко и обаятельно говорил Наполеон, закрывая сундучок. — Ведь я вернусь. Ты сама знаешь, что я хочу вернуться.

— Я буду тебя ждать. — Я с рыданиями бросилась к нему в объятия. — Я поговорю с Карло… — запинаясь, проговорила я. — Я…

Поглаживая меня, он сказал успокаивающе:

— Ну-ну, я знаю — если девушка меня любит, она не выйдет замуж за другого.

Тогда я не заметила заключенного в его словах самодовольства. Я уткнулась в его офицерский китель, а он взял меня за подбородок и приподнял мое лицо.

— Это ненадолго, — пообещал Наполеон. Я посмотрела на него со вздохом, и он поцеловал меня. На его губах, в его глазах играла улыбка, когда он прошептал мне: — До свидания, моя прелесть.

Он ни разу не вспомнил, что оставляет на произвол судьбы свой корсиканский батальон, бросает людей, выбравших его командиром. Да, этот человек имел обыкновение без малейших колебаний избавляться от ненужного балласта. В то время мне почему-то казалось, что я стану исключением.

Потянулись долгие месяцы тоскливого ожидания. Мой любовник и мой жених находились в Париже, в письмах обоих содержались тревожные известия. Во Франции происходило что-то ужасное: страна находилась в состоянии войны, противник перешел границу и продвигался в глубь территории. Париж был охвачен паникой, деньги обесценивались, голод и массовые беспорядки приближали окончательное падение правительства. Всем распоряжалась толпа, в Законодательном собрании царило полное замешательство, что и сыграло на руку Наполеону. В армии ощущалась такая нехватка офицеров, что военные власти, которые собирались было отдать Наполеона под трибунал, вернули его на прежний пост. Наполеон писал в своем письме Джозефу:

Думаю, что скоро я уже откажусь от командования батальоном в Аяччо. В любом случае я останусь теперь жить во Франции.

И ни слова привета для меня, не говоря уже о былых намерениях взять меня с собой.

На всякий случай я все же решила освежить в своей памяти французский и принялась заучивать новые слова и выражения, не переставая думать о Наполеоне. Пригласит ли он меня приехать к нему во Францию?

Деятельность Карло в Париже оказалась невероятно успешной. Он выступил в Национальном собрании с речью, которая была выслушана с величайшим вниманием, а его обращенный к королю призыв уничтожить всех врагов нации силой оружия почти все делегаты встретили аплодисментами. Теперь даже тетя Летиция гордилась Карло — успех обладает способностью мирить людей. Однако одно событие следовало за другим, и то, что было хорошо сегодня, становилось плохим завтра. Разнузданные толпы народа окончательно вышли из-под контроля, и в стране воцарилась власть террора. В один прекрасный день эти толпы штурмом взяли королевский дворец Тюильри, перебив охранявших его швейцарских гвардейцев, которым попросту было приказано «сложить оружие». Короля и его семью арестовали, поместили под стражу в одну из парижских церквей. Монархия в этой стране пала, а хаос продолжался.

Наполеон остался во Франции, и ему было присвоено очередное звание капитана — под указом о присвоении звания стояла подпись Людовика XVI. Таким образом, он стал одним из тех последних, кто получил повышение из рук короля. От Карло не поступало никаких известий. А ведь он был сторонником монархии и открыто заявлял об этом. Неужели он находится под арестом? Но, возможно, ему удалось бежать и сейчас он где-то скрывается?

Из Франции поступали все более страшные сообщения. Париж тонул в крови. Теперь даже тетя Летиция начала терять свою обычную уравновешенность. Ее, разумеется, беспокоила не судьба короля, а то, что в этой опасной стране находились ее дети — Марианна-Элиза, Лучано и Наполеон. Она часами бормотала молитвы, стоя на коленях перед статуей Мадонны в церкви, и вскоре заразила меня своим беспокойством. Я стала тревожиться за Наполеона, за Карло и тоже начала молиться за них, хотя и не была уверена в том, что мои молитвы будут услышаны. Ведь я оставалась нераскаявшейся грешницей, просившей Всевышнего о возвращении любовника и о безопасности обманутого мной жениха. И все же прохладный сумрак церкви успокаивал меня; я стояла на коленях, вдыхая запах ладана, и втайне надеялась, что Господь Бог сжалится над моим растревоженным сердцем.

Я не знаю, чьи молитвы были услышаны — тетя Летиция утверждала, что ее, и даже поставила по этому поводу свечку Мадонне, — но в сентябре Наполеон и Марианна-Элиза в целости и сохранности вернулись в Аяччо. Я словно окаменела, когда вокруг стали вдруг раздаваться громкие приветственные возгласы и крики восторга — семейство Бонапарт не сдерживало себя в проявлении родственных чувств. Они обнимались, целуя друг друга, кричали и смеялись; самые младшие визжали от восторга, а Паолина истерически хихикала. Обо мне они совершенно забыли. Неужели Наполеон тоже выбросил меня из памяти и забыл, что просил дождаться его? Но вот он стал искать меня глазами, нашел и поверх голов всех остальных открыто улыбнулся мне. Его глаза блестели, а на губах появилась нежная улыбка. У меня сразу же отлегло от сердца — он ничего не забыл.

Марианна-Элиза относилась ко мне с крайним высокомерием. Она была на год моложе, однако считала себя особой намного более значительной. Впрочем, ее внешность не произвела на меня какого-то особого впечатления — желтоватая неровная кожа, сердитый изгиб губ, зависть в узких, почти лишенных ресниц глазах. И ее благовоспитанность не слишком скрашивала впечатление. Дело в том, что престижная школа Сен-Сир, где она училась, была закрыта по решению революционных властей и теперь, когда Марианна-Элиза снова стала самой обыкновенной девушкой, ей приходилось решать непростую для нее задачу поиска будущего супруга.

Для того чтобы сопровождать сестру при возвращении домой, Наполеон взял в полку отпуск. Но теперь, когда он благополучно доставил ее сюда, он передумал возвращаться во Францию. Теперь он снова решил остаться на Корсике, а я, ослепленная своими чувствами, поверила тому, что он остается здесь из-за меня. Я была настолько ослеплена, что не придала значения тому, с какой легкостью Наполеон меняет свои взгляды и представления, хотя и испытала некоторое удивление по этому поводу. Разве не писал он всего лишь несколько недель тому назад, что откажется от командования батальоном в Аяччо и останется жить во Франции? Теперь он явился к месту службы в Аяччо, а о событиях во Франции рассказывал так, словно ему не было до них дела. Он, кстати, упомянул, не скрывая своего удовлетворения, что сразу же после свержения короля Карло был объявлен опасным государственным преступником. На мой вопрос о том, удалось ли Карло избежать гильотины, он лишь язвительно пожал плечами.

Я скрыла испытанное мной в этот момент потрясение. Неужели он так ревнует, что желает смерти Карло? А может быть, он ненавидит Карло как врага революции?

Сам Наполеон был сторонником революции, но эта революция происходила в далекой Франции, и поэтому сейчас его исключительно эгоистичное внимание было сосредоточено на происходивших на Корсике политических событиях. Лично я вообще не хотела думать о политике. В данный момент главным для меня было то, что Наполеон приехал и собирается здесь остаться.

Однако я не могла утверждать, будто приехал он только лишь ради меня. Поцелуй в темном коридоре, торопливые объятия ночью в поле за домом, сдерживаемые и рвущиеся наружу эмоции — любовь украдкой и в одежде, не оставлявшая времени для нежности и наслаждения. Все время приходилось быть настороже, чтобы никто не увидел и не застал нас врасплох. И все это время Наполеон обещал, что скоро все будет по-другому, мы сможем провести целую ночь в одной постели, много ночей; скоро у нас будет время для себя и для нашей любви.

Но было уже поздно даже надеяться на это. В один из дней ко мне пришел пожилой домоправитель Карло с сообщением, что его господин ждет меня на площади перед церковью, поскольку сам он не хочет заходить в дом Бонапартов. Меня охватили сомнения. Я, конечно, была рада тому, что Карло жив и здоров, но все-таки предпочла бы отдалить эту встречу. Поэтому направилась туда медленным шагом, словно выигранные несколько минут могли помочь мне решить, что дальше делать. Ведь пока Наполеон предлагал мне любовь, постель и много ночей, но никак не замужество. И в сложившейся ситуации я могла бы сказать Карло, что выхожу замуж за другого человека, но ни в коем случае не заставила бы себя признаться в том, что попросту стала чьей-то любовницей.

На фоне ярко-голубого неба в прозрачном воздухе отчетливо вырисовывались темно-зеленые кусты и деревья. Поблекшие цветы распространяли свой последний аромат, от которого становилось немного грустно и невольно думалось о смерти. Карло торопливо ходил туда-сюда перед входом в церковь, его фигура отбрасывала длинную тень на пыльные каменные плиты площади. Когда я обошла эту тень и приблизилась к нему, его вид поразил меня. Он выглядел до крайности изможденным в своей ставшей просторной одежде, под глазами залегли темные круги. Не изменилась лишь его элегантная манера держаться. Несмотря на усталость, Карло переполняло нервное напряжение, моментально передавшееся мне. Неужели он уже знает про наши с Наполеоном отношения? Карло взял мою руку.

— Феличина, — сказал он охрипшим голосом, — я благодарен Господу Богу за то, что я здесь.

Нет, похоже, он ничего еще не знает.

— Я молилась за тебя, — пробормотала я в ответ, и это было сущей правдой — пускай всего лишь наполовину.

— Мне никогда не забыть того, что привелось там увидеть. — Карло провел рукой по лбу. — Кровь, резня; беззащитных, отчаявшихся людей связывают по двое и тащат на гильотину, чтобы убить так, как не убивают даже скот на бойне, в то время как толпа ревет от восторга. Только люди способны на такое зверство. Мужчин, женщин и даже детей хватают без разбора, без всякой причины и с беспощадной жестокостью казнят тысячами и тысячами…

Я с недоверием посмотрела на него.

— Это правда, я видел все это своими собственными глазами! — Голос Карло сорвался. — Я видел палача, снимающего одежду и обувь с еще не остывших трупов, видел женщин, которые надругались над мертвыми мужчинами, и видел, что проделывали мужчины с мертвыми телами женщин. Мне надо было выбирать — либо умереть и, таким образом, навсегда освободиться от этого дикого общества, либо противиться ему. И я сделал свой выбор. Я буду бороться всеми своими силами и средствами против насилия и преступлений, против беззакония и деспотизма. — Он крепко сжал мне руку. — Ты не можешь больше оставаться у Бонапартов, Феличина, — продолжал он беспокойно. — Они приветствуют эту революцию и одобряют все, что происходит во Франции. Между нашим и их миром уже нет моста. Теперь каждый должен решить, на чьей стороне ему находиться.

Внутри у меня похолодело. Неужели Наполеон знает о тех зверствах, которые совершаются в Париже? Возможно ли, что он одобряет все то, что уже произошло и что продолжает происходить? Почему он ничего не рассказывал об этом? Холод медленно сковал меня. Во рту у меня пересохло, я с трудом могла говорить. Я медленно произнесла:

— Мне было хорошо в доме Бонапартов.

— Ты, как и все женщины, оцениваешь людей по своим особым меркам. Если хочешь, можешь не разрывать отношений с семьей Бонапарт. Но ты больше не должна оставаться в их доме. — Карло говорил твердым, почти нравоучительным голосом. — Я считаю себя ответственным за тебя, как твой жених и как твой опекун.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала. Можно было не соглашаться в чем-то с женихом, но спорить со своим опекуном было бесполезно.

— Я отвезу тебя обратно в Корте, — подвел итог Карло.

Дальше все происходило так быстро, что я не успевала даже осознать это. Пока Карло ожидал меня в карете перед домом Бонапартов, я с лихорадочной поспешностью собирала свои вещи.

Прощание со мной тети Летиции было столь же холодным, как и ее приветствие когда-то. Вероятно, она будет скучать по моим деньгам за стол и проживание, но не по мне. Священник, брат тети Летиции, благословил мой отъезд, коснулся пальцами моего лба, моих губ — и моей груди. Паолина всхлипывала, но ее горе было слишком показным, уж я-то хорошо ее знала. Дверь за мной захлопнется, и она тут же забудет обо мне; как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Марианна-Элиза высокомерно кивнула мне, а двое младших в это время глазели в окно на стоявшую пред домом карету и запряженных в нее вороных. Луиджи принялся изо всех сил трясти мою руку, а Джозеф молча и осторожно пожал мою ладонь. Но никто из них не просил меня остаться, даже Наполеон. Сейчас он неподвижно стоял среди этой сутолоки и безмолвно смотрел на меня. Поговорить с ним до этого у меня не было возможности. Что могла я сказать ему в этот момент, в окружении стольких внимательных глаз и ушей? И что он мог мне на это ответить? Нервы мои были напряжены до предела, в глазах помутилось. И тут он улыбнулся и подмигнул мне.

Это успокоило меня. Он не уступит любимую женщину другому мужчине, он найдет пути и способы встречаться со мной, он заберет меня к себе. Может быть, даже хорошо, что ему придется теперь действовать. Я была уверена, что сложившаяся ситуация ускорит принятие им какого-то решения.

Мы с Карло ехали в карете всю ночь, и всю дорогу я сидела, забившись в угол. Чувствуя мою холодную сдержанность, он некоторое время не беспокоил меня, а затем решил все же объяснить свое решение, хотя я упорно не хотела понимать его.

— Сегодня Бонапарты являются нашими соперниками, а уже завтра станут нашими врагами, — нарушил молчание Карло. — Между нами и этим сборищем якобинцев не осталось никаких точек соприкосновения. Кровавый террор, царящий во Франции, вызывает у генерала Паоли глубокое отвращение и вынуждает его искать контакт с умеренными политическими режимами, что полностью отвечает интересам Корсики. Сейчас он ведет секретные переговоры с Англией и рассчитывает на то, что она примет Корсику под свою защиту. И я — на его стороне.

— Я устала, — ответила я ему и подумала про себя: «Проклятая политика! Все может лететь к чертям, а политика все равно остается. И как это меня только угораздило полюбить человека, который оказался политиком, и одновременно иметь жениха — политика? И что это такое, как не амбиции и не стремление к славе и власти?! А еще тщеславие, высокомерие и зависть. Женщины более скромны в своих желаниях — они хотят жить и любить, их интересует будущее любимого человека, а не судьба народных масс. Пускай это эгоизм, но так хочется покоя, человек живет сегодня, и ничто не должно разрушать его личное счастье ради сумасбродных планов во благо будущих поколений».

За то время, пока меня не было, жизнь в нашем доме в Корте нисколько не изменилась к лучшему. Здесь, где все напоминало мне об отце, жила моя семья — недалекая, примитивная, ограниченная, сосредоточившая свои интересы на повседневных мелочах и ставшая для меня бесконечно далекой. Я почти возненавидела Наполеона за то, что он научил меня думать. Теперь я увидела то, чего никогда не замечала раньше, начала более отчетливо понимать суть многих явлений, как явных, так и скрытых.

Моя мать, которую больше не сдерживала и не подавляла личность отца, стала вдруг неестественно разговорчивой. Ее жалобный голос слышался в доме весь день, с утра до вечера, она все говорила и говорила — ради самого этого процесса. Сестра Ваннина наконец-то обручилась. Поскольку Карло выхватили из-под самого ее носа, ей пришлось довольствоваться первым подвернувшимся кузеном, Винчентелло Маласпина — неуклюжим парнем с постоянно приоткрытым от удивления ртом. Брат Антонио оказался восторженным почитателем генерала Паоли, и от него теперь постоянно исходили различные патриотические высказывания. В общем, еще один политик на моем пути!

Единственным моим утешением была Лючия. Когда мы приехали ночью, она пришла ко мне в комнату, чтобы помочь раздеться, и, надевая на меня через голову ночную рубашку, спросила:

— Что случилось с тобой в Аяччо?

— А что со мной могло случиться в Аяччо?

— Не пытайся провести меня. Ведь ты уже больше не девушка — ты стала женщиной. У тебя уже нет твоей детской пухлости. И еще… — она с трудом подбирала нужные слова —…твое тело стало знающим. Ты по-другому держишься и ходишь по-другому — точно женщина, познавшая любовь. Вот почему я спрашиваю тебя сейчас: кто этот мужчина?

Что делать — все отрицать, или я могу довериться Лючии? Я почувствовала, что мне необходимо выговориться.

— Это Наполеон Бонапарт, — прошептала я.

— О Мадонна! — Лючия вскинула руки. — Этот заморыш! У тебя прекрасный богатый жених, а ты взяла вдруг и нашла такого, который сам ничто и у которого ни гроша за душой. Что же теперь с тобой будет?

— Я хочу выйти за него замуж. Я люблю его, — сказала я решительно.

— Люблю! Замуж! — насмешливо воскликнула Лючия. — Да разве порядочный человек позволит себе жить на твое приданое! Он тебе не пара. И, прошу прощения, все семейство их никуда не годится, хоть они и ваши родственники. А эта Летиция Рамолино, которую я знаю с тех пор, как она была еще девушкой, — ужасная лицемерка. Играла роль верной жены, любящей матери, а сама потихоньку вытворяла такое, что нечасто и встретишь. Недаром говорили, что генерал Паоли находился с ней в куда более близких отношениях, чем с ее мужем. Месяцами она жила одна в его военном лагере, а в это время мужа посылали то туда, то сюда с разными поручениями. А потом, когда французы победили и генерал бежал, эта синьора вернулась в Аяччо из леса беременной. Не уверена, что она сама точно знает, кто отец ребенка. А этот ребенок, которого она потом родила, и есть твой Наполеон. Незаконнорожденный — уж точно не подходящий для тебя супруг. Ну, а в том деле у меня и у самой есть кое-какой опыт.

Я не хотела слушать все это. Что Лючия могла знать о тех чувствах, которые связывали меня с Наполеоном, навсегда объединив нас.

— Ты никому не должна говорить об этом, — предупредила я ее. — Когда придет время, я сама расскажу обо всем Карло.

— Пусть это время не придет никогда, — торжественно заявила Лючия.

В ответ я бросила на нее сердитый взгляд.

— Ну ладно, ладно, мой ангел, — проговорила она умиротворенно, — я сделаю так, как ты велишь. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Я тоже желала себе счастья, но добиться его оказалось непросто. От Наполеона почти не было писем. Я сообщила ему, что он может писать мне по адресу Лючии. Кроме двоих незаконнорожденных детей — это уже ее собственный «опыт» — у нее был свой небольшой домик рядом со старой крепостью. И она дважды в неделю ходила туда, чтобы присматривать за ними.

Наполеон очень неохотно использовал эту возможность для переписки. Он снова развил необыкновенную активность и нашел себе покровителя — некоего Саличети, представителя партии якобинцев.

Вскоре после свержения в Париже Людовика XVI король Пьемонта и Сардинии объявил Франции войну. И вот теперь французская карательная экспедиция должна была отправиться с Корсики к островам у побережья Сардинии. Саличети обещал Наполеону возможность прославиться наконец в этой «небольшой войне». Переполняемый воинским энтузиазмом, Наполеон писал в письме о том, что возглавляемый им батальон направляется в гавань города Бонифачо на южной оконечности Корсики и что он уверен в скорой победе. О своем чувстве и страстном влечении ко мне он упомянул лишь в последних строках своего послания, хотя я предпочла бы иную последовательность. После прибытия Наполеона в Бонифачо я не получала от него больше никаких сообщений. С Карло все обстояло противоположным образом — он бывал у нас каждый день и оставался неизменно внимательным, предусмотрительным, дружески расположенным. Когда он приходил и уходил, то обязательно целовал меня, а я в этот момент закрывала глаза и думала о Наполеоне. Да, сравнения с ним Карло явно не выдерживал.

Кроме этого невинного обмена знаками расположения, между нами ничего не было. Вместе с остальными членами семьи мы садились в гостиной, и пока я вышивала свое приданое — я возненавидела эти бесконечные каемочки на простынях, наволочках и полотенцах, — Карло рассуждал о политике, подкрепляя свои мысли выразительными жестами.

От него я узнала, что генерал Паоли достиг соглашения с Англией и возле побережья Корсики уже курсируют английские военные корабли. Теперь генерал ожидал лишь наиболее благоприятного момента, чтобы окончательно разорвать отношения с Францией, избегая при этом крупного кровопролития, и присоединиться к Англии. Я спросила:

— Почему же тогда генерал посылает свои войска воевать за Францию, если он хочет заключить договор с Англией? Почему мы готовимся к военной кампании против Сардинии?

Карло нетерпеливо махнул рукой.

— Эта кампания есть не что иное, как отвлекающий маневр. Генерал Паоли отдал секретный приказ командующему карательной экспедиции Колонне Чезари сделать так, чтобы его войска не добились никакого военного успеха.

От меня не укрылось злорадство в его голосе. Карло, несомненно, знал, что Наполеон отправился вместе с этой экспедицией, и теперь предвкушал ожидающий того провал. Я склонила голову над своим шитьем. С такой же неприязнью Наполеон рассказывал мне недавно о том, что Карло был объявлен во Франции государственным преступником, что он, возможно, был арестован и приговорен к смерти. Эти двое ненавидели друг друга, и я находилась как раз посередине этой ненависти. Я мечтала остаться с одним из них, но не хотела причинить боль другому или лишиться дружбы кого-либо из них.

Карло и в самом деле снова стал мне другом — другом надежным, честным, порядочным. А что можно было сказать о Наполеоне? Стоило мне только подумать о нем, и у меня начинало колотиться сердце, а все тело слабело от желания. Я оказалась в ситуации, из которой не было выхода. Мне не по душе была роль обманщицы, которую приходилось играть, и я все время ломала голову над тем, как выйти из сложившегося положения.

Однажды Карло пришел в обычное для себя время не один, а вместе с неким г-ном Риго, которого представил нам как товарища со времен своего студенчества в Пизе. Высокий и плотный, с розовым веснушчатым лицом и копной рыжевато-белокурых волос, из-под которой весело посматривали его светло-голубые глаза, этот бывший студент произвел на меня необычное впечатление. Разговаривал он на ломаном французском и с каким-то непонятным акцентом. Если этот г-н Риго француз, то я уж точно могла бы выдавать себя за китайского императора.

Впрочем, кем бы г-н Риго ни был, он сразу же понравился мне. Дело в том, что от этого человека исходило какое-то спокойствие, его веселое, бодрое настроение немедленно передавалось окружающим. В том, как он перевирал и коверкал французские слова, выражая свои мысли, присутствовало столько остроумия, что я невольно от души смеялась — и часто вместе с ним.

Г-н Риго побывал у нас раз, другой, а затем стал приходить каждый день; считалось, что он выступает в роли товарища жениха, однако в нашем доме его встречали даже с большей радостью и теплотой, чем Карло. Это объяснялось тем, что он умел находить общий язык со всеми. Благодаря ему бесконечный поток болтовни моей матери приобрел более приемлемую форму, а Ваннина — с помощью умело отмеренной дозы комплиментов — буквально хорошела на глазах в его присутствии. Винчентелло он сумел передать ощущение мужской силы и мужского авторитета, тогда как Антонио с его помощью стал чувствовать себя умнее и значительнее.

Со мной г-н Риго разговаривал очень мало, но я нередко ощущала на себе его взгляд, когда он шутил или беседовал с другими. При этом он внимательно следил за мной, а я — за ним. Его мальчишеское поведение и цвет лица скрывали возраст, однако, если получше приглядеться, можно было заметить небольшие складки вокруг глаз и рта — такие морщины появляются у мужчин лишь с годами, их оставляет накопленный жизненный опыт. Ему было, наверное, около сорока, и, значит, Карло говорил неправду, уверяя, что они вместе учились в университете. Когда я однажды прямо заявила Карло об этом обмане с его стороны, он долго пытался уклониться от объяснений и наконец, не выдержав моей настойчивости, сказал:

— Это строго секретная информация, Феличина. Но я доверяю тебе. Риго — не настоящее имя. Его зовут Джеймс Уилберфорт, и он был направлен сюда из Лондона для переговоров с генералом Паоли. Теперь ему надо получить представление о наших вооруженных силах, фортификационных сооружениях и гаванях; таким образом, он участвует в подготовке решений британского правительства.

Итак, мне стала известна государственная тайна. Что бы обо всем этом сказал Наполеон? Впрочем, я не собиралась ничего ему говорить, так как не хотела предавать Карло или ставить под удар Уилберфорта. Я посмотрела Карло прямо в глаза.

— Ты тоже можешь доверять мне. Никто ничего не узнает от меня. И скажи г-ну Риго, что, хотя мне известно его настоящее имя, он может быть уверен — я сохраню его incognito. Ведь твои друзья — это мои друзья.

На следующий день г-н Риго пришел к нам один, причем в неурочный час. У матери в это время был послеобеденный отдых, Ваннина отправилась на прогулку, а Антонио проверял работу своих виноторговцев. Мы с Лючией остались вдвоем. Я примеряла новое платье из голубой материи, обсуждая с Лючией, какой глубины следует делать вырез.

— Прошу простить мне мое вторжение, — послышался вдруг голос г-на Риго, остановившегося на пороге комнаты. — Но Карло прислал меня сюда с сообщением для вас.

Я тотчас же поняла, что цель его прихода состояла совсем не в этом. Теперь, когда я узнала его секрет, он пришел для того, чтобы поговорить со мной наедине.

— Ты можешь оставить нас, Лючия, — сказала я. Когда Лючия принялась было ворчать, что так не положено делать, я сердито топнула ногой, и она, обидевшись, ушла на кухню. — Итак, месье Риго, что вы хотели сказать мне? — спросила я, осторожно присаживаясь на кресло в своем платье, сметанном на живую нитку.

Он закрыл за собой дверь и продолжал стоять, не сводя с меня глаз.

— Вы и в самом деле необыкновенная девушка, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему Карло доверился вам. С вами можно разговаривать, как с мужчиной, и в вас можно влюбиться, как ни в одну другую женщину.

Я откинулась на спинку кресла. Лючия была права — эта беседа действительно выходила за рамки приличий, хотя и позволяла отвлечься от повседневности.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, месье Риго.

— Забудьте про месье Риго. Ведь мы одни. Меня зовут Джеймс. — Сейчас, когда он подошел вплотную и положил руки на подлокотники моего кресла, я оказалась его пленницей. — Я уже достаточно опытный человек и мог бы быть вашим отцом. Я даже не предполагал, что смогу встретить в этой корсиканской глуши такую девушку, как вы. Вы слишком хороши, чтобы прозябать здесь. Нет, ваше место там — в высшем свете.

А ведь именно это говорил и Наполеон, хотя и в несколько иных выражениях. Мне вдруг припомнилась моя прежняя мечта о Париже, о роскошной жизни и шелковых нарядах. Я ответила Джеймсу улыбкой.

— Мне льстит то, что вы так думаете, но здесь я родилась и здесь мне суждено жить. И еще я обручена с Карло, так что высшему свету придется обойтись без меня.

— А вот в этом я не уверен. — Уилберфорт покачал головой. — Не сердитесь, Феличина, но, по-моему, вы не любите Карло. Я не могу себе представить, что всю оставшуюся жизнь вы будете играть здесь, на Корсике, роль обычной хозяйки дома.

Я приняла холодный вид, но Уилберфорт лишь рассмеялся.

— Не надо изображать возмущенную леди. Вы сами знаете, что я прав. — Он снял руки с подлокотников моего кресла и уселся в другое кресло, напротив. — Как говорят в Англии, буду вести с вами честную игру. Я — женатый человек, однако это обстоятельство никогда не смущало меня. И сейчас оно не помешает мне признаться, что я влюблен в вас. Я всегда буду к вашим услугам в любом угодном вам качестве — как друг, любовник или свидетель на вашей свадьбе. Все зависит от вас.

Я не знала, что сказать на это.

— Но послушайте, этот разговор выходит уже за рамки…

— Приличий, — быстро закончил он. — Именно это бормотала та старая карга, что недавно была здесь. Но моя миссия на острове уже подходит к концу. Я не хотел возвращаться в Лондон, не сообщив вам о том, что я думаю и чувствую по отношению к вам.

Я поднялась.

— Все это так неожиданно. Я ценю ваше дружеское расположение, но…

Джеймс тоже встал с кресла.

— Но вы не любите меня. И даже не можете вообразить себя влюбленной в такого, как я. Но ведь и к Карло вы тоже равнодушны. Я знаю, вы любите другого человека. Я наблюдал за вами и понял это по вашим глазам и по вашим шепчущим губам. Вы переписываетесь с этим человеком. Я узнал его имя. Ведь в мои обязанности входит выяснение того, что необходимо знать. Я не выдам вашу тайну, а вы — мою. Мы можем пожать на этом друг другу руки? — Он улыбнулся.

— Честное слово?

Я протянула ему руку и посмотрела в глаза. Да, Джеймс Уилберфорт произвел на меня впечатление. Он чуть сжал мои пальцы в своей руке, покрытой веснушками.

— Может так случиться, что я понадоблюсь вам однажды. Мой дом в Лондоне находится по адресу: Кингс-Корт, пять. Его двери всегда будут открыты для вас, и я никогда не заставлю вас делать хоть что-то против вашей воли. Вам самой решать, кого вы пожелаете обрести в моем лице — друга, любовника или, — он стал серьезным, — своего защитника.

— Очень любезно с вашей стороны предложить мне покровительство, — заметила я, — но не думаю, что мне представится возможность им воспользоваться. Ведь Лондон так далеко отсюда.

— Вы еще будете совершать ошибки, Феличина. У вас чересчур решительный характер и столь же страстная натура. А страсть чаще ошибается, чем разум. И поэтому вам может понадобиться кто-то, кто поможет вам исправить ваши ошибки и чьим опытом вы сможете воспользоваться.

— Благодарю вас за ваше предложение, — сказала я, гордо вскидывая подбородок, — и хотя я не верю вам, я все равно запомню ваш адрес — на всякий случай.

— И еще не забудьте про меня, — сказал Уилберфорт и легко поцеловал меня в губы; я застыла на месте — в моей жизни еще ни один англичанин не целовал меня.

Этим вечером Лючия, мрачная, как грозовая туча, пришла ко мне в комнату и, не говоря ни слова, подала мне письмо от Наполеона. Я распечатала его и прочитала:

Моя прелесть!

Вот уже целый месяц мы торчим в Бонифачо из-за того, что здесь ничего не было подготовлено. Нет ни боеприпасов, ни провизии, ни денег, ни снаряжения. В моем батальоне два орудия, мортира и куча озлобленных недисциплинированных солдат. И все же я надеюсь на то, что мы скоро отправимся. Сначала я думаю занять остров Сан-Стефано, а затем — остров Ла-Маддалена. Я уже составил подробный план атаки и рассчитываю на полный успех. Прижимаю тебя к сердцу.

Нап.

Я была раздосадована краткостью письма. К тому же я не военный, и меня не интересуют всякие там пушки и мортиры. Мне хотелось узнать, когда он вернется и когда я смогу увидеть его. Я предпочла бы прочитать в его письме о том, что он любит меня, и узнать, каковы его планы в отношении нашего будущего. Однако его внимание целиком оказалось поглощено этой военной экспедицией, заранее обреченной генералом Паоли на полный провал. Он тратил время на эту пустую затею, и мне не подобало быть достаточно несправедливой, чтобы обвинить его в этом провале. Впрочем, уже в следующую минуту мне стало его жаль. Это будет для него ужасным разочарованием, но зато он начнет искать покоя и утешения в моих объятиях. Так что, если разобраться, сия неудачная кампания полностью отвечала моим планам. Я, разумеется, не знала, что мы с ним будем делать после его возвращения, но была уверена, что непременно должно все же найтись какое-то решение проблемы.

Лючия с шумом наводила порядок в моей комнате. Она захлопнула окна и принялась выказывать свое плохое настроение, гремя всем, что попадалось ей под руку.

— Что с тобой происходит, Лючия? — спросила я и спрятала письмо Наполеона между страницами Библии на полке.

— Хороша-а, нечего сказать, — проворчала она. — Отсылать меня из комнаты из-за того, что тебе понадобилось амурничать с этим краснолицым иностранцем. Тебе недостаточно, что у тебя уже есть жених и любовник, ты собираешься испытывать свои чары на каждом встречном мужчине.

Я постаралась успокоить ее:

— Лючия, о чем ты говоришь? Господин Риго — всего лишь безобидный друг.

— Чепуха. — Она с таким раздражением начала расчесывать мне волосы, что даже сделала больно. — Не надо заговаривать мне зубы. Между мужчиной и женщиной не может быть никакой дружбы, если этот мужчина еще не перестал быть мужчиной. А иностранец — самый что ни на есть мужчина, уж можешь мне поверить. Что бы он ни говорил тебе сейчас, он всего лишь старается одурачить тебя. Смотри, доиграешься с огнем — в два счета сгоришь, и все дела.

В зеркале мне было видно лицо Лючии — горестно сжатые губы, застывшее в глазах искреннее беспокойство за меня. Тронутая таким участием, я взяла и погладила ее руку.

— Лючия, поверь, — сказала я мягко, — я не делаю ничего дурного. А что касается господина Риго, он не представляет для меня никакой опасности.

«Небольшая война» Наполеона продолжалась всего несколько дней. Вначале его солдаты без боя взяли остров Сан-Стефано — двадцать пять швейцарских гвардейцев, состоявших на службе у короля Пьемонта, даже не подумали сопротивляться. Затем, воодушевленные первым успехом, они высадились на остров Ла-Маддалена. Однако, прежде чем они успели пойти в атаку, поступил категорический приказ к отступлению, причем это отступление было столь поспешным, что им пришлось «оставить неприятелю» обе пушки и мортиру.

Для Наполеона поражение явилось самым позорным и горьким, а для Карло — лишний повод для злорадного торжества. Он рассказывал мне об этой кампании с большим остроумием и во всех подробностях, а я слушала его со смешанным чувством. Наполеон уже должен был вскоре вернуться в Аяччо и, возможно, даже в Корте, но что будет после этого?

Мне не терпелось увидеть его — мое тело жаждало его объятий, тосковало по его любви. Карло между тем то и дело заводил разговор о нашей будущей свадьбе, желая назначить ее дату, принимался планировать подготовку к ней. А я придумывала все новые и новые отговорки — говорила, что не готово мое приданое, что я хочу сначала отпраздновать свой день рождения, говорила все, что только приходило мне в голову.

Но в конце концов я почувствовала, что не могу до бесконечности вводить Карло в заблуждение, что мне необходимо прийти к какому-то соглашению с Наполеоном и определить наконец свое положение.

Пока я безуспешно думала и размышляла над этой проблемой, Лучано Бонапарт, который находился в далекой Франции, сдвинул дело с мертвой точки. В своем выступлении в Революционном клубе якобинцев в Тулоне брат Наполеона обвинил генерала Паоли и его ближайших сподвижников, в особенности Карло, в государственной измене. Он поставил им в вину подготовку восстания против французских властей на Корсике и объявил об их исключении из числа делегатов Национального Конвента. По решению этого законодательного органа генерала и его сподвижников предписывалось немедленно доставить в Париж для судебного разбирательства в связи с выдвинутым против них обвинением. Когда я узнала, что Наполеон вернулся в Аяччо — и была вне себя от досады на то, что он так далеко от меня, — генерал Паоли решил действовать. На его стороне была основная масса населения Корсики, а революционную партию якобинцев, к которой принадлежали Бонапарты, поддерживала лишь кучка взбудораженных и крикливых местных жителей. Генерал открыто обрушился на этих революционеров и на все семейство Бонапарт.

— Сыновья Карло Бонапарта, — заявил он, — являются предателями интересов Корсики. И особенно этот мерзавец Наполеон. Если только он попадется кому-то, его следует немедленно расстрелять.

Я была настолько расстроена и обеспокоена подобным развитием событий, что перестала замечать, светило ли на улице солнце или шел дождь. Я не видела, что я ем или пью; ночью я не могла заснуть, а днем мечтала хотя бы ненадолго забыться сном.

Как раз тогда к нам зашел, чтобы попрощаться перед отъездом домой, Джеймс Уилберфорт, известный у нас дома как месье Риго.

— Я уезжаю, Феличина, — сказал он, когда мы на какое-то мгновение остались наедине. — Не забудьте наш разговор и мой адрес. Я буду ждать.

«Можешь ждать, сколько тебе будет угодно», — подумала я, хотя и сумела изобразить на лице улыбку. Но после того как Джеймс уехал, мне стало не хватать его. При моих напряженных взаимоотношениях с Карло он играл роль бодрого, уравновешенного посредника между нами. Теперь я осталась с Карло один на один и не могла уже больше рассчитывать на мудрую дипломатию Джеймса, ставшую для меня в последнее время чем-то само собой разумеющимся. А Карло, как и генерал Паоли, твердо был намерен уничтожить Бонапартов, особенно Наполеона. Может быть, это объяснялось его ревностью? Или он подозревал о том, о чем ему не следовало — вернее, нельзя было — знать? Или это была обычная борьба за политическую власть, схватка за собственное выживание?

Третьего мая, поздним вечером, в окно моей спальни ударился камешек. Я еще не спала, но не обратила на этот звук внимания — мне показалось, что это чья-то глупая шутка. Но когда то же самое повторилось несколько раз, я не выдержала и настежь распахнула окно. Внизу, в тени дома, стоял Наполеон. Мое сердце на секунду замерло, а затем меня захлестнула горячая волна радости.

— Боже мой, — прошептала я, как можно сильнее высовываясь из окна. — Ты здесь! Здесь!

Наполеон прервал мои радостные восклицания:

— Я убежал от них, Феличина! — Его голос срывался от волнения. — Меня преследуют люди Паоли. Я должен где-то укрыться… — Он замолчал, на его лице застыло выражение безысходности и отчаяния.

— Поднимайся ко мне, — сказала я быстро. — К сараю за домом прислонена лестница. Тебя никто не увидит. Здесь, у меня, ты будешь в безопасности.

Наполеон исчез в темноте. Я бросилась к двери и задвинула щеколду. Теперь я была абсолютно спокойна. Задув лампу, я снова подошла к окну и стала прислушиваться. Было так тихо, что казалось, я слышу в ночи шепот травы и деревьев. Затем послышались мягкие шаги. Высунувшись из окна, я придержала лестницу и почувствовала, что Наполеон поднимается по ее ступенькам. Лица не было видно, лишь доносилось тяжелое дыхание и смутно выступали очертания тела. И вот я уже обнимаю его, узнавая в темноте его губы, руки, кожу. Наш поцелуй продолжался, казалось, целую вечность. Когда наши объятия разжались, Наполеон хотел было что-то сказать.

— Молчи, — сказала я. — Иди сюда.

Я потянула его к постели. Неловкими движениями, ощущая дрожь в руках, мы стали раздевать друг друга в промежутках между поцелуями. Наконец-то наше желание сбылось: у нас была постель и целая ночь впереди. Мы любили молча и страстно. Исступленная любовь сменилась нежной любовью — мы были сначала страстными, а затем сентиментальными. Мы черпали эту любовь и не могли вычерпать ее до дна, объединенные одним общим стремлением преодолеть любые опасности, разлуку, ненависть и даже саму смерть. С тех пор в моей жизни было немало ночей, проведенных с мужчиной — ночей амурных, одурманенных, распутных, — но эта волшебная ночь не повторилась больше никогда.

За окнами уже начало светать, а мы все еще не смыкали глаз. Мы лежали рядом, утомленные и переполненные ощущением удовлетворения. При этом сумрачном свете я смогла рассмотреть лицо Наполеона — туго натянутая на скулах кожа, биение пульса на виске, сжатые в узкую полоску бледные губы.

— Скоро будет светло, Феличина, — сказал он негромко, — мне пора уходить. Оставаться в Корте для меня небезопасно. Вероятно, я смогу пробраться в Бастию, где собираются сторонники Конвента. Вероятно…

Я села в постели.

— Я еду с тобой, — твердо заявила я, отбрасывая в сторону одеяло, — больше я не отпущу тебя одного. Теперь мы всегда будем вместе — и в хорошие, и в плохие времена.

— Да, но… — попытался он возражать.

— Никаких «но». — Я стала торопливо одеваться. — Я знаю, что теряю привычную безопасность, обеспеченность, репутацию. Но все это уже ничего для меня не значит. Я хочу быть рядом с тобой, и мне ничего больше не нужно.

Я стала собирать самые необходимые вещи.

— Одевайся, нам пора отправляться, — поторопила я его.

Пока Наполеон одевался, я завязала в платок чистую блузку, нижнее белье, запасную пару обуви и подаренные мне когда-то по случаю крещения золотой дукат и серебряную чашу. В этот момент у меня мелькнула мысль о моем наследстве — аккуратной кучке золотых монет, хранящейся в железном ящике письменного стола отца. Уж если бежать из родного дома, то лучше с деньгами в кармане. Впрочем, я была уверена, что ухожу из дома не навсегда. Когда я вернусь сюда в качестве мадам Бонапарт, я получу все, что мне причитается.

Сейчас Наполеону необходимо было исчезнуть из поля зрения генерала Паоли. Если в управлении Корсикой будет участвовать Англия, я смогу попросить помощи у Джеймса Уилберфорта, с тем чтобы Наполеону предоставили возможность спокойно жить в своей родной стране.

— Ничего, со временем все уладится, — сказала я с уверенностью. — А теперь спускайся первым и подержи лестницу.

Наполеон посмотрел на меня сияющими глазами.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Мы станем мужем и женой, как только найдем священника, согласного обвенчать нас. Я никогда не забуду твою веру в меня.

Я кивнула, чувствуя себя счастливой.

— Пошли! — Я подтолкнула его к окну. — Мы должны уйти, прежде чем в доме начнут просыпаться.

Затем я подобрала юбку, зажала в зубах узел с вещами и стала спускаться вслед за Наполеоном. Пока он тащил лестницу обратно к сараю, я стояла и смотрела на небо, которое начало уже окрашиваться золотом на востоке. Я не сомневалась, что отец понял бы меня. Для Карло мой поступок навсегда останется загадкой; к тому же я оскорбила этим его гордость, его жизненные принципы и идеалы. Мне было его жаль, но я уже не могла — да и не хотела — ничего менять. Я попросту выкинула из головы все мысли о Карло. Свежий и влажный воздух был напоен весенним ароматом и предчувствием чего-то хорошего. С радостным настроением я направилась к Наполеону, который ждал меня за углом дома.

Мы разбудили Арриги, друга Наполеона, и он дал нам лошадей — крепких, выносливых животных, а также немного хлеба и воды на дорогу. К тому времени, когда взошло солнце, мы были уже под надежной защитой леса.

Целый день прятались в каменном гроте, а ближе к вечеру двинулись в путь и до наступления ночи достигли одной небольшой деревни возле города Пиджоло.

— Мы обвенчаемся, как только найдем священника, — сказал Наполеон.

Он остался охранять лошадей, а я отправилась на поиски дома священника. И вот я уже стою перед его скромным, покосившимся жилищем, которое прилепилось к столь же ветхой церквушке. Я постучала в дверь, и мне открыл полный, добродушного вида священник. Я спросила, не сможет ли он приютить двоих усталых путников.

— Мой дом открыт для всех добрых христиан. — Святой отец радушно развел своими пухлыми, с ямочками руками.

Я сходила за Наполеоном. Мы привязали возле колодца лошадей и вошли в эту гостеприимную обитель. Комната была небольшой и темной; в ней пахло испорченной пищей и старой одеждой. Священник, который сообщил, что его зовут Иеронимус Коста, со столь же доброжелательной любезностью приветствовал Наполеона и пригласил нас присесть за расшатанный стол.

Я сразу же перешла к делу и рассказала святому отцу трогательную историю о двух враждующих семействах, которые не позволяют своим детям — я указала на себя и Наполеона — любить друг друга и отказывают им в благословении на брак. Вот почему, подытожила я, нам пришлось бежать, чтобы совершить где-нибудь обряд венчания.

Коста утер слезы умиления на своих круглых щеках. Он с такой готовностью поверил моим словам, словно мы обсуждали все это с ним раньше. Святой отец объявил, что он готов обвенчать нас, а в качестве свидетелей могут выступить Филомена — его экономка — и церковный сторож; никаких особых приготовлений для этого не потребуется. А после обряда венчания мы с Наполеоном, уже в качестве мужа и жены, сможем выступить против вражды между нашими семействами.

В радостном возбуждении я сжала руку Наполеона, и он ответил мне твердым, ласковым пожатием. Впервые после нашей последней встречи с его лица исчезло напряжение, а на губах появилась знакомая нежная улыбка.

Затем священник Коста развил необыкновенно бурную активность. Он позвал Филомену и поручил ей привести церковного сторожа, а также зажечь на алтаре свечи. После этого он достал из шкафа свое церковное облачение, взял Библию, чистую бумагу, чернильницу и гусиное перо.

Я, конечно, представляла свое бракосочетание по-другому. Как любая другая девушка, я мечтала о красивом платье и венке невесты, о праздничном приеме с гостями, цветами и веселой музыкой. Сейчас я была бы рада возможности хотя бы немного освежиться, надеть чистую блузку и привести в порядок волосы. Но такой возможности мне, увы, не представилось. Никакого другого помещения там не было, а переодеваться в присутствии священника я не могла. Я ограничилась тем, что поправила пальцами брови и на ощупь пригладила выбившиеся пряди волос.

Главное — то, что я нравилась сейчас Наполеону и что мы станем супружеской парой.

Священник Коста грузно опустился за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Окунув гусиное перо в чернильницу, он спросил:

— Как зовут жениха?

Наполеон ответил. Перо медленно и неуклюже заскрипело по бумаге, заставив меня изнывать от нетерпения. Составление документа проходило с черепашьей скоростью — имена родителей, дата рождения, место рождения… Святой отец усердно выводил одну корявую букву за другой.

Затем наступила моя очередь подвергнуться этой процедуре. Почему он так медленно пишет — из-за своей неловкости? Наполеон спокойно стоял у окна и смотрел на горящую лампу. О чем он в это время думал? Может быть, о нас или обо мне одной? Или он размышлял о неопределенности нашего будущего? А может, он планировал маршрут бегства с Корсики? Я непременно спросила бы его об этом, если бы не присутствие священника.

Святой отец закончил наконец писать и принялся дуть на непросохшие записи. Снаружи послышались чьи-то шаги. Это, вероятно, Филомена хочет сообщить, что в церкви уже все готово к венчанию. Наполеон тоже насторожился; его лицо побледнело, а глаза казались сейчас почти бесцветными.

Священник Коста спокойно продолжал дуть на чернила, когда вдруг раздался громкий и угрожающий стук в дверь.

— Именем закона, откройте! — послышался чей-то грубый голос.

Священник поднялся из-за стола и, переваливаясь, направился к двери. Едва он прошел мимо Наполеона, как тот, мгновенно повернувшись, распахнул окно, прыгнул в него и исчез в темноте.

Я продолжала стоять, не в силах сдвинуться с места. Мне было слышно, как святой отец разговаривает на крыльце с пришедшими, которые оказались жандармами. Створки окна, распахнутые Наполеоном, все еще продолжали раскачиваться. На столе лежала бумага с нашими именами. Страх за Наполеона придал мне силы и решительности. Я быстро захлопнула окно, схватила со стола бумагу, скомкала ее и сунула под блузку. После этого я поплотнее закуталась в шаль.

Обыскав комнату священника, жандармы спросили, кто я, но священник Коста опередил меня с ответом. Он сказал, что я крестница отца Нарди, принесла ему вести и привет от его почтенного друга и завтра утром отправлюсь домой.

— Так это ваша лошадь привязана там, у колодца? — спросил один из жандармов.

Я кивнула. Он сказал «ваша лошадь»! Значит, Наполеону все же удалось скрыться от них на второй лошади.

Жандармы наконец ушли, а мне пришлось присесть — я была так измучена и обессилена от пережитого потрясения и разочарования. Закрыв лицо руками, я горько и безутешно разрыдалась. Когда у меня не осталось больше слез, святой отец произнес:

— Я помог вам, потому что мне стало вас жаль. Ведь вы — заблудшее дитя, вы сбились с пути. Завтра вернетесь в дом своей матери. Здесь вам нельзя оставаться — я больше не буду лгать ради вас. — Он отмахнулся от моих сбивчивых слов благодарности. — Можете спать здесь, на этой деревянной скамье.

Святой отец взял лампу и направился к выходу.

— Я буду молиться за вас, — добавил он, прикрывая за собой дверь.

В наступившей темноте еще острее стало ощущение безнадежности моего положения. Где-то сейчас Наполеон? Вернется ли он ко мне? А что, если нет? Где мне его искать? По дороге в Бастию? А если мы разминемся с ним в пути? Где он тогда будет искать меня? Если Наполеон не вернется сюда этой ночью, у меня не останется выбора, я должна буду ехать домой в Корте. Я чувствовала себя глубоко несчастной, и не хотелось даже думать о том, что ждет меня там. Я только до боли сжала пальцами плечи. Под блузкой зашуршал скомканный листок бумаги. Я достала его — это было наше брачное свидетельство. Осуществление заветного желания казалось совсем близким, а теперь я была далека от него, как никогда. И я порвала листок на мелкие клочки. После долгой бессонной ночи я отправилась в путь на рассвете. Начинавшийся новый день придавал мне мужества. Лошадь нехотя трусила по дороге, которой мы приехали сюда, а я придумывала все новые и новые оправдания для Наполеона. Он не мог поступить по-другому. Ведь ему пришлось спасаться, поэтому он был вынужден бросить меня — временно — в этом неопределенном положении. И я должна еще быть счастлива, что он остался жив. Теперь нам надо лишь найти друг друга, а если этого не произойдет… Но нет, я не хотела сейчас так далеко заглядывать вперед.

До наступления ночи я приехала в Корте и вернула лошадь хозяину. Голодная и усталая, медленно, с тяжелым сердцем приближалась к родному дому, в котором с виду царили тишина и покой. Мне так хотелось сейчас съесть тарелку горячего супа, а затем лечь и заснуть, но я знала, как только переступлю его порог, начнется невообразимый скандал.

Кухонные окна были открыты. У меня слюни потекли от запаха жарившегося там мяса и шипящего жира. У плиты спиной ко мне стояла Лючия. Когда я позвала ее, она быстро обернулась и, увидев меня, выронила железную кочергу.

— Матерь Божия! — Она сдавленно вскрикнула, приложив ладони ко рту. — Заходи сюда скорее. Никто не знает, что ты сбежала. Я сказала синьоре, что ты отправилась на денек в мой дом у крепости из-за своего месячного недомогания, что у тебя головная боль и головокружение и поэтому ты захотела побыть на свежем воздухе, чтобы прийти в себя. Она поверила мне.

Я смотрела на Лючию, словно потеряв дар речи. Она потянула меня за рукав.

— Скорее же. Беги в свою комнату и переоденься, а то ты похожа на цыганку. А затем иди к остальным в гостиную, как будто ничего не произошло. Это так и есть, ведь они ничего не знают.

В горле у меня пересохло, я с трудом сглотнула.

— Но откуда ты знала, что я вернусь? — с трудом произнесла я.

— Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Каждую ночь вижу во сне, как ты плачешь. А уж мои сны никогда меня не обманывают.

И в самом деле все было так, словно ничего не произошло. Матушка поинтересовалась, не лучше ли мне, и заметила, что я выгляжу осунувшейся и не вполне здоровой. Сестрица Ваннина отпустила в мой адрес несколько едких замечаний, а братец Антонио тактично воздержался от всяких комментариев. Семейный ужин прошел точно так же, как это бывало каждый вечер, и так же, как каждый вечер, Лючия проводила меня в мою комнату, чтобы помочь улечься в постель. Впрочем, спать мне не хотелось, я была в напряжении, и мне надо было выговориться. Я хотела снять с души этот камень, но Лючия не стала меня слушать.

— Не надо ничего говорить. Спи, — сказала она. — Я сама могу представить, как все это было, достаточно посмотреть на тебя. Спи и постарайся обо всем забыть. Это самое лучшее. — Она поправила мое одеяло.

— Я не могу спать, — пробормотала я. — Я так беспокоюсь… — Я хотела было добавить: «…за Наполеона», — но к этому моменту уже крепко спала.

На следующий день пришел Карло, как всегда, внимательный и не омраченный ни малейшей тенью сомнений. Воспользовавшись преимуществами той роли, которую придумала для меня Лючия, я сидела, развалившись в кресле, а в это время в моей голове теснились самые разнообразные мысли. Где сейчас Наполеон? Если его схватили, Карло должен быть в курсе дела. Как заставить его заговорить о Наполеоне, не выдавая своего глубокого интереса к данной теме?

Карло жил ради политики, и это его любимый конек. Поэтому мне не стоило особых усилий добиться своего.

— Поставленная генералом Паоли задача успешно решается, — сказал он с довольным видом, поигрывая своими изящными пальцами. — Сторонники якобинцев отступили в Бастию. На остальной части острова они уже не пользуются влиянием, и лишь несколько революционеров еще находятся на свободе. Среди этих беглецов и Наполеон Бонапарт.

Я опустила пониже голову, чувствуя, как краска заливает мое лицо. Но Карло не заметил этого и продолжал:

— Вчера его почти уже задержали. Он скрывался в доме священника в обществе какой-то женщины. Какая все-таки это карикатура — призывающий к ликвидации Церкви революционер ищет убежища не где-нибудь, а в церкви. Он позорно бежал через окно, и у нас есть сведения, что он уже находится в Бастии.

Я замерла — Наполеон жив и благополучно добрался до Бастии.

Возможно, я все же недооценивала Наполеона. Ведь ему удалось не только это — он сумел уговорить собравшихся в Бастии сторонников-якобинцев предпринять новую попытку захвата города и крепости Аяччо, которые на этот раз находились в руках генерала Паоли. С переданными французами — под его командованием насчитывалось несколько сотен солдат — он отправился туда на шести небольших суденышках, не подозревая, что генералу Паоли давно уже донесли о его намерении и что генерал успел направить в Аяччо полторы тысячи своих вооруженных людей.

Вскоре мы праздновали мой день рождения, и Карло подарил мне кольцо, золотое ожерелье своей матери и флакончик духов. Я была восхищена подарками — надела на палец кольцо, примерила ожерелье и слегка надушилась. На некоторое время я даже забыла о своей тревоге за Наполеона.

Однако уже на следующий день моему беззаботному настроению пришел конец. Утром в превосходном расположении духа передо мной появился Карло.

— Феличина, ровно через месяц состоится наше венчание, — объявил он. — Англичане уже послали войска для занятия острова. Можно считать, что поставленная нами цель достигнута.

Я непроизвольно сняла с пальца кольцо и стала вертеть его в руках.

— Но ведь ты ничего не говорил мне об этом вчера. Что же произошло за это время? — спросила я растерянно.

Карло рассмеялся.

— Вчера — это не сегодня. Генерал Паоли объявил общий сбор, на который прибыли более тысячи представителей со всего острова. Сегодня они единодушно высказались за независимость Корсики, что означает одобрение проводимой генералом политики. Последняя попытка французского отряда под командованием этого Бонапарта… — Карло уже даже не называл его по имени. — …захватить Аяччо закончилась полным провалом.

Я почувствовала дрожь в ногах и ухватилась за стул. Карло же невозмутимо продолжал:

— Все было кончено в считанные часы — французские наемники понесли значительные потери, и им не оставалось ничего иного, как искать спасения на своих судах и бежать на них обратно в Бастию.

Я не могла вымолвить ни слова, а Карло посчитал мое молчание признаком заинтересованного внимания.

— Французы должны наконец понять, что они просчитались на наш счет и проиграли. — Карло мерил комнату своими пружинистыми шагами, словно какой-нибудь генерал-победитель, и я готова была задушить его в этот момент. — Генерал Паоли сделал еще кое-что: он принял решение об изгнании Бонапартов из нашего общества, их высылают с острова. Вот его распоряжение: «Настоящим, в соответствии с волей общественности, члены семьи Бонапарт подвергаются отныне позору и подлежат высылке с Корсики». — Карло торжествующе потер руки. — Бонапартам запрещено теперь находиться здесь, они изгоняются отсюда, лишаются родины.

— Как, они все? — спросила я оцепенело.

— Все до единого, — утвердительно кивнул Карло. — Если они немедленно не покинут остров, то будут арестованы.

Тут он, похоже, заметил выражение отчаяния на моем лице и сменил тон.

— Я знаю, Феличина, — сказал он более мягко, — что это известие явилось для тебя ударом. Ведь ты была привязана к тете Летиции и детям. Но они не стоили этого.

Он говорил о членах семьи Бонапарт в прошедшем времени, словно уже сбросил их со счетов. Я вскочила на ноги, и мой стул с шумом опрокинулся.

— Где они сейчас?! — воскликнула я.

— Ты чересчур мягкосердечна, — укоризненно сказал Карло. — Не надо больше думать об этом недостойном семействе. Займись лучше подготовкой к нашей свадьбе. — Он посмотрел на меня и снова чуть смягчился: — Ну, хорошо, я узнаю, что с ними произошло, если ты пообещаешь мне, что не будешь больше расстраиваться из-за этого.

Не помня себя, я бросилась мимо него в свою комнату и упала на кровать, ожидая, что слезы принесут мне облегчение. Но слез не было — моя душа, казалось, высохла и умерла. Если бы в тот раз я поехала не домой в Корте, а к Бонапартам в Аяччо, я была бы сейчас с ними и могла бы разделить их судьбу. Ничего не может быть хуже мучений от сознания неизвестности.

Теперь у меня было лишь одно утешение: Наполеон не погиб. В противном случае его семья ни за что не подверглась бы такому суровому наказанию. Он был жив, но где он? Смогу ли я когда-нибудь найти его? Как ни странно это звучит, но единственной путеводной нитью в этих поисках оставался для меня Карло. Вот почему я умылась, привела в порядок платье, волосы и отправилась к своему жениху обратно в гостиную.

Не помню уже, что я там говорила, но мое поведение, безусловно, успокоило Карло, и он уехал от нас в хорошем расположении духа, без малейшей тени сомнений.

Мне удавалось скрывать мои подлинные чувства. Я примеряла свадебное платье, следила за тем, как раскладывается по сундукам и корзинам мое приданое, и делала все, что от меня требовалось. Но при этом я была похожа на лунатика — мои открытые глаза ничего не видели, уши ничего не слышали, а голова и тело словно окаменели. Я не чувствовала ни беспокойства, ни возбуждения — мне казалось, я уже умерла. И все же, пребывая в этом состоянии оцепенения, я ждала какого-то сигнала или сообщения, способного вернуть меня к жизни.

Лючия молча наблюдала за мной. Она как будто обладала какой-то тайной способностью определять мое внутреннее состояние; ей, казалось, было известно все, что со мной произошло или должно произойти. И именно Лючия вывела меня из этого оцепенелого состояния. Однажды она пришла ко мне в комнату, взяла за руку и повела в сад.

— Подставляй свой фартук и собирай в него травы, которые я буду срезать, — предложила она. — Мне надо с тобой поговорить, а так мы не будем привлекать к себе внимания.

И вот я уже послушно следую за Лючией, а она бросает в мой фартук чабрец, купырь, мяту и, не отрываясь от дела и не поднимая головы, говорит мне:

— Бонапартам удалось благополучно уехать во Францию. Здесь остались только двое младших — Мария-Антуанетта и Джироламо. Они сейчас у своей бабушки, Минаны Феш. Когда Бонапарты найдут, где остановиться, какой-нибудь надежный человек переправит детей во Францию.

Мои пальцы изо всей силы сжали фартук с лечебными травами, и я вдруг почувствовала их аромат и одновременно ощутила тепло солнечного света, увидела раскинувшееся надо мной голубое небо, услышала гудение пчел в поле и пение птиц. Ощущение полноты жизни проснулось во мне. Вот что я сделаю: я поеду во Францию с этими детьми. Таким образом, я смогу найти Наполеона и остаться рядом с ним. Никто и ничто не сможет отныне разлучить нас.

Лючия выразила вслух мои мысли:

— Я знаю, что ты хочешь поехать к нему и что в твоей крови кипит страсть. Что бы я ни говорила сейчас против него, все будет впустую. Хоть ты и собираешься действовать очертя голову, тебя уже не удержать. И все же послушайся моего совета: не уходи из дома тайно, как вор в ночи. Расскажи Карло все как есть — таким образом, ты выполнишь свой долг перед ним.

Я выпустила из рук свой фартук, шагнула вперед, наступая на упавшие лечебные травы, и обняла Лючию.

— Спасибо, — прошептала я сдавленно. — Спасибо тебе за все. — Я крепко поцеловала Лючию, коснувшись щекой ее сухой, обветренной кожи и колючих волосков над верхней губой. Это было наше прощание. Я могла уехать на следующий день или через неделю и наверняка еще не раз должна была встретиться с Лючией на кухне или в доме, но сейчас — в этот самый момент — я прощалась с ней, причиняя боль нам обеим.

На этот раз моя подготовка к побегу была более тщательной и продуманной. Ведь теперь я знала, что покидаю свой родной дом навсегда. Я собрала как можно больше одежды и белья в один узел — сколько могла унести — и засунула его под кровать. Затем, дождавшись подходящего момента, пробралась в кабинет отца, открыла ящик его письменного стола и набила золотыми монетами кожаный кошелек. Для долгого путешествия во Францию и для жизни там на первое время мне нужны будут деньги.

И это вовсе не было воровством, просто я взяла принадлежавшие мне деньги. У меня, конечно, не было права забирать также кинжал. Но этот кинжал, который отец всегда носил с собой, стал как бы частью его самого. Вот почему мне хотелось сохранить у себя эту вещь.

После этого осталось сделать еще кое-что — я должна была объясниться с Карло. Я сказала ему, что хочу с ним поговорить.

— Неужели это такой важный разговор, что его нельзя отложить? — спросил Карло, поддразнивая меня. — Ведь через какие-то две недели мы станем мужем и женой, и тогда ты сможешь разговаривать со мной хоть каждую ночь.

Он потянулся к моей руке, но я отдернула ее.

— То, что мне надо сказать тебе, не терпит отлагательств.

— Хорошо, я в твоем распоряжении, — подчеркнуто вежливо произнес он.

И вот мы снова сидим лицом друг к другу за письменным столом отца, и мои пальцы — в который уже раз — ощупывают его изрезанную кромку. Карло аккуратно сложил вместе ладони и стал ждать — его излюбленный прием состоял в том, чтобы заставить противоположную сторону потерять терпение и начать говорить. Наконец молчание было нарушено.

— Я не выйду за тебя замуж, — торопливо проговорила я и затем, проглотив комок в горле, добавила: — Потому что я не люблю тебя.

Карло вздохнул и положил руки на стол.

— Это что, девичьи фантазии, да? — спросил он. — Да что ты вообще знаешь о любви!

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Знаю — я люблю другого человека.

Брови Карло дрогнули, словно от внезапной боли, но он ничего не сказал. Он ждал продолжения моего признания, и я выпалила:

— Его зовут Наполеон Бонапарт.

Крепко сжатые кулаки стали единственным уязвимым местом, в чем проявилось его душевное волнение. Голос Карло оставался таким же спокойным и уравновешенным:

— Я не желаю слышать этого имени.

Его спокойствие разозлило меня. Если бы Карло начал кричать или бушевать, я могла бы перекричать его, и мой крик помог бы мне забыть о причиненном ему зле, дал бы выход накопившемуся во мне напряжению. Сейчас же я не хотела позволять ему использовать его ораторские способности для оскорбления того, кто был безгранично дорог мне.

— Хочешь не хочешь, но тебе придется слышать это имя, слышать его снова и снова, — сказала я резко. — И придется примириться с тем, что Наполеон любит меня, а я люблю его.

— Чепуха. Наполеон не любит никого, кроме себя самого. — На какое-то мгновение Карло утратил свою сдержанность, краска бросилась ему в лицо. — У него нет совести. Он вскружил тебе голову своими фантастическими проектами, потому что в твоем восхищении он нашел для себя источник самоутверждения. Для того чтобы возвыситься, он готов пойти по трупам. Такая девушка, как ты, не может любить подобного маньяка.

— Нет, я люблю его… — И у меня вдруг вырвалось: — Я уже доказала это себе и ему… В течение нескольких месяцев я была его любовницей.

Лицо Карло перекосилось. Впадины на его висках еще отчетливее обозначились, проступили черными тенями. Он медленно поднялся на ноги. Его голос прозвучал негромко и отчетливо:

— Завтра я сообщу семье свое решение. А сейчас отправляйся в свою комнату и оставайся там. Избавь меня от унижения запирать твою дверь на замок.

Выходя из комнаты, я обернулась. Карло неподвижно стоял и смотрел мне вслед. Я подумала, что сейчас мы видим друг друга в последний раз. Затем я взялась за ручку двери — и его лицо в моих глазах утратило свою прежнюю отчетливость…

Вскоре после полуночи с узлом в руке я выбралась из дома через кухню. Земля под ногами была влажной от росы. В небе висела тусклая луна, которую окружали редкие и далекие звезды. Я вошла в конюшню, торопливо запрягла ослика в двуколку. Затем бросила свой узел под сиденье, взяла под уздцы ослика и вывела его на улицу. Стараясь не создавать лишнего шума, я двинулась вниз по улице, а на повороте остановилась и посмотрела назад — туда, где стоял прочный дом родителей, построенный, казалось, на века. Его тщательно покрашенные ставни были закрыты, а на клумбах под окнами цвели первые весенние цветы. И снова почувствовала комок в горле. Когда начнется новый день, меня здесь уже не будет. Я влезла в двуколку и решительно взялась за вожжи.

Глава шестая

Стоит мне подумать о Марселе, и я снова ощущаю сладковатый запах гниения и крови, который встретил меня, как только я сошла в этом порту на берег Франции. В течение нескольких месяцев, пока я жила в семье Бонапартов, этот запах упорно преследовал меня.

В моей памяти довольно смутно запечатлелся отрезок времени с момента моего бегства из родного дома до прибытия в убогое подвальное помещение, где поселилась тетя Летиция со всем своим семейством. События этого периода в несколько недель были настолько разнообразны и настолько быстротечны, что мне так и не удалось по-настоящему их осмыслить. Отчетливо вспоминаются отдельные детали, в то время как общая последовательность событий остается довольно сбивчивой.

Я помню, как я нашла брата и сестру Наполеона в доме их полуслепой бабушки, очень плохо понимавшей, что происходит вокруг. Затем нам пришлось скрываться по разным потайным местам под присмотром одного угрюмого, вооруженного до зубов парня, не назвавшего своего имени и не разговаривавшего с нами, который преследовал меня в моих ночных кошмарах. Мария-Антуанетта и Джироламо постоянно были голодными и хныкали от усталости. Пастухи вели нас тайными тропами контрабандистов; иногда мы жарили на костре рыбу или кролика, но были и долгие холодные ночи, когда нельзя было разводить огонь из-за опасности быть обнаруженными. В Бастии днем мы тоже прятались, а в темноте я отправлялась в гавань, чтобы договориться о доставке нас во Францию. Наконец мы оказались на одной грязной посудине с заплеванной табачной жвачкой палубой, и постоянный страх перед английским военным флотом стал для нас хуже запаха мочи и вони от протухшей соленой рыбы. И вот мы прибыли в Марсель — серый город, который ошалел от террора и сейчас избавлялся от остатков гуманизма. Толпы людей на грязных узких улочках беднейшей части города, куда нас направили, производили ужасное впечатление. У Бонапартов нас ожидала шумная сцена воссоединения семьи — все бурно выражали свой восторг, видя самых младших целыми и невредимыми. Меня они приветствовали значительно позже и с явно противоречивыми чувствами. Я была безмерно огорчена тем, что Наполеона нет в Марселе, поскольку он с войсками Конвента ведет осаду Тулона, где вспыхнуло роялистское восстание, а также воюет с англичанами, которые поспешили на помощь осажденному городу.

Тетя Летиция стала задавать мне массу разных вопросов, и мне пришлось объяснить, почему я последовала за ее семьей в изгнание. Я рассказала ей всю правду. Ее удовлетворение тем, что я предпочла ее безденежного сына богатому Карло Поццо ди Борго, заметно умерилось из-за необходимости кормить лишнего человека. Впрочем, когда я сообщила, что у меня есть немного денег, она стала более дружелюбной и даже похвалила меня за то, что я помогла доставить к ней детей. Во время одной из своих чрезвычайно редких эмоциональных вспышек она обняла меня, давая всем понять, что я отныне являюсь частью их семьи.

Паолина тотчас же с радостным визгом повисла у меня на шее. За тот год, что мы не виделись, она сильно изменилась — ее бедра округлились, а грудь стала больше, чем у меня. Теперь она завивала волосы мелкими колечками, подкрашивала красным цветом губы и подводила брови черной краской.

Лицо Марианны-Элизы тоже было сильно накрашено, в ушах красовались дешевые сережки. Красная лента, которой она перехватывала волосы, лишь подчеркивала желтоватый цвет ее кожи.

Джозеф нисколько не изменился. Со своей напыщенной словоохотливостью он приветствовал меня в качестве хозяина дома, что лишний раз заставило почувствовать отсутствие Наполеона.

Луиджи, казалось, остался совершенно равнодушным к моему приезду. Он так же неловко, как всегда, тряхнул мою руку и не сказал ни слова. За это время он подрос и располнел; помятая рубашка, которую он носил без шейного платка, туго обтягивала его выступающий живот.

Я осмотрелась вокруг. В сравнении с этим убогим подвалом дом Бонапартов в Аяччо выглядел королевским дворцом. Гостиная едва освещалась единственной свечкой; в одном темном углу печь и тазик для умывания, в другом — раскладная кровать и ящик с дровами. Грубо сколоченный стол с коптящей на нем свечой и несколько стульев завершали обстановку этой комнаты.

Воздух здесь был нагретым и влажным, пахло плесенью, щелоком, грязным бельем. Эта, а также еще три небольшие комнатки, в которых спали тетя Летиция, две ее дочери, Джозеф, Луиджи и Лучано, — вот и все владения семьи. Тетя Летиция стирала белье для тех, кто сумел извлечь для себя выгоду из революции и теперь мог оплачивать подобные услуги. Паолина и Марианна-Элиза собирали грязное и разносили выстиранное белье, у Джозефа была какая-то мелкая работа в местной коммуне, Луиджи ничего не делал, а Лучано подвизался в Революционном клубе якобинцев — эта работа приносила ему много аплодисментов, но очень мало денег.

Вечером я впервые увидела Лучано — худого и жилистого мужчину с некрасивым ртом и такими же, как у Наполеона, светлыми блестящими глазами. Нам почти нечего было сказать друг другу, тем более что даже в своей семье он выглядел необычайно замкнутым. Он жил тут, но в то же время как бы существовал отдельно от всех. Человек с эксцентричным характером, он ценил лишь собственные мнения и суждения, ни в грош не ставя других.

Тетя Летиция уложила меня спать на раскладную кровать в гостиной. Бонапарты разошлись по своим комнатам, а я лежала на жестком соломенном матраце, и у меня щипало в носу от сильного запаха щелока. Когда из маленькой комнаты донеслось оживленное хихиканье Паолины, меня охватило отчаяние, а к глазам подступили слезы. Я представляла себе дом родителей, свою комнату и мягкую постель, пока не поняла всю бессмысленность этого занятия. Что сделано, то сделано. Я отвернулась к стене и нащупала под ночной рубашкой свой кошелек; его тяжесть несколько успокоила меня. Мне необходимо составить какой-то план, я должна подумать о своем будущем.

Прошло несколько дней, прежде чем я привыкла к тому, что меня окружало. Вид Марселя действовал на меня угнетающе. Дома бежавших или казненных дворян стояли пустые, разграбленные или варварски изуродованные. В некоторых из них поселился разный сброд, топивший печи дорогой мебелью и настенными панелями, готовивший пищу и стиравший на узорчатых паркетных полах, крушивший изящную фарфоровую посуду — и, таким образом, уничтожавший все, что еще оставалось от прежней культуры.

Посреди городской площади на выкрашенном в красный цвет помосте была установлена гильотина. Здесь были казнены сотни и сотни невинных жертв, несчастных людей, на которых пала тень подозрения. И эта гильотина продолжала действовать, хотя и не так часто. Обреченных на смерть мужчин и женщин по-прежнему привозили сюда в большой повозке, и каждое появление этой повозки на площади воспринималось горожанами как праздник.

Одним ясным летним днем мне тоже довелось присутствовать на подобном «празднестве». В то утро я впервые после приезда чувствовала себя легко и радостно. Дело в том, что я получила от Наполеона письмо, в котором он выражал радость по поводу моего появления в Марселе, строил планы на будущее и заверял меня в своей любви. Я возвращалась с рынка, погрузившись в мечты, когда в узкий переулок устремилась толпа оживленных людей. Я растерялась, и эта толпа подхватила меня и вынесла на городскую площадь. Как ни пыталась я протолкнуться сквозь это столпотворение, все было напрасно.

Люди стояли плотно, плечом к плечу, точно стена, и какая-то непреодолимая сила влекла их вперед — к эшафоту в центре площади. На лицах людей вокруг меня застыло странное, почти сладострастное выражение, а их взгляды, словно магнит, притягивала к себе повозка, которая остановилась перед помостом. Меня, ослабевшую от ужаса, толпа давила и увлекала за собой все дальше и дальше вперед.

Рядом с гильотиной на помосте стоял палач в забрызганных кровью штанах и рубашке навыпуск. Сдвинув на затылок свою якобинскую шапку, он отпускал шутки, встречаемые окружающей публикой оглушительным хохотом. В моих ночных кошмарах я до сих пор вижу этого смеющегося палача с заплывшим жиром лицом, слышу хриплые выкрики толпы и чувствую запах крови.

На повозке находились около двадцати мужчин и женщин, притиснутых друг к другу. Их красивые наряды были порваны и перепачканы грязью, кружева висели клочьями, а сквозь тонкую блестящую ткань проступал пот. Однако все они выглядели бесстрастными и невозмутимыми, их бледные лица оставались спокойными, почти высокомерными.

Жить этим людям оставалось какие-то считанные минуты, они проиграли — и все же в своем величественном спокойствии они возвышались над этой беснующейся чернью.

Я обратила внимание на одну женщину, чрезвычайно красивую, несмотря на свой неприбранный вид и клочки соломы в черных спутанных волосах. Ее лицо с высоким лбом и взметнувшимися вверх, точно крылья, бровями отличалось каким-то непостижимым совершенством. Глаза этой женщины, прикрытые длинными ресницами, смотрели куда-то вниз, а губы беззвучно что-то шептали. Может быть, читали молитву? Она не замечала шума вокруг и не поднимала глаз, словно ее душа была уже далеко от этого страшного места. И тут я увидела, своими скованными руками женщина прижимает к груди маленькую собачку. Вот, значит, с кем она разговаривала сейчас, успокаивая это существо и себя посреди бушующего вокруг зла, как она, наверное, уже делала в лучшие времена в своем будуаре.

Она оказалась первой в ряду. Спокойно и бесстрастно, точно на прогулке, делала она последние в своей жизни шаги; женщина спустилась с повозки и поднялась на эшафот. Палач увидел собачку и грубо схватил ее, с громким визгом та упала на пропитанные кровью опилки, покрывавшие деревянный настил, а затем пинком была сброшена на землю. Женщина подняла голову, и я увидела ее глаза — сверкающие синие огни на бледном лице. Она вскрикнула! Этот отчаянный вскрик, казалось, заполнил собой всю площадь. Палач пригнул ее голову и потащил женщину за волосы к гильотине, что было встречено радостными воплями толпы. Отчаянный протест объятого страхом смерти человеческого существа на этот раз заменил собой непонятное черни безмолвное достоинство большинства жертв этого террора.

Женщина начала что-то кричать. Мне кажется, я расслышала слово «малышка». А затем вдруг я почувствовала тошноту и непреодолимые спазмы внутри, перед глазами потемнело.

Мое плачевное состояние придало мне новые силы, и я смогла наконец пробиться сквозь толпу к краю площади. Словно откуда-то издалека донеслись до меня торжествующие крики. Я оглянулась. Палач держал за волосы отрубленную голову женщины — ее глаза смотрели на меня, а рот был открыт в замершем на губах последнем крике. Я не могла уже больше сдерживаться, и меня вырвало.

Почти не замечая отпускаемых в мой адрес шутливых замечаний, я побрела вдоль домов, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Весь день меня мутило, стоило закрыть глаза — и я снова видела голову женщины, снова слышала ее безмолвный крик. Когда я открывала глаза, в памяти опять возникали нечеловеческие гримасы толпы, слышалось ее звериное ликование. Карло был прав. Боже мой, насколько прав он был! Ведь это уже не люди, а звери. А с режимом, который одобряет подобные убийства, который воспитывает и поощряет подобную звериную жестокость, необходимо бороться всеми имеющимися средствами и возможностями.

Я никак не могла забыть ту маленькую собачку. Что с ней потом случилось? Может, опьяневшая от крови толпа затоптала ее насмерть? А что, если она все еще сидит под этим окровавленным помостом, куда сбросил ее пинком палач?

Мне не пришлось придумывать какой-то предлог, чтобы выйти на улицу в ночное время. Тетя Летиция с фанатическим усердием стирала белье. Она никому не жаловалась и, несмотря на распухшие и размякшие от воды и мыла руки, упорно продолжала работать — впечатляющий пример для бездельников.

Паолина и Марианна-Элиза где-то гуляли — у них теперь были поклонники, которых они никогда не отказывались отблагодарить где-нибудь в укромном месте за рюмку вина или другое угощение. Джозефа, как обычно, дома не было, а Луиджи ходил помогать в одну булочную-пекарню на соседней улице; там он мог хотя бы частично утолить свой ненасытный аппетит отходами от пирогов с беконом и булочек. Лучано сидел в своей комнате и что-то писал.

Поэтому никто даже не заметил, как я ушла. Я побежала к городской площади по узким неосвещенным улочкам, из дверей попадавшихся мне темных домов высовывались какие-то неясные фигуры, я слышала от них разные непристойности и недвусмысленно адресованные мне предложения.

На площади горело несколько фонарей, а чуть в стороне виднелся черный зловещий силуэт помоста с гильотиной. Я сжала зубы и, несмотря на усиливающийся тошнотворный запах крови и влажных опилок, продолжала пробираться вперед по мягкой бурой грязи, пристающей к ногам. И вот я уже рядом с помостом.

— Малышка, — позвала я негромко, но в ответ не услышала ни звука. — Малышка! — сказала я погромче и цокнула языком. Мне показалось, что послышалось слабое повизгивание. Встав на четвереньки, я заползла под помост, с содроганием ощущая под руками склизкое месиво. Я напряженно вглядывалась в темноту. — Иди сюда, — уговаривала я. — Иди ко мне, Малышка!

В правом от меня углу что-то шевельнулось. Я протянула туда руку, нащупала перепачканную, липкую шерсть и подняла дрожащее, худое — одна кожа да кости — существо; его сердце бешено колотилось.

Я с трудом выползла наружу и при тусклом свете фонаря стала рассматривать свою находку — крошечную собачонку с насмерть перепачканной коричнево-белой шерсткой и огромными испуганными глазами.

— Малышка, — прошептала я, поглаживая ее круглую головку с длинными висящими ушами. — Маленькая моя, ты спаслась. Теперь нам надо как-то жить дальше — тебе и мне.

К глазам подступили слезы. Маленькое тельце у меня на руках беспокойно задвигалось, хвост робко завилял — это было начало нашей дружбы.

Мое появление в подвале Бонапартов с собачкой вызвало бурную сцену. Яростно жестикулируя, тетя Летиция кричала, что не потерпит в доме эту бесполезную тварь, что ей и так тяжело кормить своих детей, за столом нет места для лишнего рта.

Я заорала в ответ:

— Я плачу за свою еду!! И я буду делиться с собакой! Она никому не помешает. Я ни за что не расстанусь с ней. В конце концов, у меня должна быть какая-то собственность.

Денежные доводы всегда находили понимание со стороны тети Летиции. К тому же она явно не ожидала от меня столь решительного отпора — и уступила. Малышка осталась жить у нас, моя маленькая опора в этом странном мире. После купания она покрылась легкими шелковистыми завитками и постепенно превратилась в настоящую красавицу. Малышка спала у меня на постели, ее верная любовь и преданность служили мне настоящим утешением.

А утешение — это как раз то, в чем я так нуждалась сейчас, когда жизнь преподносила мне свои жестокие уроки. С самого детства меня баловали, лелеяли и исполняли все мои прихоти, тогда как теперь обо мне некому было заботиться и некому было меня лелеять. Целый день я работала, как настоящая поденщица, редко получая за это вознаграждение в виде дружеского слова или хотя бы знака внимания. Мне приходилось стирать, гладить, собирать грязное белье и разносить по разным адресам чистое. При этом каждый месяц я расплачивалась с тетей Летицией золотой монетой за стол и проживание. Таким образом, мой кошелек с деньгами постоянно худел, и я не видела способа пополнить его.

Наполеон все еще участвовал в осаде Тулона. И кто мог сказать, сколько это будет продолжаться. Наскоро нацарапанные строчки его писем ни в коей мере не могли скрасить мое одиночество.

У Паолины тем временем появился постоянный дружок. Это был «красавец Станислав», или проконсул Фрерон, направленный Национальным собранием в Марсель для того, чтобы «раз и навсегда покончить со всеми возможными врагами Революции». Таким образом, днем этот человек подписывал смертные приговоры, а по ночам те же самые руки ласкали живое и теплое тело Паолины.

Фрерон, которому люди дали прозвище Великолепный, был более чем на двадцать лет старше Паолины. Он всегда одевался с изысканной элегантностью и вообще любил роскошную жизнь. Для этого у него было сколько угодно денег — он получал их от людей, боявшихся за свою жизнь, а когда они больше не могли ему платить, Фрерон с улыбкой ставил свою подпись под их смертными приговорами. Этот человек считал, что лучше служить террору, чем стать его жертвой.

Впрочем, Паолина не была щепетильной. Для нее Фрерон был просто известным и влиятельным мужчиной, олицетворявшим собой новую власть и к тому же богатым и щедрым. Теперь Паолина поедала разные сладости и лакомилась устрицами; у нее вдруг появились разные шелковые платки и ленты, новые туфли и даже шляпка с плюмажем из перьев белой цапли. Теперь она ходила на танцы, посещала разные вечеринки, и тетя Летиция, по-матерински потакающая ей, не возражала против этого. Марианне-Элизе приходилось довольствоваться случайными поклонниками, однако и ей «бескорыстная дружба» приносила иной раз сладкие угощения, новую шаль, гофрированные манжеты и кружева, льняной платок или пояс. Ее также приглашали на всевозможные вечеринки в округе, в пивные на рыбном базаре, и если уж Паолине разрешалось бывать в этих местах, то ей, как старшей сестре, тем более. Лишь я одна сидела по вечерам дома в своей старой одежде, которую не переставала переделывать и приводить в порядок, и томилась от скуки.

Джозеф по глупости решил было заменить брата в отношениях со мной. Он принялся досаждать мне своими дурацкими комплиментами, а при встрече на темной лестнице в подвал хватал за грудь и вообще старался в удобный момент поцеловать. В таких случаях я шлепала его по рукам и всячески высмеивала подобные жалкие попытки. Это дало ему повод считать, что я унизила его мужское достоинство, и поэтому теперь он разговаривал со мной лишь при крайней необходимости.

Я не могла больше выносить столь незавидное положение бедной и надоевшей всем родственницы да еще объекта особого внимания для братьев Наполеона, ведь даже Луиджи дошел до того, что в один прекрасный день попросил меня быть с ним «немножечко поласковее».

Что же касается тети Летиции, то для нее я была обычной рабочей лошадью, помогавшей ей в работе, да еще и платившей за это.

Мне хотелось выпутаться из этого положения, оказаться среди людей. Я мечтала о том, чтобы мной восхищались, чтобы меня хвалили и говорили мне комплименты. В конце концов, обожания одной лишь Малышки мне было явно недостаточно. И если уж мне приходится работать, я должна получать за это деньги. А если ко мне проявляют внимание мужчины, то пусть это будут мужчины, отвечающие моему вкусу, а не просто братья Бонапарт. Разумеется, я хотела сохранить верность Наполеону, но при этом считала, что некоторое оживление и приятная игра с огнем ни в коей мере не повредят мне.

Я стала присматриваться, и меня тотчас же осенило — булочная-пекарня на соседней улице. Раз ее хозяин был рад помощи Луиджи, то он явно нуждается в работниках, и поэтому мне нетрудно будет устроиться туда. Итак, я взяла с собой Малышку и отправилась в булочную-пекарню с визитом.

Хозяин этой булочной-пекарни, гражданин Ладу, оказался дружелюбным человеком. Из-за запыленных мукой волос его лицо казалось румяным, а глаза были умными, понимающими и добрыми, я убедилась в этом, когда он нагнулся, чтобы погладить Малышку. Я сообщила ему свое имя и частично рассказала свою историю. Так, слово за слово, отвечая на его вопросы, я была, пожалуй, излишне откровенна в изложении своего отношения и своих мыслей по поводу происходящего.

Ладу не относился к числу революционеров-фанатиков. Он оставил без комментариев мои неосторожные замечания и, побарабанив пальцами по туго натянутому на животе фартуку, произнес:

— У меня найдется для вас работа, гражданка. Вы можете помогать в лавке или в пекарне, если потребуется. Цены на все растут, несмотря на установленные максимальные пределы. Поэтому приходится иметь дело со всякими посредниками и спекулянтами. Вот почему нужно иметь рядом людей, которым доверяешь. А вам я доверяю.

Он назвал мне мою будущую еженедельную плату, получалось не так уж много, но все же лучше, чем ничего. Я продолжала колебаться.

— А можно, я буду приходить с собакой? — спросила я.

На лице Ладу появилась широкая улыбка.

— Ну, разумеется! — воскликнул он. — Такая кроха никому не помешает. И для нее здесь тоже найдутся какие-нибудь обрезки.

Вечером я сообщила тете Летиции о том, что поступила на работу и теперь больше не буду помогать ей со стиркой. Она сделала недовольное лицо, но я тут же добавила:

— Ведь если я не буду зарабатывать деньги, то не смогу платить вам. — Услышав про деньги, тетя Летиция не нашла, что возразить, и ей пришлось смириться.

На следующее утро я начала свою работу у гражданина Ладу. В пекарне, где аппетитно пахло горячим хлебом, изюмом, корицей, я познакомилась с молодым человеком, которому должна была помогать. Перед тем как удалиться в лавку, Ладу мимоходом представил его:

— Это Морис, мой племянник.

Вероятно, Морис был родственником со стороны жены, поскольку на самого Ладу он нисколько не походил. У него была стройная, пропорциональная фигура и мягкое, пухлое лицо. Его глубоко посаженные глаза смотрели настороженно, а тонкие губы нервно вздрагивали при каждом шуме, словно он панически чего-то боялся.

Почуяв его запах, Малышка принялась неистовствовать. Она лаяла и визжала от радости, и все ее маленькое тельце ходило из стороны в сторону вслед за неистово виляющим хвостом.

Я была поражена. Малышка никогда не приветствовала незнакомых людей подобным образом — наоборот, она всегда была с ними очень спокойной и сдержанной. Морис, после того как ему пришлось выдержать эту восторженную атаку, выглядел смущенным, почти испуганным.

Таким образом, первой темой нашего с ним разговора стала моя питомица. Я рассказала историю Малышки, ничего от него не утаив, и мне кажется, я заметила, как в глазах Мориса блеснули слезы. Затем он отвернулся в сторону, и его плечи затряслись от какого-то непонятного мне эмоционального потрясения. У меня уже не было возможности обо всем этом поразмышлять, поскольку из лавки вернулся Ладу, моментально разобрался в ситуации и отправил Мориса куда-то с поручением. Прежде чем я успела расспросить его, Ладу повел меня в булочную, где принялся рассказывать о различных сортах хлеба и их стоимости, назвал постоянных покупателей, которым можно было предоставлять кредит, а также проинструктировал меня о порядке обмена ассигнаций — этих замусоленных бумажных денег, выпущенных революционными властями — на золотые и серебряные монеты. Как я поняла, моя плата тете Летиции за стол и проживание была чрезмерно высокой; за каждую из моих золотых монет она могла получать во много раз больше в ассигнациях.

Я решила платить отныне тете Летиции бумажными деньгами. Против этого она не возражала, тем более что Наполеон, который получил к этому времени звание майора артиллерии, присылал семье часть своего жалованья. Я, впрочем, ничего от него не получала. А в его письмах снова стали встречаться высокомерные и напыщенные фразы, что неприятно напомнило мне время после его избрания подполковником в Аяччо. Следует признаться, что образ Наполеона уже несколько потускнел в моем сердце. Ведь он не делал практически ничего, чтобы сократить расстояние между нами и удовлетворить мое стремление к нему, он был занят исключительно собой. Поэтому мне показалось справедливым, если я тоже буду в первую очередь думать о себе.

Меня влекло к Морису. Неловкая застенчивость с его стороны уступила место молчаливому обожанию. Теперь он старался по возможности быть где-нибудь рядом, внимательно слушал меня, иногда на его губах появлялась неуверенная улыбка. Ладу довольно добродушно относился к нашей крепнущей дружбе. С Морисом у него были какие-то особые отношения — каким бы неумелым и неловким Морис ни был, хозяин никогда не бранил его. Подобная благожелательность Ладу переносилась отчасти и на меня. Вскоре я проводила уже целый день, включая свое свободное время, в булочной-пекарне.

Прошли осенние моросящие дожди, наступили зимние холода, от которых у прохожих замерзали пальцы и краснели носы. Ладу был вдовцом, однако в его квартире над булочной было уютно и царил образцовый порядок. В его хозяйстве постоянно имелись согревающие напитки, а под прилавком, хотя он торговал исключительно хлебом и булочками, стоял особый ящик, в котором к услугам немногих избранных всегда был свежий запас медовых пряников, сахарного печенья и миндальных орехов. Нам с Морисом разрешалось лакомиться всем этим сколько душе угодно.

Постепенно у нас образовалось что-то вроде «семьи»; наши беседы стали по-настоящему откровенными, и передо мной понемногу приоткрылась тайна Мориса. Оказалось, что Ладу — убежденный антиреволюционер. Внешне он просто жил и торговал, не вызывая ни у кого никаких подозрений, однако на самом деле боролся с новым режимом и всячески помогал тем, кто подвергался преследованиям. Одним из таких преследуемых режимом и был Морис, которого приходилось прятать и укрывать от внимания посторонних. Каждый раз, когда на улице раздавалось громыхание той зловещей повозки, Морис и Ладу удалялись в заднюю комнату молиться за несчастных мучеников. После этого Морис ходил с покрасневшими глазами, еще более потерянный и неловкий, чем всегда. Я не переставала удивляться его знаниям и хорошим манерам, испытывая к нему жалость, которая вскоре переросла в нежность и духовную близость.

Когда Морис впервые поцеловал меня — торопливый, по-братски легкий поцелуй в щеку, — у меня мелькнула мысль, что я все же могу, пожалуй, изменить Наполеону. Я ласково провела рукой по густым и светлым волосам Мориса и заметила в его глазах то же самое обожание, что так часто наблюдала в глазах Малышки. На его покрытой юношеским пушком шее висела тонкая золотая цепочка. Я шутливо потянула за нее, и в разрезе ворота его рубашки показалось вдруг подвешенное к цепочке кольцо с гербовой печаткой.

Когда Морис увидел, что я держу на ладони кольцо, его лицо побелело как полотно, а глаза приобрели неестественно темный оттенок. Кольцо с печаткой хранило теплоту его тела.

— Не выдавай меня, Феличина, — пробормотал он, запинаясь. — Я не хочу умирать.

— Ты что, с ума сошел?! — воскликнула я. — Чтобы я выдала тебя?! Да как ты мог такое подумать?! Я не предаю друзей. — Морис дрожал всем телом. — Разве мы не друзья, Морис? — спросила я, поглаживая его, как обычно гладила Малышку.

Морис повесил голову.

— Я — маркиз де Монкур. Последний в роду. Вся моя семья уничтожена. Ты сама видела, как убивали мою сестру. Малышка принадлежала ей. И эта собака едва не выдала меня в тот раз.

По его щеке побежала слеза и упала мне на руку. Глубоко тронутая, я обняла Мориса, а он уткнулся лицом в мое плечо. Слова рвались из него наружу:

— Ладу был поваром в доме моего отца. Ему был известен тайный подземный ход из кухни на ферму, он спас меня в последнюю минуту. С тех пор я влачу здесь жалкое существование — я стал обузой для него и для себя самого. Меня убивает страх, но я безумно хочу жить. — Он теснее прижался ко мне. — Я еще так молод, — прошептал он, — я хочу жить и любить. Хочу узнать любовь, прежде чем умру. Я сойду с ума, думая об этой гильотине! — Морис зарыдал. — Пускай я трус, но я хочу жить.

Его слова надрывали мне душу. Я стала целовать его щеки, глаза, лихорадочно горячий лоб, дрожащие губы.

— Ты обязательно будешь жить, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. — Это безумие не может продолжаться вечно. Жизнь переменится к лучшему, и все вокруг снова станет прекрасным, обещаю тебе. Я буду помогать тебе, чем только смогу.

Давая это обещание, я тотчас же усомнилась в том, что смогу сдержать его. Если Наполеон вскоре приедет, он вряд ли сумеет правильно понять мою дружбу с маркизом, который считается врагом нации из-за своего благородного происхождения. И вряд ли Наполеон, как революционер, сможет одобрить то, что я обещала помочь врагу дожить до прекрасной жизни.

Однако в тот момент я менее всего думала о Наполеоне и о революции. Страдающее человеческое существо хотело найти покой и утешение в моих объятиях, и ради этого я готова была пообещать ему тогда хоть звезду с неба.

Все время, пока я знала Наполеона, мне приходилось ждать его, стремиться к нему, надеяться на его приезд. А теперь, когда я, наоборот, рассчитывала на его отсутствие, собираясь воспользоваться им в своих целях, ход событий помог Наполеону вернуться домой раньше, чем я ожидала. Где-то в середине декабря революционные войска штурмом взяли Тулон, после чего англичане и их союзники — Испания, Пьемонт и Сардиния — поняли, что игра проиграна. Своя собственная безопасность оказалась для них важнее судьбы французских роялистов, а потому они отказались от занимаемых позиций и отозвали свои военные корабли.

В Тулоне «дело народа» успешно продвигалось. Преступлением, караемым смертью, считалось уже не только иметь умеренные политические взгляды — небезопасным стало теперь даже равнодушное отношение к революции. Для разрушения Тулона в город привезли двенадцать тысяч рабочих из прилегающих районов. Таким образом, были разгромлены целые городские кварталы. Выпущенные из тюрем уголовники рыскали по улицам, томимые жаждой мести. Любой «республиканец» имел право задерживать и уничтожать всех подозрительных. Установленная на рыночной площади гильотина принялась безостановочно рубить головы солдатам и горожанам, женщинам и детям; казни не избежал даже один восьмидесятилетний старик, которого пришлось поднимать на эшафот вместе со стулом. Кровь текла рекой. Наполеон писал в своем письме:

Я с ужасом наблюдаю это зрелище. В городе идут грабежи, и никто этого не запрещает, поскольку ограбленные боятся сопротивляться или даже пожаловаться. Всем горожанам приказали собраться на главной площади. В толпе оказалось много патриотов, которые объявили, что их подвергали когда-то преследованиям. Когда их попросили указать на этих врагов революции, каждый из них отыскал своих личных врагов или кредиторов. И последних тут же хватали и казнили. Продолжалось все несколько дней. Так была утолена всеобщая жажда к мщению.

Я перечитывала это письмо и никак не могла понять Наполеона. Как можно было «с ужасом наблюдать это зрелище» и ничего не предпринимать, чтобы остановить этот кошмар? Как мог он служить делу, которое считал праведным, и мириться с несправедливостью? Разумеется, его участие в этом деле не осталось незамеченным. Он проявил себя в битве за Тулон, добился наконец успеха и был удостоен звания генерала.

Поступавшие из Тулона сообщения произвели на обитателей булочной-пекарни угнетающее впечатление. Ладу колотил тесто так, словно перед ним были революционеры.

— Звери! — кричал он. — Дьяволы в человеческом обличье! Мне и в самом деле хочется запечь в хлебе мышьяк и потравить этих мерзавцев. — Ладу говорил, размахивая в воздухе облепленными тестом руками. — Морис не должен выходить из своей комнаты. Если кто-нибудь спросит, он уехал из города к своей матери. Феличина, ты будешь относить ему пищу. Только не подходи к окну, и пусть он тоже не подходит. Если кто придет, зови меня. Смотри, не открывай дверь сама. Мы все рискуем теперь жизнью.

Морис лежал на кровати, уставившись в потолок. Я поставила поднос с едой на столик у кровати.

— Все бесполезно, — произнес он. — От них не уйти. Это все равно что получить жизнь взаймы. Я уже ни во что больше не верю. — Он закрыл глаза в изнеможении. — Самого Бога уже нет. Ушел в бесконечность и предоставил нас страшной участи, отдал мир на растерзание.

Лицо Мориса покрыла серая бледность, его тонкие губы побелели. Я подошла, нагнулась и поцеловала его. Это был нежный поцелуй, но, как только наши губы соприкоснулись, он превратился в страстное, жадное проявление жизни. Морис обнял меня. Он целовал меня с отчаянием, так, словно я могла дать ему безопасность и уверенность в том, что он будет жить. От его объятий по моему телу пробежала горячая волна, в жилах заволновалась кровь; моя кожа остро ощущала каждое его прикосновение. Меня охватило страстное желание. Не знаю, какой мужчина пробудил во мне это страстное влечение, но помню, что в тот раз я уже была готова поддаться искушению.

Голос Ладу, донесшийся снизу, из булочной, привел меня в чувство. Он громко и настойчиво звал меня. Я отстранилась от Мориса, привела в порядок платье, поправила волосы. Морис смотрел на меня сияющими глазами. Его губы раскраснелись от поцелуев. Он счастливо улыбался.

— Я люблю тебя, Феличина, — сказал он шепотом. — Ты моя надежда и моя жизнь. Ради тебя и рядом с тобой я смогу пройти через что угодно.

Я молчала, смущенная. Теперь, когда я оторвалась от его губ и освободилась от своих эмоций, он снова стал для меня просто Морисом, которому я сочувствовала и хотела помочь.

В последующие несколько недель я избегала оставаться с ним наедине. Ведь я не могла рассчитывать на то, что Ладу каждый раз будет вовремя окликать меня, а на собственное благоразумие не приходилось рассчитывать.

В наступившем новом году вернулся Наполеон, уверенный в себе и доказавший свои способности молодой генерал, в столь же потрепанном мундире, что и раньше. Он ворвался в наше подвальное пространство, словно стихия, и моментально занял место старшего в семье. Теперь, когда он был здесь, каждый ощущал на себе эффект его присутствия. Я не стала исключением. Любые мои замечания и подозрения на его счет развеялись как дым. Ему достаточно было взглянуть на меня своими светлыми глазами, нежно улыбнуться мне, и все эти обвинения исчезли без следа под магическим влиянием его личности, то ли продолжавшей, то ли вновь начавшей очаровывать меня.

В первую же ночь после своего приезда Наполеон пробрался из комнаты своих братьев в мою постель. Вначале мне было немного не по себе оттого, что где-то совсем рядом спит тетя Летиция, но затем страстность Наполеона, его губы, руки, тело заставили меня забыть о всякой стыдливости. Я принимала его ласки с жадностью умирающего от голода и жажды и уже не думала в эти мгновения ни о ком и ни о чем. Кровать с жестким соломенным матрацем стала для меня настоящим раем, а нахлынувшее счастье заставило окончательно забыть все мои сомнения.

Наконец-то Наполеон вернулся ко мне. Днем он был занят новым для себя делом — «инспектированием береговых укреплений», — а ночью лежал в моих объятиях. И я была бы вполне удовлетворена и счастлива, если бы Наполеон хоть однажды вспомнил о заключении нашего брачного союза. Однако он не касался этой столь желанной для меня темы. Проходили дни и недели, я по-прежнему работала у Ладу и жила вместе с семьей Бонапарт, наслаждаясь объятиями Наполеона и ожидая момента, чтобы серьезно поговорить с ним о нашей свадьбе.

Джозеф невольно помог мне в этом. Какое-то время он встречался с Жюли, старшей дочерью богатого торговца шелком по имени Клири. Это была невысокая худая девушка, богатое приданое сделало ее в глазах Джозефа необыкновенно привлекательной. Он начал за ней ухаживать, и она безумно влюбилась в него. Семейство Клири весьма благосклонно отнеслось к Джозефу. Не так давно глава этой семьи умер, а продолжавший его дело сын находился на подозрении у властей и в любой момент мог быть арестован. Родство с Бонапартами, которые не относились к кровожадным якобинцам, но все равно были у властей на хорошем счету, означало бы политическое спасение всей семьи. Вот почему однажды вечером сияющий Джозеф ворвался в наш подвал, прося у тети Летиции благословения на брак.

Тетя Летиция встретила это событие с радостью и удовлетворением. Наконец-то один из ее сыновей обретет богатство и уверенность в будущем. Заранее предполагалось, что пользу от этого богатства и надежной буржуазной обеспеченности получат все члены семьи Бонапарт. Джозеф указал размеры приданого — сумма в сто пятьдесят тысяч ливров вызвала у всех почтительность. Было решено, что внешность невесты не имеет особого значения. Достаточно того, что Жюли любит и обожает Джозефа. А любящая жена всегда должна понимать потребности мужа. К тому же, как говорится, в темноте все кошки серы.

Мне не понравилось выражение лица Наполеона — прищуренные глаза, плотно сжатые губы. Когда он коротко и сдержанно поздравил Джозефа, я поняла, что он испытывает зависть. Весь вечер Наполеон оставался молчаливым, в то время как Джозеф подробно и красочно описывал обстановку дома Клири: солидную мебель, массивную серебряную посуду, обивку и драпировку из дорогих тканей. Он рассказал о матери невесты, о ее брате и сестре — красивой пятнадцатилетней блондинке Эжени-Дезирей, прекрасно воспитанной и с таким же, как у Жюли, приданым.

Голос Джозефа то и дело заглушали восторженные возгласы Паолины и Марианны-Элизы, которых интересовало лишь, смогут ли они получать в лавках своего будущего родственника шелковые и парчовые платья, ленты и бархат и когда именно. Наполеон упорно молчал; он сидел, сгорбившись, в кресле и думал о чем-то своем. И мне это очень не понравилось.

Поздно ночью Наполеон пришел ко мне и вместо того, чтобы лечь рядом, сел на край постели. Он был так задумчив, что даже не обратил внимания на Малышку, которая устроилась у меня в ногах и теперь рычала, охраняя свое законное место. Я взяла его холодную и вялую руку в свою.

— Если Джозеф собирается вскоре жениться, — сказала я решительно, — мы тоже могли бы обвенчаться. Все-таки двойная свадьба…

С глубоким вздохом Наполеон убрал свою руку, и я почувствовала охватившее меня одиночество.

— Мы должны подождать, Феличина, — сказал он холодно. — Ведь никто не даст нам с тобой приданого. Мне нужно добывать все своими руками. — В его словах звучала горечь. — Сейчас наступает решительный момент. У меня появились новые покровители. Это Баррас — один из наиболее влиятельных депутатов Национального Конвента, а также Огюстен Робеспьер — брат знаменитого Максимильена Робеспьера. Эти связи имеют чрезвычайно важное значение, они открывают для меня путь наверх. Но… сейчас мы должны набраться терпения.

— У меня больше нет терпения, — сердито сказала я. — Могу продолжать работать, когда стану твоей женой, и зарабатывать деньги. Мы вместе станем зарабатывать. Я не хочу больше ждать. — Я вспомнила, что именно эти слова я говорила когда-то Карло, но как давно это было!

Наполеон небрежно и несколько отчужденно поцеловал меня в лоб.

— Моя жена никогда не будет работать, — заявил он мягким, проникновенным тоном, против которого я была бессильна. — Мы еще вернемся к этому разговору весной. До этого времени многое может перемениться.

Весна была еще далеко, однако перемены уже начались. С напыщенным видом, разодетые в пух и прах, Бонапарты отправились к семейству Клири на церемонию обручения молодых. Они не пригласили меня присоединиться к ним, и я осталась дома одна, терзаемая горькими мыслями. Домой они вернулись полные энтузиазма и принялись расхваливать угощение, расписывать доброжелательность новых родственников, кротость невесты, очарование ее сестры, щедрость брата и благородные манеры матери. На одного лишь Наполеона все это, казалось, не произвело никакого впечатления.

— Салфеточки на столах, стулья с вышитыми подушечками, холеная светскость и убийственная скука, — насмешливо сказал он. — Девицы умеют только петь, играть на фортепьяно, вышивать и сидеть с прямой спиной. Богатые куклы — вот и все.

Я с удовольствием выслушала эти критические высказывания Наполеона и на некоторое время забыла про завистливое выражение на его лице.

Дальше все происходило как в дурном сне, внешне почти незаметно. Наполеона не было дома по вечерам раз, другой, потом сразу несколько дней подряд. Он говорил, что у него много работы, ссылался на разные служебные обязанности и новые важные связи; он всегда находил нужное объяснение, отвечая на мое недовольство и мои подозрения ласковой улыбкой или нежным поцелуем. У меня не было никаких доказательств, одни лишь ощущения. И эти ощущения говорили мне, что Наполеон отдаляется от меня. Но как удержать его? Ведь я уже отдала ему все, что у меня было, включая саму себя.

Дни постепенно прибавлялись, становилось теплее. Мистраль, дующий с Альп холодный ветер, крутил пыль на улицах, раздувал одежду, трепал волосы, делая людей беспокойными и раздражительными. Я тоже стала злой и неуравновешенной, спорила с Наполеоном по каждому пустяку. Мы то и дело обменивались грубостями, разными обидными словами, и столь же бурными были наши ночные примирения. Впрочем, примирения эти были недолгими, мы постоянно совершенствовались в искусстве оскорбления друг друга. От этих ссор на моем сердце появлялись все новые и новые отметины, которые останутся, пожалуй, на всю жизнь.

Заметив происшедшую во мне перемену, Ладу спросил, не может ли он чем-то помочь, но его участие было отвергнуто. Ведь я терпеть не могла, когда меня жалели. Когда Морис с трогательной застенчивостью пытался успокоить меня своим обожанием, я ворчала на него. В ответ Морис обижался, его лицо становилось грустным, а я ненадолго испытывала облегчение оттого, что передала другому часть своей муки. Потом я, конечно, жалела Мориса и изо всех сил старалась быть с ним поласковее.

В том странном положении, в котором я оказалась, я не видела тепла или сочувствия ни от кого из Бонапартов. Все они настолько были заняты собой, что попросту не замечали моих горестей, а если даже замечали, то не показывали вида. Наполеон все чаще и чаще пропадал где-то вечерами, а я все чаще сидела на своей кровати с соломенным матрацем, гладила Малышку и ждала. Так проходили долгие часы. А когда Наполеон бесшумно — держа в руке снятые ботинки и, как правило, в сопровождении Джозефа — пробирался в свою комнату, я натягивала на голову одеяло и притворялась спящей. Гордость не позволяла мне показывать ему, как отчаянно я дожидалась его прихода.

Паолина, это кокетливое и легкомысленное создание, была единственной, кто проявил ко мне хоть какое-то сострадание. Однажды она подошла и села рядом со мной, делая вид, что просто играет с Малышкой. Она принялась щебетать о том о сем, получая от меня лишь короткие односложные ответы. Когда наша беседа уже грозила иссякнуть, Паолина сделала над собой усилие и сказала:

— Те, кого это в первую очередь касается, всегда узнают обо всем последними. Я считаю это несправедливым. Все всё знают, и ни у кого не хватает смелости или порядочности сообщить тебе. Они все делают за твоей спиной. Ты заслуживаешь лучшего отношения от нас… — Паолина поправилась: — …от Наполеона. — Она ждала моей реакции.

Я сжала пальцами шерсть Малышки, чувствуя, как у меня сдавило сердце. Но я ничего не сказала, и Паолина продолжала:

— У мужчин все очень просто. Как только они попадают в новую ситуацию, они начинают по-новому думать и по-новому чувствовать. А страдать приходится нам, женщинам. Потому что с самого начала мы находимся в неравном положении.

Какой же опыт должна была приобрести эта девушка, внешне столь веселая и беззаботная, в результате своих отношений с Фрероном и другими мужчинами, если она говорит обо всем этом с такой горечью?

— Говорить правду — дело неблагодарное, но ты все равно должна знать эту правду. — Паолина ближе придвинулась ко мне и зашептала: — Наполеон ухаживает за этой девчонкой Клири — Эжени-Дезирей. Из-за ее приданого. Не может допустить, чтобы Джозеф оказался удачливее и богаче. А сам Джозеф изо всех сил помогает этому, потому что рассуждает по-корсикански: семейные связи, укрепление клана. А эта курносая блондинка Эжени-Дезирей уже без ума от Наполеона. Ну, ты же знаешь, каким он может быть и как умеет обворожить, когда захочет. Тебе нужно что-то делать, Феличина. Нельзя допустить, чтобы тебя так просто отодвинули в сторону.

Я встала.

— Где сейчас Наполеон? — спросила я коротко.

Паолина, видимо, уже уставшая говорить серьезно, хихикнула:

— Да там же, где и всегда, у Клири.

Нетерпеливо оттолкнув Малышку, которая начала было ластиться ко мне, я взяла свою шаль.

На улице было много празднично одетых людей, вышедших в этот воскресный вечер на прогулку. Неяркое солнце робко освещало город, где по-прежнему хозяйничал мистраль, принося с собой соленый морской запах и аромат влажной оттаявшей земли. В воздухе пахло весной — весной и надеждой. Но на что могла теперь надеяться я, если мой жених лжет и обманывает меня еще до замужества?

Я торопливо шла вперед, не замечая красоты природы. Улицы становились все более чистыми, а дома — все более тщательно ухоженными. Особняк этого богатого семейства располагался в фешенебельном жилом квартале. Приданое в сто пятьдесят тысяч ливров! А я пожертвовала своим приданым, наследством, домом, своей репутацией. Я все поставила на карту, но моя ставка оказалась, очевидно, невелика по сравнению со ста пятьюдесятью тысячами ливров. Я ощутила нестерпимую боль, представив себе, как Наполеон улыбается сейчас кому-то своей нежной улыбкой, как он старается вскружить кому-то голову красивыми словами и, пользуясь своими особыми способностями и особым талантом, внушает кому-то мысль о своей великой судьбе и исключительном предназначении.

Дом семьи Клири стоял посреди сада, окруженного плотной живой изгородью. Аккуратно посыпанная гравием дорожка вела к входной двери с полированной бронзовой ручкой, которая блестела в лучах заходящего солнца. Особняк имел богатый и солидный вид. За оконными стеклами виднелись занавески из парчи и шелка, окна нижнего этажа были ярко освещены, а из печной трубы в тускло-белое небо поднималась тонкая струйка дыма. У меня перехватило дыхание от обиды. Они сидят в теплом, уютном доме, едят, пьют, развлекаются, смеются, а я стою здесь, на улице. В полном одиночестве.

Я начала прохаживаться вдоль ограды. Тридцать шагов направо — тридцать шагов налево. И каждый шаг давался мне с трудом. Я предпочла бы сейчас ворваться в этот благополучный дом, чтобы выразить в крике свою ярость и возмущение тем злом, которое готовится здесь для меня. Но я продолжала ходить туда-сюда, направо-налево, переживая полное крушение надежд.

Скоро наступили сумерки. От холодного сырого воздуха у меня онемели пальцы, ноги стали тяжелыми. Окна дома светились в темноте ярко-желтым пятнами, а я все продолжала ходить туда и обратно, туда и обратно. Наконец входная дверь распахнулась, и на посыпанную гравием дорожку упала широкая полоса света. Послышались голоса, смех, слова прощания, затем торопливый хруст гравия, и рядом промелькнула фигура Наполеона, не заметившего меня. Когда я окликнула своего жениха, улыбка моментально исчезла с его лица.

— Феличина, — спросил он, — что ты тут делаешь?

От возмущения я с трудом подбирала слова.

— Жду тебя.

— Здесь, на улице?

— А что, надо было зайти в дом? Как бы ты представил меня хозяевам? Как свою кузину? — Мой голос дрогнул. — Как любовницу? А может быть, как свою невесту?

Наполеон крепко взял меня за руку.

— Не кричи, пойдем отсюда. Не нужно устраивать здесь сцену.

— A-а, ты не хочешь, чтобы они знали, что у тебя уже есть невеста. Что ты лжешь мне и этой юной девушке. Что за всеми твоими красивыми словами ничего нет — ничего, кроме любви к самому себе.

Наполеон так грубо тащил меня за собой, что я едва поспевала, то и дело спотыкаясь.

— Тебе обязательно нужно устраивать на улице сцену? — бросил он. — Терпеть не могу скандальных женщин.

— Мне приходится беседовать с тобой на улице, потому что я больше не вижу тебя дома, — сказала я, тяжело дыша. — Я не хочу, чтобы так продолжалось.

Отчаянным усилием я вырвалась и остановилась. Мне уже не хватало воздуха для дыхания.

Наполеон повернулся и посмотрел на меня — у него были такие же равнодушные и холодные глаза, как у тети Летиции.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он вяло.

— Я хочу знать, что с нами будет дальше. Я устала жить так, как я сейчас живу.

— Ну что ж, сойдемся на этом, — произнес Наполеон мягким, зловеще-мягким голосом. — Я тоже устал от такой жизни.

Страх охватил меня.

— Но ведь ты обещал мне тогда, в Корте, что мы поженимся… — Я замолчала, не в силах продолжать.

— Тогда. Все давным-давно минуло. — И слова, и взгляд его были одинаково холодными. — С тех пор многое изменилось: жизнь, обстоятельства, ты, я. Советую тебе забыть то, что было. Я уже забыл.

Мои глаза вдруг наполнились слезами.

— Но как же это может быть? — пробормотала я, заикаясь.

Наполеон пожал плечами.

— Не надо делать из этого трагедию, Феличина, — заметил он язвительно. — Ведь я не был у тебя первым мужчиной, ты знаешь это не хуже меня. И, наверное, не последний. Ты молода и красива, а жизнь продолжается.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, перед глазами поплыли красные круги. Сами собой сжались кулаки, и Наполеон заметил это.

— Ну хватит, — сказал он. — Все, что надо, уже сказано. Теперь ты вольна поступать, как тебе заблагорассудится. Что касается меня, то я готов сейчас же попрощаться с тобой, поскольку не вижу никакой необходимости продолжать этот разговор.

— Что же мне теперь делать? — пролепетала я.

— Меня это уже не волнует, — произнес он с безразличием. — Мне известно лишь то, что я собираюсь делать.

Когда Наполеон повернулся и энергичными шагами направился туда, откуда мы только что пришли, я с поразительной ясностью осознала, насколько бездушен этот человек. Я смотрела ему вслед, ощущая, как по всему телу пробегает озноб, сотрясая меня всю, у меня вдруг одеревенели шея, лоб, щеки, губы. Его прямая фигура, удаляясь, становилась все меньше и меньше, а затем и совсем исчезла за углом. Холод все поднимался откуда-то из глубины, я чувствовала, как замерзают мои руки, грудь, бедра, ноги, как немеют, покрываются коркой льда моя голова и мое сердце.

Несколько подвыпивших мужчин остановились и начали отпускать разные пошлые шутки. Видя, что я не отвечаю, они осмелели и стали приближаться, в это время я, не отдавая себе отчета, словно управляемая какая-то марионетка, двинулась им навстречу, прошла сквозь эту маленькую кучку людей и направилась к подвалу Бонапартов. Я не видела, какой дорогой иду, не чувствовала, куда ступают мои ноги. С прямой, не сгибающейся спиной я спустилась по ступенькам, открыла дверь и затем аккуратно закрыла ее за собой.

Тетя Летиция, которая теперь меньше занималась стиркой, поскольку Наполеон отдавал ей свое генеральское жалованье, сидела за столом и при свете единственной свечки зашивала штаны Джироламо. Паолина, уже накрашенная и наряженная для выхода в свет, расчесывала перед зеркалом свои кудряшки. Мария-Антуанетта застегивала крючки на платье Марианны-Элизы, притопывавшей от нетерпения ногой. Когда я вошла, все посмотрели на меня.

— Мама родная, Феличина, да ты бледная, как мертвец! — воскликнула Паолина. — Что случилось?

— Ничего, — ответила я. Мой голос доносился словно откуда-то издалека. Малышка спрыгнула с кровати и кинулась ко мне, виляя от радости хвостом и пританцовывая вокруг моих ног. Тетя Летиция пристально взглянула на меня своими темными глазами и снова склонилась над шитьем. Я взяла Малышку на руки и уткнулась лицом в ее мягкую шерсть. — Ничего, — снова услышала я собственный монотонный голос. — Просто я очень замерзла.

— Ты меня просто поразила. — Паолина снова повернулась к зеркалу и продолжала примерять кокетливо сдвинутую набок шляпку. — Такое впечатление, будто тебя напугали до смерти.

— Да разве что-то может меня теперь испугать? — Я села на кровать, и Малышка тут же устроилась рядом; ее маленькое пушистое тельце согревало меня, единственное, что в этом мире еще способно было дарить тепло.

— Ну, ты готова? — спросила Паолина сестру. — Нам нужно идти, а то мы опоздаем. Марианна-Элиза украшала в это время свои волосы красной лентой. «Ну почему она так любит красный цвет?» — тоскливо подумала я. В самом деле, этот цвет совсем не шел ей. Затем из своей комнаты вышел Луиджи, буркнул какое-то приветствие и загромыхал по ступеням на улицу. Двое младших пожелали спокойной ночи и выбежали из комнаты. Марианна-Элиза была уже вполне готова, и сестры вместе направились к двери. Перед тем как выйти, Паолина еще раз посмотрела на меня. — Счастливо тебе, Феличина. — В ее многоопытных глазах было сочувствие. Паолина чуть задержалась на пороге, ожидая от меня ответа, но, поскольку я не ответила, она гордо откинула назад голову и захлопнула за собой дверь.

Мы остались с тетей Летицией вдвоем, та продолжала шить, я же просто молча сидела. Она, несомненно, знала, что произошло, и была безмерно довольна этим. Ведь она беспокоилась лишь о своем семействе и благополучии собственных детей. А деньги и благополучие были для нее неотделимы друг от друга. И неважно, откуда берутся деньги, главное, чтобы они приносили пользу ее детям. Огонь свечи задрожал. Тетя Летиция воткнула иголку, сложила штаны и поднялась. Она размяла руками поясницу и потянулась.

— Пойду спать, — произнесла она, обращаясь не ко мне, а куда-то в пустоту. Затем, волоча ноги, направилась в свою комнату, бросив через плечо: — Потуши свечу, когда ляжешь. Свечи нынче дороги.

После того как она ушла, мое оцепенение начало понемногу проходить. Мелкая дрожь в ногах усилилась. Скоро я уже стучала зубами и вся тряслась, словно в судорогах. Лишь теперь я в полной мере осознала происшедшее. Все кончилось крахом — напрасными оказались мои усилия, не оправдались ни надежды, ни планы. С невиданной жестокостью и бессердечием Наполеон удалил меня из своей жизни, выбросил, словно ненужную рухлядь. А ведь Карло предостерегал меня в отношении семьи Бонапарт в целом и Наполеона в частности. И Лючия тоже предупреждала меня. Но я считала себя самой умной, всезнающей. Безмозглая дура, я доверилась Наполеону, я поверила в него. Уложила все яйца в одну корзину, а корзина оказалась без дна!

Сожаление уступило место негодованию и ярости. Я не та женщина, кого можно отшвырнуть за ненадобностью. Я — Феличина Казанова. Вскочив на ноги, я вытащила из-под матраца кинжал отца, но тут же опомнилась. Разве убийство Наполеона принесет мне настоящее удовлетворение? Здесь, во Франции, закон кровной мести не действовал. Если на Корсике мой поступок вызвал бы уважение и даже восхищение, то в этой стране меня попросту осудили бы как убийцу и отправили на гильотину. Нет, моя вендетта будет иной. В память врезались слова Наполеона. Я не был у тебя первым мужчиной, сказал он, и, наверное, я не последний. Он даже не подозревал, сколь пророческими оказались его слова. Мне потребуется множество мужчин, которые помогут забыть его губы, его руки, его тело. У меня будет много мужчин, и я сумею использовать их в своих целях, ведь отныне я объявила Наполеону вендетту. То, что однажды случилось, уже не повторится — я больше не стану угождать одному мужчине и зависеть от его прихоти. С этого мгновения я буду только брать, а отдавать будут другие. Гулять на стороне тоже буду только я, а вот испытывать боль я заставлю других. И я не пала духом — теперь мне уже нечего было терять, настало время выигрывать.

Я стала торопливо собирать вещи. Не хотелось ни одной лишней минуты оставаться здесь, у Бонапартов. Я спрятала под одеждой кошелек, в котором еще оставались деньги; когда они закончатся, мне придется расплачиваться собой. Взяв в одну руку узел, другой я крепко прижала к себе Малышку. Напоследок обвела глазами душный подвал с его голыми стенами и плюнула. Свечку я оставила гореть — пусть Клири оплатят новые свечи.

Оказавшись посреди узкой темной улицы, я остановилась, не зная, куда направиться. Я не имела представления о времени, однако вокруг была уже кромешная темнота. Куда я могу пойти в этом опасном городе, с Малышкой на руках, с кошельком и со своим тяжелым узлом?

Ладу! Ну конечно же, я пойду к Ладу!

Когда я постучала в дверь булочной-пекарни, в доме стояла тишина. Я долго стучала и наконец услышала чьи-то шаги. Дверь осторожно приоткрылась, на пороге показался Ладу. На его щеках отсутствовал обычный румянец, а в глазах таилось беспокойство.

— A-а, это вы! — воскликнул он с заметным облегчением. — Входите скорее!

Я протиснулась через полуоткрытую дверь, и Ладу запер ее за мной на несколько замков.

— Можно мне остаться сегодня на ночь? — спросила я.

— Да-да, конечно, — рассеянно пробормотал он, прислушиваясь к чему-то.

— Что случилось? — спросила я, видя его тревожное состояние.

— Пошли в пекарню, — прошептал Ладу.

Через темную лавку на ощупь мы пробрались в пекарню. Когда наконец очутились там, Ладу зажег свечу, и я увидела, что входная дверь крепко заперта, а ставни наглухо закрыты. При свете тусклого огонька лицо Ладу выглядело постаревшим и усталым.

— Что-то произошло? — снова спросила я, теперь уже сама по-настоящему встревоженная.

— Морису грозит опасность. Я узнал от человека, которому доверяю, что на меня поступил донос и меня обвиняют в подготовке заговора и подозревают в укрывательстве преступников. — Ладу провел дрожащей рукой по лбу. — Но я беспокоюсь не за себя. Морис должен куда-то исчезнуть, иначе его здесь найдут. — Он печально покачал головой. — Неужели все напрасно? Морис отказывается выходить из дома. Говорит, у него нет сил отправиться одному куда-то в неизвестность…

Я прервала его, не в силах сдерживаться из-за волнения:

— Морис должен будет уехать. Но куда?

— У меня есть надежные люди; они помогут ему добраться по побережью до Генуи, где сейчас английские военные корабли. Неподалеку расположен как раз город Вадо-Лигуре, а в его гавани полно всяких контрабандистов, разбойников и пиратов. За хорошую плату они переправят Мориса в Англию, там он будет в безопасности. Но вся беда в том, — Ладу горестно застонал, — что он не хочет никуда ехать один. А я не могу бежать вместе с ним, поскольку мы сразу же привлечем к себе внимание. Ведь я и так уже под подозрением, так что могу принести ему гораздо больше вреда, чем пользы.

Я больше не слушала, что говорит Ладу. Ведь он уже подсказал мне, куда я должна ехать. В Англию! Морис не единственный, кто будет там в безопасности. В Лондоне живет Джеймс Уилберфорт, его адрес: Кингс-Корт, 5. Он сказал, что двери его дома всегда открыты для меня и что он готов быть мне другом, любовником или защитником. Уилберфорт не принял революцию, ненавидит Бонапартов, и потом он поцеловал меня тогда, на Корсике. Это был очень запоминающийся поцелуй. Мне вдруг отчетливо вспомнились его веселые глаза, веснушки. Да, он может быть одинаково надежен и как друг, и как любовник, и как защитник. К тому же мы знакомы, и поэтому он предпочтительнее любых незнакомых мужчин.

— Месье Ладу, — начала я решительно, — мне тоже нужно выбраться отсюда. Если я смогу убедить Мориса уехать, вы обещаете помочь мне? Я отвезу Мориса в Англию, если вы подскажете, конечно, как это сделать. Мы можем пожать на этом друг другу руки?

И тут мне снова припомнился наш разговор с Уилберфортом. «Честное слово?» — сказал он мне в тот раз с улыбкой.

— Честное слово? — повторила я сейчас его слова и протянула Ладу руку.

Он крепко пожал ее.

— Если вы справитесь с этим, Феличина, можете рассчитывать на вечную мою благодарность.

— Сначала мне понадобится ваша помощь, а с благодарностью можно подождать, — сказала я серьезно. — Сейчас я поднимусь к Морису. Мы будем готовы отправиться еще до рассвета.

Ладу выпрямился.

— Я пока все подготовлю. К рассвету я вернусь.

— Мне понадобится мужская одежда, лучше всего матросская куртка и шапка. И имейте в виду, что Малышка обязательно поедет со мной.

Уже на пороге Ладу кивнул и задул свечу.

Поднимаясь по лестнице, я в какое-то мгновение заколебалась, но тут же отбросила сомнения и заставила себя ни о чем не думать, особенно о том, что произошло. Когда я открыла дверь, Морис сидел за столом, уронив голову на руки, он даже не взглянул на меня. Может быть, не слышал, как я вошла? Я подошла к нему.

— Морис, — прошептала я и провела рукой по его волосам. Он вздрогнул и посмотрел на меня так, словно я была призраком. — Мы должны ехать, — сказала я мягко.

— Мы? — переспросил он, словно сомневаясь в том, что правильно расслышал.

— Да, мы. Я поеду с тобой. — Я наклонилась и поцеловала его в бледные губы. В этот момент отчаяние охватило меня с новой силой, и я прижалась к Морису. Главное — не думать о прошедшем! — Ты и я, — шепнула я, — едем в Англию. — Я погладила ладонями его удивленное лицо и сказала то, что было невинной ложью: — Там мы с тобой сможем начать жизнь сначала.

Морис обвил меня руками и приник ко мне, словно утопающий; его обмякшее тело дрожало. А я все целовала и целовала его. Только не думать о том, что произошло! От моих поцелуев в нем просыпалась сила. Я принялась расстегивать его рубашку, под которой показалась нежная, молодая кожа. Не надо думать о разрыве с Наполеоном! Мои губы пощипывали его ухо, плечи, грудь. Забыть все, что произошло, выбросить из головы прошлое! Мое возбуждение передалось ему, и мы стали раздевать друг друга. Затем я увлекла его к постели и прижалась к его неопытному телу. Не думать о прошлом! Под конец Морис заплакал, и на меня закапали его слезы, слезы облегчения и восторга. Я гладила его, и он постепенно приходил в себя. Скоро его дыхание стало глубоким и ритмичным, он успокоился и погрузился в сон. Я тоже почувствовала облегчение. Мне не удалось сдержать себя, и я тоже испытала наслаждение, но оно было мимолетным и не столь жгучим.

Теперь, когда сердце перестало бешено колотиться, ко мне вернулись мои беспокойные мысли. Я снова ощутила тот прежний озноб, правда, теперь моя голова оставалась совершенно ясной. Внизу скрипнула дверь. Вероятно, Ладу уже вернулся. Я села — пора было действовать.

Поднявшись с кровати, я наскоро оделась и, осторожно ступая босыми ногами, стала спускаться по лестнице. Я нашла Ладу в пекарне. Он разложил на запорошенном мукой столе карту и сейчас отсчитывал из кошелька монеты. В ответ на его вопросительный взгляд я кивнула.

— Все в порядке. Через час мы будем готовы отправиться.

С чувством огромного облегчения, едва ли не со слезами на глазах Ладу стал произносить слова благодарности, но я прервала его:

— Вам удалось достать для меня какую-нибудь мужскую одежду?

Он указал на стул, где лежали черные поношенные брюки, темно-синяя блуза и кепка; на полу были грубые башмаки и брезентовый мешок.

— Отлично, — сказала я. — Теперь мне не хватает только ножниц и зеркала.

Ладу пошел за ними, а я тем временем примерила брюки; они были великоваты, зато блуза оказалась в самый раз. Используя принесенные ножницы и кусок зеркала, я наскоро и довольно коротко — выше ушей — обрезала волосы и надела кепку. Свои роскошные длинные волосы я скрутила в жгут и бросила под стол. Ничего, главное — ни о чем не думать! Из зеркала на меня смотрело странное безволосое существо с торчащими из-под кепки ушами. Я походила на тощего тринадцатилетнего подростка. Вид у меня был ужасный. Я попыталась соорудить что-то вроде челки, но тут же отказалась от этой идеи — на дамское тщеславие просто уже не оставалось времени. Увидев меня, Ладу онемел от восхищения.

— Нельзя терять времени, — сказала я ему. — Мне нужно знать имена людей, которые будут нам помогать, и как к ним добраться. Этот узел я оставлю здесь. С собой я возьму только самое необходимое. — Я продолжала говорить себе, что надо действовать и не думать о Наполеоне. — Итак, я внимательно вас слушаю. — Я придвинула поближе к себе карту. Ладу старательно прокашлялся, затем подошел ко мне и начал свои объяснения.

Спустя некоторое время Морис, Малышка и я выбрались из дома через черный ход. Наше прощание с Ладу было торопливым и немногословным, ведь то, что мы чувствовали в этот момент, нельзя было выразить словами. Поэтому мы просто пожали друг другу руки, и Ладу тихо прикрыл за нами дверь. Малышка, единственная из нас, кто хорошо выспался, радостно носилась вокруг. Я подняла и прижала ее к себе, взяла за руку снова утратившего уверенность Мориса, и мы отправились на берег, там нас ждал ломовой извозчик Коль, который должен был помочь преодолеть первую часть пути. Мне было трудно ступать в тяжелых башмаках; неприятное ощущение озноба переместилось куда-то выше, к самому сердцу, у меня закололо в боку. Главное — ни о чем не думать! Надо идти… двигаться вперед!

На карте наш путь выглядел простым и коротким, однако в реальности он оказался долгим и трудным. Нас не всегда встречали в условленных местах, и тогда приходилось ждать и прятаться по амбарам, конюшням, в лесу. Хотя наступила весна, ночи оставались холодными.

В этом трудном путешествии Морис оказался не слишком надежным попутчиком. Ведь он не привык к трудностям и лишениям. На ногах у него появились водяные пузыри, которые лопались, кровоточили, гноились. Впрочем, Морис не жаловался. Бледный и похудевший, он терпеливо переносил эти мучения, преодолевая этап за этапом. Помогавшие нам рыбаки и крестьяне были скупы на слова, зато щедры на всевозможные опасения и никогда не принимали его за своего. Каким бы грязным и оборванным ни был мой попутчик, он всегда отличался от окружающих нас простых людей. Морис ел хлеб, отламывая от ломтя маленькие кусочки, никогда не откусывал с жадностью от целой краюхи. Он с большим отвращением относился к ночлегу в грязных местах, а употребление в пищу бобов, капусты и жирной копченой свинины вызывало у него рвоту.

Малышке наше путешествие также не пошло на пользу. Ее шелковистая шерстка стала грязной и спутанной; она тоже похудела, глазки лишились своего блеска. На себя я уже не обращала внимания — слишком была занята заботой об этих подопечных.

Морис начал кашлять. Он обнимал меня своими тонкими руками и прижимался ко мне всем своим слабым телом, ища в женщине поддержку и утешение; он любил меня до изнеможения и ночь за ночью растрачивал на это силы, столь необходимые ему в дневное время. Я не могла решиться отказать ему, кроме того, в его объятиях я, хоть и ненадолго, забывала о своем полном одиночестве.

Хотя уже не раз говорила себе, что пора забыть о прошлом, и четко наметила себе цель: во что бы то ни стало достичь гавани Вадо-Лигуре. У меня тоже появился кашель, а потом даже начало лихорадить; ночные кошмары нарушали мой сон, лишая его живительной силы. С невероятными усилиями дотягивала я до конца дня и со страхом ждала приближения изматывающей ночи.

Мы были уже совсем близки к цели нашего путешествия, когда возле города Финале-Лигуре оно, похоже, подошло к концу. Последнюю ночь мы провели в сарае на сене, а наутро я не смогла подняться. Губы мои пересохли и потрескались, мне было больно глотать. Я испытывала слабость от голода, однако мысль о пище вызывала отвращение. Меня бил озноб, но в следующую же минуту бросало в жар, и я вся покрывалась испариной.

Морис развил бурную активность, изо всех сил стараясь помочь мне.

— Схожу в деревню, — объявил он, — и принесу тебе горячего супа и хлеба. Мы останемся здесь, пока тебе не станет лучше. Не волнуйся. — Он осторожно убрал с моего лба намокшие от пота пряди волос. — Я скоро вернусь. — Через открытую дверь сарая на мое лицо упал яркий солнечный свет, и я закрыла глаза. — Пока.

Я не смогла ничего ему ответить и скоро опять погрузилась в забытье. Когда я очнулась, солнечные лучики пробивались сквозь щели уже с другой стороны сарая. Сейчас я чувствовала себя лучше, чем в последние несколько дней. Я встала, слегка пошатываясь, и открыла дверь. Солнце повисло совсем низко над горизонтом на западе, выходит, мне здорово полегчало за время своего долгого сна. Но где же Морис?

Наступила ночь, Мориса все еще не было. Я не находила себе места и даже забыла, что мне хотелось пить. Что могло с ним случиться? Может, он чем-нибудь выдал себя и его схватили? Ночь медленно переходила в утро, Морис так и не появился. Я сидела у полуоткрытой двери сарая и смотрела на восход солнца. Зеленые луга блестели от росы. Малышка выбежала наружу и принялась слизывать влагу с травы — бедняжка, она тоже мучилась от жажды и уже целых два дня не ела. Я не могла больше ждать, невыносимо было сидеть здесь и смотреть на покой и гармонию окружавшей меня природы. Подхватив Малышку на руки, я отправилась в деревню. Держалась на ногах довольно нетвердо, однако беспокойство за Мориса гнало меня вперед.

В одном деревенском доме я уговорила какую-то местную жительницу продать мне немного молока и хлеба. Женщина с любопытством и сочувствием смотрела на меня.

— Ты похож на моего сынка, — сказала она со вздохом. — Такой же худенький и стройный, как ты. А теперь он в солдатах. — Она высморкалась в край фартука; ее губы, прикрывавшие испорченные зубы, дрогнули. — Не знаю, жив ли он теперь.

Я решила воспользоваться потребностью этой женщины выговориться и рассказала ей придуманную на ходу историю о том, что я сирота и пытаюсь разыскать своего дядю в Вадо-Лигуре, что вообще-то собираюсь стать юнгой на корабле.

— А до Вадо-Лигуре далеко? — спросила я женщину.

— Где-то дня два пути, — ответила она.

— А из деревни никто туда не собирается?

Женщина покачала головой.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— А может, кому-то надо в Геную? — не отставала я.

— Вообще-то был тут вчера один незнакомец, — вспомнила женщина. — Такой симпатичный молодой блондин. И тоже расспрашивал, как добраться до Вадо-Лигуре. Только вряд ли он был бы для тебя подходящим попутчиком. Уж больно какой-то подозрительный. Поэтому его и схватили, потом увезли неведомо куда.

Я быстро наклонилась и стала возиться со шнурками, стараясь скрыть испытанное мной потрясение. Морис схвачен! Кровь бросилась мне в лицо, застучала в висках. Я выпрямилась и с усилием произнесла:

— Ну что ж, тогда мне придется отправляться одному.

Женщина неправильно истолковала мой дрожащий голос и принялась успокаивать меня:

— Ну-ну, не надо бояться. Никто тебя не обидит. Ведь ты совсем еще ребенок. — Она протянула мне ломоть хлеба. — На-ка вот. Это на дорогу тебе и твоему песику.

— Спасибо, — пробормотала я. — Пожалуй, я пойду.

Я побрела по пыльной дороге, опустив пониже голову, чтобы никто не видел моих слез. А ведь я обещала Ладу, что в целости и сохранности доставлю Мориса в Англию, выходит, не сдержала своего обещания. Где теперь Морис? Что они с ним сделают? Он такой слабый и не вынесет допроса.

Сама того не осознавая, я прибавила шагу, затем вдруг резко остановилась. Бегство мое сейчас выглядит слишком трусливо. Повернуть назад? Но как я смогу помочь Морису? Я принялась ломать над этим голову, прикидывая любые возможные варианты, и все равно приходила всякий раз к одному и тому же выводу: сделать для Мориса я ничего не смогу. Что бы я сейчас ни предприняла, это его не спасет, а меня может погубить.

Я опустилась на землю у обочины дороги и, уже не сдерживая себя, разрыдалась. Малышка начала скулить, она просовывала мордочку между моими руками и слизывала текущие у меня по щекам слезы. Я стала гладить ее, вспоминая Мориса, его непохожесть на других, его нежность и рыцарское поведение; представляла себе его глаза и бледные губы, пылающие от моих поцелуев, его протянутые ко мне в отчаянии руки, его хрупкость и беспомощность, которые так сильно трогали и одновременно раздражали меня. Я оплакивала сейчас Мориса, а заодно и свои не осуществившиеся мечты и надежды, оплакивала Наполеона и Корсику, оплакивала потерянную любовь и себя саму. Пролитые слезы очистили мою душу; они унесли с собой все волнения, все горькие мысли, отринули все несбыточные желания, вернули внутреннее спокойствие и рассудительность. Я с трудом поднялась на ноги, позвала Малышку, и мы отправились вперед по дороге. Нам предстоял долгий путь до Вадо-Лигуре — путь, который необходимо было преодолеть во что бы то ни стало.

На второй день перед заходом солнца я добралась наконец до Вадо-Лигуре, который оказался грязным маленьким городишком. На его узких улочках не было никого, кроме назойливых развязных мужчин — у местных женщин имелись, должно быть, все основания, чтобы оставаться дома в такую пору. Я спросила у встречных людей, как найти в гавани таверну Пера Гюстава; он был последним в цепочке доверенных людей Ладу, именно он должен был помочь нам с Морисом попасть на судно, отплывающее в Англию.

Воздух в таверне был таким тяжелым и спертым, что хоть топор вешай. На всякий случай я сунула Малышку под куртку. Моряк с черной повязкой на глазу, к которому я обратилась, угрюмо кивнул в сторону Пера Гюстава, суетившегося поодаль. Лысый череп хозяина таверны сиял, как огромный полированный шар, пока он наполнял вином стаканы, его проницательные глаза не переставали следить за всеми. Когда я протиснулась к нему поближе и назвала пароль, Пер Гюстав продолжал как ни в чем не бывало разливать вино. Может, он не расслышал меня? Или, может, у Ладу неточная информация? Пока я размышляла над этим, Пер Гюстав поставил на стол кувшин с вином и громко хлопнул меня по плечу.

— Наконец-то ты явился, бездельник, — проворчал он. — А ну-ка пойдем со мной, вот я тебе задам перцу.

Он повел меня, подталкивая сзади, в какую-то комнату, затем захлопнул за нами дверь. Замерев за дверью, он внимательно прислушался к тому, что происходило в зале, и только после этого подошел ко мне.

— Прошу прощения за такое невежливое обращение — торопливо, негромким голосом сказал хозяин таверны. — Приходится быть осторожным.

Я передала сообщение Ладу, рассказала о том, что произошло с Морисом, и спросила, нет ли какой-нибудь возможности помочь ему.

Пер Гюстав глубоко задумался и покачал головой.

— Я не смогу ничего сделать, да это и не мое дело. В моем положении нельзя так рисковать. А вам я тоже не советую встревать. Здесь стоят суда, которые время от времени совершают дальнее плавание, но учтите, путешествие будет нелегким и опасным. — Он потер большой и указательный пальцы друг о друга. — У вас есть деньги?

Я кивнула.

— Это несколько облегчает задачу, — заметил он. — За деньги здешние бестии сделают что угодно. — Кряхтя, он направился к двери. — Пока вам лучше оставаться здесь. Я принесу еду и питье. Похоже, вам не мешает как следует подкрепиться. А потом постараюсь договориться на судне. Может, подвернется что-нибудь — не завтра, так через неделю… — Пер Гюстав пожал плечами.

— Мне нужно отправиться как можно скорее, — настойчиво сказала я.

Он сокрушенно покачал головой.

— Вечно вы спешите, всегда вам некогда. — Его глаза встретились с моими, и он отвесил неловкий поклон. — Ну, хорошо, я постараюсь.

Пер Гюстав действительно постарался, уже на следующий день нашлась подходящая посудина. В сумерках я отправилась в гавань искать грузовое судно «Балерина». Пер Гюстав заранее предупредил меня:

— Посудина грязная и неухоженная, а команда — сборище мерзавцев, зато капитан Франсуа и его матросы не боятся ни Бога, ни черта; в здешних водах нет более удачливых разбойников, они уже много раз ходили в Англию. Их голыми руками не возьмешь, а старое корыто может посоревноваться в скорости со знаменитым «Агамемноном» адмирала Нельсона. Если вы готовы рискнуть, сэр…

И я решила рискнуть. «Балерина» была пришвартована в самом конце пирса. На палубе горел факел, и черный дым поднимался от него в ясное вечереющее небо. От запаха горящей смолы у меня защипало в горле, появился кашель. Пер Гюстав явно смягчил краски в своем недавнем описании. Судно было грубо сколочено из вонючих досок. Его раскачивающийся на волнах корпус сплошь покрывали слизистая зелень и водоросли. Вяло повисшие паруса непонятного цвета во многих местах были порваны и кое-как залатаны. Глядя на почерневшие и потрескавшиеся бимсы, скрипевшие от колебания корпуса, трудно было поверить, что «Балерина» вообще способна дойти до Англии. И все же в ближайшие две или три недели мне явно не представится никакой иной возможности. Я снова сунула Малышку под куртку, взяла в руки брезентовый мешок и ступила на трап, перекинутый с берега на судно.

На палубе лежал плотный слой грязи, тут и там серебристо поблескивали рыбьи чешуйки, виднелись пятна пролитого масла. Ступив в одну такую лужицу, я поскользнулась и едва не упала.

Вокруг тишина, если не считать скрипа дерева и равномерного плеска волн о борт судна.

— Эй! — крикнула я, стараясь преодолеть просыпающийся во мне страх. — Есть здесь кто-нибудь?

Из-за паруса появилась вдруг огромная фигура матроса.

— Ты что здесь делаешь, сорванец? — спросил он сердито.

Я кашлянула и расправила плечи.

— Я ищу капитана Франсуа, — объяснила я, подходя к нему и принимая уверенный вид. — Меня прислал Пер Гюстав.

— A-а, Пер Гюстав, — ворчливо сказал матрос, хватая меня за руку. — Тогда пошли со мной.

Сдерживая крик боли от столь безжалостной хватки, я последовала за ним вниз по трапу. Матрос рывком распахнул передо мной дверь капитанской каюты, которая, пожалуй, нисколько не отличалась от остальных помещений на судне, и втолкнул меня внутрь. В нос ударила отвратительная смесь спертого воздуха, запаха пота и прогорклого масла.

На столе чадила масляная лампа, а за столом расположился капитан Франсуа. Смуглый, с курчавыми волосами, на мочке левого уха поблескивала маленькая круглая золотая серьга, голубоватые белки только подчеркивали пронзительную черноту глаз. К тому же мясистые влажные губы, большая борода и сильные жилистые руки делали его похожим на Иль Моро, что навевало неприятные воспоминания.

Я сообщила капитану Франсуа, что меня прислал Пер Гюстав, и тогда он отдал короткую резкую команду, отослав матроса. Как только я назвала пароль, капитан молча поднялся и запер дверь. Затем подвел меня к столу и указал кивком головы на стул.

— Так, значит, вы и есть тот юный джентльмен, которому непременно нужно попасть в Англию? — проговорил он.

Я кивнула.

— И зачем же?

Я промолчала.

— Ну, ладно, — сказал он. — Мне не важно, зачем вам понадобилось туда бежать, главное для меня — деньги. Денег у вас хватит? — Он назвал сумму.

— Хватит, — ответила я с облегчением. Чувствуя, что напряжение спало, я вытащила из-под куртки Малышку.

Капитан Франсуа взорвался.

— Я не возьму эту собачонку! И вообще не собираюсь держать на борту всякую животину!

— Но я не могу ее оставить, — умоляюще сказала я. — Она такая маленькая, никто ее даже не заметит.

Капитан задумчиво посмотрел на меня.

— Если я и сделаю исключение, то на определенных условиях. Никаких бесплатных одолжений. За эту псину вы заплатите столько же, сколько за себя.

Я вздрогнула.

— Но у меня не хватит денег, — пробормотала я. — Я не смогу столько заплатить.

Капитан махнул рукой прямо перед моим носом.

— В таком случае, нам не о чем больше говорить. Здесь полно желающих переправиться в Англию, я вполне могу сам выбирать себе баранов. Просто хотел сделать одолжение старине Гюставу. — Он схватил завизжавшую Малышку за шею и стал засовывать ее мне обратно под куртку. — Раз нет денег, значит… — В этот момент рука капитана Франсуа задела мою грудь. Он замер, а затем выпустил Малышку. Оцепенев от ужаса, я чувствовала, как одной рукой он трогал мою грудь, в то время как другой быстро сорвал вдруг с моей головы кепку и, ухватив за короткие волосы, потащил меня к островку света от масляной лампы. Капитан негромко присвистнул сквозь зубы, его глаза плотоядно заблестели. Со знанием дела его рука прошлась по мне — именно так женщины на базаре в Корте ощупывают гуся, определяя его возраст и упитанность, не пропустив ни грудь, ни бедер и даже успев протиснуться между ногами. — Нет, ну ты подумай, как обернулось, — пробормотал он. — Это, разумеется, меняет дело. — Он вплотную приблизил свое лицо, и я ощутила его смрадное дыхание. — Перед хорошенькими девочками я бессилен — разумеется, если они только сговорчивы. Вот что я предлагаю: я возьму на борт тебя и твоего щенка, а за это ты останешься здесь, в моей каюте. Мы уж найдем, как нам повеселее провести время… до прибытия в Англию.

Он хрипло захохотал.

Я с отвращением отстранилась от него. Капитан Франсуа встал и подошел к двери.

— Если я сейчас сообщу своим матросам, что у нас на борту женщина, — медленно произнес он, — то уже ни за что не отвечаю.

Я поняла угрозу — я оказалась в ловушке и была теперь целиком в его власти. Иного выхода не оставалось. Его хитрый взгляд уперся в меня.

— Хорошо, капитан, — сказала я, удивляясь тому, как спокойно и буднично звучит мой голос. — Будем считать это сделкой.

Он тут же подскочил, поднял меня и потащил к своей койке.

— В таком случае скрепим эту сделку прямо сейчас, — ухмыльнулся он. — После полуночи, с приливом, выходим в море. Ну, а пока… — Он принялся стаскивать с меня брюки, и я закрыла глаза. Я думала о том, что все это скоро пройдет — обычная механическая процедура, до которой мне, в сущности, нет дела. Полностью расслабившись, я равнодушно приняла его вторжение и равнодушно вытерпела все до конца. Пока он тяжело сопел, обхватив меня руками, я была где-то очень-очень далеко, и его похоть была мне совершенно безразлична.

Утомленный капитан заснул, а я неподвижно лежала с открытыми глазами. Масляная лампа вдруг замигала и с шипением погасла. Наступила благодатная темнота. Я продолжала лежать, поражаясь своему безразличию. Я не испытывала никаких чувств к лежавшему рядом мужчине, даже ненависти. Ведь он воспользовался своим правом сильного, не зная меня и не осознавая значения своего поступка. Сейчас я ненавидела Наполеона. Ведь все, что происходило со мной теперь, и все, что отныне будет происходить, все по его вине. Теперь я до глубины души ненавидела его и жаждала отомстить. Именно жажда мести придавала мне сил. Я готова была вынести все и, несмотря ни на что, выжить.

Глава седьмая

Больше двух лет понадобилось для того, чтобы грязная, неумытая подружка распутного капитана Франсуа смогла превратиться в изысканную и всеми обожаемую светскую даму. Это удивительное превращение было бы невозможным без моей железной решимости принять все меры к тому, чтобы никогда больше не попадать в столь отчаянное и безнадежное положение. И, конечно, многое сделал для меня Джеймс Уилберфорт. Та тоненькая ниточка взаимного понимания и расположения, что столь легко протянулась когда-то между нами в Корте, стала в моей жизни главной надеждой и опорой.

Когда после этого жуткого плавания на борту «Балерины» я прибыла в Лондон и отправилась на Кингс-Корт, 5, у меня был вид все того же юного оборванца, до предела измученного и без гроша в кармане. Надменные лакеи принялись гнать меня, произнося какие-то непонятные слова и сердито жестикулируя, но я упрямо продолжала повторять имя их хозяина и свое собственное имя и в конце концов увидела перед собой Джеймса Уилберфорта. Он был именно таким, каким запомнился мне с тех пор, нисколько не изменился. Благодаря своей сердечной веселости он не дал мне почувствовать, сколь сильные перемены произошли за это время со мной. Я навсегда останусь благодарной ему за то, что он встретил меня как долгожданного и дорогого гостя.

С дружеским участием и большим тактом, не задавая слишком много вопросов, Джеймс расспросил меня в первые же минуты обо всем, что должен был знать. Он хотел, чтобы я чувствовала себя теперь под его защитой и в полной безопасности. При этом он пообещал, что станет заботиться не из-за какой-то неожиданной прихоти. Его простые и естественные манеры помогли мне справиться со смущением, охватившим меня в первое мгновение.

— Я буду руководствоваться исключительно вашими интересами, — заверил меня Уилберфорт. Я тоже, надо заметить, собиралась руководствоваться своими интересами. — Поверьте мне, — убеждал он меня.

Поскольку он поверил в меня, я поверила ему, и для меня теперь все начиналось сначала.

Когда я разговаривала с Джеймсом, меня охватила вдруг такая слабость, что я покачнулась и едва смогла удержаться на ногах. Он тотчас же пригласил колокольчиком экономку и отдал ей какие-то распоряжения. В полусне я чувствовала, как она снимает с меня одежду, как я погружаюсь в теплую ванну, а затем оказываюсь в мягкой постели. Некоторое время я еще слышала громкий лай Малышки, а затем погрузилась в сон.

Я проспала двадцать часов и проснулась с чувством голода. Роскошный завтрак, принесенный мне экономкой, я съела весь без остатка. После этого она принесла мне новую чистую одежду, помогла одеться и показала знаками, чтобы я следовала за ней. В большой гостиной меня радостно встретила Малышка, ее выкупали и аккуратно расчесали. Я взяла ее на руки, вслед за экономкой спустилась по лестнице для слуг и оказалась на улице. Перед домом стояла карета. Лакей в ливрее открыл передо мной дверь кареты, и я, не успев даже спросить о Джеймсе Уилберфорте, оказалась внутри. Карета тронулась.

Я не имела ни малейшего представления о том, куда меня везут. Мне, правда, смутно припоминались слова Джеймса о том, что вплоть до полного восстановления сил я буду жить за городом. В городском доме я не могла оставаться из-за его супруги. Впрочем, для меня не имело значения, где мне предстоит восстанавливать силы, необходимые для того, чтобы осуществить задуманное — стать богатой и самостоятельной, уверенной в себе, не связанной никакими обязательствами. Для достижения этой цели я готова была использовать что угодно и кого угодно. Больше я не хотела думать ни о ком и ни о чем, кроме себя самой — и вендетты.

После нескольких часов езды карета въехала в ворота парка, покатила по широкой, тщательно ухоженной аллее мимо какого-то великолепного здания, затем наконец остановилась на холме перед очаровательным особняком. Местная экономка вышла, чтобы поздороваться со мной.

— Меня зовут миссис Хотч, — представилась она с легким приседанием. — Добро пожаловать в Вудхолл-Коттедж. — Она провела меня по всем комнатам этого дома, словно я была здесь хозяйкой. Его роскошное внутреннее убранство поразило меня. Неужели Джеймс настолько богат? Кем я должна считать себя отныне — просто гостьей или его тайной подругой? Каковы вообще его намерения в отношении меня?

Вудхолл-Коттедж, предназначенный для гостей поместья Вудхолл-Парк, в течение многих месяцев был моим домом. Каждую неделю Джеймс приезжал навестить меня и всегда оставался все тем же внимательным и заботливым другом — никогда, впрочем, ни единым словом или поступком не выражавший своего подлинного отношения ко мне. Каждый раз, принимая какое-либо касающееся меня решение, он спрашивал, согласна ли я с ним. А поскольку все, что он предлагал, явно отвечало моим интересам, я никогда не возражала. Так, Джеймс пригласил для меня учителя английского языка, учителя танцев, а также нанял мне горничную и дворецкого. Я начала заниматься английским, верховой ездой и фехтованием, училась искусству макияжа и умению элегантно и со вкусом одеваться. Я узнавала, что и как можно есть и что и с чем можно пить. Я училась читать книги, а затем своими словами пересказывать их содержание. И, наконец, я овладевала искусством ведения беседы — на английском и на французском, — которое состояло в умении непринужденно болтать, избегая упоминания проблем, или, наоборот, в обсуждении серьезных проблем в шутливой и развлекательной форме. Каждый день был строго расписан по часам. В моей новой жизни у меня появилось так много разных дел, что я все реже и реже возвращалась мыслями к своему прошлому. Отдельные воспоминания, словно догоревшие свечки, гасли одно за другим. Я постепенно забывала людей, их лица, давние события и переживания, знакомые места и свои впечатления от них. Но лишь одно лицо и одного-единственного человека никак не могла забыть — Наполеона Бонапарта.

В те мимолетные мгновения, когда, проснувшись утром, я ощущала, как тоска охватывает меня, отвергая все разумные доводы, передо мной неизбежно возникала его мягкая, нежная улыбка, от которой щемило сердце. Но затем я вспоминала холодные, жестокие глаза, которыми он смотрел на меня в тот последний раз, и мысль о вендетте возвращала мне спокойствие и рассудительность.

Время текло незаметно. Миновало дождливое лето, и щедрая осень окрасила листья в парке в красный и золотой цвета. С раздольных лугов доносился горький прощальный аромат. К этому времени я уже довольно сносно научилась ездить верхом и в сопровождении своего учителя, которого звали Картер, совершала все более и более продолжительные верховые прогулки. Во время этих прогулок мы часто слышали звуки охотничьих рожков, возбужденный лай собак, а однажды даже встретили на примыкающей к поместью поляне заблудившегося охотника. Ему было лет двадцать пять или тридцать; серебристо-белокурые волосы обрамляли лицо, в котором угадывались мягкость, нерешительность и какое-то, пожалуй, капризное непостоянство характера. Я остановила своего коня, и молодой охотник подъехал поближе. Его светло-голубые глаза с интересом взглянули на меня из-под длинных ресниц. На мне был мужской костюм для верховой езды, однако густые вьющиеся локоны почти до плеч подсказали охотнику, кто перед ним. Он вежливо обратился ко мне:

— Прошу прощения. Дело в том, что я сбился с дороги…

— Буду рада помочь вам, сэр, — ответила я и взглянула на Картера. Он находился в нескольких футах позади меня. Я успела заметить его каменное лицо и неодобрительно приподнятые брови. Может, предосудительно с моей стороны вот так разговаривать с незнакомцем? Как бы там ни было, эта случайная встреча вносила приятное разнообразие в мою жизнь.

Я улыбнулась незнакомцу. Его гнедой жеребец вдруг заволновался, загарцевал, и пришлось потрепать его по холке, чтобы успокоить. Рука охотника оказалась белой и маленькой, как у женщины.

— Я ищу поместье лорда Карлтона, — объяснил он.

— В таком случае, — заметила я, — вы отклонились в сторону. Насколько я знаю, поместье лорда Карлтона находится не менее чем в двух часах езды отсюда. Вы выглядите усталым, да и ваш конь весь в мыле. Не хотите ли передохнуть и выпить у нас чашку чая, прежде чем отправиться в обратный путь?

Лицо охотника просветлело.

— С удовольствием, — ответил он с учтивым поклоном и представился: — Уильям Сэйнт-Элм.

— Лорд Сэйнт-Элм? — спросила я.

Он кивнул.

— А я — Феличина Казанова. — Я наклонила голову, как меня учили на уроках хороших манер. — И буду рада приветствовать вас в Вудхолл-Коттедже.

После того как Сэйнт-Элм откланялся, я долго разглядывала себя в зеркале. Безусловно, я похорошела. От хорошего обильного питания, сна вволю и свежего воздуха моя кожа приобрела перламутровый оттенок. Мои темно-синие глаза обрели прежний блеск, а нежное упругое тело взывало к любви и вовсе не предназначалось для одинокой монашеской жизни.

Случайный, довольно короткий визит лорда Сэйнт-Элма вывел меня из равновесия, лишил недавней фантастической увлеченности всеми светскими занятиями. Впервые за все время я испытывала неудовлетворенность своим положением, воображение будоражили смутные образы и желания, осуществить которые вряд ли было возможно в этом тихом сельском уголке.

Когда в очередной раз меня навестил Джеймс, его ожидал не очень-то любезный прием.

— До каких пор должна я маяться здесь, изображая из себя прилежную ученицу? — бросилась я в наступление. — Я все учусь, учусь и учусь. Ради чего? Из-за этого ученичества жизнь проходит мимо. Я хочу находиться среди людей, хочу поклонения, успеха, хочу купаться в роскоши. Но я никогда не достигну своей цели, если буду проводить в одиночестве лучшие свои годы.

Джеймс согласно кивал, словно уже давно ожидал услышать от меня подобные сетования.

— Я был готов к такой вспышке, — признался он. — И, со своей стороны, вы правы, Феличина. Теперь я хотел бы предложить вам свои соображения на этот счет.

Он подошел к камину, подбросил в огонь еще одно полено. Пламя, потрескивая, взметнулось вверх, от его красных отблесков веснушки на лице Джеймса, казалось, пришли в движение. Он оперся на полочку камина и скрестил на груди руки.

— Признаться, я считаю себя художником, ценителем искусства, к тому же обожаю жизнь. Люблю совершенство во всех его проявлениях, любые изысканные наслаждения.

Тогда, на Корсике, я оценил вашу естественную красоту в сочетании с удивительным природным умом. Меня поразил масштаб ваших нереализованных способностей. А потом вы сами пришли ко мне и позволили мне превратить вас в идеальную женщину, существующую разве что в моем воображении. Благодаря вам моя мечта может превратиться в живую, осязаемую реальность. Сейчас еще пока недостаточно того, чем одарила вас природа. Я хочу видеть Феличину умной, исполненной достоинства, искушенной и в то же время простой, страстной и одновременно с этим умеющей владеть собой, смелой и образованной, уверенной в себе и остроумной. Когда вы наконец достигнете этого идеала — а все произойдет очень скоро, — я буду счастлив сделать вас своей любовницей. И могу пообещать, что вам это тоже доставит удовольствие.

Я ошеломленно смотрела на него.

— Выходит, я нужна вам для опыта?

— Зачем употреблять столь грубое слово? — с упреком заметил Джеймс. — Я бы назвал вас воплощением моей мечты.

— Вы любите меня, Джеймс? — спросила я напрямик.

— Да, я люблю вас, но по-своему.

— А вот я вас не люблю, — бросила я с вызовом, стараясь уязвить его.

Уилберфорт улыбнулся, морщинки в уголках его глаз стали глубже.

— Я знаю, — сказал он. — Вы все еще думаете об этом маленьком тощем корсиканце. Я могу вложить знания в вашу голову, однако не в состоянии повлиять на вашу душу. И все же готов поспорить, что в моих объятиях вы хотя бы на несколько часов совершенно забудете о нем.

В негодовании я вскочила на ноги.

— У вас нет ни вкуса, ни такта. Вам бы не помешало тоже немного поучиться хорошим манерам. И вообще я не собираюсь обсуждать с вами мое прошлое. Вы рассуждаете о вещах, которые вас не касаются и в которых вы ничего не понимаете. А если уж говорить откровенно, то роль вашей любовницы вовсе меня не прельщает. У меня своя мечта.

— Браво. — Джеймс громко рассмеялся. — Вот что мне так нравится в вас. Вы не позволяете оказывать на себя давление. И еще, я бы сказал, вы обладаете мужеством находить выход из любой ситуации, из любого положения.

Я повернулась и гордо направилась к двери. Джеймс произнес мне вслед:

— Через шесть недель открывается сезон приемов, граф Радклифф по этому случаю дает бал. — В его голосе послышалась ирония. — Там будут все, кто хоть что-то собой представляет. Напыщенное сборище снобов, привыкших выносить безжалостные суждения, принимать или отвергать. И вот там, дорогая Феличина, вы должны будете блистать, став настоящей королевой бала. Ну, как вам моя идея? — лицемерно добавил он.

Идея мне очень понравилась.

Накануне бала Джеймс заехал за мной в Вудхолл-Коттедж и отвез меня в Лондон, в «Серебряный лев», где все было приготовлено. Парикмахер уже нагревал на огне щипцы для завивки волос и смешивал всевозможные косметические масла и натирания. Портниха между тем разложила на кровати мое бальное платье и ждала, когда я его примерю.

Сшитое из тяжелого светло-голубого атласа, — платье было украшено вышивкой и жемчугом, а глубокий вырез позволял открыть верхнюю часть груди. Ожерелье из сапфиров ослепительно посверкивало на моей нежной, гладкой коже, подчеркивая синий цвет глаз. Вьющиеся локоны вскоре были искусно собраны в причудливую прическу, а губы и щеки слегка подкрашены помадой и румянами. Затаив дыхание, я восторженно смотрела на свое отражение в зеркале. Господи, и это восхитительное, волшебное создание — я, Феличина Казанова?!

Я не испытывала больше ни страха, ни волнения. Мне не терпелось войти в огромный зал и почувствовать на себе взгляды гостей, хотелось испытать на них свои чары. Джеймс с необычайно серьезным видом оглядел меня и пробормотал:

— Великолепно, просто божественно. — Он подал мне бокал вина. — За ваше будущее, — проговорил он чуть слышно.

— За мое будущее! — громко повторила я.

Когда мы ехали в карете по ночному Лондону, я с интересом смотрела в окно, рассеянно слушая советы Джеймса. До сих пор я почти не видела города. В тусклом свете уличных фонарей возникали неясные очертания изящных карет, кэбов, которые осторожно продвигались вперед по запруженным людьми улицам. Виднелось множество ярких вывесок всевозможных гостиниц, лавок, питейных заведений, в воздухе царила невообразимая смесь запахов людских благовоний, лошадиного пота, пищи, дыма, различных пряностей и пыли. Я очень долго жила за городом, и сейчас меня манил этот шумный, беспокойный, многолюдный город.

— Мне бы хотелось остаться здесь, — заметила я через плечо Джеймсу.

Он заставил меня отвернуться от окна.

— Феличина, сейчас вы должны думать о сегодняшнем вечере, — укоризненно сказал Джеймс. — Я повторяю: вас зовут мадам Казанова, и вы приехали с Корсики. Ваша семья поручила мне заботиться о вас, пока вы изучаете здесь английский. Пожалуйста, никаких воспоминаний о Франции, рассказывайте только о Корсике и не забудьте упомянуть о своих родственных связях с Карло Поццо ди Борго. В высших лондонских кругах о нем сложилось очень благоприятное мнение.

Мы остановились перед довольно обычной входной дверью. Лакеи в ливреях бросились к карете и быстро разложили откидную лесенку. Джеймс спустился первым и подал мне руку, помогая сойти.

— Я вверяю вас высшему свету, который вам предстоит сегодня покорить, — торжественно произнес он.

Внутренняя часть дворца была настолько великолепна, насколько просто и непритязательно выглядел фасад здания. Важный дворецкий прошествовал впереди нас вверх по широкой, покрытой ковровой дорожкой лестнице и, когда мы достигли верхней площадки, объявил наши имена громким, звучным голосом. В наброшенной на плечи серебристой накидке, опираясь на руку Джеймса, я вступила в огромный бальный зал.

Невнятный шум голосов, яркий свет, приятное тепло, аромат духов и масел для волос, запах горящих свечей окружили меня со всех сторон. На дамах были великолепные туалеты, украшенные пышными кружевами и искусственными цветами; сверкали драгоценности, почти все они обмахивались веерами. Мужчины повязали поверх фрака широкую орденскую ленту, на которой всеми цветами поблескивали ордена; замысловатые жабо с гофрированными складками скреплялись булавками с бриллиантовой или жемчужной головкой. Я ощутила прилив крови, мое сердце бешено заколотилось.

Граф Радклифф — худощавый мужчина с резкими движениями — подошел, чтобы приветствовать нас. На его вытянутом лице выделялись пронзительные зеленые глаза, полные губы застыли в неподвижной улыбке.

— Я рад приветствовать вас, Джеймс, — сказал он и учтиво поклонился мне. — Мадам! Вы настоящая жемчужина у нас на балу.

Он повел меня в самую гущу гостей, мне то и дело приходилось улыбаться и кивать, скромно реагируя на отпускаемые комплименты. Я чувствовала на себе множество взглядов — завистливых и восхищенных, приветливых и нахальных. Джеймс вдруг куда-то исчез, я видела вокруг сплошь незнакомые лица, слышала какие-то непривычные для моего уха имена, отвечала на вопросы и выслушивала любезности, многих восхищали моя внешность и безупречное владение английским.

С чувством облегчения я увидела приближающегося ко мне Уильяма Сэйнт-Элма, которого приветствовала как старого знакомого. На нем были перламутрово-серый костюм и плиссированная рубашка, украшенная кружевами. Со своими светлыми волосами и голубыми глазами он напоминал изысканный рисунок пастелью. И именно он спас меня от этого потока вопросов, попросив у графа Радклиффа разрешения пригласить меня на танец.

Сэйнт-Элм танцевал с легкостью и завидным изяществом, свободно держался и уверенно справлялся с самыми сложными фигурами гавота, сарабанды и джиги. Мы с ним были прекрасной парой, привлекали к себе внимание и вызывали у гостей восхищение. Я наслаждалась этим празднеством.

Во время небольшого перерыва в танцах Сэйнт-Элм отвел меня в соседний зал, где предлагались легкие закуски. Когда подали заказанных им устриц, он со знанием дела чуть-чуть посолил их, сбрызнув сверху каплей лимонного сока, и после этого любезно предложил мне. Мы выпили с ним сухого белого вина из запотевших бокалов.

— Я против того, чтобы запивать устриц шампанским, — заметил он, аккуратно ополаскивая пальцы в специальной чашке. — В этом случае я предпочитаю шабли, поскольку сухое вино, как никакое другое, подчеркивает их свежий морской аромат.

Откинувшись удобно в кресле и разминая уставшие пальцы в парчовых бальных туфлях, я пробовала устриц и ощущала во рту приятный вкус вина. Это наше занятие и мирная беседа были прерваны появлением какого-то человека, Сэйнт-Элм тут же почтительно поднялся со своего места.

У этого человека неопределенного возраста, одетого в самый обыкновенный темно-зеленый сюртук, был высокий лоб, темные глаза и — наиболее приметная его черта — большой острый нос.

— А, мой дорогой Сэйнт-Элм, — произнес человек с большим носом и посмотрел в мою сторону прищуренными глазами. — Как вам нравится нынешняя необычная погода?

— Да, действительно, погода стоит необычная для этого времени года, — согласился Сэйнт-Элм и представил нас друг другу: — Мистер Уильям Питт, — сказал он и пояснил: — Наш премьер-министр. Мадам Казанова с Корсики.

— С Корсики? — Это обстоятельство вызвало у мистера Питта интерес. Он сделал слуге знак, чтобы тот принес ему стул, затем подсел к нашему столу и повторил: — С Корсики… Так, значит, вы приехали из этой прекрасной, свободолюбивой страны, мадам.

Я помнила, что советовал мне Джеймс.

— Я горжусь своей страной, мистер Питт, а также людьми, которые борются за ее процветание. — Я секунду поколебалась и добавила: — Такими, например, как мой кузен Карло Поццо ди Борго.

Мистер Питт сделал невольное движение.

— Вы родственница Поццо ди Борго? Это замечательный человек. — Он стал разминать пальцы, неприятно хрустя суставами. — А самого Бонапарта вы тоже знаете?

Сердце у меня дрогнуло. Я почувствовала, как щеки заливает румянец, и повернулась к Сэйнт-Элму.

— Пожалуй, я все же не отказалась бы сейчас от бокала шампанского, — сказала я, а затем снова обратилась к мистеру Питту: — Ну конечно же, я знаю семью Бонапарт. На Корсике почти все местные жители знают друг друга. Большинство семей связаны между собой родственными либо брачными узами.

— Любопытно, — произнес он, растягивая слова и увлеченно продолжая разминать пальцы. — Тогда вы должны знать этого генерала, который служит некоему государству, где царит бесславный дух разрушения. Тот самый дух, что несет с собой отчаяние и разорение достойным людям.

Я вежливо кивнула, размышляя в этот момент о другом. Что же мог совершить такого Наполеон, если его имя известно даже премьер-министру Англии? Я отпила из бокала шампанского и поспешно спросила:

— Так что же насчет Бонапарта, произошли какие-то новые события? — Чтобы объяснить свой внезапно вспыхнувший интерес, я добавила: — Насколько мне известно, на Корсике он слыл довольно заурядным армейским офицером, потом за свою политическую активность был выслан из страны.

Губы премьер-министра искривились в усмешке.

— В таком случае, его положение с тех пор радикальным образом переменилось к лучшему. Ведь он протеже Барраса, одного из членов Директории, а после того, как он силой с оружием в руках подавил народное восстание в Париже, то и вовсе превратился в национального героя. — Мистер Питт снова язвительно усмехнулся. — Можно утверждать, что ваш соотечественник успешно осуществил во Франции свою карьеру. Когда Баррас устал от своей любовницы, он передал ее Бонапарту, который, таким образом, благополучно женился на прекрасной Жозефине Богарнэ. В качестве приданого Баррас наградил его постом главнокомандующего французскими войсками в Италии. На сегодняшний день Бонапарт одерживает одну победу за другой. Он прославил свое имя как удачливый военачальник, поэтому солдаты верят в него и считают полубогом.

Я почувствовала, что у меня голова идет кругом. Наполеон женился! Выходит, он поступил с Эжени-Дезирей Клири так же, как со мной. Ну что ж, его можно понять. Пост главнокомандующего войсками в Италии стоит гораздо больше ста пятидесяти тысяч ливров. Выходит, я желала Наполеону всех возможных напастей, а он тем временем преуспел и даже сделался знаменитым. Я испытала раздражение. Шампанское в бокале стало горчить. Пришлось заставить себя улыбнуться и спокойно встретить испытующий взгляд премьер-министра.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказала я, поднимаясь. — Я устала и хочу попросить мистера Уилберфорта отвезти меня домой.

Мужчины вежливо склонили свои головы, а я, кивая, думала о том, что Джеймс должен объяснить мне эти события и рассказать все, что знает. С независимым видом я снова пробиралась сквозь плотное скопление гостей, отвечая на приветствия и улыбаясь, мимоходом повторяя бесконечное число раз, какой это был замечательный вечер и какое восхитительное общество здесь собралось.

Наконец мне удалось разыскать Джеймса. Он разговаривал с увядающей рыжеволосой леди Памелой Бриджпорт, которая благосклонно заверила меня в том, что я очаровательна, и выразила надежду вскоре лицезреть меня у себя с визитом. Я боролась с подступающим отчаянием, пока на меня изливался весь этот поток светской болтовни. Мне хотелось кричать от ярости и мучительного разочарования, пока я выслушивала ее разглагольствования о погоде, удивительно мягкой для этого времени года. Когда сия поистине неиссякаемая тема была все же исчерпана, леди Бриджпорт еще раз пригласила меня поскорее посетить ее и лишь после этого принялась терзать новую жертву. Я увлекла Джеймса за собой.

— Хочу уехать отсюда, — заявила я. — Пожалуйста, я очень устала.

На раскрасневшемся от вина лице Джеймса веснушки стали заметнее, а глаза оживленно блестели.

— Мне льстит ваше нетерпение остаться со мной наедине. — Он рассмеялся. — Сегодня вы превзошли мои самые смелые ожидания. Все только о вас и говорят. Причем я не слышал ничего, кроме похвал и комплиментов в ваш адрес.

— Что ж, тем лучше для вас, — бросила я.

Лицо Джеймса сделалось серьезным.

— Феличина, в чем дело? Что произошло? — спросил он спокойно.

— Я потом вам все расскажу, — сказала я. — А пока я хочу уехать. — В этот момент у меня в голове была одна мысль: я боялась остаться в одиночестве. — Этой ночью я хочу стать вашей любовницей, — твердо заявила я.

Симпатичный маленький домик Джеймса — его временное прибежище на случай «особых обстоятельств» — располагался на небольшой тихой улочке. За домом присматривала некая миссис Коллинз; эта молчаливая женщина ничего не видела, не слышала и никогда не задавала никаких вопросов. Вслед за Джеймсом я поднялась по крутым, покрытым ковром ступенькам и оказалась в гостиной. В большом камине с мраморной облицовкой и лепным орнаментом в виде завитков мерцал огонь. От свечей в серебряных подсвечниках распространялся мягкий свет. Стены комнаты были обиты шелком с красно-золотистым рисунком, приятно контрастировавшим с темной полированной мебелью. Гардины из красного бархата с золотой бахромой закрывали окна, как бы отгораживая эту комнату от остального мира. Я на мгновение забыла о своих проблемах.

— Славно, — сказала я. — Здесь очень-очень мило.

Джеймс просиял.

— Вот ваша спальня. — Он открыл дверь в соседнюю комнату.

Когда я вошла туда, мои ноги утонули в ворсе бледно-голубого ковра. Изящная белая мебель вся инкрустирована слоновой костью и перламутром. На широкой кровати — блестящая камчатная ткань с целым каскадом кружев, голубое шелковое покрывало приглашающе отогнуто. Несколько толстых поленьев горело, потрескивая, в камине, облицованном фарфоровыми плитками с изображением цветов, всевозможных животных и обнаженных женщин. Вдобавок стены и даже потолок спальни сплошь покрывали зеркала. Сейчас я видела собственное отражение впереди, сзади, сбоку и сверху.

— Великолепно! О Джеймс, просто восхитительно, — умилилась я.

— Я очень рад, что вам здесь понравилось. Вероятно, вы захотите сейчас немного привести себя в порядок. Я пришлю миссис Коллинз она покажет вам, где ванная комната. В спальне вы найдете все, что вам может понадобиться.

Джеймс действительно все предусмотрел. Он словно знал, что я приеду сюда к нему после бала, и приготовил буквально все необходимое. В спальне я нашла душистые снадобья, румяна, пудру. Миссис Коллинз молча помогла мне раздеться и принесла белый бархатный халат с отделкой из меха песца. Мягкими массирующими движениями она стала умащивать мой лоб чем-то ароматным и принялась тщательно расчесывать волосы.

Я закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Мне вспомнилась Лючия. Ведь именно так она ухаживала по вечерам за моими волосами. Лючия… Корсика… Наполеон. И вот они снова возвращаются ко мне, эти мучительные мысли, эти воспоминания, которые я хочу навсегда забыть. Я открыла глаза.

— Спасибо. Достаточно. — Во всех зеркалах я увидела чужое, равнодушное лицо миссис Коллинз. — Вы можете идти, — добавила я нетерпеливо, и она исчезла, как тень. Теперь в этих зеркалах я видела только свое отражение: большие глаза с танцующими огоньками, темные вьющиеся локоны, короткий нос и чувственные губы. Когда-то, в Корте, Джеймс однажды сказал мне: «У вас мечтательные губы». Тогда я действительно мечтала о Наполеоне. Но время мечтаний прошло — раз и навсегда. Сейчас Джеймс ждал меня в гостиной.

Устроившись перед камином, мы выпили шампанского. Я осталась равнодушной к предложенным мне Джеймсом засахаренным фруктам, миндалю и пирожным. Держа в руке бокал шампанского, я рассказала ему о своем разговоре с мистером Питтом. Я говорила и пила вино, пила вино и говорила. А потом, выговорившись, я сидела с протянутыми к теплому камину ногами и слушала пояснения Джеймса.

— После свержения Робеспьера в июле тысяча семьсот девяносто четвертого года Бонапарт был арестован за свою принадлежность к партии якобинцев. Его спасла лишь дружба с Полем Баррасом. И этот же Баррас — один из членов новой Директории — помог ему приобрести нужные связи в Париже. Он также свел Бонапарта со своей любовницей, которая начала ему надоедать. Вообще-то мадам Богарне — аристократка, ей удалось благополучно пережить все события, в то время как ее супругу отрубили голову. Она не только выжила благодаря постели — она взлетела на самый верх. — Джеймс прищелкнул языком. — Она уже немолода, однако по-прежнему очаровательна и очень хитра. Говорят, Бонапарт безумно влюблен в нее.

Я словно ощутила удар кинжала. Наполеон безумно влюблен, женился…

— Вы похожи сейчас на маленькую девочку, у которой прямо из-под носа стащили сладкую булочку, — пошутил Джеймс. — Учтите, Жозефина ему под стать. Она не любит Бонапарта и будет его всячески обманывать и водить за нос. Разумеется, она станет использовать его, но при первых же признаках неудачи даст ему отставку. Так что она сможет отомстить за вас, Феличина.

— Я сама могу отомстить за себя. Я его ненавижу.

Джеймс усмехнулся.

— Ненависть — самое продолжительное из всех известных удовольствий. Мы любим быстро, а ненавидим бесконечно долго. — Он поднял бокал. — Выпейте и забудьте ненадолго о своей любви и о своей ненависти. Я понимаю, вы не любите меня, но ведь нельзя сказать, что вы меня ненавидите.

Он оторвал меня от кресла и поцеловал — сильно и страстно, как не целовал еще никогда. Его губы прижались к моим губам, а руки сжали с такой силой, словно он собирался таким образом освободить меня от дурных мыслей. Я целовала его исступленно и отчаянно, как будто каждым своим поцелуем наносила Наполеону удар.

Джеймс взял меня на руки и отнес в спальню с зеркалами. Казалось, у него сто рук. Он разделся, не отрываясь от моих губ, а затем нетерпеливо стал срывать с меня халат — послышался треск рвущегося бархата. В зеркале на потолке я успела увидеть свое обнаженное смуглое тело, на которое опускалась бледная фигура Джеймса.

— Открой глаза, — проговорил он, тяжело дыша. — Ты не должна думать ни о ком другом, когда начнет нарастать наслаждение. Я хочу видеть, как ты будешь его чувствовать. Хочу быть уверенным, что ты тоже испытываешь блаженство.

Желание Джеймса захватило меня. Отражение наших переплетенных тел во всех зеркалах действовало на меня возбуждающе. Кипевшая в нем страсть быстро передалась мне. Я уже ни о чем не могла думать, ни о чем на свете. Я пришла в полное исступление от нашей близости. Достигнув экстаза, я откинула назад голову и закрыла глаза.

Прошло некоторое время, прежде чем я очнулась. Сидевший рядом Джеймс протягивал мне полный бокал вина. Светлые влажные волосы у него на груди вспыхивали золотистыми искорками.

— За наше знакомство, — произнес он и выпил свой бокал до дна. — Можно считать, что теперь мы по-настоящему познакомились, наши последующие отношения будут лишь вариациями на эту тему.

Я невольно рассмеялась.

— Ты говоришь, как школьный учитель.

— Совершенно верно, дорогая. — Джеймс поставил пустой бокал на маленький столик у постели. — Я — учитель, а ты самая способная моя ученица. И в моей школе ты узнаешь, что искусство любви не только заменяет собой чувство, но иногда способно даже затмить его. Ты поймешь, наши тела — это своеобразные тонкие инструменты, и мы должны научиться управлять ими, если хотим достичь полной гармонии. Ты также усвоишь, что о такой вещи, как ложный стыд, вообще следует забыть. Нет ничего запретного — нормально и естественно все, что нужно двоим для получения высшего наслаждения. Занимаясь любовью, не обязательно всегда быть серьезными; здесь должно быть место и шутке, и веселому расположению духа.

С выражением сосредоточенности, почти даже торжественности на лице он нагнулся и поцеловал меня в грудь, потом его губы нежно двинулись вниз по моему телу. Я начала понимать всю справедливость его слов.

За первым уроком последовало множество других. Оставшись наедине в нашей комнате с зеркалами, мы занимались любовью, шутили и смеялись, получая от этого особое наслаждение и надеясь на продолжение. Теперь, когда я находилась в столь непринужденной атмосфере, мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не забыть о своей ненависти и своем стремлении отомстить. Мне было необычайно хорошо, ощущение внутренней раскрепощенности, благополучия воистину быстро передавалось от меня всем, с кем мне приходилось общаться. В лондонском обществе я пользовалась успехом: за мной ухаживали, приглашали в лучшие дома с визитом, отпускали комплименты и делали предложения — как серьезные, так и весьма легкомысленные. Джеймса, ходившего с гордым видом, не мучила зависть по поводу моей популярности. Таким образом, я завоевала Лондон и решила здесь остаться.

В Вудхолл-Коттедж я приехала лишь для того, чтобы забрать Малышку и кое-какие оставшиеся там вещи. Миссис Хотч встретила меня с печальным лицом.

— Мадам, — сказала она, едва не плача, — случилась ужасная вещь, Малышка убежала. Мы повсюду ее искали, но она как сквозь землю провалилась.

— Как же это могло произойти? — пробормотала я.

— Я не виновата, — стала оправдываться миссис Хотч. — Я ухаживала за ней и оберегала как зеницу ока. А позавчера… дверь осталась чуть-чуть приоткрытой… и Малышка выскочила… она исчезла.

У меня не хватило духу упрекать в происшедшем миссис Хотч. Я вся задрожала и, глотая слезы, бросилась в парк, где бегала и звала Малышку, пока не потеряла голос.

В эту ночь я не могла заснуть. У меня перед глазами стояла голодная, холодная, наверняка замерзающая где-то Малышка. Я представила, как ее догоняют и загрызают деревенские псы, как она попадает под колеса экипажа или как ее похищают бродяги.

На рассвете я отправилась верхом искать ее по всем окрестностям. Расспрашивала о ней у сельского люда, у местных жителей и их детей. Я объехала все деревни в округе — никто не видел Малышку, никто ничего о ней не знал. Словно одержимая, я не дала ни минуты отдыха ни лошадям, ни сопровождавшему меня Картеру. День поисков закончился безрезультатно, я вернулась домой безмерно усталой, седло натерло мне ноги. Есть совсем не могла; сидела у камина с чашкой горячего чая и роняла в нее слезы. Мне не хотелось больше думать о Джеймсе, о Лондоне, о каких-то там удовольствиях. Сейчас я оплакивала свою Малышку и была намерена оставаться здесь до тех пор, пока не узнаю, что с ней произошло.

Ночью я опять не спала. Глядя в темноту воспаленными глазами, слушала завывание ветра, стук ставней, треск веток. Много раз мне мерещилось, что с улицы доносятся жалобный лай и повизгивание, тогда я вскакивала и высовывалась из окна, но там шумел только ветер, рыскающий вокруг и разгоняющий в небе клочья туч. К утру я забылась беспокойным сном, и меня стали мучить кошмары. Возле гильотины стоял забрызганный кровью палач с лицом Наполеона. Этот громадного роста палач смеялся, а в руке он держал за волосы отрубленную женскую голову. Ее рот открылся в безмолвном крике, который я одна могла слышать, и он пронзительно, не переставая, звучал в моих ушах. Я проснулась в холодном поту и села в постели. За окнами все еще было темно, на дворе бушевала непогода. Мне снова почудилось, что сквозь шум ветра я слышу какой-то скулящий звук, я мгновенно вскочила, набросила на бегу халат и устремилась вниз по ступенькам к двери застекленной террасы. И тут опять услышала это жалобное повизгивание. Тогда рывком отворила дверь, меня обдало ледяной волной — там, на пороге, сжавшись в дрожащий комочек, замерзала мокрая Малышка. Я схватила ее, прижала к себе, чувствуя, как бешено колотится ее маленькое сердечко и как она пытается вилять хвостом. Это помогло мне поверить, что она действительно вернулась ко мне.

Спустя какое-то время Малышка, к моему удивлению, произвела на свет четырех крошечных щенят — двух черных, одного белого и одного рыжего. Судя по тому, какими они были очаровательными, она явно проявила большой вкус в выборе партнера. Вскоре все они стали избалованными обитателями богатых лондонских гостиных.

Я привыкла к своей новой жизни. Джеймс подарил мне тот маленький домик на тихой лондонской улице. Все в конце концов великолепно устроилось, и я ни в чем не испытывала недостатка. Кроме миссис Коллинз, у меня была теперь кухарка, миссис Берн, а также дворецкий по имени Уолкер. В моем распоряжении имелась сверкающая черная карета с позолотой и пара вороных лошадей, за которыми ухаживал кучер Джереми. Мне не приходилось ничего делать; Джеймс сам платил слугам, а в моей спальне серебряная шкатулка постоянно пополнялась звонкими монетами, и я могла тратить их на что захочу.

На Корсике — даже в самых смелых своих мечтах — я не могла бы представить себе такой роскоши. И все-таки то, что окружало меня сейчас, меркло в сравнении с великолепием и пышностью теперешней жизни Наполеона! Все чаще и чаще я слышала про него от других. В Италии в военных делах ему неизменно сопутствовал успех. Он жил там в замках и дворцах. Австрийская армия, точно стайка испуганных цыплят, бежала от Наполеона, изумившего блестяще одержанными победами даже свой собственный народ и правительство в Париже. Теперь его называли гениальным полководцем и непобедимым завоевателем. Солдаты боготворили Наполеона, враги боялись и уважали, он принес Франции в качестве военных трофеев бесценные произведения искусства и огромные суммы денег; не приходилось сомневаться, что немалая часть всего этого поступала в его собственное распоряжение. Все его грандиозные замыслы, вся та хвастливая болтовня, с помощью которой он когда-то вскружил мне голову и добился моей любви, осуществились, словно специально, чтобы досадить мне.

Все новые сообщения о его военных успехах приводили меня в состояние беспомощности и разочарования. Ведь чем громче его слава, тем труднее осуществить свою месть.

А чего же за это время сумела добиться я? Джеймс Уилберфорт был женатым человеком. Хотя я никогда не видела его супругу, мне постоянно приходилось помнить о ее существовании. У Джеймса были определенные обязанности мужа, отца и главы семейства, не говоря уже о его профессиональных и общественных функциях. И в этой его официальной жизни мне просто не находилось места — я была всего лишь его любовницей, его «второй семьей», поэтому всегда оставалась на заднем плане. Когда я получала приглашение и бывала в некоторых именитых домах с визитом, то видела, что принимают меня исключительно в те дни, когда там не было Эмили Уилберфорт, эдакий своеобразный заговор. Мне неприятно было находиться в столь двусмысленном положении, хотя я и понимала, что не могу пока рассчитывать на большее. Требовалось каким-то образом изменить ситуацию, тем более что Джеймс часто говорил мне:

— Я не ревнив и поэтому не прошу тебя непременно сохранять верность. Я, кстати, тоже этого не делаю. Тебе нужно лишь быть со мной совершенно честной. Если ты расскажешь мне обо всем, я никогда не стану на тебя сердиться.

Вначале я поверила его словам и принялась рассказывать о своих свиданиях с графом Радклиффом и лордом Лодердейлом, о встречах в какой-нибудь отдаленной таверне, о прогулках верхом, об объяснениях в любви и разных лживых обещаниях; поведала о подаренных и украденных поцелуях, об опасной игре с огнем. То, как Джеймс реагировал на это, полностью опровергало недавние разумные доводы. Его обычно насмешливый взгляд становился жестким и пронзительным, он непременно устраивал мне сцены, осыпал упреками. Постепенно я поняла, что лучше все-таки обманывать Джеймса, то есть делать все, что мне захочется, но ни в коем случае не говорить ему правду.

Я быстро научилась отрицать или преуменьшать остроту различных эпизодов, овладела всевозможными уловками и приемами, которые позволяли мне пользоваться полной свободой и в то же время продолжать поддерживать хорошие отношения с Джеймсом — до очередного объяснения. Раз уж мне приходилось играть вторую скрипку в его жизни, я предпочитала заполнять чем-то свободные вечера, когда он выполнял свои «семейные обязанности», и сама находила для себе развлечения.

Неизменным моим поклонником был Уильям Сэйнт-Элм, чья манера ухаживания отличалась необычной, пожалуй, даже излишней застенчивостью. Он ограничивался тем, что целовал мне руку, не претендуя ни на что больше и вообще просто был рад моему обществу. Уильям удивительно тонко разбирался в вопросах моды и в приготовлении изысканных блюд. Его, словно женщину, волновала тема покроя одежды, он обожал ткани, белье и принадлежности туалета. К тому же обладал особым талантом к перестановке мебели, после чего любая комната приобретала свой особый шарм. Благодаря его кулинарным познаниям простое приготовление пищи становилось событием. Следует заметить, это он подарил мне один свой рецепт, благодаря чему про мою кухню заговорили все гурманы: фаршированная устрицами утка медленно жарится над горящими ветками можжевельника, а затем подается с приправленным пряностями рисом и глазированными орехами. Только и всего. Зато блюдо было потрясающе вкусным. Он выступал также в качестве моего консультанта при посещении всевозможных модных лавок, его советы помогли мне войти в число наиболее знаменитых дам в Лондоне. Уильям рекомендовал мне все оттенки синего, включая сине-зеленый и цвет морской волны, и предостерегал от красного, коричневого и желтого из-за моей смуглой кожи. Как и я, он любил собак, в знак признательности я подарила ему однажды Джокера — черного кудрявого щенка Малышки.

Остальные щенки тоже не остались без восторженных хозяев. Белого я отдала леди Бриджпорт, под ее чрезмерной опекой он вскоре превратился в раскормленного и страдающего одышкой деспота, изводившего свою хозяйку и весь дом. Другого черного щенка захотел взять Джеймс.

— Что-то должно напоминать мне о тебе, когда я не смогу быть рядом, — льстиво уговаривал он, но я подозревала, что щенок нужен был ему для умиротворения супруги. Рыжая самочка осталась у меня. Я назвала ее Крошкой и любила не меньше, чем Малышку.

Однако мое беззаботное существование с бесконечными танцами, флиртом, новыми платьями, поклонниками, визитами, балами, театральными пьесами не приносило мне большого удовлетворения. Все чаще и чаще я с тревогой задумывалась о своем будущем. Мне не хотелось навсегда оставаться любовницей Джеймса Уилберфорта, точно так же как не было ни малейшего желания становиться любовницей одного из своих обожателей — таких, например, как лорд Лодердейл или граф Радклифф, которые неустанно преследовали меня своим вниманием и по очереди делали самые заманчивые предложения. Я понимала, что могу, таким образом, получить большой дом или шикарную карету, обилие нарядов и драгоценностей, деньги и всякие роскошные вещи, но я не собиралась всю жизнь играть роль женщины, находящейся у кого-то на содержании. Мне нужно было найти неженатого мужчину, влиятельного, обладавшего реальной властью, только так я сама могла приобрести влияние и власть. Ведь у меня была Своя цель — месть! И я не желала забывать об этом ради светских развлечений и острых наслаждений.

Я чаще стала вести беседы с Джеймсом о его политической деятельности, задавала ему самые неожиданные вопросы и внимательно выслушивала все его ответы. Таким образом, я узнала о его тесном взаимодействии с премьер-министром Уильямом Питтом и лордом Карткартом. Последний играл роль «серого кардинала» в политике, за фасадом открытой для всех общественной деятельности скрывалась незримая сеть дипломатических курьеров — он служил в тайной организации, стоявшей на страже интересов государства.

Члены этой тайной организации направлялись повсюду в качестве курьеров, выдавая себя за обыкновенных путешественников, торговцев, законопослушных граждан, мелких служащих или дипломатов. Свое задание они выполняли тайно, под вымышленными именами, прекрасно владея многими иностранными языками. Ради Англии они готовы были играть любую порученную им роль. Джеймс тоже приезжал тогда на Корсику как дипломатический курьер под именем месье Риго. Он с улыбкой напомнил мне о том своем старом визите и сообщил, что за пределами страны постоянно находится не меньше сотни специально отобранных людей, которые идут на риск ради столь важного дела. Некоторые из этих людей возвращаются домой, некоторые бесследно пропадают. Однако на смену им приходят другие, их специально готовят для этого. Ведь Англия — мировая держава, жить и умереть ради нее — великая честь.

Рассказы об этой тайной организации действовали на меня завораживающе. Я могла слушать их часами в нашей зеркальной спальне или у горящего камина, задавая Джеймсу вопросы и выуживая из него все новые и новые сведения.

Прошла весна, наступило лето. Поскольку Эмили Уилберфорт решила провести жаркие летние месяцы в поместье Вудхолл-Парк, мне пришлось остаться в своем домике в Лондоне. Впрочем, я не очень-то была этим расстроена, поскольку с утра до вечера шли дожди и земля буквально пропиталась влагой. Клумбы с цветами утопали в воде, никак не просыхали подолы платьев, а дождь все лил и лил, стекая каплями по стеклу.

Лондонский светский сезон закончился, теперь все общество, невзирая на погоду, перебралось «на отдых в деревню». Я сидела дома, читала книги и принесенные мне Джеймсом секретные доклады, совершенно забыв про лето, про бесконечные дожди. Джеймс, промокший насквозь, истомленный семейной деревенской жизнью, навещал меня каждые две недели, снова и снова утверждая свои права на широкой кровати с кружевами. Каждую неделю у меня появлялся Уильям Сэйнт-Элм с цветами или сладостями, а то и с каком-нибудь новым мудреным кулинарным рецептом и, конечно, кратким отчетом о самочувствии подаренного ему щенка. Тем не менее Джеймс, который обычно ревновал меня и довольно остро реагировал на появление новых поклонников, отмечал регулярные визиты Уильяма лишь с мягкой иронией. Это приводило меня в полное недоумение. Мне начало казаться, что Уилберфорт попросту не считает Уильяма серьезным соперником, и я никак не могла понять почему. Ведь у Уильяма была вполне привлекательная внешность, стройная мускулистая фигура, мне очень нравились его застенчивость и ненапористость.

Наступившая затем осень решила, похоже, возместить потери прошедшего лета. Короткие осенние дни были насыщены золотым солнечным светом, леса и луга по-прежнему сохраняли роскошный зеленый покров. Равнодушное к этой красоте лондонское светское общество вернулось в свои городские дома — путь в поместье Вудхолл был теперь для меня свободен. Я поспешила поехать туда, чтобы успеть насладиться солнцем и свежим деревенским воздухом, прежде чем серый туман снова окутает Лондон. Я много ездила верхом и научилась под присмотром Картера преодолевать разные препятствия, изгороди и канавы. Еще я играла с Малышкой и Крошкой на прогретой солнцем аллее перед верандой, ходила босиком по траве, а иногда принималась даже немного скучать по Корсике. Вспоминались запах цветущей мальвы, дикого ракитника, резкий аромат мяты и благоухание лаванды. Мне не хватало сейчас оливковых рощ, лесов пробкового дуба, узких пыльных улочек Корте; мне так не хватало сейчас Лючии. В своих воспоминаниях я никогда не выходила за пределы Корте — не хотелось сейчас думать об Аяччо, о Бонапартах, о счастливых днях с Наполеоном.

Одним ясным солнечным утром в Вудхолл-Коттедж неожиданно явился Уильям Сэйнт-Элм, одетый по последней моде, пожалуй, даже с преувеличенной элегантностью. Его светло-коричневый камзол прекрасно гармонировал с более светлыми бриджами, ловко сидевшими на нем без единой морщинки, на белом шелковом жабо розовато поблескивала жемчужная булавочная головка; на сверкающих сапогах не было ни единой пылинки. Мой же костюм для верховой езды весь был в зеленых пятнах от травы и в отпечатках собачьих лап. Воротник блузки расстегнут, волосы небрежно рассыпаны по плечам; к тому же на моем загорелом лице не было в тот день ни пудры, ни румян — явно вразрез с нынешней модой.

Не обращая внимания на мой небрежный внешний вид, Уильям преподнес мне коробку марципанов и букет желтых роз. Тщательно подбирая слова, он извинился за свой внезапный визит. После этого, сидя в тени на веранде и попивая холодный шерри, мы стали болтать с ним о том о сем. Наконец Уильям счел возможным перейти к основной теме.

— Мадам, я хотел бы обратиться к вам с одной просьбой, — произнес он довольно официально. — Моя матушка находится сейчас в Элмшурсте, нашем загородном поместье, и мое заветное желание состоит в том, чтобы представить вас ей без всяких лишних формальностей. Могу я прислать за вами карету и просить вас стать на несколько дней нашей гостьей?

Меня впервые приглашали посетить столь важную, благородную даму, и то, что меня готовы были принять как равную, означало мое вхождение в высшее общество. Я, не колеблясь, приняла это приглашение. Уже на следующее утро я вместе с миссис Хотч, Малышкой и Крошкой отправилась в поместье Элмшурст.

День выдался пасмурный. Порывы ветра срывали с деревьев первые желтые листья, а над полями нависла легкая дымка. Миссис Хотч предусмотрительно поставила на пол кареты маленькую печку с горящими угольями. Ощущая под ногами ее согревающее тепло, я чувствовала себя вполне готовой к предстоящей аудиенции. Сейчас мои волосы были аккуратно уложены, и я очень осмотрительно нанесла на лицо пудру и румяна. Поверх светло-серого платья накинула бархатную накидку того же цвета, а на ее капюшоне имелась отделка из меха черно-бурой лисицы.

Поместье Элмшурст напоминало Вудхолл — такой же ухоженный парк, широкие, посыпанные гравием аллеи, изогнутая дугой лестница, ведущая вверх на террасу.

В отделанном темными панелями зале меня встретила величественная, неприступная, словно скала, леди Гвендолин Сэйнт-Элм. Довольно высокого роста и широкая в плечах. На ее огромном бюсте поблескивала аметистовая брошь. Над плотно сжатыми губами виднелся темный пушок. Фарфоровые глаза — которые сын явно унаследовал от нее — внимательно и оценивающе смотрели на меня, словно проникая сквозь одежду. Затем ее мужеподобные губы дрогнули, и она довольно надменно произнесла традиционные слова приветствия. Голос леди Гвендолин был резким, глубоким; само ее присутствие подавляюще действовало на Уильяма, который сразу же поник, потерялся, отступив куда-то назад.

Впрочем, эта суровая матрона понравилась мне — всем своим видом она напоминала корсиканскую хозяйку дома, управляющую не только своим хозяйством, но и всем кланом родственников. Похоже, наше расположение было взаимным.

Пока мы с леди Гвендолин продолжали обмениваться любезностями, миссис Хотч начала распаковывать мои вещи. Обстановка комнаты для гостей отличалась суровой скромностью — темного цвета неудобная мебель, узкая жесткая кровать, на которой уже устроились Малышка и Крошка, неяркий огонь в камине, плохо пригнанные оконные рамы, пропускавшие холодный воздух. И никаких украшений или зеркал — ничего, кроме самого необходимого.

Я тщательно продумала свой туалет. Для этого случая выбрала платье исключительно простого покроя, сшитое из добротной красивой ткани. Это был муслин мягкого зеленовато-голубого цвета, украшенный снизу синей бархатной полосой, которая волнистым узором проходила по всему широкому подолу; изысканная вышивка в виде цветочного орнамента обозначала линию талии, переходившую сверху в лиф со множеством складок. Чуть-чуть пудры на лицо, несколько душистых капель на шею, цветок в тщательно скрепленной шпильками прическе — и никаких драгоценных украшений, за исключением сапфирового кольца, подаренного мне Джеймсом к последнему дню рождения.

Когда я появилась в зале, леди Гвендолин окинула меня придирчивым взглядом. За обеденным столом я сидела прямо напротив нее, по правую руку от Уильяма. Блюда, которые подавались, не представляли собой ничего особенного. В отличие от своего сына, сумевшего в Лондоне поднять составление кулинарных рецептов до уровня искусства, леди Гвендолин не требовала многого от своего повара. Запеченные грибы были совершенно безвкусными, баранья нога — жесткой, мясной пирог — сухим, а миндальный пудинг имел пресный вкус.

Хозяйка дома ела быстро и небрежно, словно выполняя какую-то неприятную для себя обязанность. Вина же, наоборот, были великолепными; сразу после белого сухого подали крепленое красное, но, поскольку леди Гвендолин не прикоснулась к своему бокалу, я смогла лишь пригубить то и другое.

После обеда мы расположились возле камина в большой зале, где нам были предложены кексы и пирожные, а также сладкие наливки и херес. Слуга поставил возле леди Гвендолин графинчик с бренди, после чего она заметно оживилась. Спокойно и без всякого смущения эта почтенная дама налила и выпила одну за другой множество рюмок столь крепкого напитка. Можно было подумать, что она пьет обычную воду.

Наша беседа вращалась вокруг одной-единственной и неистощимой темы — погоды. Прошедшее дождливое лето подверглось критике, а теплая осень получила одобрение. От погоды мы незаметно перешли к лошадям и собакам, садоводству, выращиванию роз, затем снова коснулись лошадей, на этот раз в связи с темой охоты. В камине потрескивали дрова, оконные рамы сотрясались от порывов ветра, вечер грозил стать бесконечным. Уильям, который за столом очень мало ел и почти ничего не пил, все больше и больше уходил в себя. Наполняя очередную свою рюмку, леди Гвендолин вдруг повернулась к нему и сказала:

— Ты выглядишь усталым. Тебе надо лечь спать.

Уильям безропотно поднялся, пожелал нам спокойной ночи и направился вверх по лестнице. Оставшись наедине с леди Гвендолин, я продолжала молча сидеть, нервно вращая кольцо на пальце, и ждала, что она скажет мне. Но она лишь с удовольствием прихлебывала свой бренди, смотрела на искры в камине и хранила молчание. У Карло я научилась когда-то молчаливому ожиданию, ничем не выдавая своего нетерпения и заставляя собеседника заговорить первым. Наконец леди Гвендолин допила рюмку, взглянула на меня и произнесла:

— Мой сын проявляет к вам интерес, мадам.

Она ждала, что я что-то скажу на это, но я продолжала молчать, и это стало раздражать ее. Леди Гвендолин поставила свою рюмку.

— Я уже пожилая женщина, — сказала она, глядя куда-то мимо меня. — У меня осталось в жизни только одно желание. Хочу, чтобы у меня были внуки. Я не могу умереть, не будучи уверенной, что род Сэйнт-Элм не прервется.

Я по-прежнему ничего не говорила, и тогда леди Гвендолин тяжело заворочалась в своем кресле.

— Буду с вами откровенной. До самого последнего времени мой сын не выражал намерения жениться. А сейчас я не хочу и не могу больше ждать. Интерес, проявленный к вам Уильямом, побудил меня пригласить вас приехать, с тем чтобы иметь возможность познакомиться с вами. Конечно, вы — иностранка, а мне всегда хотелось, чтобы в жилах представителей славного рода Сэйнт-Элмов текла чисто английская кровь. Но мои желания отступают перед счастьем единственного сына. — Предельно точным движением она вновь наполнила свою рюмку. — Уильяму нужна искушенная и бодрая жена, которая поможет ему преодолеть всякую робость в отношении противоположного пола. Скажу честно, ваша характерная романская внешность озадачила меня. И все же вы мне нравитесь. Я внимательно наблюдала за вами весь вечер. Вы разумны и умеете приспосабливаться к обстановке. И еще вы обладаете чувством юмора и хорошим вкусом. Я могу понять, почему Уильям так увлечен вами — вы отличаетесь от других. Я наводила справки, люди много говорят о вас и хорошего, и дурного. Обычно так всегда бывает с иностранцами. Впрочем, для меня все эти разговоры не имеют значения, поскольку я предпочитаю сама делать выводы. Я хотела поговорить с вами, чтобы сообщить… — Она одним глотком выпила содержимое своей рюмки. — …что я благосклонно отношусь к тому, что мой сын ухаживает за вами.

Наступила моя очередь говорить. Наблюдая за тем, как леди Гвендолин пьет, я позавидовала ей.

— Можно мне тоже немного бренди? — спросила я, чуть придвигаясь поближе.

Ее губы раздвинулись в улыбке, а морщины на лице разгладились.

— Ну, разумеется, голубушка, — спохватилась она и подняла графинчик.

Я выпила и почувствовала, как бренди сначала обжигает, а потом согревает меня. Я сделала еще один глоток и сказала:

— Вы оказываете мне большую честь своей откровенностью. Но… ваш сын и я… мы просто хорошие друзья… и ничего больше.

— Он сделает вам предложение, если я скажу ему, — категорически заявила леди Гвендолин.

— Может быть, стоит дать ему и мне еще немного времени? — произнесла я уклончиво. — Это предложение для меня довольно неожиданно. Я должна подумать, прежде чем принять такое важное решение.

— Вот еще одна вещь, которая мне нравится в вас. — Леди Гвендолин тяжело поднялась на ноги. — Ведь мой сын — выгодная партия. Любая другая девушка, не раздумывая, ухватилась бы за его титул, богатство и положение в обществе. Я надеюсь, что вы вскоре позволите моему сыну сделать вам предложение.

Потом я много размышляла о своем визите в поместье Элмшурст. Стать леди Сэйнт-Элм означало бы сделать такой шаг вперед, который и я, и Джеймс еще недавно сочли бы просто невозможным. Таким образом, я приобретала положение, деньги, власть. Но стоило ли вступать в брак по расчету? Ведь я не испытывала к Уильяму никаких чувств. Он был предупредительным и спокойным, благовоспитанным, образованным. Все это идеально для друга, но явно недостаточно для мужа. Своей материнской любовью леди Гвендолин подавляла Уильяма; мягкость его характера была следствием ее твердости. Иными словами, я не представляла себе жизни с этим человеком.

Джеймс встретил меня в Лондоне, полный страсти и нетерпения. Он любовно украсил все комнаты моего домика цветами, осыпал меня подарками и знаками внимания и, конечно, проводил со мной каждую ночь. Я не стала рассказывать ему о разговоре, состоявшемся в Элмшурсте, решив, что в данной ситуации, когда не вполне полагаешься на себя, лучше всего хранить молчание. Я предпочитала спокойно все обдумать и выбрать для себя подходящее решение. Наполеон не давал мне возможности успокоиться, забыться в неге и благополучии.

Пока я находилась в поместье Вудхолл-Парк, события в Италии стремительно развивались. Войска Наполеона заняли всю территорию, принадлежавшую австрийской династии Габсбургов, а также Папскую область. Наполеон торжествовал победу и вовсю пользовался ее плодами. Он объявлял перемирия и выдвигал условия, заставлял платить контрибуцию, военные долги составляли внушительные суммы, отправлял в Париж в качестве военных трофеев различные произведения искусства и позволял прославлять себя как полководца-триумфатора. Ореол славы окружал Наполеона Бонапарта, даже написание своего имени он предпочел изменить на французский манер. Теперь, когда своим именем и своими поступками Наполеон все больше становился похожим на француза, многие начали вспоминать Корсику и то обстоятельство что Наполеон — корсиканец. Вслед за его победами на Корсике разразился кризис, и был выдвинут лозунг: «Да здравствует Франция — долой англичан!» Корсиканцы тоже вдруг стали считать себя французами. Англичане начали покидать Корсику, а вместе с ними — их протеже и друзья. Так, в октябре в Англию приехал Карло Поццо ди Борго. Все его владения на Корсике были конфискованы, он прибыл сюда в качестве эмигранта без гроша в кармане. Джеймс и Эмили Уилберфорт приютили его у себя в доме.

Я нервничала, думая о том, как встречусь с Карло. Ведь я унизила и оскорбила его, обвела вокруг пальца, а затем попросту сбежала, ушла к другому. Мужчине нелегко простить женщине подобный поступок. Когда он бросает женщину, это считается его неотъемлемым, законным правом, поскольку именно ему отводится природой роль покорителя, завоевателя женщин, соблазнителя. И горе той, что осмелится поменяться с ним ролями! Такой поступок жестоко оскорбит мужскую гордость, явится нарушением всех установленных мужчинами законов и, уж конечно, не будет забыт и прощен.

Я, сколько могла, откладывала встречу с Карло — отказывалась от приглашений в разные дома, не посещала театров и балов, опасаясь неожиданно столкнуться с ним лицом к лицу. Джеймс начал посмеиваться надо мной.

— Где же твоя смелость, Феличина? Лондонское общество не настолько обширно. В конце концов, ты не сможешь вечно прятаться от Карло. Примирись с тем, что он уже здесь. Пусть лучше ты сама решишь, где и когда встречаться с ним, чем случайно наткнешься где-нибудь на него!

— Хорошо, — ответила я. — Я не стану больше прятаться от него. Приведи Карло с собой в следующий раз, если только сможешь уговорить его навестить меня. То, что нам предстоит сказать друг другу, лучше говорить наедине, чем у всех на виду.

Хотя я и старалась выглядеть уверенной, на душе у меня было неспокойно, я не переставала волноваться из-за предстоящего визита Карло. То, что я сделала, невозможно было исправить или объяснить при встрече. Вина лежала на мне, и приходилось быть готовой к упрекам, к откровенному презрению с его стороны.

Когда я одевалась, мои руки дрожали. Скрыть бледный цвет лица мне удалось лишь с помощью румян и пудры. Я трижды переодевалась — ни одно из платьев не казалось мне подходящим для этой встречи. В конце концов я снова надела самое первое — бархатное платье цвета морской волны с очень глубоким вырезом и вышивкой. К нему я добавила нитку жемчуга, подаренную Джеймсом после моего возвращения из поместья Вудхолл-Парк. Затем я с раздражением накинулась на бедную миссис Коллинз, которая принялась было расчесывать мои волосы. Наконец, когда я ничего не могла больше придумать, чтобы оттянуть этот момент, я появилась в гостиной, где меня уже больше получаса дожидались Карло и Джеймс.

Карло стоял возле камина. Его осунувшееся лицо показалось мне еще более бледным, чем раньше; длинные тонкие пальцы нервно теребили пуговицы на камзоле. Тревожное состояние Карло вернуло мне самообладание. Я вскинула голову.

— Добрый вечер, — сказала я негромко.

— Феличина! — Карло говорил осевшим голосом. — Слава Богу, ты жива и здорова. Я так беспокоился за тебя!

Нет, это не походило на упреки. Джеймс подошел ко мне.

— Дорогая, я, кажется, оставил в карете свой лорнет. Сейчас я вернусь.

— Не знаю даже, что мне говорить… — начала я, когда мы с Карло остались наедине. — То, что я сделала, не имеет ни объяснения, ни оправдания…

— Не нужно ничего объяснять, не нужно оправдываться, — мягко сказал Карло. — Когда двое не понимают друг друга, в этом виноваты они оба. Я много размышлял о том, что произошло. Меня тоже во многом можно упрекнуть. Но главное то, что я не был подходящим для тебя человеком, мужчиной.

— Как и Наполеон, — заметила я, глубоко тронутая его великодушием, и в тот же момент подумала, что он вполне мог бы оказаться этим «подходящим» человеком, хотя я ни за что не призналась бы вслух. — Это я во всем виновата. Я была молода и неопытна. За свои ошибки всегда приходится платить.

Я произносила какие-то банальные фразы, но Карло словно не замечал этого. Он взял меня за руку.

— Забудем наши ошибки. Того, что случилось, уже не исправишь, но мы можем постараться не повторять этих ошибок в будущем. Я хочу, чтобы ты считала меня своим другом. К тому же я все еще несу за тебя ответственность… — На его лице впервые появилась улыбка. — Как твой кузен и твой опекун.

Старое, забытое чувство всколыхнулось во мне, и я ответила ему пожатием руки. Все могло бы повернуться по-иному, если бы в тот раз, в загородном домике Бонапартов, он поступился своими принципами. Может быть, и сейчас еще не поздно? Я приблизилась и поцеловала Карло в щеку — кожа была сухой и гладкой.

— Спасибо, — прошептала я.

Щека Карло судорожно задергалась, он отпрянул от меня.

— Ты стала очень красивой, Феличина. Я любил тебя, когда ты была еще девочкой, а теперь…

Послышались громкие шаги, которыми Джеймс возвещал о своем возвращении. Ну почему ему нужно было вернуться именно в этот момент?

Вечер проходил в веселой и непринужденной обстановке. Джеймс пристально наблюдал за Карло и за мной, но ничто не выдавало наших подлинных чувств. Мы просто беседовали, как старые друзья: Карло коротко описал положение на Корсике, а Джеймс гораздо более подробно говорил о жизни в Англии. Каждый из нас внимательно следил за остальными. Мы рассуждали о каких-то незначительных проблемах, за нас на самом деле говорили наши глаза, при этом каждый из нас думал о своем. Когда настало время прощаться, Джеймс благоразумно собрался домой, а Карло пообещал вскоре снова навестить меня.

Готовясь ко сну, я впервые за последнее время чувствовала себя спокойной и уверенной. Зачем идти на неоправданный риск, вступая в брачный союз с Уильямом Сэйнт-Элмом, если рядом есть верный и испытанный Карло? Я не сомневалась, что он все еще любит меня. И с этой приятной мыслью я заснула.

Карло стал регулярно бывать у меня. Я привыкла к сдержанному проявлению его дружеских чувств так же быстро, как когда-то в Корте. Его надежность и постоянная готовность помочь словно окутывали, согревали меня. Единственный, кому приходилось страдать из-за этого, был Джеймс. Ведь он должен был делать вид, что ничего не происходит, в то время как его права собственника зависели теперь от визитов Карло. Количество ночей, которые он мог бы провести со мной, сократилось, зато прибавилось вечеров, проведенных у меня Карло. Впрочем, Джеймс с обреченностью воспользовался ситуацией, в результате чего его супруга опять забеременела и решила ожидать появления ребенка в поместье Вудхолл-Парк.

Уильям Сэйнт-Элм также был предоставлен самому себе. Я так и не дала ему возможности выполнить указание матери и заставила ждать. Следует заметить, что он нисколько не возражал против уготованной ему роли смиренного воздыхателя, леди Гвендолин явно проявляла в этом вопросе гораздо большее нетерпение, чем он сам. Но и леди Гвендолин, и Уильям, и все остальные считали совершенно естественным, что Карло — как родственника и опекуна — можно встретить в моем доме утром, днем и вечером.

Сейчас я была увлечена Карло не меньше, чем тогда на Корсике, перед тем как стремительно появившийся на моем небосклоне Наполеон ослепил меня своим блеском и сбил с пути. Вначале мне не показалось странным, что Карло не интересуется, почему я живу в такой роскоши, откуда взялись все мои красивые наряды и драгоценности и вообще какие обстоятельства позволяют мне оставаться в этом доме. Его молчание удивляло меня, однако я сознательно старалась не думать об этом, поскольку меня смущала сама необходимость объяснений и признаний такого рода. В конце концов я выбросила все это из головы, предпочитая естественный ход событий. Мы никогда не говорили с Карло подробно о прошлом, я лишь рассказала ему то, что сочла возможным: о своем побеге из дома, о жизни во Франции и бегстве в Англию. При этом я ничего не приукрасила, хотя и оставила многое за рамками своего рассказа. По поводу прошлого Карло не задавал мне никаких вопросов, теперь его интересовало лишь настоящее и будущее. Он внес свое имя в официальный список эмигрантов и предоставил в распоряжение принявшей его страны весь свой политический и жизненный опыт, а также личные контакты с известными политическими деятелями. Он хорошо знал Францию и дореволюционного периода и послереволюционного, но, что еще более важно, он знал Наполеона. Карло способен был проанализировать характер Наполеона Бонапарта, указав способности и сильные стороны этого человека, мог предвидеть ход его мыслей. Если британским дипломатам приходилось иметь дело с темной лошадкой, то для Карло это был тот политик, которого он хорошо знал. Вскоре Карло Поццо ди Борго часто стал появляться в кабинете английского премьер-министра Уильяма Питта. Теперь с его мнением считались, к его советам внимательно прислушивались.

Пока Карло просвещал своих внимательных слушателей, он, сам того не замечая, проходил необходимую проверку и обучение. Дискуссии, в которых он участвовал, напоминали скорее экзамены и военную подготовку в полевых условиях, где прежде всего проверялась реакция человека, испытывались не только его умственные, но и физические возможности. Он то и дело отправлялся с друзьями на прогулку верхом — прогулки продолжались обычно до полного изнеможения — или под видом занятий спортом совершенствовался в фехтовании и стрельбе.

Подготовка Карло в какой-то мере напоминала то, что довелось пройти и мне, включая неприметность, замаскированность подобных занятий.

Джеймс, похоже, был в курсе дела, но обходил это молчанием. Когда я приперла его к стенке, он вынужден был признать существование вполне определенного плана.

— Карло — именно тот человек, кто нам нужен, и он появился как нельзя кстати. Мы собираемся предложить ему работать с нами в качестве дипломатического курьера. Нам нужны в Европе столь неподкупные, верные и безупречные во всех отношениях люди, как он. Он отвечает всем требованиям для того, чтобы отправиться с дипломатической миссией в Вену. Ведь он эмигрант, роялист, к тому же он, — Джеймс широко улыбнулся, — ненавидит Наполеона. Его ненависть сильнее и осмысленнее, чем твоя. Он будет преследовать Наполеона своей ненавистью до самого конца.

У меня в голове мелькнула мысль: почему бы Карло не взять меня с собой, когда он поедет в Европу? И почему бы мне не поехать с ним? Ведь он влюблен в меня, и он нравится мне, а наша общая ненависть к Наполеону объединит нас сильнее любого мимолетного чувства.

Я все продумала и тщательно подготовилась к тому вечеру, когда должен был состояться решающий разговор с Карло. И вот мы с ним остались вдвоем. Через полуоткрытое окно струится весенний аромат, навевающий воспоминания. На столе любимые блюда Карло: дуврская камбала с белым вином; цыпленок, запеченный в тесте с хрустящей корочкой; овощной салат и пудинг из свежих сливок с каштанами. Мы сидели напротив друг друга, и в наших бокалах искрилось вино. Карло был в отличном настроении, ловил каждое мое слово, а в его глазах читались благодарность, восхищение и желание. Я подняла бокал и негромко сказала:

— За нас. Ты помнишь нашу первую встречу? На тебе был камзол с золотыми пуговицами. Ты сидел за письменным столом отца и утешал меня. Я хорошо помню, как ты дал мне свой носовой платок, от него пахло духами. Ты был таким важным и спокойным, таким уверенным в себе. С тобой я чувствовала себя легко и свободно. Впрочем, почему «чувствовала»? Мне и сейчас с тобой легко и свободно.

Я встала, Карло тоже поднялся. Я вплотную приблизилась к нему.

— Я знаю, что ты недолго пробудешь в Англии. Когда ты отправишься в поездку, возьми меня с собой. Я хочу быть рядом. — Я обвила рукой его шею. — Ведь я так люблю тебя, — сказала я совершенно искренне.

Карло страстно поцеловал меня, и я сразу же ощутила, как сильно он изменился с тех пор. В этом поцелуе уже не было той прежней холодной сдержанности или страха совершить то, что «не положено» делать.

— О, как я мечтал о тебе, как ждал тебя! — прошептал он. Его руки нежно прикасались к моей шее, плечам, талии. Он крепко обнял меня, и я почувствовала, как меня постепенно охватывает ощущение счастья.

Внезапно Карло разжал руки и сделал несколько неуверенных шагов в сторону. Его тщательно причесанные волосы растрепались, в глазах застыло столь хорошо знакомое мне выражение боли и душевных страданий.

— Я люблю тебя, — проговорил он. — После того как ты уехала, в каждой женщине мне виделась ты. Кого бы я ни обнимал, в моем воображении это была только ты. Каждое женское тело было для меня твоим, потом понимал, что ошибся, и продолжал искать тебя. Но… — Он с такой силой сжал рукой спинку стула, что костяшки пальцев побелели. — …но считаю своим долгом предупредить, что не смогу жениться на тебе. Ни сейчас, ни потом. Мои понятия о чести не позволяют мне взять в жены ту, у которой до меня были другие мужчины… — Он запнулся и замолчал.

Я и не думала предлагать ему жениться на мне.

— Насчет твоей чести все понятно, но ведь тебя влечет ко мне, верно? Ты любишь меня…

— Да! Да! Тысячу раз да! — вскричал Карло в отчаянии. — И все-таки… — Он попытался улыбнуться. — Ты можешь считать меня человеком со старомодными взглядами или предрассудками, но я не могу себя изменить.

Мне стало его жаль, но уже в следующий момент я почувствовала яростное возмущение. То же самое произошло тогда, в загородном домике Бонапартов на Корсике. Он опять скован по рукам и ногам своими моральными принципами. В тот раз он отказался от близости со мной из-за того, что собирался жениться на мне. Если бы только он не стал болтать тогда всякий вздор о чести и благоразумии, все могло бы обернуться по-иному. А сейчас он, наоборот, хочет этой близости и все равно твердит о чести и долге и этим самым снова все портит. Его моральные принципы значат для него больше, чем наши чувства.

— При всех твоих старомодных взглядах и предрассудках, ты все равно не прочь заняться со мной любовью, — сказала я резко. — Правда, твоя честь не позволяет тебе жениться на мне, но зато она не мешает тебе обнимать меня и наслаждаться моим телом. Либо одно, мой друг, либо другое — ты должен сделать выбор. — Я все больше распалялась. — Ты хочешь, чтобы все было в открытую. Отлично, я не против. Если только захочу, я буду спать с любыми мужчинами, не только с тобой. У тебя свои принципы, а у меня свои. Я докажу, что не все мужчины думают, как ты, и что характер и личность значат отнюдь не меньше, чем честь и долг. Ты еще убедишься в том, что некоторые мужчины готовы жениться на женщине с прошлым и сочтут это за честь. Пока ты еще не уехал из Англии, я хочу пригласить тебя — как своего опекуна и кузена — присутствовать при моем бракосочетании. Ты увидишь, что я выхожу замуж вовсе не за первого встречного.

На следующий же день я приняла у себя Уильяма Сэйнт-Элма и позволила ему сделать мне официальное предложение. Он произнес все необходимые фразы так складно, словно они были заранее отрепетированы, и тут не обошлось без участия леди Гвендолин. Пока я слушала его, мне с трудом удавалось сохранять серьезное выражение лица, положенное в этой ситуации. Поздно вечером я также приняла Джеймса — в своей постели. Он страстно обнимал и жарко целовал меня, ничего не подозревая. Для меня это было своеобразным прощанием с его сильным телом и гладкой приятной кожей, с его изобретательными руками и нежными губами. Я расставалась с ним, отдаваясь в последний раз его ласкам, восхищаясь доведенным до совершенства искусством любви, которому он сумел научить и меня — искусству радости и приятных переживаний.

Это была долгая ночь, полная чувственных наслаждений и страсти, горько было осознавать, что наступившее утро положит всему этому конец. Во время нашего позднего завтрака я почувствовала, что этот момент наступил.

— Джеймс, — начала я, — ты говорил мне в Корте, что всегда будешь готов стать для меня, кем я захочу — другом, любовником или свидетелем на свадьбе. Ты мой друг, и ты уже был моим любовником.

Джеймс поднял голову и внимательно посмотрел на меня.

— Да-да, был моим любовником, — повторила я. — А теперь я хочу, чтобы ты стал свидетелем на моей свадьбе. — Я сделала паузу и медленно продолжала: — Уильям Сэйнт-Элм предложил мне руку и сердце. Сейчас мне нужны твой совет и твоя помощь. Я хочу, чтобы условия моего благосостояния и независимости были выражены в письменной форме. Это на всякий случай. Уильям относится к нашему брачному союзу так же спокойно, как и я. Тут все дело в его матери, которая ждет не дождется внуков — продолжателей рода Сэйнт-Элм. Я не могу гарантировать, что ее желание осуществится. И тем не менее, поскольку я честно хочу выполнить свои обязательства, я должна прекратить, — тут улыбнулась ему, — нашу любовную связь. А на тот случай, если этот брак по расчету не принесет желаемых результатов и наследников не будет, я хотела бы гарантировать свою финансовую независимость.

Джеймс просиял улыбкой, однако его глаза остались серьезными.

— Какая приятная новость! А почему бы тебе не доверить улаживание своих семейных вопросов Карло?

Я почувствовала, как во мне снова закипает негодование.

— Карло окончательно запутался в своих понятиях о чести, долге и моральных принципах. У него не хватает гибкости, когда речь идет об особых обстоятельствах. Все видится ему либо в черном, либо в белом свете. Он идеалист, а мы живем вовсе не в идеальном мире.

Джеймс склонился над столом.

— Ты побила меня моим же оружием. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы твои желания осуществились.

Джеймс составил для меня такой брачный контракт, что я готова была сама себе позавидовать. Этот контракт обеспечивал мне независимую ежегодную долю от общих доходов семейства Сэйнт-Элм, весь доход от овечьей фермы в Мейда-Вейл и право пожизненного проживания в Элмсвэлли — близ поместья Элмшурст.

Мое замужество стало главной светской новостью сезона. Иностранка, с которой было связано столько разных слухов, сумела завлечь наиболее заманчивого жениха во всей Англии. Известная всем красавица внезапно приобрела солидное положение в обществе. Однако все сплетни на этот счет вдребезги разбивались о скалу невозмутимого спокойствия леди Гвендолин. Свадьба проходила с присущей такому событию торжественностью. Среди гостей можно было видеть бледного молчаливого Карло и веселого раскрасневшегося Джеймса, который сразу же громко извинился за отсутствие своей супруги, только что родившей ему дочь.

— Она получит имя Феличина, — объявил он, хотя никто не спрашивал его об этом. — Могу я надеяться на то, что леди Сэйнт-Элм, — он поклонился мне, — согласится выступить в роли крестной матери? — И он многозначительно добавил: — Буду счастлив ответить ей такой же услугой.

Злорадный смысл его последних слов стал понятен мне в первую же брачную ночь, которая закончилась полным провалом. Уильям оказался попросту неспособным выполнить свои супружеские обязанности. Я изо всех сил старалась вывести его из состояния заторможенности, помогала ему, насколько могла и насколько сама разбиралась в этом. Терпеливо, нежно и настойчиво я старалась, чтобы он преодолел смущение, вызванное этой ситуацией, однако все мои усилия ни к чему не привели. Уильям становился все более напряженным и подавленным. Чем больше предпринималось нами попыток достичь близости, тем больше отдалялись мы от цели.

Прикрытая экраном свеча на ночном столике становилась все короче и короче; измученные, мы примирились с неудачей. Я уже не могла больше оставаться в развороченной постели. Надев халат, я принялась расхаживать взад и вперед по комнате. Ночь выдалась прохладная и дождливая, хотя стояло лето. Свежий ветер бросал в оконные стекла капли дождя. Меня била дрожь, я чувствовала усталость и сильное возбуждение. Я попыталась разжечь огонь в камине, но дрова плохо горели, а завывающий в трубе ветер гнал дым обратно. На комоде на серебряном подносе я увидела графинчик с бренди и две рюмки и тут же вспомнила леди Гвендолин. Я наполнила рюмки.

Уильям сидел на кровати, привалившись к подушкам. На его светлой коже виднелись кое-где багровые пятна, а на лице застыло такое выражение, словно он готов был расплакаться. Я подала ему рюмку.

— От этого тебе станет лучше, — сказала я. — Ты сможешь успокоиться и расслабиться.

Уильям выпил бренди и стал крутить в руках пустую рюмку, отводя взгляд в сторону.

— Я надеялся, что с тобой у меня будет по-другому, — проговорил он сдавленным голосом. — Но это все равно оказалось сильнее меня. Я обожаю и люблю тебя… как друга. Но я не могу любить тебя так, как мужчина любит женщину. Я не могу любить никакую женщину. Это у меня с тех пор, когда я еще был подростком.

Я поняла. Теперь я все поняла. Мне стало ясно, почему леди Гвендолин была так заинтересована в нашем союзе и так поддерживала его вопреки существующим традициям, аристократической родословной, снобизму, почему Джеймс никогда не испытывал ревности по отношению к Уильяму и почему Уильям ухаживал за мной с такой странной отчужденностью. Теперь мне стало понятно, чем объясняется финансовая щедрость брачного контракта и почему мое предстоящее замужество вызвало столько сенсационных слухов, ядовитых замечаний и насмешек. Для леди Гвендолин я была подопытным кроликом, а для остального светского общества — дурочкой иностранкой, которой теперь придется жестоко расплачиваться за свое неуемное желание пролезть в высший свет. Я почувствовала сильное и горькое разочарование.

Уильям прервал мои размышления:

— Ты, разумеется, вправе считать наш брак расторгнутым. Я соглашусь с любым твоим решением.

Я посмотрела на Уильяма. Разве в этом есть его вина? Он просто без вины виноватый человек, и таким ему суждено оставаться. Злая шутка природы заставила его страдать, сделала пленником положения, из которого нет выхода.

— Я вовсе не собираюсь расторгать наш брак, — поспешно сказала я, садясь рядом с ним. — Я слишком ценю нашу дружбу, чтобы взять и разрушить ее. Если мы не можем жить, как муж с женой, почему бы нам просто не жить рядом? Мы будем делать вид, что у нас все в порядке, а сами постараемся не вмешиваться в дела друг друга. Я всегда буду с честью носить твое имя, а ты, когда понадобится, сможешь повсюду сопровождать меня. Вот таково мое предложение. — Я протянула ему руку. — Договорились?

Уильям склонился над моей рукой и поцеловал ее. Он хотел что-то сказать, но я остановила его.

— Лучше пойди сейчас в свою комнату и постарайся заснуть. Завтра мы должны будем навестить твою матушку в Элмшурсте. Она беспокоится за тебя. Поэтому нам надо будет выглядеть свежими и отдохнувшими.

Я вскоре привыкла к своему целомудренному замужеству. Мы с Уильямом принимали гостей и сами наносили визиты; играли в крокет и разные другие игры, возились с собаками, ездили верхом и совершали прогулки. Днем мы выглядели идеальной супружеской парой, но ночью мы спали отдельно друг от друга.

В это время я по-настоящему сумела понять и оценить леди Гвендолин. За ее внушительной внешностью скрывалась добросердечность маленькой девочки. В тихие вечерние часы ее мужской рассудок погружался в романтические мечты. И бренди помогал ей совершить этот плавный переход из грубой реальности в царство фантазии. Алкоголь был для нее опорой в жизни, а ночные путешествия в воображаемый мир давали ей силы для дневного существования. Она ни о чем не спрашивала — она все знала сама. Ей приходилось мириться с тем, что эти сведения не всегда совпадали с ее желаниями, и в этом ей помогала бутылка.

Мы часто оставались с ней по вечерам вдвоем после того, как Уильям уходил спать, и разговаривали о разных вещах вообще и о конкретных личных проблемах. Леди Гвендолин все понимала и нисколько не осуждала меня. Она была единственной женщиной, с которой я дружила и которой доверяла. Возможно, это объяснялось отсутствием у нее многого, что бывает присуще женщинам.

Спокойно и однообразно протекали недели и месяцы. Светило солнце, шел дождь, цветы раскрывались и увядали, в лугах косили траву, а на полях собирали урожай. Я не знала, счастлива я или несчастна, я просто проживала день за днем. Мне казалось, что я нахожусь на острове, отрезанном от остального мира и всего происходящего там. Я начала скучать, как скучают от сытости. Но по мере того, как дни становились короче, мое беспокойство росло — мне захотелось в Лондон, я соскучилась по толпам прохожих, по особому запаху города. Я слишком долго вдыхала ароматы природы, теперь мне просто не терпелось опять ощутить нагретый свечами воздух бального зала, запахи пудры и духов, масла для волос и тонкий ванильный аромат румян. Я соскучилась по своему лондонскому домику, по Джеймсу и по Карло с его бледным страдальческим лицом. Захотелось вновь услышать возгласы одобрения и восхищения. Мое тело начало томиться по ласкам и нежности. Я стала нетерпеливой и раздражительной. Молодые люди, «друзья» Уильяма, которых он все чаще и чаще приглашал к нам в дом — напыщенные, разодетые денди, отъявленные бездельники, — действовали мне на нервы. И еще я перестала находить удовлетворение в ночных беседах с леди Гвендолин. Мне было еще слишком мало лет, чтобы, утешаясь бренди, медленно и покорно превращаться в камень. Я уже достаточно наговорилась, теперь мне снова хотелось действовать и жить. Можно считать, что я с успехом сыграла роль счастливой замужней женщины. Теперь я нуждалась в отдыхе от семейной жизни и от своего долгого пребывания «в деревне».

Поскольку мы жили под стеклянным колпаком вежливости и взаимного уважения, за его прозрачными, но очень твердыми стенами я не решалась осуществить свое желание или хотя бы объявить о нем. Леди Гвендолин сама положила конец моим сомнениям.

— Начинается сезон балов и приемов, — сказала она однажды вечером, сжимая своими большими руками рюмку. — Вам надо поехать в Лондон. Узнаете, какая этой осенью мода, побываете в театре, на приемах. В нашем городском доме давно никто не живет, и слугам будет полезно, если они приведут его в порядок. Уильям сможет приезжать к вам время от времени. А мне уже все равно, где находиться. Я уже ничего не жду от жизни — ни здесь, ни там. А вы еще молоды и красивы, вам надо жить и приобретать жизненный опыт. Когда вам будет столько же лет, сколько мне, ваши воспоминания будут согревать вас.

Мнения Уильяма, как всегда, не спросили. Я лишь объявила ему о своем отъезде в Лондон, а он молча кивнул мне в ответ. В хорошем расположении духа я отправилась в дорогу, взяв с собой Малышку и Крошку. Мне не терпелось вернуться в город и увидеться с Джеймсом — в моем доме. А также хотелось встретиться с Карло.

Я с радостью окунулась в водоворот лондонской жизни, наверстывая упущенное за все эти месяцы своей затворнической жизни. Пригласив Джеймса в свой тихий домик, я поведала ему об ущербности моего брака. Джеймс смеялся до слез, и в конце концов я сама не удержалась от смеха. Занимаясь с ним любовью, я не испытывала угрызений совести, поскольку нельзя изменить супругу, который лишь внешне является мужчиной. И Джеймс лишний раз доказал мне, что совершенный любовник гораздо предпочтительней несовершенного мужа.

Я встретилась с Карло, но, разумеется, не стала ничего ему рассказывать. Пускай считает меня счастливой замужней женщиной, имеющей все, о чем только можно мечтать. Пусть проглотит эту горькую пилюлю!

Пока меня не было в Лондоне, многое вокруг изменилось. Теперь считалось непатриотичным пить французское вино и шампанское, зато пиво и бренди сделались в обществе вполне приемлемыми напитками. Французские духи невероятно подорожали, их почти невозможно было достать. Впрочем, мало кто стремился купить духи — все предпочитали пахнуть мылом, лавандой и патриотизмом.

Война с Францией ощущалась не только в предпочтении к отечественным товарам. Если британский флот по-прежнему оставался непобедимым на море, то на суше войска союзников Англии неизменно терпели поражение. Бонапарт господствовал в Италии и наносил австрийской армии одно поражение за другим. Чувствуя надежность своего положения, он вопреки указаниям Директории в Париже ускорил мирные переговоры с Австрией, которые завершились самовольным подписанием им в Кампоформио — высокомерным и претенциозным росчерком пера — мирного договора с австрийцами. Это был первый договор о мире, заключенный Францией за последние шесть лет. Народ приободрился, и французское правительство сочло за благо присоединиться к общему ликованию. Бонапарт стал героем нации, отцом для всех солдат, благодетелем Франции. Джеймс, рассказывавший мне об этом «взлете», криво усмехнулся:

— Наш дорогой Наполеон растет с каждым днем. Уже давно пора начать серьезно его воспринимать и постараться остановить этот рост.

Не могу описать, какое тяжелое впечатление произвели на меня эти известия. Когда я любила Наполеона, он был незадачливым хвастуном. А теперь, когда я ненавидела его и желала ему всяких бед, он претворял свои фантазии в реальность и становился великим.

Зима была насыщена балами и вечеринками, благотворительными ярмарками и приемами. Скучные визиты и утомительные беседы чередовались с приятными свиданиями и блистательными комплиментами. Я жила то во дворце Сэйнт-Элм, то в своем домике на тихой улочке. Теперь я была респектабельной леди и респектабельной любовницей. Время от времени в Лондон приезжал Уильям, одетый в безупречный костюм пастельных тонов, и тогда мы появлялись с ним в обществе в виде идеальной семейной пары, участвуя во всех положенных там церемониях. Нельзя сказать, чтобы я была недовольна своей жизнью, единственным досадным для меня обстоятельством оставались новости, поступавшие из Франции. Бонапарт не давал себе — и мне тоже — ни минуты покоя. Он развил лихорадочную активность, разрабатывая новые стратегические планы и предвкушая новые победы. На этот раз он собирался атаковать и разгромить Англию — своего сильного и непримиримого врага. Он хотел подорвать морскую и колониальную мощь этой страны, завоевать Египет и превратить Средиземное море в свой «пруд».

Наступила весна. На Корсике в это время года уже деревья стояли в цвету, а здесь, в Лондоне, упорно моросил дождь. Собравшиеся было раскрыться крокусы тонули в воде, водяная пыль оседала на волосах и одежде прохожих.

У Феличины, моей крестницы, прорезывались первые зубы, и Эмили Уилберфорт страдала поэтому приступами беспокойной мнительности. Джеймс, как и подобает образцовому отцу и супругу, был привязан к семейному очагу. Карло, еще более бледный и сумрачный, чем обычно, зашел ко мне попрощаться. Он принял предложение стать дипломатическим курьером и теперь собирался отправиться в Вену. Прощание получилось грустным — никто из нас не мог с уверенностью сказать, где и когда нам доведется снова встретиться. После его отъезда я остро почувствовала одиночество. Как-то так получилось, что Карло играл для меня роль козла отпущения. Он терпеливо сносил все мои вспышки гнева и приступы дурного настроения, любые мои насмешки и колкости, с благодарностью принимая любое проявление благожелательного отношения. Он хорошо знал меня, и поэтому в отношениях с ним мне не нужно было ни притворяться, ни сдерживать себя. Перед ним я могла позволить себе расслабиться и излить душу, не взвешивая заранее каждое свое слово. С его отъездом в моей жизни образовалась брешь, заставившая почувствовать, какого испытанного друга я лишилась. Мои легкомысленные поклонники и мимолетные любовные приключения начали надоедать. Лондонское светское общество показалось мне пустым и неинтересным. Меня вдруг охватило беспокойство, которое я когда-то испытывала в деревне. Известие о том, что Бонапарт вместе со своей армией отправился в Египет, родило новое беспокойство, меня охватило смятение. Я собрала вещи и отправилась в поместье Элмшурст.

Стояло сухое жаркое лето. На пересохшую землю не упало ни одной капли дождя. С каждым днем уровень воды в реках и озерах все сильнее понижался, а тучи мошек не давали житья ни людям, ни животным. Леди Гвендолин особенно тяжело переносила жару — ее распаренное лицо краснело, она задыхалась, обливаясь потом. Почти весь день она отдыхала в своей комнате и лишь по вечерам, когда долгожданная прохлада приносила некоторое облегчение, леди Гвендолин появлялась на своем привычном месте в темном зале. Что касается Уильяма, то я видела его реже, чем до замужества.

С вежливым равнодушием мы встречались во время еды и обменивались какими-нибудь ничего не значащими фразами. Внешне мы соблюдали видимость супружеских отношений, но внутренне мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Иногда, когда я случайно встречала неподвижный взгляд его фарфоровых глаз, мне казалось, что в происшедшем в первую брачную ночь он винит нас обоих. Его мучило то, что я знаю об этой его несчастной особенности, и мое присутствие неизменно вызывало у него горькие и мучительные воспоминания. Он ни разу не попытался даже прикоснуться ко мне или приласкать. Потрясение, испытанное им на брачной постели при нашей первой — и единственной — попытке, несомненно, оставило в нем след на всю жизнь. Он женился, чтобы угодить своей матери. Теперь он собирался жить и доставлять удовольствие самому себе — он выбрал свой путь и предоставил мне следовать моим путем.

В это лето я чувствовала себя очень одинокой. Солнце беспощадно палило день за днем, было слишком жарко, чтобы чем-то заниматься. У моих ног развалились, тяжело дыша, собаки. Я сидела в тени вянущей листвы деревьев и размышляла о Египте. Там, наверное, так же жарко, как здесь, если не жарче. Побеждает ли он по-прежнему или терпит поражение? А может быть, он лежит, убитый, под горячим солнцем в далекой чужой стране? Я почувствовала, что мысль о его возможной гибели напугала меня. Разумеется, я ненавидела его, но мне все равно хотелось однажды Встретиться с ним.

Еще до наступления осени луга пожелтели, листья на деревьях пожухли, а цветы увяли — безжалостный зной изнурил природу. Меня угнетала царящая вокруг атмосфера покорного смирения. Внезапно появился всадник. Тяжело дыша, он спрыгнул со своего взмыленного коня и подал мне конверт. Это было секретное письмо от Джеймса, которое подтвердило худшие мои предчувствия. В торопливых, наискось бегущих строчках, словно от необыкновенно радостного возбуждения, Джеймс сообщал мне о том, что адмирал Нельсон разгромил французский флот возле острова и мыса Абукир и что теперь армия Бонапарта в Египте оказалась отрезанной от Франции. Он выражал сомнение в том, что Бонапарт вообще сможет теперь когда-нибудь вернуться во Францию. «Не имея флота, французская армия в Египте должна будет похоронить все свои надежды в песке», — подводил итог Джеймс.

Я смотрела в оцепенении на лист бумаги. Наполеон потерпел поражение! Еще одно, и на этот раз, похоже, окончательное. Его мечтам о славе, почестях и власти пришел конец. Теперь ему придется похоронить в песках Египта не только армию, но и все свои надежды и планы на будущее. А как же мои планы? Что будет со мной и моей вендеттой? Я почувствовала себя совершенно выбитой из колеи. Как должна я буду распорядиться собой и своей жизнью, если Наполеон погибнет в Египте? Что, если он не вернется оттуда, не вернется никогда? Пройдут недели, нет — месяцы, прежде чем станет достоверно известно о судьбе французской армии. И о судьбе Наполеона.

Вся Англия ликовала. Мне не хотелось принимать участие в устраиваемых в Лондоне торжествах, поэтому я осталась в Элмшурсте. Я старалась укрыться от реальности, стала бледной и худой. Ничто не доставляло мне удовольствия. Равнодушно и безучастно наблюдала я за тем, как медленно умирает природа. С убийственной регулярностью я устраивалась по вечерам возле камина и вместе с леди Гвендолин пила бренди. Но вместо того, чтобы перенести меня в радостный мир воображения, алкоголь с ужасающим реализмом показывал, что меня ожидает впереди. Год за годом мне предстоит проводить лето в Элмшурсте, а зиму — в Лондоне, где будет много мужчин и искушений, много любовников и любовных приключений, захватывающих и бессмысленных. Будут легкомысленные ухаживания и любовные игры в моем тихом лондонском домике, а также пышные светские приемы во дворце Сэйнт-Элм. Никаких забот — и полное отсутствие настоящего счастья. Так пройдет много времени, и я состарюсь. В один прекрасный день я сяду в кресло леди Гвендолин и начну накачиваться бренди, чтобы только не думать о бесполезно прошедшей жизни.

Победа адмирала Нельсона имела далеко идущие последствия. Под давлением Англии Россия и Турция заключили между собой союз и объявили Франции войну. Побуждаемый Нельсоном, король Неаполя приказал своим вооруженным силам атаковать французские войска в Италии. Охватившая всю Англию лихорадка военных успехов передалась Уильяму, который заявил, что он должен отправиться в Лондон с тем, чтобы, как он выразился, «держать палец на пульсе истории». Леди Гвендолин выразила желание поехать вместе с ним — ее давно покрывшееся жирком сердце взволнованно забилось вдруг от патриотических идей. Ей захотелось еще раз ощутить величие своей нации.

И вот мы уже все в Лондоне, в плохо отапливаемых и влажных помещениях дворца Сэйнт-Элм. Светская жизнь пошла своим чередом — приглашения на чай, балы, приемы. Уильям, такой воспитанный и с таким вкусом одетый, исполнял роль «идеального супруга». Я тоже имела возможность продемонстрировать свой изысканный вкус, свою красоту и свою скромность! Ведь теперь я приобрела по-настоящему английские манеры и завидную сдержанность. Все, кто за мной наблюдал, считали это прекрасным примером благоприятного влияния британских традиций и обычаев.

Но чем выше лондонское светское общество оценивало и чем лучше принимало меня, тем более чужой чувствовала я себя в этом окружении. Теперь мне редко удавалось увидеться наедине с Джеймсом. Постоянное присутствие в городе леди Гвендолин мешало вести мою тайную личную жизнь. Единственным светлым пятном оставались для меня письма, которые приходили от Карло. Я знала, что он теперь в Вене и дела идут весьма успешно; Джеймс сообщил мне, что на дипломатической службе его достижения получили высокую оценку. В своих письмах Карло почти не упоминал о работе, зато подробно рассказывал о городе и о людях, которых он там встретил. Вена, по его словам, очень красивый и веселый город, а ее жители отличаются пылкостью и добродушием. Он писал о покрытых виноградниками холмах вокруг Вены, о ее садах, парках и великолепных дворцах, а также о музыке, которая как бы пропитала собой весь город и теперь звучала на каждой его улице, в каждом доме. Карло описывал местных дам, которые любят танцевать и умеют наслаждаться жизнью, и их прекрасных, неутомимых кавалеров. Когда я читала эти строки, мной овладевало какое-то ностальгическое настроение, завистливое желание испытать наслаждение легкой и беззаботной жизнью.

Рождество мы встречали в Лондоне со сдержанным оживлением и надеждами на будущее. Прошла зима, наступило лето, а Наполеон все еще оставался где-то в Египте, его имя начало уже постепенно изглаживаться из памяти. Благодаря усилиям премьер-министра Питта между Англией, Россией, Австрией, Португалией, Неаполем и Турцией был заключен военный союз, направленный против Франции. Французам удалось захватить Неаполь, однако в Германии они были разбиты эрцгерцогом Карлом, а в Италии — австро-российскими войсками под командованием генерала Суворова. Таким образом, все завоеванное когда-то Наполеоном было потеряно.

С Джеймсом мне удалось встретиться всего лишь несколько раз до возвращения в Элмшурст. Спальня с зеркалами к этому времени уже частично утратила для меня свое очарование. Точные сведения, которые мог предоставить только Джеймс, были для меня сейчас важнее утративших свою новизну удовольствий. Вот почему я предпочла разговаривать, а не заниматься любовью. Я прямо спросила его о Наполеоне.

— Похоже, ты — единственная, кто еще думает о нем. — Джеймс язвительно усмехнулся. — Даже его супруга, прекрасная Жозефина, давно предала его забвению. Во всяком случае, сейчас она совершенно открыто живет в Париже с каким-то другим мужчиной. Даже семейство Бонапарт озабочено сейчас собственным будущим, а вовсе не судьбой своего некогда великого родственника. Сейчас их главная забота состоит в том, чтобы наскрести побольше денег. Во всяком случае, я советую тебе забыть о нем раз и навсегда. Об этом Наполеоне Бонапарте вообще не стоит больше говорить.

Вероятно, Джеймс был прав. Бесполезно держаться за какую-то навязчивую идею, если события развиваются по своим законам; бессмысленно стремиться к тому, чего невозможно достичь. Я должна перестать об этом думать. Мне следует смириться с монотонным и однообразным течением жизни и перестать волноваться. В конце концов, ко всему можно привыкнуть.

Но привыкнуть оказалось не так-то просто. Внутреннее побуждение, которое после бегства из Марселя заставило меня всем рисковать, все переносить и подобно кошке всегда приземляться на лапы, — это побуждение покинуло меня. Его место заняло вялое и сонное приятие всего, что бы ни происходило со мной. Я, как могла, старалась выйти из этого состояния: возобновила свои прежние занятия, много читала, начала интересоваться овцеводством и сельским хозяйством, цветами и садоводством, разведением собак и лошадей. Однако, несмотря на все ухищрения, меня начинало томить постоянное беспокойство.

Моя верная Малышка начала постепенно стареть. Лапы уже не очень хорошо слушались ее, а на мордочке появилась седина. На смену прежней неуемной активности пришла любовь к пирожным и комфорту. Молодая, полная сил Крошка спарилась со своим братом, которого я когда-то отдала Уильяму, и результаты этого кровосмесительного союза оказались весьма плачевными. Крошка родила одного слабого щенка и едва не погибла при родах из-за сильного кровотечения. На короткое время моя прежняя энергия вернулась ко мне. Я принялась выхаживать Крошку и ее щенка, которого кормила из бутылочки овечьим молоком. Мои усилия частично были вознаграждены. Крошка оставалась еще слабой, однако ее маленькая дочка стала очень веселой и подвижной. У нее были рыжевато-белая шерсть, черные лапы и темные по краям уши. Я назвала ее Красоткой.

Если не считать этого «счастливого события», моя жизнь оставалась все такой же однообразной. Скорее по привычке, чем с какой-то иной целью, я продолжала ухаживать за своим лицом и телом, а также менять наряды. И делала все это исключительно для себя. Внезапно вспыхнувший патриотизм леди Гвендолин постепенно угас, и теперь она принимала его в малых дозах — вместе с бренди.

Из целого сонмища своих «приятелей» Уильям выбрал наконец для себя одного-единственного «настоящего друга». Его выбор был продиктован присущей ему практичностью и личными склонностями. Этим другом оказался Эдвард, племянник лорда Карлтона, чье поместье располагалось по соседству. Ему едва ли было больше двадцати, однако его худое и бледное лицо выглядело удивительно старым и потрепанным. Он не понравился мне с первого взгляда. Его неестественно красные губы на белом лице, бледные немощные руки, темные влажные глаза под веками с голубыми жилками, гнусавая и напыщенная речь, а также плавные, почти танцевальные движения вызывали у меня почти физическое отвращение. Он, похоже, относился ко мне с такой же неприязнью. С момента первой встречи этот Эдвард стал моим врагом. Несмотря на его показную вежливость, я вскоре разглядела в нем злобность и склонность к интригам. Он использовал любую возможность, чтобы настроить Уильяма против матери или навязать ему какую-нибудь придирку в отношении меня. И Уильям, до крайности мягкий и простодушный, каждый раз поддавался ему.

По этому поводу мы несколько раз серьезно разговаривали с Уильямом. В ясной и категоричной форме мне пришлось заявить, что я не позволю нарушать мои права и с подобной бесцеремонностью вмешиваться в мою жизнь. И в конце концов Уильям уступил — не потому, что любил, а из-за того, что он боялся меня, ощущая в моем положении свою вину из-за собственной неполноценности. Леди Гвендолин была на моей стороне. Хотя она не выражала своего отношения словами, ее внушительное молчание явно имело своей целью поставить Эдварда на место. Когда Уильям был приглашен дядей Эдварда в гости, мы обе вздохнули с облегчением.

Осень близилась к концу. Холодный ветер проносился над скошенными полями и срывал с деревьев желтые листья. Трава в лугах покрывалась по утрам инеем и становилась похожей на хрупкое стекло.

Я не знала, что мне делать дальше. Остаться здесь или поехать в Лондон? Я все время откладывала решение. Мне не хотелось ни оставаться, ни ехать. Вообще не могла понять, чего мне хочется. Ощущая неудовлетворенность, я не понимала ее причин. Я могла поступать, как захочу, но мне ничего не хотелось. Назревал внутренний конфликт с собой. И постоянно думалось о вещах, которые нужно сделать, но, пока я все обдумывала, мне уже не хотелось их делать. Разные любопытные ситуации и приключения, возникавшие в моем воображении, очень быстро надоедали мне. Целый день я чувствовала усталость и боролась с сонливостью, а когда вечером ложилась в постель, беспокойные мысли теснились в моей голове и не давали заснуть.

Однажды я сидела в кресле возле камина, погрузившись в свою обычную дневную дремоту. Малышка и Красотка мирно посапывали возле моих ног. Миссис Хотч вывела меня из этого сонного состояния.

— Миледи, — громко прошептала она, — к вам посетитель.

— Кто это? — спросила я, недовольная подобным вторжением.

— Мистер Джеймс Уилберфорт.

Мою сонливость как рукой сняло. Приезд Джеймса мог означать только то, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Прежде чем я успела отдать распоряжение миссис Хотч просить его, он сам торопливыми шагами вошел в комнату. Лицо Джеймса было землистого цвета — вместо обычного розового, — а вокруг глаз и рта еще более отчетливо выделялись морщины. Но сильнее всего поразили меня его глаза, они стали почти зелеными и беспокойно моргали. Джеймс был так взволнован, что забыл основное правило английских хороших манер — что бы ни случилось, рассказывать обо всем сдержанно. Он не приветствовал меня, не поинтересовался моим здоровьем и даже не сделал ни одного замечания по поводу погоды. Едва дверь за миссис Хотч закрылась, как он выпалил:

— Вернулся. Он вернулся! Еще более почитаемый, более сильный и внушительный, чем раньше!

Хотя Джеймс не назвал имени, я поняла, о ком он говорит. Я почти физически ощутила, почувствовала это каждым своим нервом. Я услышала гулкие удары своего сердца — Наполеон вернулся.

Джеймс рухнул в кресло.

— Он захватил нас всех врасплох — и даже свое собственное правительство. Это какой-то абсурд. Он попросту бросил свою армию, причем самовольно, без приказа военного министра. Ушел с горсткой избранных людей и оставил своих солдат в пустыне, куда он их завел, предоставил им самим выбираться оттуда. — Он задыхался от волнения. — А ведь это государственная измена. И он настоящий дезертир. — Я кивнула, чувствуя себя спокойной и какой-то удивительно счастливой. Да, это был тот самый Наполеон, каким он мне запомнился. И он нисколько не изменился. Как всегда, не думая о других, он выбросил за борт не нужный ему балласт. Когда-то он точно так же бросил своих солдат в Аяччо, совершил государственную измену, организовал мятеж, и каждый раз он выходил из затруднительного положения за счет других и с наименьшими для себя потерями.

Джеймс вытер испарину со лба.

— Таковы факты. И, несмотря ни на что, французский народ встречает его как посланного Провидением спасителя и как героя, героя-победителя. А ведь он уничтожил республику и сверг правительство. С помощью своего брата Люсьена он совершил государственный переворот, для чего подкупил делегатов обещаниями, а потом запугал угрозами. Несмотря на тщательную подготовку, переворот едва не провалился, когда гренадерам Бонапарта буквально пришлось спасать его от разъяренных депутатов. И тогда он воспользовался силой оружия — его солдаты ворвались в зал заседаний с обнаженными штыками. Члены собрания, напуганные видом оружия, провели короткое заседание и решили создать новое правительство — правительство Консульства. А первым консулом и, соответственно, главой государства стал Наполеон Бонапарт.

Я не стала сдерживать улыбку. Ведь именно таким путем он одержал победу на выборах в Корте на Корсике — тогда он сделал себя подполковником Национальной гвардии Корсики. И он нисколько не изменился с тех пор. Он такой же. Он все тот же!

Я молчала, а Джеймс продолжал говорить, выплескивая накопившиеся в нем эмоции:

— Барраса, прежнего покровителя Бонапарта, заставили уйти в отставку, а остальных членов Директории поместили под домашний арест. Людей стали преследовать и бросать в тюрьмы. Остальные консулы в правительстве — не более чем пешки, которые не имеют никакой власти и не пользуются влиянием. Бонапарт пока их терпит, а они — все до единого — пресмыкаются перед ним. Всячески угождает ему и неверная супруга Жозефина, а все члены семейства Бонапарт, еще совсем недавно готовые отказаться от своего кумира, сейчас облепили его со всех сторон, словно паразиты. Можно сказать, что он герой дня. В настоящее время он занят переездом в королевский дворец Тюильри, где будет занимать апартаменты Людовика Шестнадцатого. Если раньше он даже не мог представить себе подобного великолепия, то теперь он будет владеть им.

Выговорившись, Джеймс замолчал. А я почувствовала вдруг легкость, какой не испытывала уже давно. Наполеон снова стал досягаем для меня! Теперь я могу помериться с ним силой, могу победить его или сама потерпеть поражение. Любой из этих вариантов лучше этой сытой, размеренной жизни, мне нужна возможность отомстить ему. Теперь я знала, чего мне хотелось и что я должна была сделать.

— Что же Англия и ее союзники собираются теперь делать? — спросила я.

Джеймс пожал плечами.

— Нам нужно как-то перестроиться. Мы должны составить новый план действий. Если раньше мы воевали с Францией, то теперь нам предстоит борьба с Бонапартом…

Я перебила его:

— А Карло останется работать в Вене?

Джеймс посмотрел на меня, раздосадованный тем, что я прервала ход его рассуждений.

— Ну разумеется. В свете последних событий миссия Карло приобретает чрезвычайно важное значение. Ведь мы должны сохранять союз с австрийцами. Необходимо продолжать оказывать им моральную и всяческую иную поддержку. — Он потер большой и указательный пальцы друг о друга. — Иначе они могут поддаться соблазну рассматривать Бонапарта в качестве некоего «миротворца», положившего конец кровавой французской революции. Вена стала важным стратегическим центром. Через несколько дней к Карло будет направлен курьер, который доставит ему новые сведения, распоряжения и деньги. В этой работе нельзя допускать пауз. Европейское общественное мнение не должно встать на сторону Бонапарта, считая, что его восхождение на вершину власти произошло по воле Провидения.

Я встала.

— В таком случае, этим курьером буду я. Ведь я отвечаю всем необходимым требованиям. Я прошла подготовку, и на меня можно положиться, а мои личные мотивы — гарантия того, что я не стану щадить себя в этой работе. И, кроме того, я не вызову ни у кого никаких подозрений. Ведь я поеду не как леди Сэйнт-Элм. Ну, кто может быть безобиднее, чем Феличина Казанова, собирающаяся навестить своего кузена и опекуна? Даже сам Наполеон улыбнется от предположения, что моя поездка может представлять какую-то опасность. — Я схватила Джеймса за руку и стиснула ее. — Ты должен мне помочь… мне необходимо поехать туда! Я не могу оставаться тут и жить в этом угнетающем спокойствии, в то время как Наполеон переворачивает весь мир с ног на голову.

Джеймс поморщился и высвободил свою руку. Я продолжала настаивать:

— Ведь ты знаешь меня. Я никогда не удовлетворюсь тем, что у меня есть и что я представляю собой сегодня. Я сойду с ума, если не осуществлю своего намерения. Я дала себе клятву, что добьюсь этого во что бы то ни стало.

В глазах Джеймса появилось понимающее и слегка насмешливое выражение. Я взмолилась:

— Используй свое влияние. Поговори с Питтом, с лордом Карткартом. Скажи им что угодно. Главное, чтобы они поняли, что я вполне подхожу для этого задания.

Несколько минут Джеймс молчал. Затем, поднявшись с кресла, он ласково и пристально посмотрел мне в глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю, что смогу. А я смогу сделать очень многое. Приготовь к отъезду все необходимое и возвращайся завтра в Лондон. Там еще немало будет всяких дел. — Джеймс обнял меня и крепко поцеловал в обе щеки. — Скоро увидимся. — Он чуть отстранился, и веснушки у него на носу весело задвигались. — Мадам Казанова, — усмехнулся он, — собирается нагнать на Бонапарта страху.

Глава восьмая

Дом на улице Мелькер-Бастай в Вене, ярко-желтые стены которого были украшены белыми лепными гирляндами, выглядел не менее нарядно и элегантно, чем живущий в нем месье Карло Поццо ди Борго. Приезд к месье его кузины с двумя собачками и множеством сумок и сундучков не вызвал особого интереса со стороны соседей. Вена в то время была наводнена беженцами из Италии и Франции. Никто и не подозревал, что в швах и за подкладкой моих нарядов и плащей спрятаны банковские чеки на внушительные суммы, листки с важными сведениями, а также разнообразная дипломатическая почта.

Мое путешествие прошло гладко и в полном соответствии с планом. Порою даже казалось, что увлекавшая меня вперед сила специально сметает с моего пути все преграды. Удивительно, что я не только не устала после дороги, но даже почувствовала прилив сил. Мне не нужно было приходить в себя или осваиваться на новом месте — я собиралась сразу же включиться в работу. Как без лишних церемоний объяснил мне Джеймс, одна из моих обязанностей будет состоять в том, чтобы ложиться в постель с тем или иным мужчиной, если понадобится воздействовать на него или выпытать какие-либо секреты.

«Дипломатические курьеры рискуют своей жизнью, а тебе придется рисковать любовной страстью», — заметил он тогда. Впрочем, я намерена была совмещать работу с удовольствием. Моя месть Наполеону станет только слаще, если я буду спать лишь с теми мужчинами, которые мне понравятся, пусть это даже не будет связано с моей настоящей миссией. Теперь я была свободна от всех обязанностей. Кроме, конечно, обязанности любить и быть любимой.

Карло радостно приветствовал меня, а когда я расцеловала его в обе щеки, печальные глаза моего кузена вспыхнули. Впрочем, мой энергичный настрой встревожил его.

— Феличина, ты должна будешь следовать моим советам, даже если это покажется тебе излишним, — сказал он, пытаясь сдержать мою активность. — В Вене очень своеобразные улицы. Здесь вообще нет прямых линий. Все изгибается или завивается в спираль, вот как эти красивые лепные гирлянды вокруг дверей и окон нашего дома. Все здесь имеет какой-то причудливый вид, включая те мелодии, что слышатся повсюду в городе. — Он пояснил: — Я здесь уже давно и успел хорошо изучить местные особенности. Вена — это невероятное смешение людей самого разного толка. Тут можно встретить честных государственных деятелей и продажных политиков; роялистов, которые отказываются примириться с тем, что старый строй во Франции погиб под гильотиной; французских шпионов, притворяющихся эмигрантами. Ведь Австрия уже много лет находится в состоянии войны с Францией. Отсюда тебе рукой подать до Бонапарта.

Я кивнула.

— Ты, случайно, не по этой причине приехала сюда? — спросил он вдруг резко.

— Именно по этой, — ответила я. — Чем ближе я к нему, тем точнее и эффективнее смогу нанести свой удар. Но я могу быть также полезной тебе в налаживании контактов с нужными людьми, в изучении политических и финансовых условий. Если понадобится, я смогу помочь тебе изменить любые невыгодные условия в нужном направлении. Женщина может заполучить больше нужных сведений от своих болтливых друзей, портных и модисток, чем мужчина во время его скучных деловых встреч и переговоров. А кроме того, — тут я хитро улыбнулась Карло, — женщина может выведать у мужчины почти все, что захочет, в интимной обстановке.

Карло проигнорировал мое замечание.

— Мне удалось приобрести чрезвычайно полезные связи при императорском дворе. В частности, я хорошо знаком с канцлером — бароном Тугутом, — сказал он сухим, деловым тоном. — В этом мне очень помогло то обстоятельство, что я был близок ко двору несчастного французского короля Людовика Шестнадцатого. Но одних лишь официальных контактов тут явно недостаточно, поскольку не менее важно проследить за происходящими здесь тайными процессами. Английское правительство уже предоставило Австрии два миллиона фунтов в виде помощи по финансированию войны против Франции. Хочу выяснить, на какие цели были израсходованы эти деньги, кто честно выполняет свой долг, а кто занимается тем, что набивает карманы.

Карло чуть поколебался и добавил:

— Я представлю тебе барона Кронегга. Он является секретарем в ведомстве канцлера, постоянно общается с Тугутом и знает все. Он может многое нам рассказать, если только захочет.

— Ничего, я заставлю его это сделать, — сказала я. — Как его имя?

— Октавиан, — ответил Карло, не глядя мне в лицо. Наш разговор явно смущал его. — И есть еще один молодой человек, с которым тебе надо будет встретиться. Это Фридрих фон Лохайм. Он приехал в Вену из провинции, но влиятельные родственники сумели подыскать ему должность в департаменте полиции; очень амбициозный юноша, желающий любой ценой пробиться наверх.

— Следует мне помогать ему в этом или, наоборот, мешать? Чем с ним расплачиваться — деньгами или любовью? — спросила я с иронией.

— Если бы на твоем месте был мужчина, я точно так же обсуждал бы с ним план работы, — заметил Карло, и на его лице появилось знакомое страдальческое выражение. — Я бы предпочел видеть тебя…

— Я знаю, где бы ты предпочел меня видеть, — перебила я его. — Но, по-моему, тогда в Лондоне я достаточно ясно дала тебе понять, какими будут наши отношения. С тех пор ничего не изменилось и не изменится. У тебя остается твоя честь, а у меня — мой характер. Будет лучше, если в дальнейшем ты сможешь сдерживать свои личные эмоции, которые могут только осложнить наше сотрудничество в борьбе с Бонапартом.

На следующий день Карло представил меня мадам де Лаваль, чей салон считался и французскими роялистами, и венскими аристократами последним прибежищем тех благородных особ, чьи нравы и манеры всегда отличали королевский двор в. Версале.

Мадам де Лаваль, в парике из белых завитков и с черными мушками на ярко нарумяненных щеках, была одета по самой последней моде лучшей поры Марии-Антуанетты; она невольно напомнила мне старую выцветшую картину, покрытую паутиной. Ее гости выглядели столь же трогательно старомодными. На мужчинах были вышитые камзолы из бархата и тафты, а их парики стягивались сзади шелковой лентой, завязанной бантом. Дамы носили длинные, перетянутые в талии платья и парики с напудренными локонами, и можно было предположить, что они до конца собираются оставаться верными этой традиционной придворной моде.

Как и было запланировано Карло, в салоне мадам де Лаваль я познакомилась с Октавианом Кронеггом. У этого человека, казавшегося себе намного более привлекательным, чем окружающим, было совершенно круглое лицо, которое выглядело еще более широким из-за постоянной улыбки. Кронегг поцеловал мне руку и пристально посмотрел в глаза, уверенный в том, что произвел на меня неотразимое впечатление. Мысль о вступлении с ним в интимные отношения с имитацией нежных чувств показалась мне в этот момент абсолютно непривлекательной.

Фридрих фон Лохайм, которого Карло представил мне в доме графини Талберг, также оказался не в моем вкусе. Его простой костюм из серой ткани явно был сшит не в столице, однако Лохайм делал все возможное, чтобы окружающие забыли о его провинциальности. Он старался всем угодить и доходил в этом до настоящего подобострастия. Как я поняла, этого молодого человека с притворно искренним выражением лица и бегающими глазами действительно снедали амбиции. Вот почему он постоянно искал людей, которые могли бы способствовать его продвижению, и изо всех сил старался не пропустить их, вовремя приветствовать и быть этим людям всячески полезным. Его утомительная назойливость могла стать испытанием для любого. Лохайм всегда был готов склонить перед сильными голову, позволяя пренебрегать собой. Пока же он ползал под ногами. Но горе этим сильным, когда он достигнет своей цели в неуемных притязаниях! Тогда он уже не будет ползать — он начнет пинать их!

Хотя я очень хорошо понимала сущность Лохайма и находила его крайне непривлекательным, мне показалось, что найти с ним общий язык будет легче, чем с Кронеггом. Имея с Лохаймом дело, мне не придется изображать влюбленность и нежную страсть — я смогу просто заплатить ему наличными. Мне стало жаль ту женщину, которая когда-нибудь полюбит Лохайма и станет его женой, поскольку вместо сердца у этого человека бухгалтерская книга с четкими колонками цифр.

Мне относительно легко будет завоевать венское светское общество, которое так много значило для Лохайма, я поняла это уже через несколько дней. Основная часть этого общества, состоявшая из аристократии и крупных буржуа, оказалась намного более доступной и дружелюбной, чем английский высший свет. Впрочем, тщательно изображаемое добродушие не мешало быть недоброжелательными, завистливыми и готовыми распространять любые сплетни. Женщин интересовали в основном моды, музыка и театр. Все тут любили хорошо поесть и выпить вина, много и с удовольствием танцевали и вообще предпочитали видеть светлые стороны жизни. И, разумеется, как настоящие патриоты, они выступали против новой Франции, хотя и не могли устоять против французской изысканности. Почти все здесь говорили по-французски, причем некоторые знали этот язык лучше, чем немецкий; в своей немецкой речи они использовали множество французских слов, родив своеобразный венский разговорный диалект.

После целой недели бурной светской жизни я наконец нашла время, чтобы выполнить одно особое поручение, о котором мне не следовало сообщать Карло.

Мистер Брюс Уилсон, шотландец по происхождению, жил и работал в Вене в качестве преподавателя немецкого языка. Карло не знал о его существовании и о том, что по линии службы дипломатических курьеров я буду подчиняться непосредственно Уилсону. Джеймс говорил, что я должна установить контакт с Уилсоном как можно скорее после прибытия в Вену, и проинструктировал меня:

«Информируй Брюса обо всем, что ты будешь сообщать Карло или узнавать от него. С Брюсом тебе следует быть абсолютно откровенной, поскольку именно он является твоим непосредственным руководителем в Вене и ему предстоит ввести тебя в курс дела. Выполняй его указания даже в том случае, если Карло будет советовать тебе поступать по-другому, смело можешь вводить его в заблуждение. У Брюса ты будешь брать уроки немецкого, и это не вызовет ни у кого никаких подозрений. Такие занятия пойдут тебе на пользу и помогут скрыть цель твоих визитов».

Дом Брюса Уилсона находился на улице Наглергассе, всего в нескольких кварталах от улицы Мелькер-Бастай. Я поднялась по узкой лестнице на третий этаж, прочитала табличку на двери и постучала, как меня учили: три раза подряд и чуть погодя еще один раз.

Дверь тотчас же открылась. Передо мной возник невысокий мужчина с внимательными серыми глазами.

— Мистер Уилсон? — спросила я.

Мужчина коротко кивнул.

Я назвала пароль:

— «Разделенные, но единые».

Уилсон позволил мне войти и закрыл за мной дверь. Комната, куда мы прошли, была очень скромной. Несколько книжных полок вдоль стен, возле окна стол, на котором лежали несколько толстых книг и какие-то рукописи, обычные стулья. Уилсон, все еще не произнося ни единого слова, указал мне на стул.

Я села и сказала:

— Меня зовут Феличина Казанова.

Уилсон снова молча кивнул и наконец произнес:

— Я уже давно жду вас.

В его тоне чувствовался упрек.

— Но я приехала всего только неделю назад.

— Я знаю. — Он говорил отрывисто, а его голос был высоким и удивительно молодым. — Вы могли бы прийти неделю назад. Таковы все женщины. В первую очередь они должны отдохнуть, распаковать вещи, привести себя в порядок, погладить туалеты, завить волосы, осмотреться и узнать, что вокруг говорят. Это просто удивительно.

Это был удар по моему самолюбию.

— До сих пор тот факт, что я женщина, еще никого не беспокоил, — сказала я с вызовом.

— Могу себе представить. — Его тон не оставлял сомнений в том, что он имел в виду.

— А чем вас, собственно, не устраивают женщины?

— Некоторых женщин я считаю очень привлекательными и весьма полезными. Но, насколько я успел заметить, женщины не могут отделить свою личную жизнь от работы. А это, к сожалению, всегда ведет к разного рода осложнениям.

— Я очень сожалею, что у вас столь предвзятое мнение на этот счет, — сказала я холодно. — Но я приехала сюда не для того, чтобы переубеждать вас. Я должна передавать вам информацию и получать от вас задания. Если вы будете не удовлетворены тем, как я выполняю эти задания, только тогда у вас появятся основания пожаловаться на меня.

— Ну что ж, у вас достаточно объективный и разумный подход к делу для женщины, — проговорил Уилсон, широко улыбаясь. Его улыбка тоже была молодой — я увидела крепкие белые зубы и ямочки на щеках.

— Тогда перейдем к делу, — сказала я спокойно.

Уилсон придвинулся ко мне. В его глазах появилось веселое выражение.

— Думаю, мы с вами сработаемся, — заметил он.

— Ну зачем же так быстро отказываться от своих убеждений? — пошутила я, тоже улыбаясь.

Я рассказала ему обо всем, что мне удалось увидеть в Вене, описала людей, с которыми встречалась, сообщила о том, что просил меня сделать Карло, и упомянула Кронегга и Лохайма.

Мои впечатления и оценки были выслушаны Уилсоном довольно спокойно.

— Все это очень правильно и хорошо, — сказал он, когда я закончила. — То, что вы сделали, не помешает. Но от этого мало пользы. Ваш кузен сконцентрировался на политике Австрии. Однако, на мой взгляд, намного более важным будет проследить за формирующейся в настоящий момент новой политической тенденцией.

Ямочки на его щеках исчезли, а квадратный подбородок решительно выдвинулся вперед. Уилсон продолжал:

— Австрийцы настолько близоруки, что думают лишь о сохранении своих итальянских владений. Из-за чего, собственно, и произошел их разрыв с Россией. Император Павел Первый направил императору Австрии Францу письмо о расторжении их союза. Однако без России коалиция выступающих против Франции государств не будет достаточно сильной. Бонапарт постарается использовать этот разлад в свою пользу.

Я сидела, не шелохнувшись, и внимательно слушала его.

— В Вене нас может интересовать лишь один человек. — Жест Уилсона показывал, что в понятие «нас» он включает и меня. — Это князь Павел Петрович Долгорукий. Он входил в окружение фельдмаршала Суворова. Когда Суворов оставил свой пост командующего объединенными войсками и вернулся в Россию, Долгорукий продолжал жить в Вене — якобы как независимое частное лицо. Однако, по моим сведениям, он поддерживает постоянный контакт с графом Паниным, который является у российского императора вице-канцлером по иностранным делам. Нам важно выяснить, сможет ли мнение Панина, расположенного в пользу Англии, оказать решающее воздействие на императора или император Павел намерен разорвать отношения с Англией, как он уже разорвал их с Австрией. — Голос Уилсона приобрел особую выразительность. — Вы должны познакомиться с князем Долгоруким, попытаться завоевать его расположение. Вам это будет нетрудно сделать. Ведь он известный дамский угодник и неутомимый донжуан. В Вене ходят легенды о его невероятных способностях в этой области…

Я сочла этот откровенный намек оскорбительным и резко прервала Уилсона:

— Не надо навязывать мне разные сплетни. Я предпочитаю составлять обо всем свое собственное мнение. Скажите только, где и как я могу встретиться с Долгоруким, а остальное предоставьте мне.

— Остальное я покорно предоставляю вам. — Уилсон насмешливо поклонился мне. — Вы получите приглашение на званый вечер в доме графини Альтенбург. Говорят, что Долгорукий — ее любовник. Но, поскольку эта связь продолжается уже три недели и, следовательно, достигла своей завершающей стадии, вы вполне сможете произвести на него впечатление.

Ночная Вена напоминала город из сказки. Ее улицы освещало более трех тысяч стеклянных фонарей, которые заполнялись топленым жиром и льняным маслом. Конечно, от фонарей распространялся чад, но их мерцающая цепочка, точно жемчужное ожерелье, красиво опоясывала городской центр. При таком количестве огней вполне можно было бы обойтись без факельщиков, бежавших перед каретой, однако их присутствия требовало мое нынешнее положение в обществе.

Я сидела в карете на мягких подушках и напряженно старалась представить, как я буду вести себя на предстоящем званом вечере. Я знала, что мое появление там вызовет сенсацию. На мне было белое муслиновое платье с очень низким вырезом — открывавшее гораздо более того, что оно скрывало — и сапфировое ожерелье, которое мерцало и вспыхивало разноцветными искрами при каждом моем вздохе. От осторожно нанесенной на веки серебряной краски мой взгляд становился таинственным и удивленным, волнуя воображение мужчин и приводя их в необъяснимое смущение. Я не сомневалась в том, что мой внешний вид будет иметь полный успех, но не представляла себе, что мне следует делать и говорить, чтобы вызвать интерес Долгорукого. В тот раз, когда я разговаривала с Уилсоном, я изобразила гораздо большую уверенность в себе, чем в действительности испытывала.

Князь Долгорукий оказался высоким и стройным мужчиной. Плотно сидящие лосины со всей отчетливостью обрисовывали его мускулистые ноги, а широкие плечи обтягивал безупречно сшитый камзол. В его полуприкрытых глазах застыло томное выражение, а в движениях чувствовалась кошачья грация; сходство с большим котом еще более усиливалось оттого, что его чувственные губы под черными усами вдруг раздвинулись в улыбке и показалось, что он мурлыкнул. Когда князя Долгорукого представили мне, его глаза тут же широко раскрылись от изумления. Теперь он жадно, не отрываясь, смотрел на меня, точно увидел новую добычу в своих обширных охотничьих угодьях.

С этого момента все пошло как нельзя лучше — Долгорукий все время держался поблизости от меня. Его гладко выбритое лицо с бакенбардами постоянно оставалось обращенным в мою сторону. Он изо всех сил старался произвести на меня впечатление, а я наслаждалась, видя, как он расстраивается из-за тщетности своих усилий. Я разговаривала с ним точно так же, как со всеми другими присутствующими мужчинами, не выделяя никого своим вниманием. Каждый раз, когда он приглашал меня танцевать, я отказывала: я уже обещала этот танец другому. Я оказалась не чувствительной к его вибрациям и равнодушной к его ухаживанию. Его недовольство и его настойчивость возрастали. Он просто не мог примириться с тем, что ему, самому лучшему здесь кавалеру, не удается достичь того, чего он так желает. Безучастная, я предоставила ему переживать этот удар по самолюбию.

Я покидала дом графини Альтенбург одной из первых. Князь Долгорукий догнал меня уже на лестнице. В его темных глазах уже не было прежнего сонного выражения — сейчас они сверкали от негодования. Тем не менее он старался соблюдать правила хорошего тона.

— Мадам, — воскликнул он, крепко сжимая мою руку, — дайте же мне надежду! Я должен снова вас увидеть.

Я высвободила свою руку, посмотрела на него и спросила:

— Зачем?

Краска бросилась ему в лицо.

— Затем, что этого требует мое сердце, — сказал он изменившимся от волнения голосом. — Вы — самая очаровательная женщина в Вене.

— Все это очень лестно звучит. — Я улыбнулась. — Но я не очень-то доверяю подобным поспешным комплиментам. Я предпочитаю большую страсть, а не какое-то маленькое увлечение. Буду рада видеть вас. Встретиться всегда очень просто, если только есть желание.

— Князь Долгорукий попросил меня о свидании, но я ему отказала, — сообщила я Уилсону.

— Вы отказали? — ошеломленно переспросил он, растягивая слога.

— Да, — ответила я, — отказала. Мне кажется, я знаю, что он за человек. Лечь с ним в постель просто, но очень трудно будет удержать его, как только он встанет с этой постели. Чем скорее я уступлю ему, тем скорее это станет одной из его многочисленных любовных связей. Вы понимаете это, Брюс? Я стану одной из многих. Но если в отличие от многих я откажусь тешить его непомерное самолюбие и останусь недоступной для него, то здесь возможны два варианта развития событий. Либо он отказывается от всяких дальнейших усилий, и это означает мое поражение, либо, убежденный, что ни одна женщина не может остаться для него недосягаемой, он пытается любыми средствами преодолеть мое сопротивление. Если это произойдет, мой расчет верен, как, впрочем, и ваш.

Уилсон кивнул в знак одобрения.

— Вы рассуждаете чисто практически и не строите никаких иллюзий. У вас, вероятно, был хороший учитель.

Я подумала о Наполеоне и о его «школе» в Аяччо. Вспомнилось время, когда любовь помогала мне усвоить то, что я использую сейчас, утоляя свою ненависть. Я проглотила комок в горле.

— Да, очень хороший учитель, — сказала я не без горечи. — И я, в общем-то, неплохо усвоила этот урок.

Уилсон неправильно истолковал мое последнее замечание, замешкался и раскрыл учебник немецкой грамматики. Я не стала указывать ему на это небольшое недоразумение. Спрягая немецкие глаголы, я думала о том, что я никогда не забуду Наполеона.

В конце нашего урока немецкого Уилсон протянул мне какой-то листок.

— Здесь имена французских эмигрантов, которые могут оказаться полезными для нас. Мне нужно, чтобы вы как можно скорее установили, каковы их политические взгляды. Я хочу знать, как и на что эти люди живут. Меня также интересует: можно ли считать их врагами революции, но одновременно друзьями Бонапарта? Готовы ли они рисковать своей жизнью в борьбе за или против него?

Продолжая думать о Наполеоне, я взглянула на листок и прочитала: «Филипп де Жиро, Луи Дюваль, Морис де Монкур… — Я замерла. Затем, стараясь оставаться спокойной, снова прочла: — Морис де Монкур».

Буквы поплыли у меня перед глазами. Я сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Морис! Неужели это возможно? Он жив и находится здесь, в Вене? А что, если его имя присвоил какой-нибудь мошенник — тот, кому стало известно о смерти Мориса?

Чувствуя взгляд Уилсона, я с усилием стала читать дальше. Перед моими глазами одно за другим возникали новые имена. От нахлынувших воспоминаний на душе стало теплее. Морис!

Уилсон стал нетерпеливо барабанить пальцами по столу. Если бы он знал, что происходит во мне, он непременно повторил бы, что женщины не умеют отделять свою личную жизнь от работы. И был бы абсолютно прав! Я вернула ему листок со списком.

— Хорошо. — Мой голос немного сел от волнения.

Если бы Уилсон внимательнее слушал, то наверняка заметил бы мое состояние. Но он ничего не сказал.

— Я поговорю с этими людьми, а потом сообщу вам о результатах, — сказала я и представила, как я встречусь с Морисом… Как снова увижу эти глаза медового цвета и бледные губы.

Судя по указанному рядом с его фамилией адресу, Морис жил в пригородном районе, который назывался Джозефштадт. На следующий же день я наняла карету и, взяв с собой Малышку, отправилась по этому адресу.

Весна пришла неожиданно. Прохладный ветер из долины реки Дунай, продувавший Вену насквозь, сменился вдруг мягким, теплым ветерком. Умытые дождем улицы и дома Вены осветило яркое солнце. За каких-то несколько часов распустились цветы форситии — похожие на маленькие желтые фонарики, они встречались в каждом дворике и на каждой клумбе. От раскрывающихся гроздей сирени начинал распространяться знакомый тонкий аромат. На фоне ярко-голубого неба отчетливо вырисовывалась гора Каленберг, покрытая светло-зеленой дымкой. На моих коленях сидела Малышка. Я не хотела признаваться себе, что взяла ее на всякий случай. Если этот Морис действительно тот самый человек, радость Малышки от встречи с ним поможет мне справиться со своим волнением.

Карета остановилась перед небольшим домиком, весь фасад которого занимало три окошка. Я попросила кучера подождать.

Как у многих венских домов этого типа, тут имелась лестница с перилами, которая проходила по внешней стене и вела на верхние этажи. Во внутреннем дворике можно было видеть колонку, откуда брали воду, развешанное на веревках белье. Там же на вымощенной серым булыжником площадке играли сопливые ребятишки и чахлые пучки молодой травы силились выжить среди завалившего их мусора.

Я нашла наконец входную дверь и дернула за звонок, чувствуя, как в кончиках пальцев отдаются частые удары сердца.

Внутри раздался отрывистый звонок, и дверь открыла какая-то коротконогая полная женщина. Она сообщила, что господин находится дома, и поинтересовалась, как ей доложить обо мне.

— Не беспокойтесь, — проговорила я с трудом. — Пусть это будет для него сюрпризом. — Я опустила Малышку на пол и достала из сумочки зеркало. Меховая шляпка не сбилась набок, нос аккуратно припудрен, помада на губах не стерлась — никакого другого повода оставаться в этом узком коридоре не было. Женщина постучала в дверь.

— Войдите! — послышался из комнаты голос.

Дверь открылась. Комната, выходившая окнами во двор, была залита солнечным светом. На фоне ярко освещенного окна выступал силуэт мужчины. Я прищурилась, стараясь против света разглядеть его лицо.

Малышка с сопением протиснулась мимо моих ног в комнату. Внезапно она остановилась и настороженно повела носом, принюхиваясь.

— Чем могу служить, мадам? — послышался голос со стороны окна.

Малышка тонко взвизгнула, подбежала к мужчине и стала обнюхивать его ноги.

— Я ищу маркиза де Монкур, — ответила я.

— Это я. Чем могу быть вам полезен?

Малышка начала возбужденно повизгивать. Виляя хвостом, она принялась кружить вокруг мужчины и наскакивать на него лапами.

— Морис, — сказала я с замиранием сердца. — Боже мой, неужели это и в самом деле ты?

Он тут же оказался рядом со мной, и теперь я могла видеть его лицо — глаза медового цвета и бледные губы. Я схватила Мориса за плечи.

— Ты не узнаешь меня? — прошептала я.

Его замешательство уступило место крайнему изумлению. Шесть лет назад мы оба, молодые и переполняемые эмоциями, попытались начать новую жизнь. В неожиданном приливе чувств я обняла его за шею и поцеловала. Сейчас он был дорог мне как память о моей юности с ее честолюбивыми желаниями и о том упорстве, с которым я боролась с судьбой.

Когда я его целовала, Морис стоял неподвижно — он словно находился в каком-то оцепенении.

— Феличина? — пробормотал он, как человек, который пробуждается после долгого и глубокого сна.

— Морис, да проснись же. — Я потрясла его за руку, замечая, что он опять, как шесть лет назад, начинает выводить меня из терпения. — Это действительно я, Морис.

В глазах у него появились слезы. Он прижался ко мне и зарыдал.

— Ну-ну, не надо плакать, — сказала я раздраженно. — Ты должен радоваться, что мы наконец нашли друг друга!

— Но я же плачу от радости, — проговорил он, запинаясь.

Я не могла не улыбнуться. Вот он, Морис, ставший на шесть лет старше и ничуть не изменившийся с тех пор. Точно так же он рыдал тогда в комнате Ладу, когда я впервые обняла его. Я снова почувствовала нежность к нему.

— Ну, давай же присядем. — Я потянула его к софе. — Расскажи, что с тобой произошло после того, как ты пропал в Вадо-Финале.

Солнце давно уже не светило в окна, и синие тени протянулись по комнате, а Морис все продолжал говорить. О своем аресте и тюрьме в Антибе, о допросах и суде, об ожидании казни и охватившем его отчаянии. Затем последовало невероятное освобождение из тюрьмы после падения Робеспьера и ощущение того, что его вернули к жизни. Он продолжал бежать, уже не преследуемый никем и ничем, кроме собственного страха. Затем добрался до австрийских войск и в конце концов попал в Вену. Сейчас он обрел своего рода синекуру, выполняет обязанности секретаря князя Сейн-Онхойзена. Князь относится к нему скорее как к другу, чем как к своему секретарю, платит хорошее жалованье за очень легкую работу, что лишь увеличивает неловкость его положения.

Пока Морис говорил, довольно отрывочно, мямля и запинаясь, я прислушивалась к тому, что было за его словами. Это была печальная одиссея человека, изгнанного из своего дома и не имеющего достаточно сил, чтобы постоять за себя. Свою историю я рассказала ему лишь в общих чертах. Не упомянула о своем браке с Уильямом Сэйнт-Элм, поскольку мне было велено держать это в секрете. По официальной версии, я встретила в Лондоне своего опекуна, а теперь приехала вместе с ним в Вену.

Морис не заметил всей гладкости и обтекаемости моего изложения. И неудивительно, ведь он всегда был так доверчив, а сейчас все это внушала ему я. Его обожающие взгляды словно окутывали меня. Я была тронута его искренним и сердечным простодушием.

Вновь, как когда-то, я почувствовала свою силу и свое преимущество, свою ответственность за его судьбу. Ведь я обещала Ладу присматривать за Морисом. Теперь я хотела выполнить это обещание. В тишине погружающейся в сумерки комнаты я вдруг спросила:

— Тебе не удалось узнать, что случилось с нашим хозяином Ладу?

Руки Мориса сжались в кулаки.

— Ладу был одним из последних, кого казнили на гильотине в Марселе.

У меня подступил комок к горлу. Я со всей отчетливостью увидела перед собой Ладу: его блестящие румяные щеки, припудренные мукой волосы, приставшее к рукам тесто. Мне вспомнились его удивительное мужество, неизменная верность, самоотверженная преданность.

Послышалось вдруг храпение Малышки, удивительно громкое для такой маленькой собачки, которая уютно устроилась в кресле. И этот звук тотчас же вернул меня к реальной жизни. Я вспомнила, что перед домом уже много часов ждет в карете кучер.

— Давай зажжем свет, — сказала я.

Морис поднялся и зажег свечу на столе. У него были покрасневшие глаза. В моей голове моментально созрело решение: я передам Морису всю надежду и веру в будущее, какую смогу. Я достала кошелек.

— Ступай расплатись с кучером и отпусти его. — Я пригнула светловолосую голову Мориса и поцеловала его в губы. — Я, наверное, еще здесь задержусь. А потом ты отвезешь меня домой.

От вспыхнувшей в его глазах радости усилилось мое собственное предвкушение сладостного наслаждения, которое я хотела подарить нам обоим.

Я и в самом деле немного влюбилась в Мориса, которого считала нетребовательным и удивительно благодарным любовником. Находясь рядом с этим неисправимым романтиком, я с удовольствием поддавалась очарованию его воображаемого мира. Со всей ясностью и отчетливостью осознавая, что в моей жизни нет места поэтичности и фантазии, я тем не менее вполне сознательно позволила себе погрузиться в это сладкое розово-голубое счастье. В отличие от большинства девочек я каким-то образом пропустила в свое время этот романтический период. Ни Наполеон, ни Джеймс, не говоря уже про Иль Моро и другие второстепенные фигуры, никогда не говорили мне о своих чувствах и не украшали свои эмоции поэзией. Эти люди всегда знали, что было нужно; они попросту добивались и в конечном счете получали то, что хотели. Вот почему сейчас я с большим запозданием переживала девичий романтизм и тот эмоциональный подъем, который так насыщает и украшает повседневную жизнь. Букетики душистых цветов и наскоро написанные любовные записки, тайные свидания и ностальгические воспоминания. Теперь я старалась наверстать все то, к чему стремилась моя душа и что было упущено мною шестнадцать лет назад.

Желание наверстать упущенное в детстве плохо сочеталось с моими теперешними обязанностями. С Кронеггом и Лохаймом я встречалась редко, поскольку они знали довольно мало, а требовали от меня чрезмерно много. Я не намерена была давать им больше того, что они стоили, а стоили они немного.

Я все больше привыкала к жизни в Вене. Утром поздно вставала, плотно завтракала, выпивала крепкий ароматный кофе и вместе с Малышкой и Красоткой отправлялась на прогулку, тщательно приведя перед этим в порядок свой туалет, лицо, прическу, через площадь Фрейунг, а затем вниз по улицам Богнергассе и Грабен. Возле собора св. Стефана я поворачивала и шла через площадь Нью-Маркет, потом, миновав множество узких улочек, где пахло живущими в тесноте людьми, чесноком и какой-то пищей, детскими пеленками и кошками, возвращалась на площадь Кольмаркт. Ближе к полудню я заглядывала в кондитерскую Бауэра, где можно было выпить лимонада или вина, а также съесть знаменитые пирожные с марципанами, слоеные пирожки с кремом или яблоками, ореховые рогалики и клецки с сыром. Правда, от всего этого совершенно пропадал аппетит перед обедом.

И куда бы я ни пошла, я везде встречала князя Долгорукого. Он попадался мне и на улице Грабен, и на площади перед собором св. Стефана, и возле цветочных прилавков на Нью-Маркет. В кондитерской Бауэра он неизменно устраивался за соседним столиком. Он использовал любую возможность, чтобы встретиться и поговорить со мной, и я охотно позволяла ему такие встречи. Но не более того. Я никогда не давала ему повода питать большие надежды, но при этом не позволяла остаться совсем без надежды. И все же, несмотря на эту мою расчетливость, приходилось признаться себе в том, что с каждым днем он нравился мне все больше и больше. Его печальные глаза, которые внезапно яростно вспыхнули, когда я снова ответила ему отказом; его грустное настроение, которое неожиданно сменилось бурной вспышкой после того, как я опять позволила ему иметь маленькую надежду, — все это занимало мое воображение в гораздо большей степени, чем следовало бы.

Необыкновенная наивность Мориса и его романтический настрой, его бурный восторг и благодарность, которой он награждал меня за счастливые мгновения любви, постепенно начали мне надоедать. Мы ездили с ним в Пенцинг, Нусдорф и Лихтен-Вэлли; бывали в таких местах, где растет виноград и где можно на открытом воздухе наслаждаться вином и музыкой, и даже там нам встретился однажды князь Долгорукий. Я буквально затрепетала, увидев его бледное лицо и почувствовав скрытую, пробуждающуюся в нем ревность. Впрочем, именно это обстоятельство заставило меня в тот раз быть особенно внимательной и ласковой с Морисом.

Еще Морис возил меня в местечко Пратер, где прямо под открытым небом принимали гостей таверны с такими выразительными и сочными названиями, как «У аппетитной клецки» или «У полной бутылки». Я сидела под раскидистой кроной каштана, ела суп с лапшой, вареную говядину, абрикосовые клецки, копченый окорок и ожидала появления князя Долгорукого, столь же привычного и неизбежного, как появление ночью луны над здешними полями. А затем я пила искристое молодое вино, вдыхала аромат жасмина и акации, слушала веселые мелодии вальса, которые исполняли ходившие между столиками музыканты, и прямо на глазах у князя целовала простодушного Мориса в губы.

Иногда я закрывала при этом глаза, представляя, что целую Долгорукого, а иногда специально наблюдала за тем, как на лице князя появляется в этот момент какое-то необычное, мученическое выражение.

В общем, я наслаждалась музыкой и душистыми ароматами весны рядом с Морисом и ожидала, когда его место займет князь Долгорукий. Обычно, когда я приходила домой с легким головокружением после выпитого вина, с раскрасневшимися от поцелуев губами, мое ненасытное тело томилось ожиданием новой любви. Горевший по ночам в кабинете Карло свет служил мне молчаливым укором. Он призывал меня вспомнить о моих обязанностях и о том, что говорил мне Брюс Уилсон. Он напоминал мне о политике и Наполеоне.

Малышка и Красотка давно уже спали у меня в ногах, а я еще долго лежала без сна, пока не начинала понемногу проясняться голова — вино всегда все упрощает и приукрашает, — и размышляла, размышляла. В такие моменты я менее всего думала о Морисе. В конце концов, он был всего лишь небольшим связующим эпизодом в тональности «си мажор», и ему вскоре предстояло закончиться весьма минорно. Где-то под утро я погружалась в сон и довольно поздно просыпалась, готовая к продолжению своей жизни — между иллюзией и реальностью.

Карло молча страдал, внешне сохраняя свою обычную сдержанность. Он не мог точно сказать, с кем я проводила ночи — с Кронеггом, Лохаймом, князем Долгоруким или с этим невысоким французским маркизом. Но в том, что это был один из них, Карло не сомневался. Его молчаливые терзания не вызывали у меня особого сочувствия, ведь он сам предпочел подобные отношения между нами.

Впрочем, как выяснилось, его угнетенное состояние объяснялось не только этим, но и складывающейся политической ситуацией. Однажды мы сидели в овальной гостиной с оклеенными желтыми обоями стенами в доме на улице Мелькер-Бастай. В открытое окно в комнату лился яркий солнечный свет, но Карло видел будущее в мрачных тонах.

— Русские, австрийцы и даже сами французы недооценили Бонапарта, как недооценивал его раньше и я, — произнес он и принялся беспокойно ходить взад и вперед по красивому французскому ковру со светлым рисунком. — Должен честно признаться тебе и себе, что в первые месяцы своего диктаторского режима, замаскированного под конституционное правление, Бонапарт предпринял очень важные шаги. Он положил конец многолетней гражданской войне, сформировал новые органы государственного управления, спас Францию от банкротства и анархии. Кроме того, меня серьезно беспокоит, что он показал себя искусным дипломатом. Сейчас он старается расколоть противостоящую ему коалицию союзников, и Англия, похоже, единственная, кто осознает грозящую опасность.

Я слушала Карло молча, поскольку знала, что он не любит, когда его прерывают вопросами или замечаниями. Поэтому попыталась представить себе сегодняшнего Наполеона. Интересно, ведет ли он себя во дворце Тюильри так, как когда-то в Аяччо, где он бегал туда-сюда с покрасневшим лицом и заложенными за спину руками, увлекая за собой сторонников и неистово излагая им свои бесконечные планы и идеи? Правда, ему уже не нужно ограничиваться теорией, теперь он обладает возможностью осуществлять свои планы немедленно. Как он сейчас выглядит? Я попыталась еще раз представить себе это и не смогла. Перед глазами стояла знакомая худощавая фигура в потрепанной военной форме и изношенных, грязных ботинках, с затаенными непомерными амбициями. В то время никто не принимал его всерьез, кроме него самого да еще тети Летиции и меня. В голове тысячи идей относительно улучшения мира — и лишь одна пара нижнего белья в собственном распоряжении. Я невольно улыбнулась.

— Феличина, уж ты-то должна достаточно хорошо знать Наполеона, чтобы серьезно относиться к моим словам. Ведь он сейчас в самом начале своей карьеры, первое же крупное поражение может означать ее конец. Для упрочения своего положения ему необходимо добиваться все новых и новых успехов. Французский народ готов приветствовать заключение почетного мира, даже если для этого придется уступить часть завоеванных Францией территорий. Но Бонапарт, действуя от имени Франции, думает лишь о себе. Он понимает, что, лишь добившись полной и окончательной победы, продиктовав условия мира, он обеспечит себе продолжительный период пребывания у власти.

Карло был абсолютно прав во всем, что он говорил, и все же он не знал Наполеона так хорошо, как я. Дело в том, что Наполеон верил в свою судьбу и в то, что ему суждено добиться успеха. Все, чего он уже достиг и что ему еще предстояло достичь, он рассматривал в качестве своеобразного подарка, преподнесенного ему судьбой. Я подумала, что Наполеон никогда не удовлетворится тем, что имеет; он всегда будет требовать от судьбы большего. Этот человек ненасытен, и ради достижения своих целей он готов пойти на все.

Солнечный свет вдруг потускнел, показался мне серым. Я поежилась и, сделав над собой усилие, продолжала слушать Карло.

— …и его последние действия только подтверждают мой вывод, — услышала я. Очевидно, я пропустила первую часть его высказывания. Карло между тем продолжал: — Генерал Моро не стал выполнять приказ Бонапарта. Вопреки указаниям Бонапарта он обратил войска австрийского генерала Крэя в бегство и преследовал их вплоть до города Ульма. Но Бонапарту не нужны победы других генералов, он должен оставаться единственным героем и единственным спасителем нации. Он хочет повторить свой прежний успех и вновь зажечь над собой ореол славы. Вот почему он собирает сейчас войска для похода в Италию. Для этого он забирает у генерала Моро восемнадцать тысяч солдат. Резервная армия Наполеона должна преодолеть перевал Большой Сен-Бернар и атаковать войска, движущиеся из Германии. Бонапарт уже направился в Швейцарию, чтобы на месте руководить этой дерзкой операцией.

В изнеможении Карло сел за свой письменный стол.

— И Бонапарт победит, — продолжил он устало. — Он одержит в Италии победу, потому что эта победа нужна ему. А его противникам в Париже — якобинцам, выступающим за конституционный строй, республиканцам и последним остатками роялистов — остается ждать, пока военная неудача Наполеона не откроет им путь к свержению его правительства. Но он опять одержит победу. — Карло с безнадежным видом провел рукой по глазам. — И сумеет навязать австрийцам такой мирный договор, что те света белого невзвидят. Им придется принять его, поскольку у них не останется другого выбора. Я не вижу способа предотвратить подобное развитие событий, оно кажется мне неизбежным. Представь себе, я со всей отчетливостью различаю надвигающуюся опасность, но никто не хочет мне верить. Если я прав, Тугут потеряет свой пост. Тогда мне придется начать работу с вновь избранным канцлером, и, боюсь, все мои усилия убедить его окажутся столь же бесплодными. — Карло бессильно уронил руки на письменный стол.

— К сожалению, ты прав, — сказала я с горечью. — Несмотря на огромные потраченные деньги, Англия не сможет остановить то, что происходит. И мы, ты и я, тоже не сможем ничего сделать. Наши старания здесь бесполезны, если вообще не бессмысленны. — Мой голос начал набирать силу. — Мы имеем дело с мелкой сошкой, вроде всяких там Кронеггов и Лохаймов, даем взятки, подслушиваем, уговариваем, пытаемся оказывать какое-то влияние. В результате получаем обрывки сведений из чьих-то неосторожных разговоров, неопределенные обещания и жалкие уступки. А что мы можем предпринять против Наполеона? Не жалея сил, мы наносим ему булавочные уколы, которых он при его положении не заметил бы даже в том случае, если бы все они попадали в цель. — Я перешла почти на крик. — Но все впустую, ибо мы ошибаемся в своих расчетах. Нам нужно проглотить эту горькую пилюлю — мы и в самом деле слишком слабы. Остается только ждать. Ждать, пока Наполеон не совершит свою первую ошибку. Рано или поздно каждый человек допускает ошибки. — Я глубоко вздохнула. — И тогда мы должны действовать. Подталкивать его к новым ошибкам, ставить под сомнение и постепенно разрушать миф о его непобедимости. Возможно, на это уйдет немало времени. Такой метод борьбы потребует от нас терпения, постоянной готовности к действиям и осмотрительности. И это единственный путь, который может привести нас к цели — к его полному крушению.

Карло молчал. Очевидно, мой всплеск красноречия произвел на него впечатление, он задумался. Я встала и подошла к окну. Сладкий, густой аромат цветущих лип заставил меня пожалеть о том, что я связалась с политикой, встретила однажды Наполеона, полюбила его, а теперь испытывала к нему ненависть. Все, к чему я в жизни стремилась, что пыталась сделать и за что бралась, все это разрушалось политиками — людьми одержимыми, корыстными, существовавшими на свете исключительно ради политики.

Следуя полученным ранее инструкциям, я слово в слово передала Брюсу Уилсону свой последний разговор с Карло, опустив, однако, при этом свое бурное выступление. В конце концов, даже самому Брюсу не следует знать всего. Он внимательно выслушал меня, откинувшись на спинку стула, заложив большие пальцы за жилетку и крепко стиснув зубы. При этом ямочки у него на щеках превратились в глубокие складки.

Когда я закончила свое сообщение, Брюс несколько раз молча качнулся вперед и назад вместе со стулом.

— У вас, потомков римлян, чересчур богатое воображение, — произнес он и затем, внезапно усмехнувшись, взял со стола трубку и принялся набивать ее табаком. — Это излишне эмоциональная оценка. Теоретически Поццо ди Борго абсолютно прав, однако он не учитывает возможности того, что с Бонапартом что-нибудь может случиться — на поле битвы… или в Париже. Даже в Париже он не застрахован от разного рода случайных происшествий. — Брюс пыхнул трубкой. — Бонапарт ведь не будет жить вечно.

Меня поразило то, как он произнес это. В его словах звучала такая уверенность. Неужели он действительно знает, сколько осталось жить Наполеону?

В тот раз я была очень рассеянна на уроке немецкого. На улицу Мелькер-Бастай я возвращалась в глубокой задумчивости. Когда возле Шотландской церкви Малышка и Красотка принялись пронзительно лаять на взлетающих голубей, я заставила себя сосредоточиться и спокойно поразмышлять. Однажды — много недель назад — Брюс невольно коснулся темы покушения. В тот раз он попросил меня выяснить, кто из французских эмигрантов желает рискнуть своей жизнью в борьбе против Наполеона. Имел ли он тогда в виду заговор с целью убийства? Если этот план когда-нибудь осуществится, Бонапарта станут почитать как мученика. А если он провалится, Наполеон с еще большей одержимостью будет верить в свою судьбу и свое особое предназначение — в волю божественного Провидения. Однако в случае успеха я обрела бы свободу…

В последующие несколько недель Наполеон доказал мне и всей Европе, что он жив, активен и по-прежнему одерживает победы.

В сражении у итальянского селения Маренго успех вначале сопутствовал австрийским войскам. Но Наполеон не захотел признать свое поражение — прежде чем закончился день, начавшие уже торжествовать австрийцы были обращены в бегство. В результате подписания договора о прекращении военных действий австрийской стороне пришлось уступить значительную часть Ломбардии. Наполеон постарался использовать эту победу с максимальной для себя выгодой. Он решил, что для полного разгрома Австрии ему необходимо сначала отделить ее от Англии. С этой целью им было направлено письмо императору Францу, письмо деловое и в то же время чрезвычайно напыщенное.

Его точный текст мне удалось узнать у Кронегга:

Имею честь написать Вашему Величеству с тем, чтобы донести до Вашего Величества желание французского народа закончить войну, которая несет такое разорение нашим двум государствам. Вероломство Англии не должно помешать моему простому и откровенному порыву найти отклик в сердце Вашего Величества. Находясь здесь, на поле битвы у Маренго, среди страдающих от ран, и скорбя по пятнадцати тысячам убитых, я прошу Ваше Величество услышать этот призыв к человеколюбию и не допустить того, чтобы молодые мужчины двух сильных и отважных наций убивали друг друга за чуждое им дело.

По совету Карло канцлер Тугут отказался признать происшедшее возле Маренго сокрушительным поражением, и договор о прекращении военных действий был одобрен императором Францем лишь для того, чтобы отделаться ненадолго от Бонапарта. Это можно было считать своего рода успехом. Я между тем чувствовала в себе нарастающее напряжение и непонятную раздражительность.

Те сведения, которые мне разными хитростями удавалось выудить у Кронегга, не стоили, на мой взгляд, не только поцелуя, но даже простого рукопожатия. А деньги, которые получал от меня Лохайм, шли на уплату его карточных долгов и утоление его ненасытного честолюбия и вообще казались мне выброшенными на ветер. Морис все сильнее раздражал меня своим наивным взглядом на жизнь, его постоянный сентиментальный романтизм утратил для меня свое очарование. Он то и дело устраивал сцены ревности, скандалил, напоминая мне истеричную жену, требующую от мужа выполнения супружеских обязанностей. К тому же он стал вдруг пламенным патриотом, гордящимся Францией и тем, что он француз. Теперь он с безграничным восхищением отзывался о Бонапарте. По этому поводу мы спорили с ним часами, и я с отчаянной решимостью пыталась переубедить его. То обстоятельство, что у меня было лишь мое личное мнение об этом человеке и никаких объективных доказательств, которые я могла бы предъявить Морису, доводило меня в этом споре до настоящего исступления. Теперь мы все реже и реже любили друг друга и все чаще спорили.

С Брюсом у меня тоже вышел резкий разговор. Мрачно посасывая свою трубку, он начал упрекать меня:

— Император Павел, который избран великим магистром Мальтийского ордена, возмущен тем, что Англия отказывается уступить ему остров Мальта. И он намерен поэтому изменить свой политический курс. Если до сих пор он ненавидел Бонапарта, то вскоре наверняка полюбит, поскольку Бонапарт сумеет воспользоваться возникшей размолвкой. Теперь он непременно предложит отдать Мальту России, и тогда безграничная ненависть императора Павла к Бонапарту сменится страстным его почитанием. А между тем вы, мадам, все еще находитесь на начальной стадии флирта с князем Долгоруким, вместо того чтобы перейти к полноценным интимным отношениям, что дало бы вам возможность получать секретные сведения и оказывать на него свое влияние.

— Какая чепуха! — вспыхнула я. — Сплю я или нет с князем Долгоруким в Вене, никак не может повлиять на желание российского императора в Санкт-Петербурге владеть Мальтой или на его симпатии к Бонапарту. А кроме того, почему вы считаете, что я только флиртую с Долгоруким? Я почти каждый день встречаюсь и почти каждый день разговариваю с ним. Его интерес ко мне не только не угас, но даже еще больше возрос. И если до сих пор я не позволила ему больше, чем поцеловать мне руку, то у меня были на это свои причины.

Я не стала рассказывать Брюсу об этих причинах, как и о том, что даже готова по-настоящему полюбить князя Долгорукого, не хотелось, чтобы мои личные чувства зависели от политических соображений.

Князь Долгорукий был одним из тех немногих, кого не поражало и не угнетало явление под названием «Бонапарт».

— У этого Бонапарта хитрый ум, как у нашего боярина, — говорил он небрежно. — Он, конечно, хороший генерал, но, будь он хоть семи пядей во лбу, его все равно можно разбить. И русская армия под командованием Суворова уже била французов. А если будет еще война, мы опять расколотим Бонапарта, да и вообще сошлем его в Сибирь. Наступит время, и он еще обломает себе зубы о Россию.

Подобное настроение князя Долгорукого необыкновенно ободряло меня и помогало стойко переносить безнадежный пессимизм Карло, необыкновенный энтузиазм Мориса и беспомощное уныние Брюса. Если он так рассуждает, значит, так думают и многие другие.

По-видимому, этими же соображениями руководствовались и австрийцы, которые в конце ноября прервали свои мирные переговоры с Францией. Им, однако, пришлось вскоре дорого заплатить за свою самоуверенность. Уже 3 декабря 1800 года генерал Моро нанес австрийской армии сокрушительный удар возле селения Хоэнлинден. После этого в точном соответствии с предсказаниями Карло канцлер Тугут был вынужден уйти в отставку. Итак, я освободилась от Кронегга, а Лохайм вернулся туда, откуда он когда-то приехал, — в провинцию. Преемник Тугута, граф Кобенцль, получил неблагодарное задание принять предложенные Наполеоном условия мирного договора.

Хотя нынешней зимой положение Австрии стало катастрофическим, в Вене это не особенно было заметно. Город готовился встретить Рождество. Под низко нависшими серыми тучами, обещавшими снегопад, люди спешили домой с большими и маленькими свертками в руках. На рождественских базарах под открытым небом продавались елки, имбирные пряники, сладости, позолоченные орехи, свечи, маленькие чертики из чернослива, сдобное тесто. Запах сосновых веток смешивался с ароматами сахарной ваты, свежесмолотого кофе и теплого рахат-лукума.

Я впервые встречала Рождество в Вене и была очарована видом елок с разными блестящими украшениями, конфетами и горящими свечами. Мне очень понравился обычай делать друг другу маленькие подарки, завернутые в разноцветную бумагу и перевязанные красивыми ленточками. Захваченная общим приподнятым настроением, я на некоторое время забыла о политике и о Наполеоне.

В желтой овальной гостиной я установила большую елку и под недоумевающим взглядом Карло принялась украшать ее золотыми и серебряными гирляндами, яблоками и орехами, колечками из марципанов и свечками.

Затем стала думать, какой кому сделать подарок, сходила за ними в лавку и наконец старательно завернула покупки в красивую бумагу. Я радовалась возможности отвлечься от неприятной реальности и завороженно повторяла про себя немецкие слова, выученные на последнем уроке с Брюсом Уилсоном: уют, уютный.

Потом долго ломала голову над тем, что подарить князю Долгорукому. Ведь это должно быть что-то личное. Но какой я могу сделать подарок человеку, у которого все есть и который может позволить себе купить все, что угодно?

Князь оказался гораздо более изобретательным, чем я. Он прислал мне крошечного щенка породы пекинес, самца, который всем своим видом напоминал редкую и хрупкую статуэтку — собачку из фарфора. Малышка с ревнивым возмущением отвергла его, а Красотка радостно приветствовала своего нового приятеля для игр и будущего кавалера. Я почувствовала, что больше не в силах противостоять ухаживаниям князя Долгорукого, его мужской привлекательности и мощному чувственному воздействию на меня. Какая-то непреодолимая сила влекла меня к нему.

Пока Карло сидел, склонившись над своим письменным столом, и бился над решением разных сложных проблем, пока последние покупатели спешили домой вечерними переулками, а первые снежинки, кружась, медленно опускались на землю, я уже торопилась на улицу Химмельпфортгассе, где находился дворец князя Долгорукого.

24 декабря, прежде чем зажглись свечи, я стала любовницей князя. Это и было моим рождественским подарком ему.

А моим любовником наконец-то снова стал опытный мужчина, а не суетливый, неумелый юноша. Этот человек мог быть одновременно внимательным и жестоким, скромным и властным, благодарным и щедрым.

Вечером 24 декабря в Париже Наполеон отправился в своей карете в оперу, где должна была исполняться оратория Гайдна «Сотворение мира». Когда карета проезжала по узкому переулку, прямо позади нее прогремел мощный оглушительный взрыв. Семеро человек были убиты на месте и очень многие ранены. Окна кареты разлетелись на мелкие осколки, но сам Наполеон не получил ни единой царапины.

Об этой попытке покушения я узнала в день Рождества. Карло взволнованно сообщил мне:

— Покушавшимся удалось сбежать. Говорят, им заплатили английскими деньгами.

Я решила, что это действительно так, а вот кто эти люди, должен знать Брюс. Наверное, он ужасно расстроен тем, что добрые английские фунты стерлингов не помогли ему освободить мир от Бонапарта. Я закрыла глаза, чувствуя себя в полном изнеможении. Судьба не захотела помочь мне — бессмысленная, изматывающая борьба должна продолжаться. Карло не заметил охватившего меня отчаяния.

— Как рассказывают, Бонапарт произнес после этого лишь одну-единственную фразу: «Меня спасло Провидение».

Голос Карло долетал до меня словно издалека. Я заранее знала, о чем он скажет мне. Наполеон всегда умел обернуть все в свою пользу. Глубоко разочарованная, я подумала, что не стоит продолжать бессмысленную борьбу. Меня ужаснула мысль, что я обречена всю жизнь преследовать Наполеона, не в силах настичь его ни своей любовью, ни своей ненавистью.

Я продолжала изо всей силы давить себе на веки. Перед глазами вдруг возникли и начали вращаться красные и зеленые круги. Я так много вложила в это труда — так неужели же все напрасно?

— Ничего, скоро он совершит какую-нибудь ошибку, — произнесла я неожиданно, ища поддержку в собственном голосе. — Мы должны набраться терпения и ждать, ждать…

Мне всегда трудно давалась терпеливость, а сейчас еще труднее, чем когда-либо. Поклонение Наполеону распространилось далеко за пределы Франции; все осуждали попытку покушения на него. Общественное мнение считало, что Наполеон пытается принести Европе прочный мир, поэтому препятствующая ему в этом кучка заговорщиков всячески высмеивалась и подвергалась презрению.

Наполеон между тем стремился к тому, чтобы представители древних дворянских родов вернулись во Францию. Он заверял их в своей личной поддержке, обещал восстановление в прежних правах, возвращение земельных владений, титулов и всех почестей. Я лично не сомневалась в том, что таким путем он пытается обеспечить себе поддержку роялистов. Кроме того, самолюбию Наполеона явно льстит появление на его приемах людей с громкими титулами. Маркиз Морис де Монкур был одним из первых, кто попался на эту удочку. С раскрасневшимися от восторга щеками он повторял слова французских посланцев, разъезжающих по Европе:

— Бонапарта нам послало Провидение, чтобы возродить славу и мощь Франции. Сейчас он ведет через посредников переговоры с представителями королевской династии Бурбонов. С его помощью Франция восстанет из пепла и будет еще более сильной и прекрасной, чем раньше.

— Ты потерял голову, Морис, — увещевала я его. — Бонапарт и не подумает положить свою личную победу к ногам Бурбонов. В данный момент он находится под огнем сразу с двух сторон — якобинцев и роялистов. И будет водить за нос и тех, и других до тех пор, пока в них не отпадет надобность и пока он не утвердится настолько, что ни одна из партий уже не сможет выбить его из седла. Вот тогда-то всем им придется помогать Бонапарту, поскольку у них просто не останется иного выбора — они слишком глубоко увязнут к этому времени.

Морис ошарашенно посмотрел на меня.

— Да ты просто не понимаешь, в какие великие времена мы живем. А я понимаю и поэтому при первой же возможности отправлюсь обратно во Францию.

— Ты можешь отправиться куда угодно. И вообще делать все, что тебе захочется, — ответила я столь же резко. — Мне все равно.

Морис побледнел, и даже его губы еще сильнее побелели.

— Ты так изменилась, — проговорил он дрожащим голосом. — Разве ты больше меня не любишь?

Я посмотрела на него. Медового цвета глаза, бледные губы. Нет, этот человек слишком слаб, чтобы играть какую-то роль в моей жизни. Теперь ему будет лучше без меня, а мне без него.

— А я никогда тебя не любила, — сказала я с болью в сердце. — Ты просто был для меня удобным партнером на короткое время, вот и все. Но, как видишь, это время прошло. Наступили «великие времена».

Морис был по-настоящему потрясен.

— Ты такая странная… такая жестокая! — вскричал он.

— Обойдемся без сцен. — Я подавила в себе желание ласково потрепать его по волосам. — Ты француз и ты веришь в свободу, права и роскошную жизнь, которую обещает тебе Бонапарт. А я корсиканка и верю совсем в иную свободу. — Я улыбнулась ему. — Великие времена, о которых ты толкуешь, разделили нас. Поэтому хочу поблагодарить тебя за все, что было, и пожелать успеха во всем, что будет.

Морис вскоре уехал из Вены и почти так же быстро исчез из моей жизни. Вначале я часто вспоминала его, представляя, как маркиз де Монкур возвращается во Францию, обретает свой дворянский титул, дворец в Париже и поместье в провинции Прованс, получает назад свое состояние. Теперь он присягнет Наполеону, и тот вознаградит его за это. Скоро весь ужас революции будет для Мориса не более чем воспоминание. Кровь, слезы, голод и даже его первая любовь отойдут в прошлое.

Я попыталась принять какое-то решение относительно своего будущего. Следует ли мне оставаться в Вене? Или, может, лучше вернуться в Англию? В своих письмах Джеймс писал, что он с нетерпением ждет меня, рассказывал о лондонской жизни и моем домике, о леди Гвендолин, Уильяме и Крошке, а также о том, как все тут по мне соскучились. Милый Джеймс! Я искренне была привязана к нему, но и он отныне принадлежал прошлому. Приятное воспоминание, но и только.

Чем я могла заниматься теперь в Вене? В данный момент миссию Карло здесь можно было считать временно приостановленной. Хотя он продолжал свою скрытую от чужих глаз деятельность по налаживанию связей, которые впоследствии могли пригодиться, но это всего лишь второстепенное занятие. Главной же его целью было восстановление союза между Англией и Австрией, что особенно важно сейчас, когда Россия заключила с Пруссией и Швецией договор «о нейтралитете», а также запретила проход английских военных кораблей в Балтийское море. Таким образом, эти три государства стали, по существу, союзниками Бонапарта. Более того, император Павел разорвал дипломатические отношения с Англией и собирался поддержать Бонапарта в войне по завоеванию Индии, что наносило Англии смертельный удар. Наполеон, смеясь, похвалялся:

— Мой друг Павел носит при себе табакерку с моим портретом. Он очень любит меня, и грех не воспользоваться этим! А ведь мой друг не теряет времени даром, он привык действовать быстро.

Наполеону было чему радоваться. Ему удалось разрушить противостоящую ему коалицию, и Англия осталась теперь единственным его противником. Мое сотрудничество с Брюсом Уилсоном потеряло всякий смысл, по крайней мере, так мне казалось. Однако Брюс сумел представить создавшееся положение в несколько ином свете:

— В настоящее время политическая ситуация неустойчива, потому что она зависит от прихотей этого безумного российского тирана. Впрочем, ему недолго осталось жить. С Бонапартом тогда вышла осечка, но на этот раз все будет в порядке. Колесо истории вскоре совершит свой оборот, — произнес он, и я невольно подумала, что в разговорах о политике мужчины почему-то любят употреблять мудреные выражения. — А пока что я еще раз настойчиво призываю вас, — подытожил Брюс, — держаться за князя Долгорукого.

Впрочем, можно было бы и не призывать меня к этому. С князем Долгоруким я была необыкновенно счастлива, словно каждый раз заново влюблялась в него, а охватывающее меня страстное возбуждение лишь усиливалось от непредсказуемых проявлений его чувств. Он бывал яростным и необузданным, как дикарь, или, наоборот, мягким и нежным, точно ребенок; мог смеяться до слез, а уже через минуту с глубокой грустью слушать цыганскую музыку. За его мыслями и высказываниями, за его поступками всегда скрывалась какая-то угроза, проглядывала жестокость, но достаточно было одного моего взгляда или слова, поцелуя, и этот хищный зверь тотчас же убирал свои когти, превращался в ласкового, мурлыкающего котенка.

Жизнь рядом с князем Долгоруким можно было назвать напряженной, волнующей, бурной, неуправляемой, но ни в коем случае не скучной.

В конце марта в политической ситуации в Европе и в моем собственном положении произошли резкие перемены — причиной этого явилось убийство в России в результате заговора императора Павла I. Брюс, похоже, был единственным, кого не поразила эта новость.

— Что ж, колесо истории начало поворачиваться, — сухо заметил он по этому поводу. — Вскоре Россия выступит против Бонапарта. — Он усмехнулся. — Вам неплохо было бы выучить русский, мадам. — И добавил: — Я, кстати, это уже сделал.

— Россия… — задумчиво повторила я за ним. Когда-то, на Корсике, Россия казалась мне страной на другом конце света. Неужели мне придется ехать так далеко, чтобы добраться до Наполеона?

В этот вечер, ожидая моего прихода, князь Долгорукий пил водку. В знак приветствия он вдребезги разбил о стену пустой хрустальный кубок и тут же наполнил водкой другой.

— Наконец-то, — сказал он торжествующе. — Наконец-то мой друг Александр и он же наследный принц займет место на российском троне. Наш отец родной, наше красное солнышко. Теперь я возвращаюсь в матушку Россию и снова могу гордиться тем, что я русский.

Я молча выслушала эту вспышку восторга. Итак, наш роман тоже подходит к концу — неужели все закончится так быстро? Мне понятно было желание князя вернуться домой. А куда могу вернуться я? Я подумала о Корсике, о Корте, об Аяччо, о Наполеоне и, сама того не замечая, покачала головой.

— Ну, почему же нет, душенька? — Он обнял меня. — Ты увидишь, Россия — это самая прекрасная страна на свете.

— А разве я ее увижу? — спросила я.

Лицо князя тут же стало серьезным, его рука дрогнула, снова роняя наполненный водкой бокал. Но он даже не взглянул на залитый водкой ковер.

— Неужели ты могла подумать, что я уеду без тебя? — спросил он севшим от волнения голосом.

— Ни в коем случае! — Я попыталась улыбнуться, но улыбка получилась довольно жалкой. — Ты повезешь меня, как крепостную? Или как свою рабыню?

Князь Долгорукий встал покачиваясь. Его лоб угрожающе побагровел.

— Ты оскорбила меня, — сказал он, задыхаясь от ярости. — Я не простил бы этого никому другому.

Он попытался принять вызывающую позу, но еще сильнее зашатался. Его темные глаза превратились в две зловещие щели. Я подумала, сейчас он ударит меня, и вся сжалась в своем кресле.

Но князь вдруг провел рукой по лбу и тотчас же перестал раскачиваться. Вытянувшись передо мной по всем правилам хорошего тона, он со всей торжественностью произнес:

— Позвольте мне предложить вам руку и сердце. Прошу оказать мне честь и стать княгиней Долгорукой.

— Боже мой! — Я была глубоко тронута. — Пожалуйста, сядь сюда, рядом со мной, и выслушай меня спокойно. И не надо больше так горячиться.

Я усадила его возле себя.

— Благодарю тебя за оказанную честь, но я не смогу выйти за тебя замуж, потому что я уже замужем, Казанова — моя девичья фамилия.

Я крепко сжала пальцы, решив, что в подобной ситуации уже не имеет смысла считать себя связанной обещанием не раскрывать своего имени. И призналась:

— Я леди Сэйнт-Элм.

Настроение князя Долгорукого резко изменилось — столь свойственная ему склонность к печали взяла верх. Он зарылся лицом в мои ладони.

— Но я не могу без тебя жить, — проговорил он, запинаясь. — Не могу.

Я смотрела сверху на его сильную шею и черные кудрявые волосы.

— Позволь мне все обдумать, — сказала я с нежностью. — Я живу отдельно от своего супруга. Может быть, я придумаю что-нибудь, смогу найти какую-то возможность поехать с тобой.

Долгорукий поднял голову, его покрасневшие глаза умоляюще смотрели на меня. Я поцеловала его.

— Позволь мне подумать, — повторила я. — Дай несколько дней.

К принятию этого решения, которому суждено было сыграть важную роль в моей жизни, меня подтолкнуло одно печальное обстоятельство. Малышка, моя верная маленькая подружка, покинула меня. Два дня ей нездоровилось, она ничего не ела, несмотря на все мои уговоры, и только тяжело дышала, дрожа всем телом. На третий день утром она с трудом вылезла из своей корзины и подползла ко мне. Я стала ее гладить, а она старалась лизнуть мои руки и виляла хвостом. Затем подняла голову и посмотрела мне в глаза; послышался прерывистый — почти человеческий — вздох, ее тело судорожно изогнулось, и она застыла у моих ног. Когда я подняла ее, в моих руках был всего лишь маленький безжизненный комочек. Я горько и безутешно зарыдала. Никто не мог понять, насколько тяжела для меня эта потеря. Никто и не собирался понимать.

— Да ведь это ж просто собака, — утешали меня. Но для меня Малышка была не просто собакой, а маленьким, любящим и бесконечно преданным мне сердцем. И я попросту была избалована ее постоянной, не допускавшей ни малейшего сомнения любовью.

У меня были потом другие собаки, но Малышка навсегда осталась для меня единственной. Ведь она прошла рядом со мной через все ужасы французской революции, разделила тяготы жизни у Бонапартов, бегство из Франции. Мы вместе голодали и бедствовали, а потом вместе поднялись наверх, к жизни в роскоши. И она всегда любила меня — в хорошие и в плохие времена. А ведь на это способен далеко не каждый человек.

Я похоронила Малышку под кустом сирени на улице Мелькер-Бастай. На голых ветках уже начали появляться почки с зелеными клювиками. Скоро этот куст покроется сиреневыми гроздьями. Прохожие будут любоваться цветами и наслаждаться их благоуханием, и никто из них так и не узнает, что здесь я закопала часть моей жизни.

Смерть Малышки ускорила принятие решения. Чтобы скрыть следы слез и переживаний, я наложила на лицо толстый слой пудры и румян, затем отправилась к князю Долгорукому.

— Я все обдумала, — сказала я ему. — Еду с тобой.

Князь просиял.

— Я брошу всю Россию к твоим ногам. — И тут я подумала: в России мне будет легче дождаться момента, когда Наполеон совершит свою первую ошибку.

Глава девятая

Первую ошибку Наполеона мне пришлось ждать не один год. И хотя нельзя сказать, что вся Россия лежала в это время у моих ног, зато я хорошо узнала самого могущественного в этой стране человека — ее императора Александра I. Вначале этот человек был моим добрым покровителем, затем другом, любовником и, наконец, опять другом и покровителем; частые и порою неуловимые изменения в наших с ним отношениях зависели от его императорской прихоти. Нельзя сказать, что все это сколько-нибудь помогло мне приблизить полное и окончательное падение Наполеона, однако я оказалась вполне подготовленной к этому событию.

Когда я прибыла с князем Долгоруким в Санкт-Петербург, то находилась в довольно легкомысленном настроении. В качестве иностранки, не известной никому леди Сэйнт-Элм, я могла позволить себе делать все, что мне заблагорассудится.

Хотя я заранее старалась представить себе жизнь в России по описаниям князя Долгорукого, действительность превзошла мои самые смелые ожидания. Знать жила здесь в такой роскоши и в таком великолепии, что в сравнении с этим меркло все, что мне когда-либо доводилось видеть.

Дом, который князь Долгорукий приготовил для меня, напоминал шкатулку для драгоценностей. Стены комнат, искусно выложенные мозаикой из кобальта, оникса и малахита, были вдобавок украшены драгоценными камнями. Пол покрывали плиты из полированного мрамора, составленные таким образом, что естественный рисунок камня образовывал причудливые узоры. Толстые ковры, шелковые и бархатные драпировки, массивные бронзовые люстры, позолоченные канделябры, посуда из тончайшего расписного фарфора, чеканные серебряные подносы, ножи и вилки из филигранного золота — вся эта обильная, неслыханная роскошь попросту обворожила меня. В моей спальне возвышалась огромная кровать на массивных серебряных ножках. Все остальные предметы обстановки также были украшены серебром и имели обивку из бархата цвета морской волны. Вокруг кровати лежали серо-белые шкуры полярного волка; ходить по их густому меху босыми ногами было невообразимо приятно.

Вскоре после нашего приезда князь Долгорукий отправился в Москву на церемонию коронации императора Александра I. Я, впрочем, не скучала, поскольку вокруг было так много интересного и мне хотелось многое увидеть и узнать, я даже совершенно забыла о времени.

В конюшне у меня стояли несколько великолепных лоснящихся лошадей буланой масти. Каждый раз, когда я садилась в карету, чтобы отправиться осматривать Санкт-Петербург, кучер с рыжевато-коричневой бородой до самого пояса непременно целовал подол моего платья. Под косыми лучами осеннего солнца красиво вспыхивали медные купола церквей; при ярком дневном свете еще отчетливее проступало великолепие дворцов местных аристократов и отчаянное убожество жилищ тысяч простых горожан. В сравнении с русским мещанином самый бедный корсиканец выглядел настоящим господином, поскольку был независим в своих поступках, мог думать и говорить все, что ему захочется. В России же было полным-полно подневольных крепостных, а мещане не смели сказать лишнего. Мне постоянно приходилось наблюдать здесь контрасты.

В Санкт-Петербург князь Долгорукий вернулся в чине первого адъютанта Его Императорского Величества. Он сулил мне золотые горы и вообще ожидал очень многого от правления Александра. Юный император был полон планов, рассчитывал провести реформы. Он отправил в ссылку заговорщиков, убивших его отца, и окружил себя новыми людьми — молодыми идеалистами, примером для которых была английская система управления государством с ее гуманностью и либерализмом. Среди приближенных были польский князь Адам Чарторыкский, Павел Строганов, знавший Европу лучше, чем Россию, граф Новосильцев, великолепный администратор, — все они отстаивали перед императором принципы равенства и братства.

К членам другой группы приближенных, объединившихся вокруг князя Долгорукого, относились князь Волконский и граф Комаровский, те придерживались диаметрально противоположных взглядов, однако столь же внимательно выслушивались императором. Таким образом, между ними происходил свободный обмен мнениями, что невольно способствовало общему подъему в государственной деятельности. Новый император отменил деспотические меры своего отца: священники, мелкопоместные дворяне и купцы не могли отныне быть подвергнуты телесному наказанию, а крепостных запрещалось продавать, если при этом происходило разделение семей. Крестьяне наделялись определенными правами, а религиозные секты получали защиту государства. Россияне ликовали и не переставали превозносить императора — своего «отца родного». Они целовали следы от колес его кареты, а увидев его, падали на колени и благодарили.

Охватившее всех радостное возбуждение не могло оставить меня равнодушной. Приятно было видеть повсюду довольные, улыбающиеся лица, чувствовать общую приподнятость духа.

Когда князь Долгорукий впервые привез меня на прием в императорский дворец, я увидела там еще больше золота и серебра, потрясающие туалеты и драгоценности. В огромном, величественном зале на троне восседал император с короной на голове и тяжелым скипетром в руке, а вокруг него расположились члены императорской семьи. Я почти не замечала важных сановников, всей этой знати и разряженных дам, мое внимание было направлено только на императора Александра. Он возвышался на своем сверкающем троне, словно икона, на нем был красный далматик, а поверх него — отделанная горностаем накидка из золотой парчи. Я увидела его русые волосы и худощавое молодое лицо, но мне удалось прочесть порывистость, некоторую неуверенность, жажду наслаждений, а также настойчивое стремление заявить о себе и как-то выделиться на фоне своих знаменитых предков. Затем на лице появилась сияющая, обворожительная улыбка — именно так улыбается игривая, непостоянная кокетка. Императрица выглядела бледной. Рядом со своим блистательным супругом она казалась не слишком-то молодой и здоровой.

Как сообщил мне позже князь Долгорукий, императрица потеряла двоих детей и теперь никак не могла оправиться от тяжелой утраты. Я недоумевала — как могут складываться отношения между этой болезненного вида женщиной и столь живым, пылким мужчиной? И действительно, как я вскоре узнала, никаких отношений не было. Они всего лишь появлялась вместе на разных церемониях и встречались исключительно во время дворцовых балов и царских приемов. У императора было достаточно своих дел, а императрица пребывала в постоянном мрачном отчаянии из-за невозможности подарить России будущего наследника престола.

Когда-то князь Долгорукий хвастливо пообещал бросить к моим ногам Россию. Сейчас мы покоряли с ним Санкт-Петербург. Пыжась от гордости и тщеславия, он представлял свою приятельницу леди Сэйнт-Элм столичному высшему обществу, принимавшему меня вполне открыто и благожелательно.

Князь Волконский и граф Комаровский бывали у меня каждый день с визитом. Хотя ревнивая настороженность князя Долгорукого не давала им особой свободы, они отпускали на мой счет изощренные комплименты, за которыми угадывалось с трудом сдерживаемое влечение, а их взгляды говорили мне красноречивее любых слов.

Я смогла также познакомиться со многими другими господами. Князь Чарторыкский оказался, например, серьезным и мрачным фанатиком с глубокими складками вокруг рта, которые как бы подчеркивали его склонность к страданиям и придавали трагический вид даже его улыбке. Павел Строганов любил хорошо поесть, обожал крепкую водку и женщин моложе двадцати. Граф Новосильцев отличался хорошими манерами, непомерными амбициями и думал лишь о своей карьере на избранном поприще в своем Министерстве юстиции.

Каждый из этих мужчин по-своему нравился мне, и все же не они, а совсем другой человек все больше и больше возбуждал мой интерес — это был сам император. Во время того приема во дворце я отчетливо разглядела его, но он не заметил меня. Точно так же не обратил он на меня внимания и при посещении театра, хотя я снова увидела его там. Впрочем, перед его августейшим взглядом проходят сотни дам и господ, они неизбежно должны для него сливаться в единую разноцветную массу. Я понимала это и поэтому выжидала, надеясь однажды встретиться с императором Александром на каком-нибудь небольшом приеме — там, где я буду рядом и он сможет разглядеть меня поближе. Однако я изо всех сил скрывала свое нетерпение от князя Долгорукого. Еще когда я была ребенком, Лючия часто говорила мне: «Всякая хорошая вещь стоит того, чтобы ее дождаться». Впрочем, сей период ожидания я намерена была прожить как можно приятнее.

Зима в России наступила рано. Лондонскую прохладную погоду и венский морозец невозможно было даже сравнивать с тем пронизывающим холодом, от которого я едва не окоченела в Санкт-Петербурге. Временами мне казалось, что мой нос вот-вот отвалится, что у меня деревенеют ноги, а пальцы на руках никогда уже не будут чувствовать, как раньше.

Князь Долгорукий смеялся надо мной.

— Вот погоди, голубушка моя, скоро грянут настоящие холода, — ласково говорил он, целуя мой покрасневший нос. — Воздух будет колкий, как лезвие ножа, ударят трескучие морозы, все вокруг засыплет снегом, и волки станут выть возле самого города. Вот тогда начнется настоящая зима.

Но я с трудом переносила начало зимы. В такой холод Красотка и пекинес категорически отказывались выходить на улицу гулять, для них пришлось оборудовать в доме искусственный садик. Для этого пол в одной из комнат присыпали песком, покрыли слоем дерна с травой и поставили здесь и там небольшие деревца в кадках; здесь поддерживалась ровная, приятная температура. Собаки с восторгом приняли этот теплый, принадлежавший им одним мир. Мне повезло гораздо меньше. Несмотря на шубу из соболя и обилие теплого рысьего, лисьего и норкового меха, несмотря на меховые рукавицы, муфты и сапожки, я замерзала, стоило только оказаться на улице. Теперь я понимала, почему все здесь пьют водку, и сама даже начала прибегать к этому согревающему средству. При этом мне невольно вспоминалась леди Гвендолин и ее бренди. Ведь сравнительно не так давно я впервые попробовала преображать реальность с помощью крепких напитков — сейчас все это вообще казалось мне воспоминанием из другой жизни. Лицо Уильяма и всю его фигуру в пастельных тонах размыло временем в моей памяти. Зато я отчетливо видела перед собой Джеймса с его веснушками, чувственными губами и морщинками вокруг глаз, появлявшимися, когда он смеялся. Я подумывала, что надо бы как-нибудь написать ему, а в следующую минуту уже забывала об этом. Сейчас прошлое казалось мне таким далеким — за исключением, разумеется, Наполеона. Ведь даже в Санкт-Петербурге о нем то и дело говорили. И здесь я не могла забыть о нем.

Россияне так радовались, встречая Новый год, словно это был праздник сотворения мира. Я не участвовала в этих торжествах. Сославшись на головную боль, я лежала в своей украшенной серебром спальне, слушая треск мортирных выстрелов, крики, смех и пение гуляющей толпы. Я успокаивала собак, с перепугу забравшихся ко мне под одеяло, и думала о Карло, который сейчас в своем безукоризненном фраке предстал, наверное, перед императором Францем в его венской резиденции Хофбург. Я представила облетевший сиреневый куст, под которым покоилась Малышка. Интересно, удалось ли Морису как следует устроиться во Франции? Я подумала о недалеком Кронегге и отвратительном Лохайме. Где только не пришлось мне уже побывать, и кто знает, куда еще может забросить меня судьба. Интересно было бы увидеть, что делает сейчас в Париже Наполеон. Может быть, принимает гостей во дворце Тюильри вместе с супругой, прославившейся своей красотой? Я представила себе его светлые глаза и его нежную улыбку. Когда-то он обещал подарить мне Париж — вместо этого я получила Санкт-Петербург. Я задула свечу и опустила голову на мягкие подушки. Начинался новый, 1802 год. Что принесет он Наполеону и что принесет он мне? Совершит ли он в этом году свою первую ошибку? Удастся ли мне завоевать расположение императора?

И вот наконец наступил момент, когда у меня появилась эта возможность. Князь Долгорукий передал мне приглашение на небольшой званый обед в императорском дворце — обед в узком кругу.

— Ты должна предстать там во всей красоте, — принялся убеждать он меня, горя от нетерпения похвалиться перед остальными гостями «своей зазнобой». — Купи все, что тебе для этого понадобится. Главное — ты должна быть красивой. Я хочу, чтобы ты произвела там впечатление.

Впрочем, это было именно то, чего я хотела сама. Несмотря на мороз, я объездила весь Санкт-Петербург в поисках того, что мне требовалось. От лошадей валил пар, в густой бороде кучера, словно бриллиантовые осколки, сверкали льдинки. Мои руки в норковой муфте посинели и уже ничего не чувствовали, а ноги были холодными, как сугробы по обеим сторонам дороги, и все же я не сдавалась.

Я, разумеется, не могла соперничать со столичными петербургскими дамами, сверкающими самыми невероятными драгоценностями. В их украшениях переливались всеми цветами драгоценные каменья размером с грецкий орех или свисали поразительной длины нити жемчуга, их платья, включая самые старомодные, тотчас же превращались в изысканные туалеты — и покрой, и ткань словно переставали существовать, сами по себе отступая перед этим блистательным великолепием. Поэтому я решила появиться во дворце вообще без всяких драгоценных украшений. Мне хотелось сделать так, чтобы ошеломило само платье, а я в этом платье заставила гостей вообще забыть о существовании всяких украшений.

И я нашла то, что искала. Это была ткань, словно сотканная из мечты: шелк лунного цвета с вышитым кружевным узором, украшенным мельчайшим жемчугом. Портниха работала день и ночь. После примерки платье пришлось чуть-чуть переделать, затем я снова примерила его, и наконец оно было готово.

Очень глубокий вырез окружали многочисленные сборки, подчеркивавшие линию груди. Мерцающая ткань мягкими складками спускалась к отделанным жемчугом серебристым туфлям и образовывала сзади шлейф, который придавал особую выразительность всем моим движениям. Длинные белые перчатки и доходившая до пола накидка из песцового меха довершали мой туалет.

На подготовку к званому обеду во дворце у меня ушел целый день. Я приняла ванну в горячем молоке, наложила на лицо маску из меда, ароматных трав и яичного желтка, а затем осторожно стала ополаскивать все это ледяным шампанским, пока не возникло ощущение легкого покалывания кожи. Открытую часть груди я припудрила золотым порошком, тщательно подвела глаза и подкрасила губы. Взглянув на себя в зеркало, я была вполне удовлетворена результатом. Если император сочтет теперь, что мне недостает драгоценностей, он не настоящий мужчина.

Но император Александр оказался все же настоящим мужчиной. Когда, опираясь на руку князя Долгорукого, я приблизилась и присела в низком поклоне, глаза императора вспыхнули, на губах появилась обворожительная улыбка.

— Мой дорогой Павел, — сказал он приятным голосом, — да ведь ты привез в Санкт-Петербург настоящую звезду.

Князь Долгорукий покраснел от удовольствия. Император обратился ко мне:

— Мадам, мне еще не приходилось встречать женщины красивее вас. Ваши глаза сверкают ярче всех бриллиантов в этом зале.

— Ваше Величество, я счастлива слышать это от вас. — Я опять сделала реверанс.

— Для меня не может быть ничего более приятного, чем сделать вас счастливой. — Голос императора понизился. — Прошу вас подарить мне третий танец после обеда.

Несмотря на обычную ревность князя Долгорукого, явный и недвусмысленный интерес ко мне императора Александра нисколько не обеспокоил его. Даже наоборот — во время обеда он старательно откидывался на спинку стула, чтобы не мешать императору разглядывать меня.

Внимание ко мне императора не осталось незамеченным другими гостями. Дамы посматривали на меня с притворной ласковостью, а то и с завистью и раздражением. Во взглядах мужчин чувствовались интерес и благосклонность, а также тщательно скрываемое вожделение.

Когда после первых двух обязательных танцев император Александр подошел ко мне, общий шум голосов моментально стих и превратился в негромкий шепот. Император и я танцевали в одиночестве в центре зала, в то время как другие пары держались ближе к стенам и больше смотрели на нас, чем сами танцевали.

Оркестр играл вальс, ставший недавно модным танцем. Император танцевал молча и сосредоточенно, легко и уверенно придерживая меня за талию. Я отчетливо чувствовала, как напрягаются его мышцы. Мы кружились и кружились в этом вальсе, и чем больше мы танцевали, тем ближе привлекал он меня к себе, тем очевиднее становилась степень моей женской привлекательности для него.

Это явное предпочтение, которое он оказывал мне как женщине в присутствии стольких внимательных глаз, необыкновенно волновало меня. Я невольно подумала, что князь Долгорукий — не единственный, пожалуй, мужчина в России, наделенный столь ярко выраженным мужским темпераментом.

Когда кончился танец, император Александр не отпустил меня.

— Мадам, прошу вас, выпейте со мной бокал шампанского, — попросил он, — и расскажите о себе — кто вы, откуда вы, каковы ваши дальнейшие планы.

— Ваше Величество, — ответила я, — мне придется вас разочаровать. Моя история совсем короткая.

Император улыбнулся.

— Вы ни в коем случае не разочаруете меня. Ведь вы сама похожи на сказку. Так расскажите же мне ее.

Потянулись вечерние часы. Я говорила, император задавал вопросы, я отвечала на них. Он смотрел мне в глаза, смотрел на мои губы, а иногда его взгляд опускался к вырезу моего платья. Он больше смотрел, чем слушал. Но я все равно наслаждалась этим, и его невнимательность нисколько не огорчала меня — тем более что моя история все равно была сплошной выдумкой. Когда прием закончился, я попрощалась с ним почти как с хорошим знакомым. Мы не договаривались о новой встрече, и тем не менее и он, и я знали: скоро мы непременно встретимся.

Князь Долгорукий был опьянен моим успехом еще больше, чем я сама. Оставшуюся часть ночи он провел в моей серебряной спальне, удовлетворяя свое вспыхнувшее желание и утверждаясь в своих суверенных правах на меня. Пока он пытался довести меня до бесчувствия своей неистовой страстью, я думала в его объятиях об императоре Александре. Даже император остается мужчиной. Интересно, отличается ли он чем-нибудь в постели от остальных мужчин?

Полностью удовлетворенный, князь уже давно спал на моем плече, а я все еще размышляла. Мысленно я уже изменила ему. Когда же это произойдет на самом деле?

Когда я проснулась, князя Долгорукого рядом уже не было. Сквозь задернутые шторы пробивалось бледное зимнее солнце, а в дверь моей спальни изо всех сил скреблись Красотка и пекинес. Завтракала я в постели.

Мне не хотелось возвращаться к реальности, и я уже несколько раз откладывала момент, когда придется вставать. Я все еще была в постели, когда прибыл курьер с подарком от императора. В отделанном бархатом футляре лежало золотое зеркальце в обрамлении бриллиантов и рубинов. К нему была приложена небольшая, набросанная от руки записка: «Взгляните на себя, мадам. Вы увидите, что в природе не существует драгоценностей, которые могли бы превзойти Вашу красоту».

Рассматривая зеркальце со всех сторон и любуясь им, я подумала о том, что это очень лестные для меня слова — и глубоко ошибочные! В мире нет ни одной красивой женщины, которая не стала бы еще прекраснее от блеска драгоценных камней! Но всему своя очередь.

Интерес ко мне императора не убывал. Почти ежедневно я получала какое-нибудь видимое подтверждение того, что он по-прежнему думает обо мне. Это мог быть какой-нибудь редкий цветок, экзотическая птица, коробка марципанов, которые я необыкновенно любила, или просто короткое послание, в котором он интересовался моим здоровьем. Унизительно-заискивающее, почти потворствующее отношение к этому князя Долгорукого даже несколько притупило мои чувства к нему. Может быть, он ищет какой-то выгоды от расположения ко мне императора? Пытается укрепить свое влияние на императора с помощью его ко мне слабости? Впрочем, на что бы он ни рассчитывал в связи с этим, его надеждам не суждено было сбыться. Уж если я ложусь в постель с мужчиной — неважно, император это или нет, я делаю это исключительно в своих интересах. А раз благодаря близости можно приобрести власть и влияние, то пусть этим человеком буду я, а не кто-то другой! Я не упрекала князя Долгорукого. Поскольку я разгадала его планы, а он не мешал осуществлению моих, у меня не было оснований осуждать его. Я согласна отвечать честностью на честность и обманом на обман. Со мною можно вести игру на любых условиях.

Прошло еще немного времени, и от императора пришла записка, в которой он просил меня о свидании. Или, возможно, это был приказ? У меня, во всяком случае, не было намерения отказывать. Я лишь беспокоилась из-за князя Долгорукого. Как скрыть от него мой визит во дворец? Могу ли я быть уверена в том, что он не воспылает ревностью и не начнет разыскивать меня повсюду? Но император решил эту проблему поистине с царственной легкостью. Князь Долгорукий получил какое-то государственное поручение и на несколько дней уехал из города.

В назначенный вечер камергер его императорского величества встретил меня у бокового входа во дворец и повел сначала вверх по изогнутой лестнице, а затем по длинному коридору. Нигде не было видно ни охраны, ни лакеев — император оказался на редкость предусмотрителен. Камергер негромко постучал в одну из дверей, выполненных в виде панелей, впустил меня и бесшумно, как тень, исчез где-то за моей спиной.

В просторной комнате с высоким потолком ярко пылал камин. Окна плотно закрывали бархатные гардины золотистого цвета. На полу из желтоватого мрамора лежали черные медвежьи шкуры. Широкая постель также была покрыта каким-то черным мехом. Массивные золотые украшения на темного цвета мебели слабо поблескивали при свете мерцающих свечей.

Это напоминало что-то вроде театральной декорации с максимальным использованием сочетания золотого и черного цветов. Император Александр появился на этой сцене, словно актер. На нем был длинный черный халат из камчатной ткани, делавший его выше ростом и служивший отличным фоном для его светлых волос. Я подумала, что даже император способен быть тщеславным, и присела в глубоком реверансе.

Император не стал тратить времени на всякие предварительные церемонии. Он быстрыми шагами подошел ко мне, привлек к себе и сбросил с моих плеч меховую накидку. Затем приветствовал меня долгим, жадным поцелуем. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим мгновением, ведь сейчас впервые в жизни меня целовал император.

Черные медвежьи шкуры под босыми ногами рождали какое-то новое, необычное ощущение. Они ласкали и щекотали, царапали и похрустывали; за всем этим чувствовалась какая-то первобытная простота, какая-то чарующая приземленность. Это ощущение, пожалуй, единственное, что запомнилось мне в ту ночь. Император Александр не шел ни в какое сравнение с Джеймсом. Недостаток утонченности он компенсировал силой и настойчивостью, пытаясь произвести на меня впечатление своей юношеской неистовостью. В конце концов, несмотря на все его усилия, я пришла к выводу, что император ничем не отличается в постели от любого самого обыкновенного мужчины.

Император Александр, конечно, не подозревал, что я могу делать подобные сравнения, и был чрезвычайно удовлетворен и горд собой. Он решил сделать перерыв и закутал меня в тонкую кашемировую шаль. На маленьком столике чуть в стороне на кубиках льда стоял поднос с черной икрой, а рядом — холодная, запотевшая бутылка шампанского.

— От любви у меня появляется аппетит, — сказал император с улыбкой, целуя мое ухо. — А кроме того, икра помогает в любви.

Он придвинул столик поближе к постели и серебряной ложкой принялся накладывать икру на тонкий хрустящий хлебец. Неожиданно тоже почувствовав голод, я с наслаждением раздавливала во рту маленькие серые икринки. Император поднес к моим губам полный бокал шампанского, и слегка искрящееся вино потекло у меня по подбородку, по шее. Улыбаясь, он стал поцелуями убирать капли шампанского с моей груди. Там не оставалось уже никаких капель, а он еще долго и страстно продолжал целовать меня. Потянувшись, не глядя, к столику, чтобы поставить на него пустой бокал, он промахнулся — бокал полетел на пол и со звоном разлетелся на осколки.

На рассвете у бокового входа меня ожидала карета. Император пользовался всеми преимуществами любовника и был избавлен от всех неудобств. Именно мне пришлось подняться в полутьме, одеться и следовать за неясной фигурой камергера к выходу на морозный воздух. Очарованный и влюбленный, император Александр отпускал меня домой. С тяжелыми веками я ехала по еще не проснувшимся улицам Санкт-Петербурга, размышляя о том, что благосклонность монарха связана, оказывается, с определенными трудностями.

Когда после полудня я проснулась в своей постели, проведенная с императором ночь казалась мне теперь столь же нереальной, как сон. К счастью, у императора Александра память была лучше. Присланное им сверкающее бриллиантовое ожерелье, которое опровергало его слова о том, что не существует превосходящих мою красоту драгоценностей, подтверждало абсолютную реальность всего происшедшего.

Хотя Россия была «страной на другом конце света», новости из Европы поступали сюда регулярно, хотя и с некоторым опозданием. В начале апреля в Санкт-Петербург пришло сообщение о том, что Англия подписала мирный договор с Францией. Таким образом, Наполеон одержал верх над своим последним противником — непримиримой Англией. Конечно, этот мир не принимался всерьез ни одной из сторон и не мог считаться прочным, и все же на данный момент Франция оказалась победительницей.

Я попыталась представить себе ярость Джеймса, безнадежное отчаяние мистера Питта и лорда Карткарта, горечь Карло и неистовство Брюса Уилсона. Все оказалось напрасным — все их планы и усилия, вся их работа и потраченные впустую деньги. Против моей воли я готова была выразить восхищение Наполеоном. Как же все-таки ему удалось осуществить задуманное, в то время как остальные не достигли ничего? Что еще захочет он предпринять, чтобы доказать свое величие?

Наполеон не замедлил использовать этот дипломатический успех для усиления своего влияния во Франции, показав всему миру, что только начинает подниматься во весь рост. Во время предстоящих в стране выборов французам предлагалось ответить на два вопроса: 1. Должен ли Наполеон Бонапарт пожизненно сохранять пост первого консула? 2. Будет ли он иметь право сам назначить своего преемника?

Наполеон предпочел вынести на народное голосование лишь первый из этих двух вопросов. Вся Франция ответила на этот вопрос утвердительно — и Наполеон стал пожизненным первым консулом, сосредоточившим в своих руках всю полноту власти.

Этот успех Наполеона отчасти даже помог мне. Император Александр, который всегда демонстрировал свое дружеское отношение к Франции, впервые за все время выразил недоверие Бонапарту. Как сообщил мне князь Долгорукий, император высказался следующим образом: «Бонапарт не дал никаких доказательств того, что его действия свободны от личных амбиций и предпринимаются в интересах Франции или соответствуют конституции, действие которой он клялся восстановить после десятилетней диктатуры. Он предпочитает копировать королевские дворы Европы и продолжает грубо нарушать конституцию своей страны. Можно сказать, что он стал одним из наиболее жестоких тиранов в истории…»

Я могла бы еще многое рассказать императору Александру о Наполеоне. Могла бы объяснить ему, что Наполеон никогда не действовал в интересах своей страны — ни его родной Корсики, ни избранной им Франции. Для этого человека всегда имели значение лишь его собственные интересы, и в противостоянии Франции и Корсики он поддерживал то одну, то другую сторону — в зависимости от того, что в данный момент наиболее для него выгодно. Можно было бы также поведать императору о том, как Наполеон умеет обманывать людей, используя их и потом отшвыривая прочь за ненадобностью, а также о его манипулировании народными массами и полном безразличии к судьбе отдельного человека. Но мне не часто удавалось встретиться с императором, а когда это все же происходило, он предпочитал разговаривать со мной о вещах, далеких от политики и мировой истории. Вот почему я была вынуждена доносить до императора свое мнение через князя Долгорукого. Таким образом, во многих случаях мне удавалось заранее определить содержание разговора между ними. В конечном итоге эти многочисленные беседы не могли не оказать своего влияния на политику императора Александра.

Лето я провела на даче князя Долгорукого, расположенной под Гатчиной — летней резиденцией императора. Летний сезон оказался в этом году недолгим и знойным. Над выжженными полями висели облака пыли, листва на деревьях казалась не зеленой, а серой. Работавшие на этих полях крепостные крестьяне обливались потом и пели свои заунывные песни, случалось, их наказывали розгами. Жаркие часы я проводила в небольшом, тщательно ухоженном парке вокруг дачи, а ближе к вечеру, когда солнце начинало клониться к горизонту, мне приходилось спасаться от мух и мошек. Ночью, при лунном свете, я слышала доносящийся откуда-то вой волков, гулкое уханье лесных филинов. Каждый раз, когда князь Долгорукий уезжал в свое имение, меня навещал император Александр. Это были короткие, но страстные визиты. Вскоре я поняла, что это не простое совпадение — князь Долгорукий никогда не возвращался из своих поездок раньше, чем успевал меня покинуть император. В целом лето выдалось каким-то унылым. Поэтому я даже была рада, когда подошла осень и мы вернулись в Санкт-Петербург.

Весной 1803 года Наполеон впервые прямо обратился к императору Александру. Он просил о военном вмешательстве России, поскольку, как он писал, Англия не выполняет условий подписанного мирного договора и намерена сохранять за собой Мальту в течение еще семи лет. Но император отклонил просьбу Наполеона, сообщив тому, что Россия желает сохранять строгий нейтралитет. Зимой мне единственный раз за долгое время удалось встретиться с императором Александром наедине. Наши интимные отношения еще не потеряли к этому времени очарования новизны, и в то же время между нами установилось уже определенное доверие. Вот почему я решила попытаться без посредников поговорить с ним о Бонапарте.

Император Александр с немалым интересом выслушал сообщение о том, что моя семья и Бонапарты связаны между собой родственными узами и что я хорошо знала Наполеона еще на Корсике.

— Уже тогда у него была дурная репутация, — сказала я в ту ночь императору, утолявшему свой голод, вызванный любовью, блинами с икрой.

— Да, я тоже не доверяю ему, — согласился император. — Я всегда желал заключения союза между Россией и Францией, но Бонапарт не кажется мне заслуживающим доверия. — Он вытер пальцы о салфетку и потянулся за бокалом. — Я знаю, в Европе говорят, что мы, русские, словно живем на другой стороне Луны. И в каком-то смысле так оно и есть. Ведь мы до сих пор считаем, — что Франция все та же, какой она была после Великой французской революции, и не можем понять, какой ветер развевает ее трехцветный флаг.

Император Александр отпил вина из бокала, изящно промокнул губы.

— Я бы не отказался от советника, который хорошо знает Бонапарта и все его уловки. Мне нужен такой человек, который способен видеть в Бонапарте не только победоносного полководца, но также опасного тирана, собирающегося проглотить всю Европу.

Чтобы оттянуть время, я поднесла к губам бокал вина.

— Ваше Величество, если позволите, у меня есть одно предложение, — сказала я осторожно. — Мне кажется, я знаю человека, который мог бы быть вашим советником. Он корсиканец и, как и я, с детства знаком с Бонапартом. Как роялист, он в течение многих лет является политическим противником Бонапарта. До настоящего времени он безошибочно предсказывал и оценивал все действия Бонапарта.

Я колебалась, стоит ли продолжать. Меня смущало молчание императора. Может быть, ему наскучили мои замечания? Или он молчит потому, что не заинтересован в этом? Я торопливо продолжала:

— Его зовут Карло Поццо ди Борго. Он дипломат, работал в Лондоне, а сейчас он в Вене — действует против Бонапарта. Князь Долгорукий знаком с ним и может подтвердить все, что я сказала.

Я глубоко вздохнула и произнесла:

— Если вы пожелаете, Ваше Величество, я могу связаться с Поццо ди Борго. Я готова поручиться за него. Он будет для вас хорошим советником. — И я ласково добавила: — Ведь я хочу помочь вам, Ваше Величество.

Император Александр улыбнулся.

— Человек, которого вы так горячо рекомендуете, наверное, заслуживает того. Если он сможет, пускай приезжает сюда. Россия — большая страна, и талантливый человек всегда сможет занять здесь достойное положение. — Император чуть помолчал. — Свяжитесь с ним. Если он оправдает вашу высокую оценку, дорогая, ни у вас, ни у него не будет повода жаловаться на судьбу.

Терзаемый ревностью, князь Долгорукий принялся возражать против приезда Карло. В какой-то момент я готова была начать спорить с ним, но передумала. Я знала, что в последние несколько недель у него был роман с примадонной Императорского балета, и нисколько не осуждала его за это, поскольку сама проводила время с императором. Но я не могла терпеть диктата с его стороны. Я понимала, что враждебно настроенный князь Долгорукий будет мешать мне и начнет всячески вредить Карло. С учетом всего этого я перестала говорить ему о Карло и одновременно незаметно активизировала свои интимные отношения с князем. При этом я изо всех сил льстила ему, хвалила и восхищалась им, теша его тщеславие и мужской эгоизм. В результате интерес князя Долгорукого к балету уменьшился, а приехавшего в Санкт-Петербург Карло он встретил с искренней доброжелательностью.

В мае хрупкий мир между Англией и Францией был нарушен. Наполеон построил в Булони укрепления, разместил войска по берегам пролива Отранто и всячески выражал намерение захватить королевства Ганновер и Неаполь. Недоверие императора Александра к Наполеону еще больше возросло.

Состоявшаяся в этот период его первая встреча с Карло прошла с еще большим успехом, чем я ожидала. Как император впоследствии признался мне, на него произвели впечатление спокойствие, объективность и серьезность Карло, его уравновешенность и способность четко формулировать свои идеи и соображения по любому поводу. Карло, в свою очередь, подкупили обаяние императора, целостность его натуры.

С Карло я встречалась довольно редко. В Санкт-Петербурге, как и в Вене, он проводил основное время за письменным столом. Держался в стороне от светского — общества, между тем как другие танцевали на балах, посещали театр и званые обеды, он же большей частью читал разные серьезные книги и писал меморандумы. Со мной Карло держался еще более сдержанно, чем прежде. Он ничего не сказал по поводу роскоши в моем доме и не задал никаких вопросов относительно моей личной жизни, он вообще старательно избегал всяких доверительных бесед со мной, словно предпочитал вообще не знать, с кем и чем я занимаюсь. Нельзя было не оценить его предупредительности. Впрочем, он понимал, что это я обеспечила ему доступ к новому полю деятельности и предоставила необходимые связи, поместив сразу в центр политической жизни, которая так много для него значила. Теперь я выполнила свой долг перед ним и перед тайной службой дипломатических курьеров. К тому же в своем теперешнем положении Карло сможет быть мне полезен. Через несколько месяцев после приезда Карло мистер Брюс Уилсон также успешно обосновался в Санкт-Петербурге в качестве учителя английского, немецкого и французского языков. Мы все снова оказались в одном городе, и, как и прежде, каждый из нас с нетерпением ожидал момента, когда Наполеон совершит свою первую ошибку.

На этот раз нам не пришлось долго ждать. Герцог Энгиенский, принадлежавший к одному из известнейших во Франции дворянских родов, сын герцога Бурбонского, был захвачен французскими солдатами в городе Эттенхайме, на территории герцогства Баден, где он находился в ссылке, его тайно доставили во Францию. Здесь, приговоренный Наполеоном к смерти, герцог был казнен в Венсеннском дворце.

Глубоко потрясенный случившимся, император Александр приказал всему двору надеть траур и направил в Париж гневную ноту протеста. Угрюмый князь Чарторыкский предложил немедленно разорвать отношения с правительством, которое больше не заслуживает доверия других государств. Это позор, заявил он, поддерживать дипломатические отношения с подобной страной. Я попросила Карло навестить меня, рассчитывая узнать от него подробности происшедшего.

Вскоре Карло был уже у меня. Его лицо покрывала бледность, и, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовалось, что он также испытал сильное потрясение.

— То, что совершил Бонапарт, является тяжелейшим политическим преступлением, — заметил он, придерживая на колене чашку чая и блюдечко с пирожным. — Это убийство. Жестокое и не имеющее никакого оправдания.

Я кивнула.

— И это можно считать первой непоправимой ошибкой Наполеона.

Карло поставил чашку и скормил остатки пирожного вертевшимся возле его ног собакам.

— Бонапарт почувствовал угрожающую ему опасность и потерял голову, — сказал он, потирая свои красивые руки. — В начале года был раскрыт самый опасный за все время заговор, имевший своей целью свержение и убийство Бонапарта. В подготовке заговора участвовали бывшие его соратники — генералы Моро и Пишегрю. Бонапарт начинает понимать, что в глазах представителей древнейших дворянских родов он никогда не будет законным правителем Франции. Между ним и династией Бурбонов лежит пропасть, преодолеть которую ему не удастся, сколько бы государственных полномочий он ни концентрировал в своих руках. Поэтому он и решил преподать им урок, который послужит устрашением и предостережением одновременно.

Не вполне удовлетворенная холодной рассудительностью Карло в истолковании ошибки Наполеона, я обратилась с тем же вопросом к Брюсу Уилсону. Его ликующее настроение более соответствовало моей собственной оценке ситуации.

— Эта ошибка нанесла ему невосполнимый моральный урон, — удовлетворенно сказал Брюс, попыхивая трубкой. — Бонапарт несет полную ответственность за то, что произошло. И ему не удастся свалить вину на кого-то другого. Диктатор не может обвинять других в том, что было совершено от его имени. И одновременно он никогда не сможет признать свою ошибку, это будет иметь для него катастрофические последствия. Он хотел произвести эффект устрашения, но вместо этого вызвал у других отвращение к себе. Вокруг него образовался вакуум, люди испытывают к нему ненависть и возмущение. Теперь правители Европы поторопятся остановить продвижение Бонапарта к власти.

Но Наполеон всех опередил. Он удивил весь мир тем, что провозгласил себя императором Франции. Я не знала, плакать мне или смеяться по этому поводу. Наполеон Бонапарт — тот худой корсиканский офицер, полный амбиций — стал теперь императором Франции Наполеоном I. Его измученное нищетой семейство превратилось в императорскую семью. Тетя Летиция была отныне матерью императора, а Марианна-Элиза, Паолина и Мария-Антуанетта стали княгинями. Бесцветный Джозеф, толстый Луиджи и перепачканный Джироламо именовались князьями. В конце концов я не удержалась от смеха, который, правда, получился у меня не очень веселым.

На этот раз император Александр не стал тратить времени на протесты и выражение своего неудовольствия. Он подписал договор с Пруссией и поручил Карло установить тайный контакт с Англией. В сентябре Россия разорвала дипломатические отношения с Францией, а в декабре император подписал договор с Англией.

Начало 1805 года оказалось не очень удачным — наступили невиданные холода, голодных волков и медведей можно было встретить совсем уже рядом со столицей. В Санкт-Петербурге стали распространяться слухи, что в окрестных деревнях видели белого волка, что считалось дурным предзнаменованием. Это обещало войну, смерть и голод. Я не верила в дурные приметы, но в том, что будет война, я не сомневалась.

Весной Карло зашел ко мне попрощаться. Он отправлялся в Вену по поручению императора Александра и премьер-министра Англии мистера Питта. Теперь он вновь собирался призвать Австрию присоединиться к антинаполеоновской коалиции.

— Это не обычное прощание, Феличина, — начал Карло со всей серьезностью. — Я не знаю, когда смогу вернуться. Ведь будет война. Император великодушно присвоил мне звание полковника. Я буду воевать против Бонапарта в армии союзников.

— Но ведь ты же не солдат, ты — дипломат, — возразила я.

Карло улыбнулся.

— Слов, бумаг и дипломатических переговоров уже недостаточно для борьбы с этим колоссом Бонапартом.

— Впервые в жизни жалею, что я не мужчина и не могу отправиться вместе с тобой, — вырвалось у меня.

— Да, ты женщина, и поэтому я отвечаю за тебя. — Его лицо вновь сделалось серьезным, а слова звучали твердо. — Я первый из твоих друзей, кто отправляется туда. Но, когда осенью война разгорится, Долгорукий тоже уедет, а также и… — Он остановился, а затем негромко продолжал: —…сам император. Долгорукого могут убить на войне, как и меня, а император при всем его очаровании не очень-то надежный друг. Может случиться, что ты останешься в Санкт-Петербурге в полном одиночестве. Если это произойдет, тебе лучше вернуться в Англию. Там ты будешь в безопасности в столь неспокойные времена. Мистер Уилберфорт знаком с моим завещанием и знает мою последнюю волю. Если я не вернусь, все, чем я владею, достанется тебе.

У меня на глазах выступили слезы — Карло, как всегда, все тщательно продумал и все предусмотрел. Я обняла его и стала целовать. Но губы Карло были холодными и твердыми. Он почти с возмущением отстранил меня.

— Не надо этого делать, Феличина, — сказал он, тяжело дыша. — Ведь я же, в конце концов, мужчина. Не позволяй в эту горькую минуту расставания совершиться тому, о чем ты можешь пожалеть, если я не вернусь. — Он попытался улыбнуться, но его глаза оставались печальными. — Прощай, — сказал Карло.

— До свидания, — упорно возразила я ему сквозь слезы.

Под все более отчетливое с каждым днем бряцание оружия приближалось и прощание с князем Долгоруким, который рвался в бой и был уверен в скорой победе. Карло успешно справился со своей миссией в Вене. В начале сентября Австрия предъявила Франции ультиматум. Наполеон, который со своими войсками находился в Булони в ожидании момента для вторжения в Англию, ухватился за эту возможность. Война с Австрией также входила в его планы, поэтому он решительно развернул свою армию и двинулся через всю Европу на восток.

Российские войска также находились в это время на марше. Отдельные части русской армии направлялись через Корфу в сторону Неаполя. Этот поход в Австрию возглавлял генерал Кутузов — преемник Суворова. Император Александр отправился из Санкт-Петербурга в Берлин. Он не нашел времени, чтобы лично попрощаться со мной, и оставил лишь наспех написанную записку, приложив к ней булавку с бриллиантом.

В один из дней передо мной предстал князь Долгорукий в своем сверкающем золотом, с галунами, мундире адъютанта. Весь в нетерпении от предстоящих военных успехов, он словно участвовал в спектакле под названием «Герой идет на войну». Его последние объятия в моей серебряной спальне явно претендовали на аплодисменты, как и сцена с прощальным нежным поцелуем, после которой он торжественно удалился, переполняемый ощущением собственной значимости.

Карло подготовил меня к тому, что должно было случиться: я осталась в одиночестве. У меня были, конечно, знакомые, которых я могла приглашать к себе и которым сама могла наносить визиты. Я не ощущала недостатка в кавалерах для посещения театра, оперы, балета, однако, в сущности, все эти люди оставались для меня чужими, и чем более одинокой я себя чувствовала, тем сильнее отдалялась от них.

Я плохо переношу одиночество и еще хуже — ожидание. Вот почему наступившее одинокое ожидание в Санкт-Петербурге казалось мне столь невыносимым. Я сознавала свое полное бессилие, как и то, что мне не остается ничего иного, кроме как набраться терпения и ждать. И это напомнило мне далекое время после замужества, когда армия Наполеона в Египте оказалась отрезанной от Франции. Однако тогда рядом была леди Гвендолин — моя изрядно выпивавшая, философски настроенная подруга, которая все понимала и никогда ни о чем не расспрашивала меня. Теперь же единственным моим доверенным лицом остался Брюс Уилсон, задававший мне массу разных вопросов и не всегда правильно понимавший мои ответы. Но это все же лучше, чем ничего. И поэтому у меня даже выработалась привычка навещать каждый день Брюса в его скромном жилище на верхнем этаже дома, который принадлежал одной офицерской вдове. Здесь я по крайней мере могла узнать правду о ситуации на театре военных действий, не полагаясь на местные газеты, где можно было найти одни лишь патриотические фразы.

Брюс располагал невероятно эффективной системой сбора информации. Я никогда не встречала учеников в его школе, которая была не более чем просто вывеской, зато мне часто попадались здесь курьеры и всякие незнакомые люди, молча и торопливо исчезавшие при каждом моем появлении.

Рассказывая мне о ходе военных действий, Брюс использовал карту. В эту карту он втыкал булавки с маленькими флажками, причем зеленые флажки обозначали русских, белые — австрийцев, а красные — французов. Он презрительно воткнул в карту первый белый флажок.

— Австрийцы начали боевые действия, не дожидаясь подхода русских войск, — сказал он, — и были разбиты у Эльчингена. А несколько дней спустя тридцать две тысячи австрийских солдат под командованием генерала Макка были окружены французами возле города Ульма и сдались в плен.

Брюс смял два белых флажка.

— Если так пойдет и дальше, превосходство Бонапарта станет очевидным. Он разобьет австрийцев в пух и прах, тогда им придется подписать любой мирный договор, предложенный Бонапартом. А по престижу России будет нанесен сильный удар, если только русским повезет и дело ограничится этим.

Мысль о том, что Бонапарт побеждает, отзывалась глухими ударами у меня в висках.

— Вы неважный пророк, Брюс! — взорвалась я. — Как вы можете предсказывать подобное?

— Не надо изливать на меня гнев, предназначенный Бонапарту, — ответил Брюс. — Не нужно быть пророком, чтобы видеть военное преимущество Бонапарта. К тому же ему помогает легенда о его непобедимости. И в эту непобедимость верят сегодня не только его войска, но и армии неприятеля. Австрийский император решил отвести свою армию в Моравию, туда же движутся маршем русские полки. Пока что Бонапарт не встречал на своем пути серьезного сопротивления. Если он пожелает, он вполне может войти в Вену и надолго там остаться. И никто не помешает ему сделать это.

Я склонилась над картой.

— А вот… — Я указала на белый флажок недалеко от Венеции. — …вот здесь еще остались австрийские части.

— Все верно. — Своим желтым от табака указательным пальцем Брюс показал направление их движения. — Это и есть армия под командованием эрцгерцога Карла, которая продвигается в сторону Моравии.

— Ну, хорошо, — сказала я. — Вот тут стоят части русской армии, они еще не были в бою, и к ним идет подкрепление. Бонапарту предстоит встретиться с численно превосходящим противником. Почему вы так уверены в его победе?

Брюс усмехнулся.

— Вы читаете карту и разбираетесь в развертывании войск не хуже любого генерала. Все, что знаем мы с вами, и то, что знают русские и австрийские генералы, все это не менее хорошо известно Бонапарту. Однако он каждый свой шаг планирует заранее, а скорость передвижения его войск вообще стала уже легендарной. Оба этих обстоятельства, а также прекрасное знание местности, которую он изучает по карте, как и мы с вами, позволяют ему каждый раз приходить к тщательно взвешенному решению, в то время как противостоящие ему союзники никак не перестанут спорить между собой относительно стратегии.

Я смотрела, не отрываясь, на зелено-коричневую карту, но видела перед собой Наполеона, который чертил палочкой на песке схемы передвижения воображаемых войск. Еще тогда, в Аяччо, он заранее выиграл все свои сражения.

Брюс ткнул пальцем в карту.

— Решающее сражение состоится возле города Брно. Я искренне желаю поражения Бонапарта, однако боюсь, мое желание не осуществится.

Желанию Брюса и впрямь не суждено было осуществиться. Наполеон попытался было вступить в переговоры с императором Александром и послал к нему с генералом Савари письмо, в котором предлагал встретиться. Александр, в свою очередь, направил к Бонапарту с ответом князя Долгорукого. Последний держался с Наполеоном крайне высокомерно, полный предубеждения к нему, которое появилось не без моего участия. Кончилось тем, что Наполеон отослал князя со словами: «Ну что ж, очень хорошо — будем сражаться».

Вот что писал мне князь Долгорукий об этой встрече:

«Наполеон — это человек в серой шинели, который непременно хочет, чтобы его называли «Ваше Величество». Но, к его огорчению, я не удостоил его этой чести. С нашей стороны было бы крайне неразумным продолжать медлить и упустить тот момент, когда он находится в нашей власти».

Когда я получила это письмо, оно уже безнадежно устарело. 2 декабря 1805 года Наполеон наголову разгромил русско-австрийские войска в битве под городом Аустерлицем. Он заманил их в ловушку, и его расчет оказался верным. К тому времени, когда союзники заметили, что они не только не атакуют, но сами подвергаются атаке противника, исход сражения был уже предрешен. В годовщину церемонии своей коронации и вступления на трон императора Франции Наполеон показал своим подданным и всему миру, кто истинный хозяин!

Я молчала, а Брюс яростно выражал свое возмущение случившимся.

— Победа Бонапарта — результат четкой стратегии, — негодовал он. — Австрийцы и русские позволили манипулировать собой, как оловянными солдатиками, а когда союзники поняли, что проигрывают, их командующие принялись спорить между собой. Каждый обвинял другого, Бонапарту же оставалось лишь торжествовать победу и посмеиваться над ними.

Брюс понизил вдруг голос и прошептал:

— А вы знаете, кто несет главную ответственность за это тяжелейшее поражение? Ваш друг Александр. Ведь это он заставил Кутузова оставить великолепные позиции. Проявил излишнюю гордость и самоуверенность, а также полное отсутствие стратегического мышления. Появился, весь сияющий, перед войсками. Они, словно безумные, стали кричать ему: «Отец родной!» А он повел их с развевающимися знаменами к неминуемой гибели. Говорят, он даже заплакал, когда увидел, во что обошлась его несостоятельность в роли командующего. Впрочем, никакие слезы этого монарха уже не помогут воскресить убитых. Что сделано, то сделано.

— Боже мой, Брюс, — сказала я растерянно, — что же теперь будет?

Брюс с горечью рассмеялся.

— Для нас все будет очень плохо, а для Франции — очень хорошо. Через два дня после поражения при Аустерлице австрийский император попросил аудиенции у этого корсиканского выскочки. Бонапарт любезно принял его и продиктовал условия заключения перемирия. В том случае, если австрийский император сумеет уговорить императора Александра заключить мир и вступить в союз с Францией против Англии, Бонапарт милостиво обещал подписать с Австрией мирный договор и оставить ее в покое. Но наш сияющий император Александр отказался поддаться на уговоры. Сейчас он вместе со своими войсками находится на пути к матушке России. А что касается Австрии, ей придется пожинать то, что посеяли другие.

В отчаянии я зажала уши руками.

— Не желаю больше слушать плохие новости.

Но Брюс, не помня себя от возбуждения, отвел мои руки от ушей.

— Нет, вам придется выслушать эти «плохие» новости, мадам, — сказал он безжалостно. — Потому что дальше положение еще больше ухудшится. Сейчас мы видим лишь самое начало побед Бонапарта и наших поражений.

Я не осуждала Брюса за его грубое поведение, понимая, что он испытывает такое же отчаяние от случившегося, что и я.

Впрочем, мое беспокойство еще более возросло, когда я узнала, что в этом сражении при Аустерлице Карло был ранен в руку. Именно по этой причине он отстал от русских войск, торопившихся вернуться в Россию под командованием императора Александра. Обманутые лживыми газетными сообщениями и веря в то, что он одержал великую победу, жители Санкт-Петербурга с ликованием встречали своего императора. Более осведомленная, я отнеслась к этому событию гораздо спокойнее.

24 декабря меня посетил князь Долгорукий, который выглядел необычно жалким и подавленным. К радости нашей встречи примешивалась горечь постигшей его неудачи. Он обнял меня, настаивая на восстановлении прав любовника, который отсутствовал, но теперь наконец вернулся к объекту своей страсти. Пока мое истосковавшееся по привычным ласкам тело наслаждалось, в голове как-то сами собой возникли всякие критические мысли. Моя любовная связь с князем Долгоруким продолжается уже пять лет. Чего я достигла за это время? Я стала любовницей императора и получила возможность оказывать на него влияние в разных политических вопросах или, что еще лучше, делать это через Карло. В России я стала столь же богатой, сильной и влиятельной, как и в Англии. Мне везде сопутствовал успех. Но чего стоит мой успех в сравнении с тем, чего достиг Наполеон? Ровным счетом ничего.

В полусне князь Долгорукий придвинулся ко мне, но я отстранилась от него. И тут сказала себе, что так не может дальше продолжаться. Мне уже двадцать девять лет, а я еще ни на шаг не приблизилась к своей цели. Нет, я должна достичь этой цели, должна любой ценой.

Я долго лежала без сна, затем тихо встала и направилась в свой будуар. Мое лицо горело. Мне необходимо усилить свое влияние. Теперь уже недостаточно того воздействия, что мы втроем — Карло, князь Долгорукий и я — можем оказывать на императора Александра. Нужно, чтобы все его советники были единодушны в своем осуждении Наполеона. Я не могу больше позволить себе роскошь просто любить и наслаждаться этой любовью. Я должна переманить на свою сторону одного за другим всех его советников — Волконского, Комаровского, Строганова, Новосильцева и любых других, кто может быть мне полезен в этом. Я должна стать искусной и бесчувственной, должна лгать и мошенничать, притворяться и предавать, не думая ни о себе, ни о других. Брюс однажды сказал, что судьба Бонапарта должна решиться в России. Я хочу способствовать тому, чтобы это решение было быстрым и окончательным.

Кончина премьер-министра Англии Уильяма Питта, который был очень болен и не перенес известия о поражении при Аустерлице, лишний раз подтвердила правильность моего решения: количество врагов Наполеона должно не уменьшаться, а возрастать.

В последующие несколько месяцев я с большой тщательностью и продуманностью работала над осуществлением своего плана. Любовь стала для меня трудом, который должен был приносить определенные результаты.

С князем Долгоруким я не церемонилась, мучая его своей холодностью. Я попросту становилась для него недоступной, то и дело освобождаясь от его ревнивой опеки. Это озадачивало, сердило, приводило его в отчаяние. Но я не испытывала к нему жалости — теперь я получила наконец возможность отплатить за его расчетливое потворство императору, проявлявшему ко мне жадный интерес. Когда это было выгодным ему, он притворялся, что ничего не видит и не слышит. На этот раз я буду делать вид, что ничего не вижу и не слышу, потому что это выгодно мне. Князь Долгорукий негодовал и умолял, угрожал и устраивал скандалы. Он подозревал меня во многом, но не мог ничего доказать.

Между тем я смогла убедиться в том, что мои усилия начинают приносить свои первые плоды. Все чаще и чаще о Наполеоне говорили с осуждением, называя его «нарушителем мира и спокойствия», «виновником самых ужасных преступлений» и даже «врагом свободного христианского мира». Следуя единодушным рекомендациям своих советников и министров, которые, в свою очередь, находились под моим влиянием, император Александр готовился предпринять новые действия против Франции. А возглавить эту кампанию должен был Карло, вернувшийся в Россию с рукой на перевязи и английским золотом на нужды армии. Теперь, когда император официально назначил Карло своим советником, его слово стало особенно весомым — соответственно весу золота — на всех секретных переговорах.

Я была искренне рада его возвращению и тому, что ранение оказалось не очень серьезным. Однако сейчас он выглядел еще более бледным и отрешенным, чем раньше, а в его глазах навсегда, похоже, застыло печальное выражение. На все мои вопросы о его участии в битве при Аустерлице он неизменно давал разные уклончивые ответы:

— Зачем вспоминать о прошлом? Настоящее готовит нам еще более драматические события, ведь Бонапарт открыто проводит политику силы. Сейчас он снова ведет войну — на этот раз против Пруссии. Он одержал громкие победы в сражениях под Йеной и Ауэрштедтом и вошел в Берлин. Теперь он ведет себя еще более самонадеянно и вызывающе, чем раньше. Одним росчерком пера он сделал своего брата Джозефа неаполитанским королем, а другой его брат, Луиджи, по приказу Бонапарта взошел на престол Голландии.

— Да как это может быть? — запротестовала я. — Наполеон никогда особенно не заботился о Джозефе, а единственный талант Луиджи всегда заключался в том, что он мог съесть больше других. Но ведь это еще не означает, что он способен управлять страной.

Карло холодно ответил:

— Для Бонапарта достаточно того, что Джозеф и Луиджи — его братья. И именно Бонапарт будет думать за них, а они станут лишь исполнять его волю. Впрочем, они еще разочаруют его, поскольку не смогут долго удерживать свою корону. Да и сам-то Бонапарт — с Божьей помощью — не намного дольше сохранит свою. Если Россия с ее численно превосходящей армией вмешается сегодня… — Карло оставил свою фразу незаконченной.

И Россия вмещалась. Император, готовый к «защите в высшей мере славного и справедливого дела», объявил войну Франции.

Неисправимая оптимистка, я уже было поверила в то, что моя цель близка. Но от моего оптимизма вскоре не осталось и следа. После нескольких мелких стычек русская армия потерпела сокрушительное поражение у города Фридланда. А еще через несколько дней пал Кенигсберг — последняя прусская крепость. И эта война также оказалась безнадежно проигранной! Вновь было заключено перемирие — и вновь Наполеон, как победитель, смог продиктовать свои условия.

Я чувствовала себя такой измученной, словно сама побывала в этой битве и сама ее проиграла. В комнате с задернутыми шторами было темно. Я оставалась весь день в постели — мне никого не хотелось видеть, ничего не хотелось слышать, ни о чем не хотелось думать. Хотя я никого не видела и не слышала, мои мысли все равно не давали мне покоя. Отчаяние, возмущение, покорность судьбе — все смешалось в моей голове. В этом состоянии мне пришлось даже загибать пальцы, чтобы сосчитать годы своей жизни. Хотя я много раз перепроверяла это, мне все равно не верилось, что вот уже целых тринадцать лет я безуспешно преследую Наполеона своей ненавистью. Тринадцать лет я расходую на это свою силу, молодость, наконец, жизнь. Я безумно устала. Мои нервы были напряжены до предела. И тут мне показалось, что я отчетливо слышу голос моего отца: «Тот, кто отказывается от мести, теряет свою честь. Лучше умереть, чем жить без чести». Ведь это мой отец учил меня закону вендетты, и памятью отца я поклялась отомстить. Отказаться от этого невозможно. Я должна жить ради вендетты или умереть ради нее. Я никогда не освобожу себя от своей клятвы.

Послышался стук в дверь. Мой дворецкий Борис сообщил мне о том, что с визитом пришел Карло и что у него какое-то срочное дело. Хотя я была несколько раздосадована, все равно почувствовала удивительное спокойствие и новый прилив сил. Мне стало вдруг совершенно очевидно, что главное для меня — терпение и настойчивость. Время играет здесь второстепенную роль. Если я потратила на это тринадцать лет жизни, то вполне могу выдержать еще столько же, даже больше. Вендетта никогда не устаревает.

Я оделась, причесалась, с помощью пудры и румян привела в порядок лицо. Мне хотелось скрыть следы своей недавней слабости и пережитого отчаяния и было стыдно за то, что я позволила себе утратить контроль над собой.

Карло ожидал меня в гостиной, беспокойно расхаживая взад и вперед по комнате.

— Прошу извинить за то, что потревожил тебя, невзирая на состояние твоего здоровья, — торопливо проговорил он, — но полученное мной известие заслуживает внимания. Для всех нас наступил переломный момент.

— Это хорошее или плохое известие? — не выдержала я.

Карло устало махнул рукой.

— Плохое. Бонапарт и император Александр договорились встретиться в Тильзите. И эта встреча может — я вынужден даже сказать «будет» — иметь катастрофические последствия.

Я села и взяла Красотку на руки, ее тепло и шелковистость шерстки помогли мне немного успокоиться.

— Продолжай, — попросила я Карло. — Расскажи мне все, что тебе известно об этом.

— Бонапарт отправил Талейрану — своему министру иностранных дел — письмо, в котором есть такие строки: «Мир в Европе будет обеспечен лишь тогда, когда Франция и Австрия либо Франция и Россия объединят свои усилия. Лично я считаю, что союз с Россией обещает стать очень выгодным для нас…»

От волнения на лбу Карло выступила испарина — он нервно провел по лицу рукой.

— Теперь Бонапарт может заставить императора Александра делать все что угодно. Он приложит все силы к тому, чтобы перетянуть императора на свою сторону. Бонапарт постарается произвести на него впечатление, ослепить, сбить с толку разными выдумками. И я боюсь, что император не устоит перед Бонапартом, ведь в его характере так тесно переплелись честность и безоглядная амбициозность, идеализм и лукавство. Он вполне может преподнести нам всем сюрприз и воспылать любовью к тому, что еще недавно так осуждал. Если Бонапарт добьется своего и император вернется в Россию его другом, тогда… тогда наша работа здесь была напрасной и нам придется все начинать сначала.

Наши труды оказались напрасными. С этих императорских соревнований по взаимному обольщению император Александр вернулся в таком восхищении от Наполеона, в какое только может привести легковерную красотку ее изобретательный соблазнитель.

Как мне впоследствии стало известно, у Наполеона остались не менее яркие — почти восторженные — воспоминания об этой встрече. В письме своей супруге, прекрасной Жозефине, он писал:

«Я очень доволен Александром и надеюсь, что он мной тоже. Если бы он был женщиной, я бы, вероятно, сделал его своей любовницей».

Хотя с учетом ярко выраженного мужского начала Наполеона и Александра следует исключить всякую подобную возможность, внезапно вспыхнувшее страстное чувство этих двух монархов друг к другу остается весьма неестественным и в чем-то явно нездоровым.

Последние недели лета я провела на даче князя Долгорукого. В это время император Александр, переполняемый самыми нежными чувствами и дружеским расположением к Наполеону, прибыл в Санкт-Петербург. Ожидавший его там прием сразу же охладил восторг Александра — церковь и дворянство яростно выступили против «совершенного в Тильзите предательства», а собственная мать императора с отвращением отказалась «обнять друга Бонапарта». Стараясь укрыться от явной и скрытой критики в свой адрес, император Александр поспешил уехать в свою летнюю резиденцию и в результате оказался совсем рядом со мной. О его готовящемся визите я узнала заранее, поскольку князь Долгорукий внезапно получил приказ выехать в Москву.

Едва он скрылся из виду, как через сад с задней стороны дома прискакал император. При встрече с ним я не выразила никакого неудовольствия — выказывать свое настроение перед императором, каковы бы ни были отношения с ним, не позволено никому. Благодарность за его милостивое присутствие и благосклонность — вот единственное допускаемое чувство. Простому смертному вы вполне можете высказать все, что думаете о нем, можете сделать ему замечание или отказать в чем-то. Но любой упрек в адрес монарха граничит с государственной изменой. Вот почему я встретила его с радостной и почтительной улыбкой, безмерно благодарная за честь быть удостоенной высочайшего визита.

Когда император Александр хотел любви, он не тратил времени на пустые разговоры. Лишь потом, полностью удовлетворив и насытив свою страсть, он в достаточной степени расслаблялся и готов был перейти к беседе.

Мне приходилось молча соглашаться с этой привычкой императора, поскольку просто не оставалось ничего другого. Вот и сейчас я последовала за ним в свою спальню, где он принялся целовать меня, а потом раздел и увлек в постель. Все время, пока он безраздельно владел моим телом, утоляя страсть, я ни на мгновение не забывала о пережитом разочаровании и своей ярости по отношению к нему. При этом я кусала и царапала его, что делало наши любовные объятия похожими на какую-то ожесточенную борьбу.

Я хотела причинить ему боль — в результате лишь доставляла удовольствие. Мое негодование император Александр принял за проявление страсти, а буйное неистовство объяснил желанием, обострившимся за период воздержания. Моя яростная вспышка привела его в восторг. Теперь, получив гораздо больше, чем ожидалось, он мог наконец приступить к благожелательной беседе.

— Вы поразительная женщина, мадам, — сказал он, улыбаясь и отправляя в рот конфеты и анисовые пирожные, специально приготовленные на маленьком столике рядом с кроватью. — Не было ни единого случая, когда бы вы разочаровали меня. — Он вытер салфеткой пальцы и стал поглаживать меня по плечу. — Вы умны, остроумны, обаятельны. — Император потянулся к бокалу сладкого вина и осушил его жадными глотками.

Я молча ждала. За этой чередой комплиментов должен был последовать выговор. Сначала пряник — затем кнут. И вот император Александр посмотрел на меня своими сияющими голубыми глазами и негромко, но язвительно произнес:

— Есть лишь одна вещь относительно которой вы ввели меня в заблуждение.

Я продолжала хранить молчание. В голосе императора послышалось едва сдерживаемое раздражение.

— Я говорю о Бонапарте, — сказал он резко. — Судя по вашему описанию, он настоящее чудовище. А между тем я обнаружил нечто прямо противоположное вашим словам.

Чувствуя, что я не могу больше молча сидеть рядом с ним, я встала с постели и надела платье.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказала я, — мне холодно.

И это было правдой. Несмотря на летний полуденный зной, меня пробирала дрожь. Но император оставил мое замечание без внимания.

— Хотелось бы знать, — произнес он медленно, как во сне, — с помощью какого колдовства Бонапарт сумел заставить такого человека, как я, столь быстро и решительно изменить свое мнение о нем. Не помню, чтобы мне приходилось испытывать к кому-нибудь столь же сильную неприязнь. И тем не менее не прошло и четверти часа с начала нашего разговора, а от моего предубеждения против него не осталось и следа. Сейчас я восхищаюсь его гениальными способностями полководца, его опытом и работоспособностью.

Император Александр сделал паузу, словно ожидая услышать от меня возражения. Но я лишь молча смотрела на него. Раздосадованный моим молчанием, он настойчиво продолжал:

— Я очень надеюсь на то, что дружеские и доверительные отношения, установившиеся между Бонапартом и мной, в дальнейшем еще более укрепятся.

Император еще что-то говорил, однако я уже не слушала его. С меня было довольно. Голова у меня пошла кругом. Он только что сказал: «Хотелось бы знать, с помощью какого колдовства Бонапарт сумел…» Мне тоже пришлось однажды стать жертвой этого колдовства. Я по собственному опыту знала, что человеку, опутанному чарами Наполеона, не помогут ни предостережения, ни самые разумные доводы. Что же, в таком случае, мне следует делать? В моей голове как-то сам собой нашелся ответ на этот вопрос: я должна начать по-другому мыслить. Совершенно новыми категориями. Когда-то в Аяччо Наполеон учил меня: «Нужно изучать жизнь других людей — историю, причины и следствия различных явлений, — и тогда можно научиться понимать поступки этих людей, как и то, почему они поступают таким, а не каким-то иным образом».

Я вдруг поняла, что мыслила во многом неправильно. Как я могу, не видя Наполеона уже более десяти лет, судить об основных чертах его характера? В моих расчетах Наполеон был все тем же, каким я когда-то знала его на Корсике и в Марселе. Но ведь он не мог остаться прежним — достаточно посмотреть, как сильно изменилась я сама за это время! Насколько же он переменился с тех пор? Я подумала, что мне нужно встретиться с сегодняшним Наполеоном и поговорить с ним. Просто необходимо как бы заново познакомиться с этим человеком. Тогда наверняка я буду знать, как мне с ним бороться.

— Да, — сказала я вслух сама себе, — путь у меня только один. — Я встретила удивленный взгляд императора Александра. Он замолчал. О чем же он говорил? Может, спросил меня о чем-то? Этого я не знала, да и не хотела знать. Я приблизилась к постели. — Ваше Величество, — сказала я, — разрешите мне уехать.

Император чуть привстал, опираясь на локоть, и изумленно посмотрел на меня.

— Я не понимаю вас, — произнес он неодобрительно.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, я неправильно выразилась. — Я присела на край постели. — Я хотела бы отправиться в путешествие и сейчас прошу вашего разрешения на это.

— В путешествие? Но зачем? Почему? Куда? — Император откинулся на подушки, его лицо приняло обиженное выражение, какое бывает обычно у дамы, чьи чувства задеты.

Я напомнила себе, что не должна терять его расположения. Сейчас мне хочется уехать, но потом я могу захотеть вернуться обратно.

— Это не какое-то внезапное решение, Ваше Величество, — пояснила я. — Ведь я уже более пяти лет в России и просто соскучилась по дому, по своим родным.

Император Александр заколебался — сентиментальные побуждения всегда находили понимание с его стороны.

— Но мне не хочется, чтобы вы уезжали, — жалобно произнес он.

Неужели я все-таки добилась своего?

— Я скоро вернусь, — сказала я уверенно. — Ведь я сама не хочу надолго расставаться с вами, Ваше Величество.

Это польстило самолюбию императора.

— Вы собираетесь поехать на Корсику или в Лондон? — поинтересовался он.

Я покачала головой.

— Я поеду в Париж. Мне хочется снова встретиться с Наполеоном Бонапартом. — Я язвительно усмехнулась. — Моим кузеном и императором Франции.

Вернувшись в Санкт-Петербург, я решила нанести прощальный визит всем своим друзьям и знакомым и начала с Карло. Я обнаружила, что он в поте лица связывал свои рукописи в большие свертки и укладывал их в дорожные корзины. В кабинете было непривычно прибрано и пусто. Оторвавшись на минуту от своих занятий, он с отсутствующим видом приветствовал меня. Мне невольно захотелось потрясти его за руку, чтобы он очнулся.

— Послушай, — сказала я решительно, — я уезжаю из России.

Карло положил стопку книг, которую держал в руках, на письменный стол.

— И ты тоже? — спросил он, явно находясь в замешательстве.

Я начала терять терпение.

— Что значит — и ты тоже? Я получила великодушное разрешение Его Императорского Величества.

— И я его получил. — Карло присел на стул. — Я тоже уезжаю из России. Я отказался от должности советника императора. Совесть не позволяет мне помогать советами монарху, который находится в дружеских отношениях с Бонапартом. Поэтому возвращаюсь в Вену.

Какие все-таки мужчины эгоисты! Его собственный отъезд беспокоил Карло гораздо больше, чем мой.

— Ты едешь из-за Бонапарта в Вену, — заметила я. — А я из-за Бонапарта еду в Париж.

— Но это опасно! — вскричал он.

— «Кто играет с огнем, от огня и погибнет», — процитировала я. — Однако это не входит в мои планы. Я не собираюсь путешествовать под именем леди Сэйнт-Элм — в Париже я снова стану Феличиной Казанова.

Явно расстроенный, Карло стал разминать свои пальцы.

— Я не могу запретить тебе ехать, но ты недооцениваешь Бонапарта.

— Вовсе нет, — ответила я спокойно. — Я хорошо понимаю, что лезу в логово льва, но он все равно меня не съест. А если даже и съест, у него тут же нарушится пищеварение. А ты вместо предупреждений лучше бы предложил помощь. В Париже мне нужны будут полезные и надежные знакомства, а также люди, через которых я смогу держать с тобой связь.

Следующим, кого я посетила, был Брюс Уилсон. Тот не выразил ни малейшего беспокойства по поводу моей личной безопасности в Париже, и это полное отсутствие человеческого участия с его стороны не могло не вызвать у меня досады. Наши с ним взаимоотношения, продолжавшиеся не один год, основывались исключительно на совместной работе. Если по какой-то причине я не смогу больше заниматься этой работой, всегда найдется кто-то другой, кто сможет заменить меня. Бесчувствие Брюса нанесло удар по моему самолюбию, однако его практический подход к делу оказал мне неоценимую помощь. Именно он раздобыл для меня фальшивые документы с множеством внушительных печатей и штампов. Эти бумаги удостоверяли тот факт, что я, Феличина Казанова, незамужняя, вполне законно приехала в Россию через территорию Франции, Италии и Австрии, а теперь на таких же законных основаниях покидаю Россию. На самом деле во всех этих сведениях не было ни капли правды, за исключением моего возраста. А между тем именно этот пункт мне более всего хотелось бы сейчас подправить. Когда я смотрела на свое отражение в зеркале, то с трудом могла поверить, будто мне уже исполнился тридцать один год. Я обнаружила на своем лице лишь три небольшие морщинки, а из глубины зеркала на меня глядели сияющие голубые глаза пятнадцатилетней Феличины. И вопреки всему, что происходило вокруг, эти глаза все так же мучились надеждой на будущее и упрямо не хотели замечать того, что жизнь неумолимо идет вперед.

Мне еще предстояло разыграть самую тяжелую для меня сцену прощания с князем Долгоруким, что было нелегко. Когда он вернулся из навязанной императором поездки в Москву, мой дом в Санкт-Петербурге напоминал растревоженный улей. Повсюду стояли наполовину забитые вещами сундуки и корзины, из комнаты в комнату сновали озабоченные слуги, а возбужденные всем происходящим собаки непрерывно лаяли.

Князь Долгорукий, в своем великолепном адъютантском мундире и в наброшенном на плечи белом плаще, нерешительно остановился посреди этого беспорядка. Чтобы приветствовать его поцелуем, мне пришлось перелезть через стоявшие на пути сундуки и корзины. Я уже не была страстно влюблена в него — этот период давно миновал, — но у меня все равно оставалось чувство привязанности к этому человеку. Ведь уже столько лет подряд мы любим друг друга и ссоримся, обманываем один другого и миримся. Я так привыкла к нашей жизни, что, наверное, буду теперь скучать без него.

— Давай перейдем в гостиную, — предложила я. — Там мы сможем спокойно поговорить. — Меня поразило то, что он ничего не сказал мне на это, ничего не спросил и молча последовал за мной. Он сел в одно из маленьких изящных кресел, словно не замечая собак, которые старались запрыгнуть ему на колени. Его глаза поблескивали за полуприкрытыми веками, а губы сложились в чуть ироническую улыбку. Я не могла понять, что это означает. Столь необычное для него спокойствие, похоже, предвещало бурю. Мне показалось, что будет лучше, если я сразу же, открыто, без всяких объяснений и оправданий объявлю ему о своих планах. Я устроилась в кресле напротив.

— Я уезжаю в Париж, — сказала я торопливо. — И не знаю, когда вернусь обратно. Мне не хотелось бы сейчас скандала со слезами и…

— Этого мне тоже не хотелось бы.

Его слова прозвучали так неожиданно, что я пришла в замешательство и замолчала. На лице князя Долгорукого появилась широкая улыбка.

— Неужели я сумел наконец по-настоящему удивить тебя? Подожди, сейчас ты удивишься еще сильнее. — Я уже давно не видела его таким довольным собой. — Если когда-то я привез тебя в Санкт-Петербург, то сейчас тебе предстоит взять меня с собой в Париж. Подожди, голубушка, дай мне договорить. Император сообщил мне о твоих планах совершить путешествие и великодушно предоставил отпуск, чтобы я мог сопровождать тебя. Ему известно, что я настроен против Бонапарта. Ты, конечно, знаешь императора Александра, но не так хорошо, как я. Он вовсе не так уж безмерно очарован своим новым другом, как это может показаться. Я еду в Париж в качестве частного лица, пока император не прислал туда посла и дипломатов. И, как независимое лицо, буду пересылать императору свои наблюдения и твои, душенька, тоже.

— Ты собираешься ехать в Париж?! — Я была озадачена услышанным. — Но ведь Бонапарт припомнит тебе ту встречу и разговор с ним незадолго до Аустерлица. Он не прощает подобных вещей и вряд ли позволит тебе надолго задержаться в Париже.

Однако князь Долгорукий не принял моих возражений всерьез.

— В настоящее время Бонапарт обожает всех русских, в том числе и меня. В Тильзите он меня узнал и вел себя чрезвычайно дружелюбно. Сейчас он из кожи вон лезет, чтобы сделать союз между Россией и Францией как можно более прочным. Даже если он испытывает лично ко мне неприязнь, то не захочет портить из-за этого отношения с Россией.

Я была очень рада, что князь Долгорукий едет со мной, хотя и не высказала этого вслух.

Глава десятая

«Париж — город, где даже не замечаешь погоды. Он всегда красив — и при солнце, и при дожде». Эти слова, произнесенные когда-то Наполеоном в Аяччо, пробудили мой интерес и страстное влечение к будущему императору Франции. С тех пор меня преследовали видения: мы ведем с ним шикарную жизнь, и я повсюду рядом с ним в изумительных бархатных и шелковых нарядах. И вот я наконец в Париже. Хотя с Наполеоном меня связывала теперь не любовь, а ненависть, Париж все равно оставался для меня великолепным, потрясающим городом, где даже воздух казался насыщенным каким-то особым ароматом роскошной жизни. Широкие бульвары, сверкающие лаком кареты, спешащие куда-то элегантно одетые прохожие, неповторимый шик выставленных в витринах дамских нарядов — все было именно таким, каким представлялось мне тогда, когда я не могла даже надеяться увидеть это собственными глазами. «Париж — город, принадлежащий женщинам и созданный исключительно для женщин», — еще одно давнее высказывание Наполеона. Поскольку я была женщиной, у меня были все основания считать, что Париж создан для меня.

Я приглядела подходящий для себя дом рядом с площадью Парк-Монсо. До революции это было местом амурных развлечений, а поскольку нынешние времена не особенно располагали к подобного рода занятиям, уютный особняк сдавался внаем, как обычное жилье. И меня оно идеально устраивало: три комнаты на первом этаже, две на втором и несколько маленьких комнаток для прислуги в мансарде. После того как я наняла горничную, дворецкого и повара, я могла считать себя порядком обосновавшейся в Париже. Поскольку я выступала в качестве незамужней Феличины Казанова и от меня требовалось соблюдение определенных условий, князь Долгорукий поселился в отеле на противоположной стороне улицы; таким образом, нисколько не пороча моей репутации, он был достаточно близко на тот случай, если в нем возникнет нужда.

Так или иначе, теперь я жила в одном городе с Наполеоном, дышала тем же воздухом, спала под тем же небом, но не знала, где мне найти его. Здесь в его распоряжении было множество дворцов, и никто не мог с уверенностью сказать, в каком из них он находится в данный момент. Я поехала к Тюильри, но перед этим громадным дворцом стояли гвардейцы, не пропускавшие посторонних. Тогда я отправилась в Фонтенбло и Сен-Клу, однако и там везде была охрана. Гвардейцев не было лишь возле небольшого дворца Мальмезон, где жила императрица Жозефина, однако высокая стена вокруг всей прилегающей территории и наглухо запертые ворота надежно охраняли от меня личную жизнь Наполеона.

Я стала наводить справки о своих родственниках Бонапартах — ныне императорской семье, рассчитывая на то, что кто-нибудь из них поможет мне связаться с Наполеоном. Но все они также были скрыты от простых смертных, а их роскошные дворцы надежно отгорожены от внешнего мира. Джозеф, всегда завидовавший своему младшему брату Наполеону и пытавшийся соревноваться с ним, находился сейчас в качестве послушной марионетки на троне королевства Неаполь, куда он был посажен собственным братом; в его дворце под Парижем, охранявшемся гвардейцами, никто не жил. Толстяк Луиджи, ныне король Луи, утолял свой непомерный аппетит в Голландии, а принадлежавший ему особняк в Париже стоял пустым и тоже находился под охраной гвардейцев. Тетя Летиция, которую звали теперь мадам Мере, жила в основном не в Париже, а в Риме, вместе с сосланным туда сыном Лучано — ныне Люсьеном. Большеносая, большеротая Марианна-Элиза, которая из страха опоздать с замужеством поторопилась выйти за какого-то малозначительного и неудачливого корсиканца, превратилась в принцессу княжества Лукка и Пьомбино, энергично правившую своим владением, естественно, по указке Наполеона. Вечно ругавшаяся со своим братом Мария-Антуанетта, называвшая себя сегодня французским именем Каролина, была замужем за Мюратом — старым другом и соратником Наполеона.

Таким образом, Наполеон оказался верен итальянским традициям, которые привила ему тетя Летиция: он обеспечил всех своих родственников деньгами, титулами, коронами и престолами. Своего зятя Мюрата сделал великим герцогом Клевесским и Бергским, его супруга Каролина могла теперь вволю предаваться своим великогерцогским развлечениям на берегах Рейна. Так любивший поковырять в носу Джироламо, переименованный на французский лад в Жерома, по высочайшему указанию брата-императора развелся со своей незнатного происхождения женой, а затем его благополучно женили на дочери короля Вюртемберга. Из семьи Бонапарт в Париже жила сейчас только Паолина — княгиня Полина Боргезе, которая предпочитала жить своей головой и ради собственного тела, а потому не слушалась никаких указаний Наполеона. Впрочем, ее роскошный особняк на улице Фобур Сент-Оноре также охраняли гвардейцы.

Поскольку добраться до кого-либо из Бонапартов не представлялось возможным, мне пришлось воспользоваться советом Карло. Мой кузен рекомендовал мне обратиться к Шарлю Морису де Талейрану — прежде министру иностранных дел, а ныне гофмейстеру, которого Наполеон наделил титулом князя Беневенто. Вот что рассказал мне об этом человеке Карло: «До французской революции Талейран-Перигор был архиепископом Отунским, а когда революция произошла, бежал сначала в Англию, затем — в Америку. После возвращения во Францию он занимал пост министра иностранных дел — сначала при Директории, а затем и при Бонапарте. Это один из крупнейших политиков и один из наиболее выдающихся людей нашего времени. Ему всегда удается находить друзей — среди революционеров, эмигрантов, политиков. Как политик, Талейран работает на Францию, а не на то правительство, которое в данный момент оказалось у власти. Он честно дал Бонапарту возможность проявить себя во имя Франции и вовремя понял, что именно ради Франции и всей Европы Бонапарт должен быть лишен власти. Как сообщил австрийский посол Меттерних, в последние два года Талейран старается использовать свое влияние таким образом, чтобы помешать осуществлению опасных замыслов Бонапарта, угрожающих Европе. Вместе с Бонапартом он был в Тильзите, и можно только поражаться тому, как быстро условия договора между российским императором и Бонапартом стали известны друзьям Талейрана в Англии. Сегодня он стоит перед мучительным выбором, не зная, что ему делать: ничего не предпринимая, наблюдать, как происходит разрушение его страны, или начать принимать такие меры, которые могут быть представлены его врагами как государственная измена? Несмотря на все политические трудности, Талейран настолько опытен и обладает таким исключительным умом, что наверняка сможет помочь тебе, и он это сделает. Обратись к нему. Скажи, что это я направил тебя».

Но и к Талейрану подступиться оказалось не просто. Двери его небольшого домика на рю д’Анжу, как и ворота перед его новым особняком на рю де Варенне, всегда были крепко заперты. В свое время Брюс Уилсон предупреждал меня: «Не оставляйте ни единой строчки на бумаге, если есть возможность передать это на словах. Написанное уже может послужить уликой, а сказанное еще предстоит доказать». Даже если предположить, что я обращусь к заведомому врагу Наполеона, все равно было бы неоправданно легкомысленно ссылаться в моем письме на рекомендацию Карло Поццо ди Борго. Вот почему мне не оставалось ничего другого, как попросить князя Долгорукого помочь мне связаться с Талейраном.

При этом я четко указала ему, что следует и чего не следует упоминать в разговоре с этим человеком. Князь Долгорукий исчез и появился лишь на третий день — судя по его утомленному виду, ему пришлось посетить множество различных официальных приемов. Однако он принес мне радостную новость: Талейран готов принять меня в своем маленьком доме в следующую пятницу в одиннадцать часов утра.

Первое, что я испытала, услышав об этом, была досада. Одиннадцать часов утра! Только мужчина способен предложить встретиться в такое неудобное для женщины время. Гораздо больше любой из дам подходят вечерние часы — голубоватые сумерки, свет свечей, при котором кожа кажется атласной и так красиво смотрятся декольте и бриллианты, так таинственно мерцают глаза и волосы. Но одиннадцать часов утра! Я не смогу произвести на него благоприятного впечатления в дневном закрытом платье, шляпке и с минимальным количеством косметики и украшений. Но мне ничего не оставалось делать.

Оставшееся время я посвятила магазинам и подготовке к визиту. Прежде всего я натерлась ароматическими маслами и приняла ванну, добавив в нее настои аниса и ромашки. Часами я сидела перед зеркалом с помадой и пудрой, с золотым порошком и серебряными тенями — я создавала свое лицо, как художник создает картину. Я сменила множество причесок: локоны закрывают лоб, локоны закреплены сверху заколками, локоны в сочетании со шляпкой. Наконец все было готово. Я надела светло-серый костюм с отделкой из меха белки и высокую прямую шляпу с пучком серых перьев, свисающих на одну сторону. И еще я решила обойтись без пышных кружевных оборок у линии выреза, поскольку они закрывали красивое жемчужное ожерелье — подарок Джеймса.

Я прибыла на рю д’Анжу минута в минуту. Там меня ожидал секретарь, который, то и дело почтительно кланяясь, провел меня в кабинет князя. Когда я вошла, Талейран сделал несколько шагов мне навстречу. Он шел, хромая и опираясь на трость, но эта раскачивающаяся походка была столь грациозна, что напоминала скорее движения в танце и заставляла забыть о тяжелом увечье. В его лице было какое-то неотразимое обаяние, которого не портили ни натянутая на скулах бледная кожа, напоминавшая своим видом пергамент, ни другие следы, оставленные временем.

Талейран был поистине значительной персоной — в каждом его движении чувствовались легкость и изящество, за его надменностью скрывалось рыцарское благородство, а его чувство собственного достоинства невольно вызывало уважение. Талейран остановился, его брови надменно поднялись, а бледные сапфировые глаза с насмешливой почтительностью взглянули на меня.

— Мадам, — произнес он, приветствуя меня, и слегка поклонился.

— Благодарю вас за то, что вы приняли меня, — ответила я, улыбаясь.

— В рекомендациях не было никакой необходимости, — заметил Талейран. — При вашей красоте все двери перед вами открыты.

— Это очень приятный комплимент, — парировала я, — но за ним мало что стоит. — Следуя его приглашающему жесту, я присела на зеленую бархатную софу. — Ведь без соответствующей рекомендации я бы не смогла оказаться здесь, несмотря на красоту.

Талейран сел за свой письменный стол. Через высокое окно за его спиной в комнату проникал яркий солнечный свет. Лицо Талейрана оказалось в тени, а мне приходилось щурить глаза. Стараясь преодолеть эту сплошную стену света, я начала разговор:

— Его Императорское Величество особо просил меня приветствовать вас. Встреча в Тильзите произвела на него… — Я постаралась подобрать нейтральное слово. — …сильное впечатление.

— Тильзит? Да-а! — Талейран мягко погладил свой подбородок. — Это была великолепная демонстрация франко-российского единства. Впечатляющее зрелище… — Он сделал небольшую паузу. — …которого ни одна из сторон не приняла всерьез.

— И все же оно знаменует победу Франции, — отметила я.

Талейран постучал тростью по своим туфлям с пряжками.

— Победу оружия, но не дипломатии. Как дипломат, я не сомневаюсь в том, что заключенный мир не будет долгим, поскольку ни император Франции, ни император России не могут в конечном итоге считать себя удовлетворенными подписанным договором.

— Мой кузен Карло Поццо ди Борго, который направил меня к вам, придерживается того же мнения, князь. Он знает Бонапарта с детских лет. — Чуть поколебавшись, я добавила: — Мне тоже кажется, что после встречи с императором России Наполеон стал без меры тщеславен.

Трость Талейрана опустилась на пол, а его светлые глаза слегка сощурились.

— Могу я спросить вас, мадам, откуда вы так хорошо знаете нашего императора? Как вам удается давать ему столь точную оценку?

— Я знаю его с самого детства — он тоже мой кузен, — ответила я, чувствуя, как спадает напряжение и наша беседа становится все более естественной. — Ведь я родом с Корсики и знакома с семьей Бонапарт с тех времен, когда они жили впроголодь из-за своей бедности. Уже тогда Наполеон думал в основном о командовании полками и армиями; уже тогда он хотел создать мощное, непобедимое государство. Он мечтал о власти, о политике и о своем особом предначертании, способном изменить судьбу.

На губах Талейрана появилась ироническая улыбка.

— Ну что ж, он уже давно сумел осуществить свою мечту, ваш кузен-император. Он не останавливается на достигнутом. Сегодня он уже считает своей собственностью всю Европу…

— Хотя он мой родственник, я не одобряю его действий, — перебила я Талейрана. — Как и наши друзья, мы с Поццо ди Борго с большим беспокойством наблюдаем за этой ненасытной жаждой власти. Кто готов разрушить всю Европу, чтобы потом править на ее руинах; кто перемещает по всему свету своих родственников, расставляя их, словно фигуры на шахматной доске, тот неизбежно столкнется когда-нибудь с объединенной оппозицией всех здравомыслящих людей.

Талейран молчал. Мое сердце беспокойно забилось. Неужели я была чересчур откровенной в своих высказываниях?

— Как удивительно и непривычно слышать отточенную речь дипломата из уст очаровательной дамы, — прервал он наконец свое молчание. — Я поздравляю вас, мадам. — Он задумчиво взглянул на меня из-под полуопущенных ресниц. — Боюсь только, что ваша дипломатическая философия не будет пользоваться сегодня большим спросом. — И он оживленно добавил: — Лично я разделяю ваши взгляды, но как раз из-за этого мне пришлось расстаться с постом министра иностранных дел.

Мне нравилась та непринужденность, с которой он говорил о серьезных вещах.

— Это время скоро наступит, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же естественно и раскованно. — И в будущем неплохо было бы знать, кого можно считать своими истинными друзьями. Поэтому мне хотелось бы вернуться к цели моего визита — личному приветствию императора Александра, которое он передает вам через меня.

Талейран слушал меня, задумчиво обводя тростью цветочные узоры на ковре.

— Сколько вы еще пробудете в Париже, мадам? — спросил он.

Вслед за ним я с готовностью сменила тему разговора:

— Это зависит от того, понравится ли мне в Париже и как долго я захочу здесь оставаться. Не знаю, смогу ли я найти здесь друзей…

Талейран взглянул на меня. В его светлых сапфировых глазах таилась улыбка.

— Мадам, я абсолютно уверен в том, что вы найдете друзей.

Я выдержала его пристальный взгляд.

— Искренне на это надеюсь, — сказала я, поднимаясь.

Талейран проводил меня к двери.

— Вы уже посетили кого-нибудь из членов императорской семьи? — спросил он неожиданно.

Я усмехнулась.

— Нет, сейчас мне приходится выступать в роли бедной родственницы, которой весьма непросто добраться до них.

Талейран учтиво склонил голову.

— Если вы пожелаете воспользоваться моим содействием в этом счастливом воссоединении с родственниками, непременно дайте мне знать.

— Вы очень любезны. — Я протянула ему руку. Пальцы Талейрана были холодны, но я отчетливо почувствовала своей кожей проскочившую между нами искру доброжелательства. — Приходите в ближайшее время навестить меня, — сказала я неожиданно для самой себя. — Я живу возле площади Парк-Монсо — в этом небольшом белом особняке с амурами над дверью.

По лицу Талейрана пробежала тень.

— Так вот, значит, где вы живете, мадам. Я знаю этот дом — здесь всегда обитали самые очаровательные женщины Парижа. — Он поцеловал мне руку. — Вы не могли бы найти более подходящего места. Я непременно воспользуюсь вашим приглашением, — пообещал он. — И очень скоро.

Спустя несколько дней посол России граф Петр Толстой со свитой дипломатов прибыл в Париж. Как сообщил мне князь Долгорукий, 6 ноября российский дипломатический корпус будет принят императором Наполеоном во дворце Фонтенбло.

— Это великолепная возможность, — сказал он. — Наш дипломатический корпус состоит из десяти или пятнадцати человек. Почему бы тебе не принять в этом участия? На церемонию приглашено большое число гостей. Таким образом, ты сможешь увидеть Бонапарта и остаться для него незамеченной.

Сейчас у меня на коленях сидела Красотка. Ее нос был сухим, а дышала она часто и прерывисто. У нее должны были скоро появиться щенки, и долгая дорога из Санкт-Петербурга в Париж явно не пошла ей на пользу. Пекинес, который, по всей видимости, не чувствовал за собой никакой моральной ответственности за нынешнее состояние своей подружки, безжалостно изводил ее своим отрывистым и пронзительным тявканьем. В конце концов я возмутилась и наградила его шлепком; с оскорбленным чувством собственного достоинства пекинес забился под комод. Красотка жалобно заскулила, и я стала гладить ее, утешая. Неужели я снова увижу Наполеона? От одной этой мысли кровь бросилась мне в лицо.

— Не надо так бояться этого, душенька. — Голос князя Долгорукого вывел меня из задумчивости. — Ведь ты приехала в Париж специально, чтобы увидеть его. Тогда что тебя смущает? Ведь все преимущества на твоей стороне. Ты сможешь наблюдать за ним, а он не будет даже знать, что ты где-то рядом. А если он увидит тебя во время этого приема, то удивляться придется ему, а не тебе.

— Да, это верно, — ответила я, подавляя в себе тревогу. — В таком случае, шестого ноября мы едем во дворец Фонтенбло.

— Но это лишь часть новостей, что я хотел сообщить тебе. — Князь Долгорукий взял у меня скулящую Красотку и посадил ее в корзину. — К сожалению, другая часть моих новостей весьма прискорбна. Дело в том, что наш император разорвал дипломатические отношения с Англией. Иными словами, он дошел до того, что превратился в одного из послушных союзников Бонапарта.

— Не могу понять императора Александра, — сказала я, содрогнувшись. — С одной стороны, он по-прежнему испытывает недоверие к Наполеону. Это, помимо всего прочего, подтверждается нашим с тобой присутствием в Париже. А с другой стороны, торопится выполнять желания Наполеона, не заботясь о том, что, таким образом, он теряет уважение союзников и лишается преданности своих подданных.

Князь Долгорукий пожал плечами.

— Сегодня императора Александра не понимает никто, — сказал он резко. — Недовольство им растет с каждым днем. А вообще, буду откровенен с тобой, наш император является сыном сумасшедшего и внуком нимфоманки. Подобная наследственность — тяжкое бремя, и не случайно его называют человеком, полным противоречий. По своим убеждениям он либеральный самодержец, слабый по характеру, но упрямый. Остается лишь молиться Богу, чтобы в будущем он не преминул использовать в борьбе с Бонапартом то упрямство, которое обращает сегодня на пользу этому тирану.

6 ноября я с самого утра испытывала беспокойство и нетерпение. В этот день после всех долгих лет мне предстоит снова увидеть Наполеона — и теперь уже в качестве императора Франции! Что, если он подойдет ко мне, несмотря на большое число присутствующих? А вдруг он решит заговорить со мной, начнет расспрашивать про мою жизнь? Мне надо заранее приготовить на этот случай какие-нибудь ответы. Они должны звучать правдоподобно и естественно. Нужно выглядеть очень уверенной, и ни в коем случае нельзя выдавать своего волнения. Но, чем отчетливее представляла я себе эту встречу с Наполеоном, тем неспокойнее становилось у меня на душе. Время тянулось еле-еле, стрелки часов казались приклеенными к циферблату. Задолго до положенного часа я начала готовиться к приему при императорском дворе. Платье для этого случая было сшито из лионского шелка бледно-голубого цвета и имело большой вырез. Весь низ и длинный шлейф платья украшали нашитые сверху кружевные веточки с листьями. Диадема на голове, бриллиантовое колье и длинные — до локтя — перчатки были непременной принадлежностью придворного туалета. Я не давала своей горничной ни минуты покоя, а парикмахер уже в который раз переделывал мою прическу. И вот наконец наступил момент, когда я больше ни к чему не могла придраться. Элегантная женщина, смотревшая на меня из зеркала, лишь очень отдаленно напоминала юную Феличину Казанова с Корсики. Даже если Наполеон посмотрит в мою сторону, сможет ли он узнать меня?

Пришел князь Долгорукий в парадном, украшенном золотыми позументами мундире своего полка. Пока он восхищался моим нарядом и украшениями, я натягивала на руки длинные перчатки. Мои пальцы были холодны как лед, а тело, наоборот, горело как в огне.

— Поехали, — сказала я сдавленным голосом. — Я ждала этого дня тринадцать лет, и сейчас я не в силах терять ни минуты. Я должна снова увидеть Наполеона.

В величественном зале приемов во дворце Фонтенбло все приглашенные нетерпеливо ожидали момента, когда высокие двустворчатые двери растворятся и послышатся звуки «Марсельезы». Всем хотелось занять место в первом ряду, где можно было все увидеть и быть замеченным, поэтому я охотно позволила отодвинуть себя во второй ряд. Теперь я стояла позади князя Долгорукого, наполовину укрытая за его широкими плечами. Мне уже не было ни жарко, ни холодно, и я уже не знала, существую ли я вообще или нет. Я смотрела, не отрываясь, на двери, из-за которых должен был появиться Наполеон.

И вот заиграла музыка, двери распахнулись, спины мужчин согнулись в почтительном поклоне, дамы присели в низком реверансе — в зал вступили император и императрица. Императорская чета медленно начала совершать обход собравшихся в зале.

Я приподнялась на цыпочки и из-за плеча князя Долгорукого увидела Наполеона. Он заметно пополнел, его волосы были коротко подстрижены, отчего выступающий подбородок стал еще более заметным. На неподвижном, как маска, лице застыла неестественная широкая улыбка. На нем был простой, довольно скромный мундир безо всяких медалей или украшений, если не считать узкой красной ленты — учрежденного им ордена Почетного легиона. Я подумала о том, что, таким образом, он лишь выставляет напоказ свою простоту — хочет доказать, что при своем величии не нуждается ни в каком внешнем блеске и украшательстве. Он показался мне незнакомцем. Ничто — ни его облик, ни движения — не будило во мне воспоминаний. Да, это был совершенно чужой для меня человек.

Сейчас я впервые увидела стоявшую рядом с ним супругу — императрицу. У нее была худощавая стройная фигура и традиционное белое платье. Ее лицо под толстым слоем пудры и излишне ярких румян выглядело слегка увядшим.

Императорская чета двигалась по залу, выполняя все требования придворного этикета. Некоторым Наполеон оказывал особую честь своим личным обращением, вернее, он попросту бросал им свои реплики и шел дальше, не дожидаясь ответа. Очаровательно улыбаясь, Жозефина столь же терпеливо и изящно задавала кое-кому вопросы, едва шевеля своими плотно сжатыми губами. Сейчас они подходили все ближе и ближе. Мне уже были видны тонкие трещинки на густо напудренных и напомаженных щеках Жозефины; я заметила, как нервно подрагивают мышцы на щеках Наполеона. И вот они стоят перед князем Долгоруким. Наполеон высказал какое-то замечание, князь Долгорукий поклонился и что-то ответил, Жозефина повернула голову и двинулась дальше. Безразличный взгляд Наполеона скользнул по моему лицу, чуть зацепившись, а затем устремился вперед, затем остановился и снова вернулся ко мне. Наши глаза встретились. Я не могла двигаться, не могла думать. Сейчас я видела только эти светлые глаза, которые пристально смотрели, словно не решаясь поверить, и потом сразу вдруг узнали меня.

Неожиданно Наполеон улыбнулся своей прежней нежной улыбкой. Мое сердце остановилось. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули. Мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. От этой улыбки, этого взгляда моя воля стала таять как воск. А затем он внезапно отвернулся — и отпустил меня.

Не помню уже, как я уехала из Фонтенбло, как добралась до своего дома и своей постели. Знаю только, что бежала из дворца — от него и от самой себя. Мне удалось избежать разговора с Наполеоном, но не было спасения от своих собственных мыслей и чувств. И вот я уже лежу в постели, ошеломленная нахлынувшими воспоминаниями, и дрожу от страха перед тем, что ожидает впереди.

Впервые за столько лет меня охватила паника — я боялась Наполеона, боялась себя. Если для того, чтобы довести меня до этого состояния, хватило одного лишь взгляда, одной лишь его улыбки, если все в нем напоминает мне о прошлой любви, как смогу я быть твердой в своей ненависти? Как мне бороться с этим самым могущественным в Европе человеком, если его власть надо мной так велика, что тотчас же парализует мою волю и заставляет желать того, чего я вовсе не хочу? Разве может мое сознание забыть обо всем, что было, если мое тело продолжает тосковать по нему? Когда же улетучились воспоминания о тех многочисленных мужчинах, которые нужны были мне лишь для того, чтобы заставить мое сердце и мое тело забыть его? Один только взгляд, одна улыбка — и все эти мужчины превратились в безликих, бестелесных призраков. Но мне нельзя, я не должна допускать этого. Почему я пытаюсь вспоминать сейчас только хорошие вещи, почему я забываю все остальное?

Непомерными усилиями я принялась возводить вокруг себя защитную стену из доводов против Наполеона. Мне приходилось бороться со своими чувствами — я действовала холодно и расчетливо. Через некоторое время встала и подошла к окну. Холодный ночной воздух приятно освежил лицо, успокоил и прогнал тревожные мысли. Я выглянула на улицу и увидела там мерцающие уличные фонари; на лицо упала капля дождя — мельчайшая водяная пыль остудила кожу. Внизу под порывами ветра шелестели сухие осенние листья. Я подумала о том, что Наполеон сумел мгновенно узнать меня. Да, он тотчас же узнал меня и наградил своей нежной улыбкой. Я решительно закрыла окно.

На следующее утро я написала короткое письмо Паолине Бонапарт, которую называли теперь княгиней Боргезе. В своем письме я сообщала ей о приезде в Париж и выражала надежду на то, что после всех этих лет нам удастся встретиться. Мне не пришлось долго дожидаться ее ответа — его доставил мне тот же слуга, что отнес мое письмо.

Ее письмо было написано на толстой пергаментной бумаге с выдавленным на ней рельефным изображением герба Боргезе в виде закрытой короны. Мне не сразу удалось прочитать кое-как нацарапанные строчки — хотя Паолина стала княгиней, она так и не научилась писать без ошибок. Как бы там ни было, я рассчитывала на ее любопытство и не ошиблась. Она приглашала меня с визитом уже на следующий день.

Особняк княгини Боргезе оказался до такой степени переполнен всевозможными сокровищами искусства — картинами, статуями, вазами, гобеленами, коврами, мебелью, — что собственно искусство отошло на задний план из-за этих сокровищ. Дворецкий провел меня через множество комнат и, шаркнув ногой в поклоне, объявил Ее Императорскому Высочеству о моем прибытии.

Паолина приняла меня в своем личном будуаре, полулежа на мягкой софе. Длинные светлые шторы были задернуты, и в комнате царил мягкий полумрак, однако и при таком свете я испытала настоящее потрясение, когда увидела Паолину. Она сильно похудела, сделалась чуть ли не прозрачной, под ее глазами виднелись голубоватые тени. Ни густо наложенный слой пудры и румян, ни сверкающие, переливающиеся бриллиантовые украшения не могли отвлечь внимания от ее откровенно нездорового вида. Я осталась стоять у двери.

— Ваше Императорское Высочество, — почтительно произнесла я в знак приветствия и сделала реверанс.

Паолина поднялась с софы и направилась ко мне.

— Ай, да брось ты эту чепуху, Феличина, — приветливо сказала она и обняла меня.

Целуя сухую, впалую щеку Паолины, я не могла не вспомнить ту цветущую, полную жизненных сил и здоровья девушку, которая запомнилась мне по Корсике и Марселю.

Затем она отстранилась и оценивающе оглядела меня.

— Да ведь ты, можно сказать, совсем не изменилась, — проговорила Паолина почти возмущенно. — Как тебе это удалось? Ты осталась такой же. А вот я… — Она уныло опустила плечи.

— А ты стала еще более привлекательной, — заметила я вполне искренне.

— Более привлекательной? — рассмеялась Паолина. — Да. Я знаю. Но при этом и более старой, и нездоровой в придачу. — Внезапно она громко хлопнула в ладоши, в комнату бесшумно вошел негр лакей. — Шампанского, — резким, отрывистым голосом приказала Паолина.

Шампанское преобразило ее. По мере того как Паолина торопливо, бокал за бокалом поглощала это искристое вино, она буквально на глазах молодела. В ее глазах появилось прежнее дерзкое, лукавое выражение, щеки покрыл румянец, и она принялась болтать на привычной для себя смеси итальянского и французского, причем так же сбивчиво и незатейливо, как в детстве. Она задавала мне целую массу вопросов, но, прежде чем я успевала ответить хотя бы на один, принималась рассказывать о себе, о своих замужествах, мужьях и любовниках, путешествиях, бриллиантах, одним словом, о несметном своем богатстве. Время от времени она останавливалась и даже пыталась слушать меня, но по-настоящему ее интересовала лишь собственная персона.

Черты прежней Паолины проступили в ней еще сильнее, когда она со злорадством начала рассказывать мне о своих родственниках.

— Ты бы видела Джозефа. — Она пьяно захихикала. — Король Неаполя расхаживает, ну, прямо как павлин. Хотя сейчас он так растолстел, что уж и не знает, как ему ходить или стоять. А Марианна-Элиза не многим лучше. Управляет так, что у подданных волосы встают дыбом. Держит своего мужа под каблуком, свое же маленькое княжество прямо-таки придавила своим скипетром.

— А как тетя Летиция? — спросила я.

Паолина надула губы.

— Мама больше времени проводит в Риме, чем здесь. Ей вообще не нравится, как мы все живем. — Она допила свой бокал и затараторила: — А вообще-то мы все живем очень хорошо. Вот, например, Луи. Как король Голландии, он может теперь есть сколько душе угодно, вернее, сколько в него влезет. Вот только жена у него сущая ведьма. — Паолина презрительно фыркнула. — Гортензия Богарне — дочка нашей благородной императрицы, моей невестки, этой отвратительной козлицы. Луи не выносит свою супругу. Ну он, конечно, время от времени делает ей детей, чтобы выполнить хотя бы одну свою королевскую обязанность, а вообще-то ему гораздо больше нравится, когда он с ней вообще не встречается.

Негр лакей принес еще одну бутылку шампанского. Паолина схватила налитый им бокал и выпила жадными глотками.

— А Каролину я могу выносить теперь еще меньше, чем раньше. Она думает, что умнее и красивее ее нет, а сама спит с любым мужчиной, который ей только подвернется. И притом осуждает меня за то же самое, что позволяет себе. А ведь мозги-то не имеют с любовью ничего общего. Для любви нужно лишь одно — красивое тело.

Паолина быстро вскочила на софу ногами и распахнула свой халат, под которым не было никакого нижнего белья.

— Ну, разве я не красива? — спросила она настойчиво.

Ее обнаженное тело действительно отличалось безупречными пропорциями, а грудь была все такая же высокая и упругая, как у юной девушки. На бедрах и талии невозможно было заметить ни одной лишней складки.

— Ты прекрасна, — спокойно ответила я. — Но сейчас тебе лучше одеться, иначе ты можешь простудиться.

Паолина расслабленно опустилась обратно на софу.

— Да, — прошептала она, — я самая красивая. Мое тело увековечено в образе богини Венеры великим итальянским скульптором Канова. Теперь моя красота стала бессмертной.

Затянувшийся монолог Паолины о ее красоте начал уже действовать мне на нервы.

— Ты еще ничего не сказала о Жероме, — попыталась я переключить ее внимание.

Паолина потянулась за бутылкой.

— А, да что о нем говорить? Жером такой же, как всегда. Грязный и крикливый. Скандальный и глупый. Теперь, когда он стал королем и ему больше не надо мыться, думаю, он вполне счастлив управлять своим государством.

Я молчала. Что же случилось с этой большой корсиканской семьей? Что произошло с их родственными чувствами друг к другу? Каждый из них завидует другому и всем остальным из-за мимолетного успеха, из-за приобретенной власти. У всех у них теперь такое огромное богатство, какое не приснилось бы и в самых фантастических снах. Но принесло ли оно счастье?

— Ты счастлива? — спросила я вдруг.

— Счастлива? — повторила за мной Паолина. Она задумчиво склонила голову набок, словно прислушиваясь к звучанию этого слова. — Ну, конечно же, я счастлива. — Она громко захохотала. — У меня есть все, чего только может пожелать женщина. Я великая княжна. И еще я итальянская дворянка — герцогиня Гуасталлская. У меня есть бриллианты и дворцы, красивые наряды и деньги. У меня есть мужчины, поклонники, любовники. У меня есть… — Паолина внезапно замолчала и взглянула на меня. Теперь она была уже по-настоящему пьяна. — Ах, Феличина. — Она вздохнула, по ее щекам покатились вдруг слезы. — Ты помнишь Фрерона? Вот с кем я была счастлива тогда, в Марселе. — Паолина всхлипнула. — Но ведь Наполеону наплевать, счастливы мы или нет. Он приказывает, а мы должны подчиняться ему.

Ну, наконец-то мы дошли до Наполеона. Все время, пока я находилась здесь, Паолина старательно избегала упоминания этого имени, теперь слова сами полились из нее неудержимым потоком. С пьяной настойчивостью она снова и снова повторяла мне:

— Они все несчастливы, все. Мы должны жить так, как хочет он. Он бесчувственный, у него нет сердца.

В этот момент мне вспомнился один вечер в Марселе, тот весенний вечер, когда Наполеон попросту вычеркнул меня из своей жизни — равнодушно и безжалостно. Тогда я подумала именно то, что сейчас Паолина сказала вслух, а сегодня…

— У Лучано, у него, по крайней мере, есть характер, — продолжала Паолина. — Лучано — единственный, кто решился возражать ему. Вот почему его отправили в ссылку. Выслать из Франции собственного брата…

Из глаз Паолины перестали катиться слезы, хотя она продолжала сотрясаться от рыданий. Сейчас, когда помада на ней размазалась, а пудра оказалась начисто смытой слезами, передо мной начало возникать лицо прежней юной Паолины из Аяччо.

— Да он никакой нам толком и не брат. Заставляет нас называть его «сир» или «Ваше Величество». Когда мне нужно с ним встретиться, я должна сначала попросить его об аудиенции. И еще он обращается ко мне «мадам», точно к совершенно незнакомому человеку. Между нами нет больше привязанности, нет родственных чувств… нет больше счастья. — Паолина стиснула мою руку. — Он говорит, что счастье — это обычный предрассудок, — прошептала она. — Что главное для нас — судьба, что все мы должны осуществить свое предназначение.

— Уж он-то свое, точно, осуществил, когда стал императором, — сказала я холодно.

Паолина вздрогнула, точно приходя в себя, и неуверенно посмотрела на меня. Она провела рукой по глазам, по волосам, стараясь, как видно, припомнить, что же успела тут наговорить мне. И вдруг она совершенно протрезвела.

— А император тебя уже видел? — спросила она.

«Да, видел», — подумала я и ответила:

— Нет.

Паолина злорадно хихикнула.

— Я возьму тебя с собой в Мальмезон. Пускай Наполеон увидит тебя рядом с этой проклятой Жозефиной. Ты, любовь его юности, предстанешь прямо перед его супругой. Пусть он снова влюбится в тебя. Поделом ей, этой высокомерной, высокородной сучке.

Что ж, все Бонапарты одинаковы. Для них имеют значение лишь их собственные эгоистические желания. Паолина даже не подумала обо мне; ей и в голову не пришло спросить меня, хочу ли я снова встретиться с Наполеоном, хочу ли я, чтобы он снова влюбился в меня и, наконец, хочется ли мне еще любить его, готова ли я полюбить этого человека заново. Она нисколько не задумывалась о том, что сделал со мной Наполеон. Ее беспокоило лишь, как она, новоиспеченная дворянка, сможет посильнее ужалить столь ненавистную ей урожденную аристократку. Я встала.

— Уже поздно. Я должна ехать, мой друг ждет меня.

Паолина тоже попыталась подняться, однако ноги отказывались держать ее. Нисколько не смутившись этим обстоятельством, она снова раскинулась на софе и спросила:

— Ты уже упоминала о нем. Это русский князь, не так ли? Я без ума от русских. Ну и какой же он? Высокий? Сильный? Красивый? Наверное, страстный и неистовый?

Я не могла не рассмеяться. Паолина нисколько не изменилась. Ее все так же по-настоящему интересовали в жизни исключительно мужчины — ее собственные, а также принадлежащие другим женщинам. Я подумала и решила, что, пожалуй, стоит представить ей князя Долгорукого. Она завладеет им, а ему будет казаться, что это он прибирает ее к рукам. Во всяком случае, они вполне сумеют найти общий язык, а я тем временем получу свободу и смогу воспользоваться ею по своему усмотрению.

— Мой князь — высокий, красивый, сильный и очень страстный, — сказала я с улыбкой. — Великолепный мужчина. Я покажу его тебе, чтобы ты смогла по достоинству оценить все его мужские качества.

Паолина настороженно отнеслась к тому, что я нисколько не ревную своего кавалера. Она недоверчиво посмотрела на меня своими холодными блестящими глазами.

— Когда? — спросила она с интересом. — Когда ты мне его покажешь?

Я подумала о том, что у нее глаза Наполеона, такие же бесчувственные и бессердечные. Недаром Карло предостерегал меня в отношении всех Бонапартов. Это действительно ужасное семейство.

— Скоро, — ответила я. — При нашей следующей встрече. Ты знаешь, где я живу. Постарайся связаться со мной.

Я была абсолютно уверена, что Паолина так и сделает. Ведь русский князь — это именно то, чего так не хватало в ее богатой коллекции.

Дома меня ждал князь Долгорукий. Рассказывая ему о своем визите, я с особым интересом, как будто впервые, рассматривала его. Я как бы старалась увидеть его глазами Паолины. Он все еще был неотразим. Несмотря на то, что лицо слегка опухло от чрезмерного употребления водки и шампанского, в его темных глазах под полуопущенными веками по-прежнему сохранялось то характерное сладострастное и томное выражение, которое так увлекает и обольщает женщин. В то же время его сильное тело не утратило своей мужской привлекательности. Паолине он непременно понравится, а она понравится ему. Ведь он ведет далеко не монашеский образ жизни. Он наверняка соблазнится этой болезненной, истеричной девочкой-женщиной с ее непредсказуемыми капризами и неудержимыми вспышками раздражения — соблазнится в надежде покорить и сделать послушной своей воле. Я не испытывала никаких колебаний по поводу моего сводничества и мысленно уже считала это свершившимся фактом. Князь Долгорукий был неверен мне, как и я ему. Однако я предпочитала знать тех женщин, которые на какое-то время завладевали его вниманием. Таким образом, я получала возможность направлять и контролировать его любовные приключения. Я держала его за тонкую ниточку наших общих интересов — ниточку, сотканную из взаимной выгоды и настоящей дружбы.

Ночь, которую я провела с князем Долгоруким, оказалась на редкость чувственной, со страстями и острым наслаждением, она еще раз убедила меня в том, что эта ниточка может быть такой же прочной, как железная цепь.

Когда на следующее утро я еще лежала в постели, ощущая приятную усталость во всем теле, до меня донеслось вдруг жалобное повизгивание. Накинув на плечи халат, я бросилась босиком в соседнюю комнату и увидела, что у Красотки уже начались родовые схватки. Она тяжело дышала и скулила. Глядя на меня своими преданными, страдающими глазами, она искала мою руку и тыкалась в нее своим горячим, сухим носом. Сейчас она испытывала ужасную боль, а я ничем не могла ей помочь. Я некоторое время гладила Красотку, а затем позвала слуг и попросила принести куски нагретой ткани, чтобы накрыть ее дрожащее, содрогающееся от сильных схваток тельце. Проходили часы. Я все так же сидела в своем халате рядом с Красоткой, стараясь ее утешить и приободрить, и чувствовала свою полную беспомощность. Что можно сделать, чтобы облегчить ее страдания? Я принялась осторожно массировать ее маленький живот, а когда удары ее сердца стали слабыми и беспорядочными, влила ей в горло несколько капель кофе. Серый день за окнами погрузился в сумерки. Капли дождя стали выбивать монотонную дробь на стеклах. За весь день я не съела ни крошки, не выпила ни глотка воды, продолжая сидеть на корточках возле Красотки и пытаясь помочь ей. Наконец, когда я уже почти потеряла надежду, Красотка напряглась из последних сил и произвела на свет первого щенка. Затем — второго, а еще немного погодя — третьего. Но она была слишком слаба, чтобы позаботиться о них, мне пришлось самой перерезать им пуповины и насухо обтереть их чистой тряпочкой. Это были два самца — один белый, другой рыжий — и белая самочка. Сквозь редкую шерстку у всех у них проглядывала розовая кожица. Я положила новорожденных щенят в корзину к Красотке и прикрыла ее сверху тканью. Сейчас все мышцы у меня болели, я была так измучена, словно это мне только что довелось испытать нестерпимую физическую боль. Я вытянулась на ковре рядом с собачьей корзиной и моментально заснула.

Проснулась посреди ночи и никак не могла сообразить, где я нахожусь и что со мной произошло. Тихие попискивания, доносившиеся из корзины, моментально вернули меня к реальности. К этому времени все свечи в комнате догорели и погасли — все, за исключением одной, этот огонек едва теплился. Я зажгла новые свечи и заглянула в корзину. Красотка была мертва. Ее тело еще хранило тепло, но застывшие, устремленные вверх глаза и начавшееся окоченение не оставляли никаких сомнений на этот счет. Щенки были живы. Отчаянно попискивая, они тыкались слепыми мордочками в пустые соски в поисках материнского молока. Я тотчас же разбудила звонком кучера и дворецкого, отправила их искать в предрассветных сумерках суку, которая могла бы стать кормилицей для осиротевших щенят. Я сидела возле мертвой Красотки, но в моих глазах не было слез. Я думала об Англии, о поместье Элмшурст, где когда-то появилась на свет Красотка. И еще я вспоминала леди Гвендолин и окрашенного в пастельные тона Уильяма, который становился в моей памяти все более и более бледным, расплывчатым пятном. Я думала о Джеймсе, о своей долгой дороге из Англии — через Вену и Санкт-Петербург — в Париж. Жизнь и смерть этой маленькой собаки заставили вдруг меня с особой отчетливостью почувствовать, как быстро проходит время. Неожиданно ко мне пришло ощущение возраста и накопившейся усталости. Никогда особо не задумываясь над этим, я научилась скрывать с помощью косметических средств несколько небольших морщинок на лице. А ведь это было первым, вполне отчетливым предупреждением — знаком того, что молодость понемногу начинает уходить от меня. Я стала думать о Наполеоне и своей растраченной юности, о так и не осуществившихся мечтах, о своей неустроенной жизни. А ведь во всем этом виноват он один. Я была для этой семьи чужой и такой же чужой останусь для них навсегда из-за того, что в его целеустремленной жизни для меня не нашлось места. А когда он недавно снова увидел меня, что смог он предложить мне на этот раз? Всего лишь свою нежную улыбку, все такую же самоуверенную, самодовольную и готовую заманить новую жертву. Он привык требовать, а другие должны были отдавать. И он ни от чего не отказывался, а когда уже нечего было больше брать, он попросту выбрасывал тебя. На несколько часов я поддалась искушению и оказалась готовой к тому, чтобы он снова околдовал меня. Я согласилась забыть то, что знала, и поверить в то, чего не было. Теперь я испытывала стыд за свою слабость, и этот стыд прибавил мне силы. Редкий человек способен изменить свою природу. Сейчас, когда у моих ног лежала мертвая Красотка — скромное и отрезвляющее напоминание о реальности в эти великие, дурманящие голову времена, — я ненавидела Наполеона еще сильнее, чем прежде. И я приехала в Париж вовсе не для того, чтобы позволить ему одержать над собой очередную славную победу. Я нахожусь в Париже с тем, чтобы иметь возможность наносить ему удары с близкого расстояния.

Собачка-кормилица, которую разыскал кучер, оказалась лохматой дворнягой, очень пугливой и в любой момент готовой укусить. Однако молока у нее было предостаточно, и щенята росли поэтому крепкими и необыкновенно подвижными. Белая самочка очень напоминала Малышку — такие же глаза, движения и такая же нежная привязанность ко мне. Я назвала ее Минуш и следила за каждым шагом. Всякий раз, когда я смотрела на ее белую шелковистую шерстку, мне невольно вспоминалась Малышка.

Мое увлечение четвероногими питомцами несколько отвлекло меня от моих прежних планов и проблем. Все это время я никому не наносила визитов и никого не принимала у себя, я словно отгородилась от окружающего мира стенами дома. Но теперь наступил наконец момент, когда я вновь должна была принять активное участие в разворачивающихся вокруг событиях.

Зима в Париже выдалась сырой, холодной и серой из-за отсутствия солнца. Мостовые города влажно поблескивали под ногами, с голых веток деревьев на головы прохожих падали холодные капли. Но в это безрадостное время благодаря присланному Талейраном букету цветов в моем доме словно пахнуло весной. Похожие на воск и лишенные всякого аромата желтые тепличные розы и такая же не имеющая запаха мимоза создавали на моем утреннем столике иллюзию золотистого солнечного света. Я написала Талейрану письмо с благодарностью за этот подарок и пригласила его посетить меня с визитом.

И в тот же вечер Талейран навестил меня. Быстрота, с которой он воспользовался этим приглашением, невольно польстила моему самолюбию. Чем это можно объяснить — его личным интересом ко мне как к женщине или подготовкой к очередной серии своих дипломатических пируэтов? Судя по выражению глаз Талейрана в тот момент, когда я приветствовала его, он намеревался объединить осуществление своих политических планов, если таковые имелись, с решением своих личных задач. Он стоял в элегантной, непринужденной позе, опираясь на трость.

— Я счастлив, что мне представилась возможность снова увидеть вас. Тем более что в действительности вы оказались еще очаровательнее, чем это запечатлелось в моей памяти.

Вслед за мной Талейран прошел в гостиную, которая — с ее светло-зелеными обоями и изящной бело-золотой мебелью — напоминала в этот промозглый зимний вечер маленький островок весны. Он сел лицом ко мне, с грациозностью танцора вытянув вперед свою больную ногу, и голосом, в котором безошибочно угадывалось притворное или искреннее волнение, сказал:

— Я много думал о вас и с нетерпением ожидал момента, когда мы снова сможем увидеться.

«Ну-ну, не так быстро», — подумала я. Мне хотелось в полной мере насладиться этой обнадеживающей прелюдией.

— Нет ли каких-нибудь новостей? — спросила я, старательно избегая его взгляда и делая вид, что не вполне понимаю смысл его фразы. — В последнее время я не выходила из дома и поэтому не знаю даже, что сейчас происходит в мире.

Талейран опустил свой сапфировый взгляд — он отлично понял мой уклончивый ответ, и на его лице появилась вежливая улыбка.

— В данный момент в Париже спокойно. Общественность пока не знает о секретном договоре между Францией и Испанией, цель которого заключается в разделе территории Португалии. Предлогом для заключения этого договора является отказ Португалии присоединиться к блокаде Англии. Истина, однако, состоит в том, что, таким образом, император собирается без боя ввести французские войска на Пиренейский полуостров, с тем чтобы в дальнейшем распространить господство Франции на всю его территорию…

— Наполеон хочет обмануть бдительность короля Испании, — не выдержала я. — Он прибегает к хитрости.

— Цель оправдывает средства. — Талейран улыбался, поглаживая подбородок. — Впрочем, это плохой план, и я уже решительно высказывался против него. Но мой метод, позволяющий задолго до свершившегося факта предвидеть дальнейшее развитие событий, не очень-то находит понимание. Император предпочитает с максимальной выгодой использовать любую складывающуюся сегодня ситуацию, а при осуществлении собственных честолюбивых замыслов он готов считаться лишь с волею судьбы.

— Все его тайные заговоры продолжают осуществляться по одной и той же схеме, — возмущенно заметила я. — Именно таким путем он сумел победить на выборах подполковника на Корсике. И точно так же он осуществил переворот восемнадцатого брюмера во Франции.

Талейран одобрительно посмотрел на меня.

— Совершенно верно подмечено. Но то, что какой-то прием успешно сработал в первый и даже во второй раз, вовсе не гарантирует успеха в третий раз. Испанцы — гордый, свободолюбивый народ, и они с отчаянным упорством будут сопротивляться любому иностранному правлению на своей земле. Сей испанский план является ошибкой, которая будет иметь непредсказуемые, катастрофические последствия.

Ошибка! Это слово отозвалось у меня в голове, как удар колокола. Наполеон готовится совершить вторую свою ошибку. Сколько еще ошибок предстоит ему допустить, прежде чем он сломает себе шею?

Я позвонила слуге. Он принес нам шампанского, маленькие бутерброды с паштетом из гусиной печени, засахаренные фрукты, сырные палочки и сладкие пироги.

— Кстати, об ошибках, — сказала я, ощущая во рту приятный вкус паштета. — Что слышно о моем друге и вашем покровителе Александре из Санкт-Петербурга?

Талейран отведал засахаренных фруктов.

— Французский посол Кулэнкур переживает сейчас нелегкие времена. Император потчует его сладостями и предлагает запивать их уксусом. Александр стал очень подозрительным. Уже столько разных людей говорили ему о том, как он был одурачен Бонапартом, что французскому послу каждый раз приходится заново завоевывать доверие императора. А уж Александр создает ему в этом немало трудностей. — Талейран с видимым удовольствием отпил из бокала шампанского. — Сейчас он внимателен, а в следующий момент уже раздражен. Дружески расположен сегодня — и резок завтра. У императора Александра было время для того, чтобы поразмыслить о тильзитском обольщении и в какой-то степени освободиться от действия этих чар. — Талейран усмехнулся. — Кулэнкур занят сейчас тем, что пытается носить воду в решете. Он рассчитывает на чистосердечие императора, тогда как на самом деле тот хитрит. Или ему кажется, что его обманывают, хотя на этот раз император вполне искренен. Душу русского человека трудно понять, а постичь ее до конца вообще невозможно.

— Император Александр непредсказуем, как капризная женщина, — заметила я. — Он переменчив и влюбчив. Вот почему мужчинам так трудно бывает иметь с ним дело, тогда как женщины находят весьма привлекательным сочетание в нем чисто женских качеств и несомненных мужских достоинств.

Талейран поудобнее расположил свою ногу. Наша беседа, похоже, доставляла ему удовольствие. Чуть откинув назад голову, он заметил:

— Если бы все женщины могли так же серьезно размышлять и так непринужденно разговаривать о политике, как вы, мадам, не говоря уже о вашей внешней привлекательности, у нас бы давно уже наступил новый Золотой век, не стало бы вражды, войн. Все мужчины сделались бы страстными любовниками, а самые важные победы одерживались бы в постели.

В упорном пристрастии Талейрана к этому предмету разговора было что-то обезоруживающее. Я мило улыбнулась ему и сменила тему разговора.

— Вы знаете этот дом? — спросила я.

Талейран кивнул.

— Когда-то здесь был великолепный дом свиданий. О нем сохранилось множество дивных воспоминаний, в том числе и у меня. — Он посмотрел вокруг. — Здесь, похоже, не так уж сильно все изменилось с тех пор.

— Не хотите ли освежить память и осмотреть весь дом? — шутливо предложила я.

— С удовольствием. — Талейран поднялся. — Позвольте, я пойду впереди и попытаюсь найти дорогу в прошлое, чтобы пережить его вновь.

Должно быть, Талейран неплохо знал этот дом и его милых хозяев при прежнем режиме. Он без труда ориентировался здесь, осмотрев сначала гостиную и столовую, затем поднялся по лестнице и остановился перед дверью в будуар. Закрыв глаза, глубоко вздохнул.

— До сих пор пахнет резедой и сандаловым деревом, — пробормотал он. — Аромат пережил всех обитателей этого волшебного дворца наслаждений.

Талейран вошел в комнату.

— Время тут словно замерло. Во-он те две севрские вазы, расписанные цветами, зеркало с позолоченными колоннами, белый фарфоровый камин с медными розетками… — Он прошел в спальню. — Кровать с балдахином, который держат амуры, резные стойки… Здесь все тоже почти на своих прежних местах, как было когда-то, но только почти. — Талейран указал на стенные панели из какого-то красновато-желтого дерева. — Вам известно, мадам, что находится за этим?

Я покачала головой.

На его лице появилось довольное и загадочное выражение.

— Позвольте мне открыть вам кое-какие нежные тайны этого алькова.

Талейран перегнулся через изголовье постели, протянул руку и нашарил что-то на стене. Послышался негромкий шорох, деревянные панели раздвинулись. На открывшихся за ними поверхностях были изображены сцены какой-то невероятной оргии. Обнаженные тела по двое и по трое сплетались в объятиях, совершая любовное действо в самых разнообразных и причудливых позах. Эта неистовая вакханалия цветов, людей, деталей, выполненная с большим художественным мастерством, оказывала на зрителя мощное естественное воздействие, создавала в комнате атмосферу чувственности и сладострастия. Как зачарованная, я смотрела на эти сцены буйства любви. Казалось, что все эти телесного цвета фигуры находятся в движении, постоянно переходя одна в другую, и согревают распространяющимся от них теплом всю комнату и меня.

— Вот она, любовь, — сказал стоявший рядом со мной Талейран, — исполненная активности и чувственной культуры. Изысканное наслаждение, неотразимое очарование, безудержный восторг, творческий процесс, творимый с легким сердцем и нежными руками, захватывающее воображение умение давать и получать, шутливая серьезность чувств и игра всерьез — разнообразию любви нет предела.

Я повернулась к нему. Его широко раскрытые сапфировые глаза, чуть потемневшие от глубины чувств, оказались совсем рядом. Я знала, что должно случиться, как знал это и он. И все же мы продолжали стоять, молча глядя друг на друга. Наши взгляды встретились. Мы уже физически ощущали друг друга, хотя наши тела еще не соприкоснулись. Сейчас нас обоих, словно в магическом круге, окутывало мощное поле любви и желания. Казалось, что расположившиеся по стенам фигуры с нетерпением ожидают момента нашего соединения. С какой-то покорностью Талейран склонил ко мне голову, а я обвила руками его шею и поцеловала в губы.

— Наконец-то, — чуть слышно прошептал он и стал снимать с меня платье.

При свете наступившего дня события прошедшей ночи казались нереальными, как сон. Я лежала в постели одна. Деревянные панели на стенах были целомудренно сдвинуты. Лишь сладостное ощущение удовлетворения во всем теле и некоторые смутные воспоминания говорили о том, что все это мне не приснилось, а произошло на самом деле. В моей душе царили мир и покой, когда на подносе с завтраком я обнаружила вдруг конверт с оттиснутым на нем гербом в виде короны — письмо от княгини Боргезе.

Паолина не теряла времени на всякие вступления и вопросы о здоровье. В первых же строчках своего по-детски корявого послания она извещала о том, что сегодня около полудня заедет за мной, чтобы отвезти на прием во дворце Мальмезон. И надо же было случиться этому именно сегодня, когда мне удалось наконец хотя бы ненадолго забыть о существовании Наполеона! А с другой стороны, почему бы и нет? Именно сегодня, утомленная и насытившаяся ночными удовольствиями, я буду в особенно хорошей форме. Прелесть новизны добавит мне очарования. Это как раз то, что так понадобится мне при встрече с Наполеоном.

Я была полностью готова задолго до того, как приехала Паолина — как всегда, небрежная и несобранная, она заставила меня прождать ее почти целый час. Хотя я и была самым строгим своим судьей, мне пришлось признать, что я прекрасна. Платье из атласа цвета перламутра со строгими длинными рукавами и довольно низким декольте великолепно гармонировало с накидкой из меха песца. В этот раз мне не потребовалось большого количества косметики. Моя кожа приобрела тот удивительный сочный оттенок, которого не достичь ни пудрой, ни румянами — женщине его может дать только мужчина. Мои глаза источали полученную дань восхищения и блестели от переполнявших меня радостных чувств и приятных ощущений.

Паолина приветствовала меня в своей вычурной, перегруженной украшениями карете, в которую была запряжена четверка гнедых лошадей. Она вела себя довольно нервно. Ее лицо побледнело, глаза окружали темные тени, а от носа к уголкам рта пролегли глубокие морщины. Вся увешанная драгоценными украшениями, усталая, истощенная, жалкая, больная, она, несмотря ни на что, была одержима здоровой, естественной жаждой жизни. В первых же словах, обращенных ко мне, отчетливо ощущалась зависть.

— Ты потрясающе выглядишь, — ядовито сказала она. — Подумать только, а ведь ты старше меня! Нет, это даже как-то ненормально.

Я невольно рассмеялась.

— Нормально это или нет, а я такая, какая я есть.

— А может, это все из-за князя? — похотливо спросила Паолина, проведя по губам кончиком языка.

Я с благодарностью подумала о Талейране и кивнула, признавая, что в этом есть доля истины. Сейчас, когда мы выехали за пределы Парижа, моросящий дождик перешел в снег, который мгновенно припорошил поля и луга. Облепленные белым снегом ветви деревьев красиво освещались светом, льющимся с сероватого зимнего неба. Карета въехала в широко раскрытые ворота парка и по аллее покатила к белому дворцу. Даже в это неблагоприятное время года в устройстве местного декоративного парка чувствовались женская изобретательность и изысканный вкус хозяйки. Группы мощных деревьев посреди широких открытых пространств живописно контрастировали с причудливо изгибающимися дорожками, живыми изгородями, клумбами, искусственными прудами и открытыми беседками на фоне поблескивающих ото льда веток.

Несмотря на голые ветви кустов и деревьев, на укрытые на зиму клумбы, на пустые сады и покрытые тонкой корочкой льда пруды, при желании нетрудно было представить себе все великолепие этого парка в ясный летний день. Меня вдруг заинтересовала личность Жозефины — той, которая задумала это великолепие и которую так ненавидело и высмеивало все семейство Бонапарт.

Карета остановилась перед портиком с колоннадой. Лакеи в зеленых ливреях бросились вперед, открыли дверцу кареты и откинули вниз ступеньки. Паолина спустилась первой. Она была в отвратительном настроении и не обращала ни малейшего внимания на окружающую ее красоту.

— Надеюсь, что благодаря тебе, — сказала она, — сегодня не будет обычной тоски. Представляю их изумление, когда они тебя увидят. Возможно даже, что эта моя чертова невестка лишится своего высокомерного спокойствия.

Внутри дворец Мальмезон выглядел не менее прекрасно, чем снаружи. Направо от вестибюля располагались бильярдная, выкрашенный в золотой цвет приемный зал и музыкальный салон. Расположенные слева столовую, кабинет и библиотеку я в тот раз не успела увидеть, поскольку распорядитель повел нас вверх по широкой лестнице, а затем — через другую приемную в фарфоровый зал. Когда я вошла туда вслед за Паолиной, то услышала голоса людей и лай множества собак.

Два мопса, а за ними пара пуделей и длинношерстный сеттер устремились ко мне, почуяв запах Минуш и других моих собак, и с энтузиазмом принялись приветствовать меня. Хотя я очень люблю собак, в данный момент питомцы Жозефины представляли для меня куда меньший интерес, чем она сама и ее гости. Зал был полон людей, но, как я ни старалась, разглядеть среди них Наполеона я не смогла. Впрочем, пока меня это устраивало, поскольку давало возможность спокойно и без спешки познакомиться с теми, кто принадлежал к наиболее узкому кругу приближенных императорской четы.

Мы приблизились к Жозефине, чья стройная фигура была облачена в обычное белое платье, а на плечи накинута того же цвета кашемировая шаль с серебряной вышивкой. Обменявшись с Паолиной обязательным, ничего не значащим поцелуем в щеку, она взглянула на меня. Паолина что-то прошептала ей, и Жозефина улыбнулась своей загадочной, сдержанной улыбкой. Я низко присела перед ней в реверансе.

— Как это замечательно, — сказала она приятным голосом. — Еще одна родственница и, как только что сказала Полетт, подруга юности императора на Корсике.

С этого близкого расстояния я отчетливо разглядела ее безупречно припудренное лицо, подкрашенные губы и глаза, приветливый взгляд. Мне она понравилась, хотя именно ей сейчас принадлежало то, чего когда-то лишилась я.

— Не только подруга — любовь его юности! — резко и мстительно воскликнула Паолина.

Хотя улыбка Жозефины стала чуть более напряженной, она оставила без внимания слова Паолины и взяла меня за руку.

— Дорогая, пойдемте. Я хочу познакомить вас с нашими гостями.

В этом зале со стенами, облицованными расписными фарфоровыми плитками, собралось сейчас множество разных подхалимов и прихлебателей. Я не запомнила их имен, а их лица забывались уже тогда, когда они склонялись, чтобы поцеловать мне руку. В моей памяти остались лишь несколько действительно важных людей, и среди них блондинка с квадратной фигурой, бесцветными глазами и недовольно поджатыми губами — королева Голландии Гортензия, непривлекательная дочь очаровательной Жозефины, супруга толстого Луиджи. Еще одним таким человеком был Жан Батист Бернадот, маршал Франции и князь Понте Корво, командующий французской армии в северной Германии, который по каким-то своим делам ненадолго приехал в Париж.

Бернадот запомнился мне как высокий худощавый мужчина с крупным орлиным носом и твердым взглядом, а его женой, княгиней, оказалась Эжени-Дезирей Клири из Марселя. Обмениваясь вежливыми приветствиями с дочерью торговца шелком, я поразилась этой встрече бывших соперниц. Она была невысокой и склонной к полноте, ее круглые, покрытые темной пудрой щеки, короткий курносый нос и широко посаженные глаза по-прежнему придавали ей вид обеспеченной дочери буржуа, не принадлежащей к высшему свету, но практичной, всему удивляющейся и при этом достаточно искушенной. Когда-то из-за нее я едва не впала в отчаяние, ведь это ради ее приданого Наполеон тогда в Марселе бросил меня. А позднее он бросил ее, поскольку политические связи Жозефины показались ему важнее столь выгодной партии. Как долго будет он терпеть рядом с собой Жозефину, которая так и не родила ему наследника престола? Ведь он уже давно не нуждается в ее политических связях, не случайно поэтому ходят слухи о приближающемся разводе императорской четы. Кто же будет следующей? Кого путем тщательных расчетов Наполеон выберет себе в супруги, кого использует, а затем безжалостно выбросит, когда она перестанет быть ему полезной?

Гости повсюду стояли и сидели; слуги разносили прохладительные напитки. Я принимала участие в какой-то малозначительной беседе, но мои мысли были далеко. Где же Наполеон? Паолина опять слишком много пила. Она расположилась в оконной нише, хихикая и болтая с какими-то двумя молодыми офицерами, и не обращала на меня никакого внимания. Недалеко от себя я увидела Бернадота, который с мрачным лицом стоял, опираясь на спинку стула своей супруги. На его лице было написано презрение, даже враждебность. Может быть, он ненавидит Жозефину? Или он с неприязнью относится ко всему, что связано с Наполеоном? Я решила при случае спросить об этом у Талейрана. Бернадот словно почувствовал мой взгляд, поскольку внезапно оглянулся и посмотрел на меня, посмотрел жестко и строго. Я подумала, это человек негибкий и весьма амбициозный. Тогда, возможно, он не ценит титулов и постов, которыми наградил его Наполеон? Есть ли у него какие-нибудь собственные планы на будущее? И если есть, то какие?

— Ты что, пытаешься флиртовать с Бернадотом? — шепнула мне на ухо Паолина, которая неожиданно оказалась рядом. — Все равно из этого ничего не получится. Ведь он бесчувственный сухарь, его интересуют лишь армия и управление государствами, которые ему доверены. Для него не существует ничего, кроме службы и военных баталий.

Что ж, значит, ему тоже не терпится управлять. Но Наполеон ни за что не позволит Бернадоту независимо править в какой-нибудь стране, для этого Наполеон слишком жаден, да к тому же и сам страдает от неутоленной жажды власти над всей Европой.

— Император вот-вот будет здесь, — продолжала Паолина; ее глаза блестели. — Ты волнуешься?

— Нет, — ответила я, и это было правдой. Я ощущала абсолютное спокойствие — во всяком случае, пока.

— Как меня раздражает, что здесь даже близкие люди непременно должны кланяться друг другу и делать реверансы, — негромко проворчала Паолина.

Внезапно двери распахнулись и в зал вошел Наполеон. Торопливыми шагами он направился к Жозефине.

Никто не произнес ни слова. Все ждали, когда Наполеон заговорит первым. Он занял место возле Жозефины и сказал что-то герцогине де Ларошфуко.

— Фу-у, ну вот теперь мы наконец снова можем говорить и двигаться по-человечески. Не надо больше шаркать ногой и кланяться, точно дрессированные обезьяны. — Паолина подтолкнула меня. — Пошли, давай-ка присоединимся к кругу приближенных императора. — Она громко усмехнулась. — Представляю его лицо, когда он вдруг увидит, что перед ним стоишь ты!

Наполеон не видел, как мы приближаемся. Он был увлечен беседой с Бернадотом, который на все реплики своего верховного главнокомандующего отвечал одной-единственной бесстрастной фразой:

— Да, Ваше Величество.

Во время образовавшейся в этом разговоре паузы Паолина неожиданно выпалила:

— Сир, посмотрите, кого я привела — свою старую подругу с Корсики.

Сейчас я впервые увидела Наполеона вплотную. Разглядела с невероятной отчетливостью. Мое сердце билось ровно, и колени не дрожали. Это нездорового вида лицо с желтоватой кожей, обвисшими щеками и тусклыми серыми глазами не имело практически ничего общего с тонкими чертами, светившимися от какой-то внутренней энергии, моего бывшего возлюбленного. Его тело стало округлым, а выступающий живот туго обтягивал простой генеральский мундир, сидевший на Наполеоне так, словно он в нем родился. Со стороны Наполеона не последовало никакой особенной реакции. На его губах появилась чуть заметная улыбка, однако глаза остались все такими же строгими.

— Я счастлив снова видеть вас, мадам, — проговорил он, и я отметила про себя, что он до сих пор окончательно не избавился от корсиканского акцента. — Да, Корсика… Много времени прошло с тех пор.

— И Марсель… Много времени прошло с тех пор, — поправила я.

Жозефина внимательно наблюдала за нами. Она почувствовала, что за этими словами скрывается гораздо больше, чем лежит на поверхности. Глаза Наполеона чуть-чуть сузились, улыбка исчезла. Паолина была разочарована — зрелище, на которое она так рассчитывала, не состоялось. Пытаясь каким-то образом исправить положение, она прощебетала:

— Феличина в Париже совсем недавно. Она приехала из России.

Бернадот склонил голову и бросил на меня пронзительный взгляд. Наполеон подался вперед.

— Россия, — повторил он с явным интересом и заговорил, растягивая слова: — Мой добрый брат Александр правит огромной, но нецивилизованной страной. Он правильно сделал, что присоединился ко мне. Если мы будем вместе, то сможем стать властителями мира. — Он взглянул на меня, ожидая услышать одобрение.

— Ваше Величество, я совершенно не разбираюсь в политике, — произнесла я извиняющимся тоном. — Во всяком случае, не лучше, чем раньше. Я была в России по личным делам и также исключительно по личным делам приехала в Париж.

Наполеон посмотрел на меня с определенной долей недоверия. И тут вмешалась Жозефина:

— Давайте перейдем к столу. Потом у вас будет еще предостаточно времени для воспоминаний.

За столом я оказалась между каким-то адъютантом и туговатым на ухо придворным. Напротив сидел Бонапарт, то и дело бросавший в мою сторону задумчивые взгляды. Стоило мне немного наклониться вперед, и в конце длинного стола я могла видеть Наполеона. Тетя Летиция никогда не позволила бы ему есть подобным образом. Беседуя с набитым ртом, он с лихорадочной поспешностью поглощал еду и выпивал один бокал вина за другим. На его восковом лбу выступили капли пота, и он время от времени смахивал их нетерпеливыми движениями руки. Казалось, он вообще не замечает, что он ест и что пьет. Всем гостям волей-неволей приходилось поспевать за ним. Вкусные, изысканные блюда подавались к столу и уносились обратно чуть ли не одновременно. Это был обед галопом, проходивший в той же неприятной и болезненно возбужденной атмосфере, которая вообще царила в этом доме. Теперь я поняла, почему кожа у Наполеона такого бледного оттенка — он вел нездоровый образ жизни, и это не могло не сказаться на его желудке и пищеварении. Я невольно позавидовала выдержке и спокойствию Жозефины. Она ела с изящной утонченностью, успевала давать распоряжения слугам жестами и легким наклоном головы.

— Кофе будет подан в Золотом зале, — объявила она своим приятным, мелодичным голосом.

Я встала из-за стола голодной, чувствуя, что мне придется переваривать, главным образом, впечатления от увиденного за столом. В этот момент ко мне пристроилась Паолина.

— Он не посмел в ее присутствии. Ведь он все еще у нее под каблуком, — назойливо зашептала она. — Я устрою так, что он предложит тебе осмотреть оранжерею. Я уверена, что там, когда за ним не будет такого наблюдения, он непременно даст волю чувствам.

Я же не была уверена в том, что мне очень хочется видеть проявление чувств Наполеона, но пытаться отговорить Паолину от ее замысла оказалось еще более сложным делом. Когда все гости пили кофе и слуги разносили коньяк и ликеры, она принялась настойчиво нашептывать что-то на ухо Наполеону.

Мне не понравилось самодовольное и похотливое выражение его лица, которое становилось все более заметным по мере того, как он слушал Паолину. А речь, несомненно, велась сейчас обо мне. Что же такое она может ему говорить? Но, что бы это ни было, желаемый результат был достигнут. Наполеон вскочил на ноги.

— Княгиня Боргезе хотела бы увидеть туберозы и азалии. Не беспокойтесь, мадам, — сказал он, обращаясь к Жозефине, — я возьму на себя функции сопровождающего. — С этими словами Наполеон предложил Паолине руку. Уже возле двери он обернулся и сделал мне приглашающий жест следовать за ним. — Мадам, не желаете ли вы к нам присоединиться? — спросил он, мгновенно сделав меня центром внимания.

До чего же мне ненавистны эти риторические вопросы августейших особ! Мне хотелось закричать, что я не желаю никаких прогулок, но вместо этого я спокойно ответила:

— С величайшим удовольствием. — Я посмотрела на Жозефину. Уголки ее рта чуть заметно дрогнули, но она заставила себя сохранить на лице улыбку. В наступившей затем тишине я вышла из зала следом за Наполеоном.

Воздух в оранжерее был теплым и влажным. Сквозь густой полог зелени над головой с трудом пробивался дневной свет. Туберозы источали густой аромат. Сомкнувшиеся кусты азалии образовали сплошную ярко-красную стену цветов. Мимозы, словно виноград, свешивали сверху свои пушистые желтые гроздья. Вдоль стеклянной стены в изобилии росли мальвы, камелии, мирты.

— Божественная красота, — сказала я, пораженная этим зрелищем.

— Разве? — Наполеон расстегнул тугой воротник мундира. — А по-моему, цветы и ароматы Корсики моей юности куда прекраснее.

Словно это был условный знак, Паолина тотчас же скрылась за кустами рододендрона, и ее изумрудного цвета платье бесследно растворилось в сумраке окружающей зелени. Много лет назад она точно так же исчезла из загородного дома Бонапартов на Корсике, когда я пыталась соблазнить там Карло. А теперь кто пытается соблазнить кого? Наполеон меня? Или я Наполеона? Вероятно, они считают меня совсем уж глупой и слабой, если рассчитывают достичь чего-то таким примитивным способом.

Наполеон крутил в руке сорванный цветок туберозы.

— Ты еще вспоминаешь иногда о Корсике? — мягко спросил он, улыбаясь своей нежной улыбкой и глядя на меня своими светлыми глазами. Неужели он полагает, что все так просто? Ласковый голос, неотразимо обворожительная, требовательная улыбка — неужели этого достаточно, чтобы стереть из памяти все, что когда-то произошло?

— Я ничего не забыла, Ваше Величество, — ответила я, выдержав его взгляд.

— Ведь ты была первой, кто поверил в меня, — сказал Наполеон с чувством. — В мою судьбу. В мое предназначение. В мою звезду. — Он вздохнул. — И ты была первой, кто не устоял перед величием моей судьбы.

Мне хотелось рассмеяться. Неужели он и в самом деле поверил в свою напыщенную ложь? Ведь это он не смог устоять перед приданым дочери торговца шелком. И он называет это своей судьбой? А может, он просто забыл про такой пустяк? Или он действительно верит, что во всех его поступках присутствует нечто такое, именуемое знаком судьбы?

— Величие требует жертв. От всех — и особенно от меня, — объявил Наполеон и вручил мне свой, уже довольно помятый цветок туберозы. — Величие, — повторил он как одержимый, словно упиваясь самим этим словом.

Неистощимая тема его собственного величия моментально захватила его. Казалось, он почти забыл о моем присутствии. Сцепив руки за спиной, принялся расхаживать взад-вперед среди азалий и рододендронов.

— Франция — это я, — сказал он. — История не позволяет мне думать о разных там маленьких желаниях.

Я молча опустилась на поросшую мхом скамейку. Я уже знала, что представляют собой монологи Наполеона. Пока он говорит, лучше сидеть, поскольку эти его выступления могут тянуться бесконечно долго.

— Я уже завоевал всю Европу, — торжественно заявил Наполеон. — Весь мир ожидает того, что я укреплю, продолжу свое правление и передам его своему наследнику во имя человечества, во имя благополучия будущих поколений. У меня все еще есть враги. Это мои соперники. Но моя непобедимая мощь поставит их всех, одного за другим, на колени. Англия, мой старый враг, уже находится на грани краха. Благодаря континентальной блокаде она погибнет от голода. Ее торговля и промышленность уже не могут развиваться, а эта беспощадная блокада окончательно их доконает. Английский король объявил недавно в парламенте, что будет продолжать войну против Франции до конца. Но это будет конец Англии.

В уголках рта Наполеона показалась слюна. Его остекленевший взгляд был устремлен куда-то вдаль — мимо цветов, мимо меня.

— Я оккупирую Испанию, завоюю Португалию и тем самым перережу главную артерию Англии. Я обеспечил надежность своих позиций на востоке. Российского императора отличает не острый ум, а доверчивое сердце. Мне это на руку. Я сыграл на воображении Александра, изложил ему свой план нападения на Индию, увлек идеей раздела Оттоманской империи. Я готов отдать ему Финляндию, если это поможет снять настороженность России в отношении моих планов. Пока Александр удовлетворен той ролью, которую я предоставил ему играть, до тех пор я буду ему верным другом.

Внезапно Наполеон вспомнил о моем присутствии. Он резко остановился перед моей скамейкой.

— Ради интересов Европы я должен буду еще сильнее укрепить союз Франции и России. Я сделаю это через узы брака. — Тяжело дыша, он вытер пот со лба.

Мне тоже было жарко, но после этих слов Наполеона я забыла о душном и влажном воздухе оранжереи. Он спросил:

— Ведь ты была в России, ты видела императора?

Я кивнула.

— Ты его только видела, а я его знаю. Он по-женски кокетлив и обаятелен, но он все равно мужчина. И это естественным образом ограничивает степень моего влияния на него. Но у него есть сестры. — Наполеон снова замер передо мной и уперся взглядом в цветок в моей руке. — Мои чувства должны отступить перед долгом. — Его голос ласкал и обволакивал меня, совсем как когда-то. — Я всегда был искренен с тобой, рассказывал тебе все, что думал, ничего не утаивая. Когда я увидел тебя сегодня, все мои лучшие качества снова взяли верх. Я хорошо себя чувствую, потому что снова могу поговорить с тобой и рассказать о том, что сейчас у меня на душе. Мне нужен наследник, Феличина. А императрица… — Он пожал плечами. — Императрица не может подарить мне сына и наследника, которого так ждет Франция и ждет весь мир, которого жду я сам для того, чтобы обеспечить преемственность в веках…

Таким образом, мы вернулись к началу его монолога. Но теперь Наполеон пришел в такое возбужденное состояние, что совершенно забыл о своем лукавстве и своих тщательно взвешенных фразах.

— Развод? — прошептал он с вопросительной интонацией. — Развод, — ответил он на заданный самому себе вопрос. — Династия свяжет Францию и Россию, станет гарантией мирового господства.

С меня было довольно. Я встала со скамейки и бросила утративший свежесть цветок туберозы в кусты.

— Позвольте напомнить Вашему Величеству, — осторожно сказала я, — что гости ждут. Императрица…

Наполеон вздрогнул.

— Да, конечно, — сказал он, выходя из задумчивости, — императрица.

Он прошествовал мимо меня к выходу. Взявшись за ручку двери, Наполеон остановился.

— Мне было очень приятно поговорить с тобой так же свободно, как в старые добрые времена, — сказал он просто.

Через открытую им дверь в нагретую душную атмосферу оранжереи ворвался холодный вечерний воздух.

— Надеюсь часто видеть вас при дворе, мадам, — бросил Наполеон через плечо, и эта фраза прозвучала для меня как приказ.

Это так похоже на Наполеона с его навязчивой любовью к самому себе, что он даже не спросил меня о моей жизни, не посчитал нужным произнести какие-то слова извинения за мои оскорбленные чувства, за то, что он погубил мою юность. Его нисколько не интересовало, каким образом мне удалось преодолеть постигшее меня разочарование. Наша встреча лишь напомнила ему о том времени, когда я восхищалась им и верила в него, и сегодня эти приятные воспоминания заставили его распустить передо мной свой павлиний хвост. У этого человека была какая-то болезненная потребность постоянно самоутверждаться в собственных глазах и глазах своих слушателей. Это, а еще убеждение, что любившая его однажды женщина должна продолжать любить его и восхищаться его гением, придавало ему невероятную самоуверенность. Когда-то он не захотел жениться на мне, поскольку я была для него препятствием на пути наверх. Наполеон совершенно не понимал женщин и женской психологии, иначе он никогда не рассказал бы мне — именно мне — о своих планах вступить в брак с сестрой императора Александра!

Теперь я собиралась сделать все возможное, чтобы это его намерение никогда не осуществилось. Я расскажу об этом князю Долгорукому, Талейрану; я свяжусь с Карло, который находится сейчас в Вене, и постараюсь сделать так, чтобы сообщение об этом дошло до Англии. Император Александр должен как можно скорее узнать, что на самом деле думает о нем его «любезный брат»; ведь Наполеон попросту собирается использовать его, как лесенку, чтобы забраться в новую брачную постель! Связь через династию! Наследник для продолжения мирового господства Наполеона Бонапарта! Нет, его семя не должно найти благодатной почвы в России, не должно произрасти!

Я развила бурную деятельность. Прежде всего поговорила с князем Долгоруким и отправила его к Паолине.

— Княгиня Боргезе ожидает твоего визита, — сказала я ему. — Когда я описала ей твою внешность, она была чрезвычайно заинтересована. Она очень любит поговорить, а когда выпьет, становится весьма невоздержанной на язык. Поэтому если ты поухаживаешь за ней, то сможешь многое узнать. Она добродушна, как куртизанка, и капризна, как ребенок. Ты легко совладаешь с ней.

Я не высказала вслух того, что произнесла про себя: «А она легко справится с тобой!» В конце концов, князь Долгорукий вполне взрослый мужчина. И если Паолина захочет «проглотить» его, то это уж его дело, позволит ли он ей сделать это или нет.

Затем я пригласила к себе Талейрана и слово в слово пересказала ему то, что услышала от Наполеона. Более того, я с важным видом даже разыграла перед ним всю эту сцену в оранжерее, вложив в нее как можно больше страсти и драматизма.

Но реакция Талейрана в какой-то мере разочаровала меня. Когда я закончила рассказ, его бледное лицо осталось все таким же спокойным и невозмутимым, хотя в глазах появились веселые искорки. Он крутил пальцами свою трость за набалдашник из слоновой кости.

— Мадам, вы вводите меня в соблазн… — Я удивленно посмотрела на него. — Хочу привести сейчас одну старую добрую поговорку. — Он сделал небольшую паузу. — Сказанное слово — серебро… не сказанное — золото.

Следуя своей императорской прихоти, Наполеон в тот раз произнес: «Надеюсь часто видеть вас при дворе…» Это давало основания Талейрану, как главному гофмейстеру, включить меня в список тех, кого следовало приглашать на все императорские балы и приемы. Я, таким образом, не только получала доступ ко двору, но и упрочивала свое положение в Париже. Теперь, когда я могла рассчитывать на милостивое расположение ко мне императора, а также на мудрые советы Талейрана, я чувствовала себя в полной безопасности.

Ощущение полной безопасности было у меня и в тот момент, когда дворецкий объявил мне о посетителе:

— Этот господин не пожелал назвать своего имени. Сообщил лишь, что пришел к вам по одному важному делу.

В тот раз я по своей наивности предположила, что это один из связников Карло. Время от времени эти люди появлялись, никогда не представляясь, доставляя сообщения, письма и деньги от Джеймса. Я открыла дверь в гостиную и остановилась в удивлении — человек, который ждал меня там, вовсе не походил на посланного Карло курьера. Он был одет с подчеркнутой элегантностью — фиолетовый камзол поверх ярко-зеленого жилета, бежевого цвета штаны, заправленные в гетры, искусно повязанный шелковый платок с воткнутой туда булавкой с аметистовой головкой. Фигура незнакомца отличалась почти омерзительной худобой — буквально кожа да кости, лицо с большим носом, узкими тусклыми глазами, бледными губами, а также длинные рыжие волосы производили весьма неприятное впечатление.

Весь вид этого человека заставил меня ощутить беспокойство. Я прикрыла за собой дверь и коротко сказала:

— Слушаю вас.

Незнакомец взглянул на меня с едва заметной и, как мне показалось, зловещей улыбкой.

— Миледи, — произнес он, склоняясь передо мной в поклоне.

Сначала я ничего не почувствовала, но уже в следующее мгновение от ужаса сдавило мне сердце, застучало в висках.

— Мне не понятна подобная форма обращения, — сказала я изменившимся голосом.

— Вы все поймете через минуту, миледи. — Он снова поклонился. — Прежде всего разрешите представиться: меня зовут Жозеф Фуше.

Фуше! Безжалостный и холодный как лед шеф полиции Наполеона! Мгновенно припомнилось все, что я когда-либо слышала об этой неприятной личности. Бывший депутат Национального Конвента, бывший президент Революционного клуба якобинцев, лионский палач. Республиканец до мозга костей. Верный страж, надежный защитник императорских порядков. Его руки испачканы кровью тысяч людей, которых он послал на смерть единым росчерком пера. Ему неважно, чем подписывать приказы — чернилами или кровью. Неужели Наполеон послал его за мной?

Я все еще продолжала стоять в дверях, сжимая ручку мокрыми от пота пальцами. Затем с отчаянной решимостью двинулась навстречу Фуше.

— Я счастлива, что удостоилась чести визита Вашего Превосходительства, — сказала я голосом, который мне самой показался незнакомым.

— Нет, это я безмерно счастлив, миледи. — Покрасневшие глаза Фуше равнодушно смотрели на меня.

— Могу только повторить, что вы присваиваете мне титул, не имеющий ко мне никакого отношения, — сказала я бесстрастно. — Мое имя мадам Казанова.

Фуше с усмешкой кивнул.

— Совершенно верно: в девичестве Феличина Казанова, а после замужества леди Сэйнт-Элм. — Он чуть выждал, а затем насмешливо сказал: — Может быть, нам лучше присесть, миледи?

Это было очень кстати, поскольку ноги едва держали меня. Неприятное, смутное опасение перешло в уверенность: надвигается нечто ужасное.

Фуше продолжал говорить своими короткими, лаконичными фразами:

— Не имеет никакого смысл отрицать давным-давно установленные факты, миледи. — Он стал перечислять: — С 1794 по 1799 годы вы жили в Англии, где вышли замуж за лорда Уильяма Сэйнт-Элма. С 1800 по 1801 годы находились в Вене вместе с месье Карло Поццо ди Борго, да и еще мистером Брюсом Уилсоном. С 1802 по 1807 годы — в России. А сейчас, с сентября месяца, проживаете здесь, в Париже, по фальшивым документам.

Это был конец. Моя погибель просто и буднично явилась ко мне в образе этого худого человека в фиолетовом камзоле и ярко-зеленом жилете, который всего лишь несколькими произнесенными словами разрушил все. Я вспомнила предупреждение Карло: «…любой британский подданный будет считаться военнопленным…» Значит, теперь я буду арестована и отправлена в тюрьму? Кто может помочь мне? Кто меня спасет? Каким образом Фуше удалось так много узнать обо мне? Интересно, он действует по приказу Наполеона? Неужели это сам император послал за мной своего шефа полиции? Я внимательно взглянула в лицо Фуше.

Он прочитал вопрос в моем взгляде и покачал головой.

— О вашей настоящей личности в Париже известно лишь одному человеку — шефу полиции.

Его лицо цвета серой глины оставалось непроницаемым, как маска. Неужели он один знает, кто я такая? Чего же он хочет от меня? Может, это шантаж? Нет! Всем известно, что Фуше обладает огромными богатствами, а если уж он так хорошо осведомлен обо мне, то для него не секрет, что в моем распоряжении нет таких больших средств, чтобы купить его молчание. А если он хочет просто переспать со мной? Нет, про этого человека нельзя сказать, что у него в жилах течет горячая кровь. В женщинах для него нет никакой притягательной силы. Сеять террор и получать от этого удовольствие, обладать необходимой для этого властью и укреплять эту власть — все это значит для него гораздо больше, чем любое чувственное или какое-либо другое удовольствие в жизни.

На губах Фуше проступила ироническая улыбка — он опять сумел разгадать мои мысли.

— Вы ошибаетесь, миледи, если полагаете, что можете оказать на меня какое-то воздействие с помощью вашего роскошного тела. Я не мистер Джеймс Уилберфорт, не император Александр и не князь Долгорукий.

Он знал решительно все, и это вывело меня из себя.

— Нет, это вы ошибаетесь, Ваше Превосходительство, если думаете, что у меня столь примитивные намерения. С первого же взгляда я поняла, что у вас нет ни нервов, ни чувств, ни страстей — вы можете наслаждаться жизнью исключительно с помощью вашего ума. — Я перевела дыхание. — У меня нет сомнений в том, что ваш визит означает гибель — мою или чью-либо еще.

Фуше ответил мне широкой улыбкой. Большинство людей становятся красивее, когда улыбаются, но Фуше стал от этого еще более отвратительным. Обнажившийся ряд мелких острых зубов сделал его похожим на оскалившуюся лисицу. Он сказал:

— У вас горячий рассудок и холодное сердце. Вы решительны и бесстрашны. И это несколько осложняет дело.

Я и в самом деле не чувствовала больше страха перед ним. Теперь я твердо была намерена не дать захватить себя врасплох. Маловероятно, чтобы всемогущий шеф полиции лично явился сюда для того, чтобы арестовать меня. Для его прихода ко мне должна существовать какая-то иная причина. Он выложил передо мной все сведения о моей персоне для того, чтобы запугать меня. Значит, это все-таки шантаж! Почему я решила, что выкупом могут быть только деньги? Существует сколько угодно грязных сделок, имеющих гораздо большую цену, чем деньги. Я посмотрела Фуше прямо в глаза.

— Могу я теперь узнать причину вашего визита ко мне? — спросила я напрямик.

— Браво, миледи. — Фуше смотрел куда-то чуть в сторону от моего левого плеча.

Я подумала, что он просто не может смотреть людям в глаза, и откинулась поудобнее на спинку кресла. Фуше ничего не говорил, я тоже молчала. Он делал эту паузу специально для того, чтобы вывести меня из равновесия. Я ждала. Молчание нарушалось лишь гудением первых весенних пчел, кружившихся вокруг гиацинтов и нарциссов на клумбе за открытыми настежь окнами. Наконец Фуше заговорил:

— Я так много знаю о вас, миледи, что могу позволить себе быть с вами абсолютно откровенным. Думаю, нет нужды лишний раз напоминать о бесполезности рассказывать потом кому бы то ни было об этом нашем разговоре — во Франции имеет вес лишь мое слово, а мои связи гораздо важнее ваших.

Фуше сидел, закинув ногу на ногу, а его взгляд переходил с моего правого плеча на левое. Его речь была монотонна и бесстрастна:

— Император, который привел нашу страну к подъему, готовится повергнуть нас обратно в хаос. Война принесла ему и нашему государству величие, но теперь Франция нуждается в мире. Нам не нужно еще больше солдат — стране нужны теперь рабочие и крестьяне. Нам нужна торговля, а не новые войны. Однако наш император как одержимый готовится к еще более крупным сражениям и собирается создавать все новые и новые армии. Он намерен завоевать Испанию и окончательно разгромить Австрию. После этого непокоренными останутся только две страны: Россия и Китай. Дальнейшее осуществление его планов неизбежно приведет нас к катастрофе. Французский народ выражает свое недовольство, он устал от постоянных сражений. Наши люди больше не хотят славы — они просто хотят жить. Тем не менее опять гремят барабаны и опять маршируют полки, а с таким трудом заработанные деньги превращаются в пыль на полях сражений. Император больше не слушает своих дипломатов и политиков. Его внимание целиком принадлежит генералам и фельдмаршалам. У этих бесконечных войн нет больше ни цели, ни смысла. Ради Франции и во имя Европы, пока еще не поздно, всему этому должен быть положен конец.

Я почувствовала облегчение, почти радость.

— Вы нарисовали весьма впечатляющую картину сложившейся ситуации, — сказала я сдержанно. — Но я не понимаю, почему вы все это излагаете мне. Неужели вы считаете, что я могу отвлечь императора от войн? Или вы полагаете, что в моих силах отговорить императора от его планов новых завоеваний?

У Фуше не было чувства юмора. Его серое лицо сохранило прежнее невозмутимое выражение.

— О вашей жизни, миледи, мне известно все, — сказал он спокойно. — А это означает, что я знаю о ваших связях и о том, кто ваши друзья. Я имею в виду английскую службу дипломатических курьеров, созданные вами в России группы по борьбе с Наполеоном… — Я отметила, что он не назвал титула. — Мне известны также ваши контакты в Париже — достаточно назвать хотя бы Талейрана, — он произнес это имя с пренебрежением, — а также Паолину Боргезе, императрицу, королеву Гортензию. — Его голос стал резким. — Я требую, миледи, чтобы вы информировали меня о каждом событии, каждом слове и каждой на первый взгляд незначительной детали — все это я хочу знать. Мне необходимо быть в курсе всех интимных деталей и любовных связей, азартных увлечений и денежных расчетов, любых человеческих проблем и финансовых трудностей. Я подскажу вам некоторые имена и помогу установить полезные контакты. Но отчеты я должен получать от вас регулярно. — В его голосе появились угрожающие интонации. — И хочу предупредить вас о том, чтобы вы не лгали мне, миледи.

Я не могла не рассмеяться. Ну разве в моих интересах лгать ему? Ведь мы работаем ради одной общей цели.

— Нет необходимости угрожать мне, Ваше Превосходительство, — сказала я. — Мне доставит удовольствие выполнять порученную вами миссию. Думаю, что теперь вы вполне могли бы называть меня «мадам». Я не терплю запугивания. Правила игры понятны — я буду стараться узнавать для вас то, чего вы еще не знаете. Взамен вы обещаете хранить обо мне молчание, и я хочу, чтобы вы дали мне возможность положиться на вас. При таких условиях наше, — я запнулась, — сотрудничество будет выгодным для обеих сторон.

В ответ Фуше едва заметно кивнул. Я встала с кресла.

— Вы вполне могли бы опустить наиболее драматическую часть нашей беседы, ведь вам хорошо известно, что в течение многих лет я действую ради той же самой цели, что стоит перед вами сегодня.

Фуше тоже поднялся.

— Я всегда оберегаю себя от всякого рода случайностей. Страх делает людей более сговорчивыми, а ужас способствует послушанию, мадам! — Он с особой подчеркнутостью произнес последнее слово и испытующе посмотрел на меня из-под бровей. — И вот что я еще хотел сказать. Во дворце Мальмезон вы видели маршала Бернадота. Вам надо будет встретиться с ним до его отъезда из Парижа. Высказывавшиеся сегодня идеи найдут понимание с его стороны. Я могу предположить, что вскоре он сам принялся бы искать связей и знакомств, которые уже имеются у вас.

Фуше предостерегающе погрозил мне своим костлявым пальцем.

— Вам нужно быть крайне осторожной, мадам. И не следует рассчитывать на помощь или какую-либо поддержку с моей стороны. — Его губы искривились в зловещей усмешке. — Я без малейших колебаний буду все отрицать.

Я отметила, что он все еще пытается запугать меня.

— А от меня вас никто не сможет защитить, — продолжал он, понизив голос. — Даже сам Талейран. — Фуше учтиво поклонился мне. — Вы, кстати, можете рассказать Талейрану о моем визите. И можете передать ему каждое мое слово, пусть он знает мое отношение ко всему этому. Все равно я все буду отрицать и, если сочту необходимым, могу обвинить вас в государственной измене, заговоре и покушении на императора. — Он сделал эффектную паузу и добавил: — Учтите, шпионов расстреливают одинаково, невзирая на пол. — Он снова склонил голову. — Я еще свяжусь с вами. А до тех пор всего хорошего, мадам.

После того как Фуше, словно злой дух, исчез, мое напряжение спало, однако тут же разболелась голова и появился неприятный вкус во рту. Я хотела все обдумать, но, как ни старалась, мысли разбегались в разные стороны. По правде говоря, мне следовало бы быть благодарной Фуше за его откровения — теперь я знала, что у Наполеона есть враги даже в его ближайшем окружении. Однако встреча с шефом полиции оставила у меня в душе неприятный осадок. В тот раз, впервые за многие годы, я почувствовала, что надо мной нависла опасность. Червь сомнения не давал мне покоя — как никогда, я нуждалась в совете, в утешении. Наконец, когда я уже была не в силах выносить возникавшие в моем воображении картины, я послала за Талейраном.

К счастью, он не заставил себя долго ждать. Как всегда элегантно одетый и бледный, он пришел во второй половине дня и нежно приветствовал меня. Я уже хотела было начать излагать мою историю, но он принялся целовать мои глаза, щеки, губы и не дал мне возможности говорить.

— Не нужно верить всему, что вам приходится слышать, мадам, — сказал он скороговоркой. — На свете не существует настолько важных вещей, чтобы они не могли подождать. Только любовь нельзя заставлять ждать, ведь она такая чувствительная, такая хрупкая.

В это время его губы уже пощипывали мое ухо, а руки ласкали мою грудь. Я также была чувствительной, а потому признала правоту его слов и с готовностью уступила ему.

— Удовольствия всегда на первом месте. Но теперь перейдем к делу. — Удобно откинувшись на подушки, Талейран наблюдал, как я одеваюсь.

Я натянула кружевные чулки и набросила свой белый утренний халат.

— Вы должны внимательно выслушать меня, мой друг, — сказала я, нажимая на кнопку за изголовьем кровати. Деревянные панели на стенах бесшумно сдвинулись, скрывая обнаженные, полные сладострастия фигуры. Теперь мы с Талейраном остались в комнате одни, без этих вольготно расположившихся по стенам и отвлекающих внимание свидетелей.

В сжатой и предельно понятной форме я пересказала то, что произошло, ничего не исказив и не опустив ни одной существенной детали. Я была с ним более откровенной, чем с другими мужчинами, которым мне когда-либо доводилось рассказывать свои истории. Весенний день подходил к концу; темно-синие сумерки размывали очертания мебели в комнате, черты лица. Я зажгла свечу — мне сейчас хотелось видеть, какой будет реакция Талейрана на мой рассказ. Хотелось лучше понять свою ситуацию.

Глаза Талейрана были блаженно полуприкрыты, а его пальцы спокойно перебирали кружевной край покрывала. Свою исповедь я закончила тем, что не знаю, как поступить. Как мне казалось, мое сообщение должно было вызвать у него тревогу, но я ошиблась. Талейран всего лишь разгладил смятые кружева.

— Фуше, — сказал он. — Фу! Он так презирает людей лишь потому, что хорошо знает себя. Это существо из мира призраков. Он всегда остается в тени и никогда не признает за собой никакой ответственности. — Талейран повернулся ко мне и улыбнулся. — Не нужно недооценивать Фуше, но и переоценивать его также не стоит. Он еще хорошенько подумает, прежде чем сделает вам какую-нибудь неприятность. Ведь это одна из тех крыс, которые покидают корабль задолго до того, как команда обнаруживает, что он тонет. Такой человек ни за что не отрежет себе путь к отступлению. — И Талейран пренебрежительно махнул рукой, словно отметая эту тему. — Чепуха, — пробормотал он, давая свое окончательное заключение.

Теперь я старалась тщательно планировать каждый свой день. Мне нужно было многое обдумать, многое сделать. Я не имела права что-нибудь забыть или пропустить. Мне следовало поддерживать старые контакты, заводить и укреплять новые знакомства. Князь Долгорукий между тем был принят у Паолины с распростертыми объятиями и мог бывать в ее особняке, когда ему заблагорассудится. На некоторое — но не очень долгое — время я предоставила ему эту возможность. Сейчас меня в равной степени интересовали секреты, которые раскрывались в спальне Паолины, и содержание бесед, проходивших в ее гостиной.

И князь Долгорукий рассказывал мне все, что я хотела знать, причем делал это с такой циничной откровенностью, что Паолина, будь она осведомлена о его отчетах, непременно пришла бы в ярость. Но на этом князь не остановился. Он представил Паолине своих посольских приятелей и вскоре уже делился милостями Ее Императорского Высочества с казачьим полковником Дмитрием Каблонсковым и секретарем посольства Николаем Ростовым. Таким образом, за короткое время Паолина намного больше своего брата-императора, несмотря на все его дипломатические ухищрения, продвинулась в установлении тесных отношений с русскими. Когда я попросила князя Долгорукого организовать мне встречу с маршалом Бернадотом, Паолина, благодарная за князя, попросту приказала маршалу явиться на один из ее званых вечеров — без супруги.

Установить контакт с Бернадотом оказалось проще, чем я ожидала. Не знаю, был ли он подготовлен к этому Фуше, но маршал с готовностью поддержал заданную мной направленность разговора. Как выяснилось, он также с осуждением относился к ненасытности Наполеона. Мы поговорили с ним о Вене, где он не раз бывал. При этом я упомянула Карло в качестве заклятого врага Наполеона и повторила его имя еще несколько раз, когда речь зашла о России.

Бернадот проявил огромный интерес ко всему, что касалось России. Он стал расспрашивать меня о повседневной жизни русских людей, об управлении страной и выказал поразительную осведомленность о соседних с ней государствах — Швеции, Дании и Финляндии. Со мной он беседовал так же сухо и сдержанно, как если бы общался с другим мужчиной. Бернадот не обратил внимания на мое красивое муслиновое платье, на цветы в моих коротко постриженных, завитых волосах; он не чувствовал аромата моих духов и оказался совершенно равнодушен к моим женским чарам.

Я позволила Бернадоту проводить себя домой, а затем, следуя внезапному побуждению завладеть мужем той самой дочери торговца шелком, что когда-то отобрала у меня Наполеона, увлекла его в постель. Это было своеобразной причудой с моей стороны, желанием удовлетворить любопытство. Мне хотелось выяснить, будет ли он в короткие мгновения любовного восторга так же суров и непреклонен, как в обычной жизни, или под слоем лавы все-таки скрывается вулканический огонь. Увы, я не обнаружила там ни огня, ни самой лавы. Безошибочно и по всем правилам, точно выполняющий команду солдат, Бернадот провел со мной четверть часа, а потом мы расстались, равнодушные к пережитой близости, словно люди, почти ничем не связанные — ни страстью, ни общими интересами. Ни один из нас и не думал упрекать другого за вторжение в столь интимную сферу, поскольку мы чувствовали себя просто как люди, которым пришлось вместе поесть или выпить. В дальнейшем мы с Бернадотом никогда больше не встречались, хотя много слышали друг о друге.

По требованию Фуше я постоянно предоставляла интересующие его сведения. Каждый раз, когда у нас находилось немного времени, мы с Талейраном встречались и занимались любовью, и я чувствовала себя в безопасности под его защитой. Кроме того, я посещала Паолину, развлекалась с князем Долгоруким, а также несколько раз получала приглашения в Тюильри. Мне, впрочем, ни разу не удалось поговорить там с Наполеоном или хотя бы приблизиться к нему — было известно, что император занят подготовкой к испанской кампании. В марте 1808 года он приказал своим войскам вторгнуться в Испанию, а вскоре и сам переехал поближе к границе, в город Байонна, откуда мог лично руководить осуществлением своего нового амбициозного замысла.

В Париже наступила весна! Повсюду в городе можно было видеть цветы, повсюду разносился их аромат. В Сене отражалось голубое небо, от сладкого, душистого воздуха кружилась голова, а ночи были слишком прекрасны, чтобы спать. Все это напоминало мне весеннюю Вену и нашу с Морисом романтическую любовь. Что, если навестить в Париже маркиза де Монкур? Это значит снова встречаться с ним? Нет, я тут же отвергла столь сентиментальное искушение. Романтический период моей жизни закончился раз и навсегда.

Для того чтобы поддерживать контакт с императорским двором даже в отсутствие Наполеона, я воспользовалась содействием Талейрана и обеспечила себе приглашение посетить с визитом Жозефину. И вот, посадив в корзину белого щенка Красотки, я отправилась в Мальмезон. Императрица приняла меня с чрезвычайной любезностью. Сделанный мной подарок — очаровательная белая собачка — очень ей понравился, но наше с ней общение свелось к обычной салонной беседе. Я приятно провела время, однако не узнала ничего, что представляло бы интерес для Фуше.

О настроениях в Париже в прошедшие несколько месяцев можно было сказать лишь одно — тишь да гладь да божья благодать. Все старались избегать упоминания о том обстоятельстве, что «испанское дело», как Наполеон называл свою последнюю кампанию, привело к мощному восстанию испанского народа против иностранных захватчиков. Я узнала, что Наполеон отказывается официально признать возникшие в связи с этим проблемы. В мае он предоставил корону Испании своему брату Джозефу, а корону Неаполя, которая, таким образом, освободилась, отдал своему зятю Мюрату. Благодаря этому Мария-Антуанетта также получила теперь возможность набросить на себя королевскую горностаевую мантию. На престолы европейских государств Наполеон сажал все новых недоумков!

Официальный Париж хранил молчание по поводу вопиющего нарушения международного права Наполеоном, который попросту отобрал корону у испанской династии Бурбонов и отправил старого короля и королеву в ссылку — сначала в город Компьень во Франции, а затем в Италию; молодого же испанского короля Фердинанда VII вместе с его братом и дядей Наполеон поместил в качестве своих «гостей» в замке Вальанке. Талейран, которому принадлежал этот замок, был единственным во французской столице, кто осмелился открыто высказаться по этому поводу.

— Испанские Бурбоны всегда были самыми надежными союзниками нашего императора; их подданные сражались за него. И вот теперь он отблагодарил их за это тем, что отправил всех в ссылку и взял под стражу, лишил этих людей свободы. После того как он подобным образом обошелся с испанской династией Бурбонов, ни один королевский дом в Европе не может чувствовать себя в безопасности. Я знаю, какое преступление общество может простить, а какое никогда не будет забыто.

— Мой друг, вы не могли бы несколько более подробно остановиться на этом?

— С удовольствием. — Талейран на мгновение задумался, покручивая пальцами в руке свою трость. — Если человек некоторым образом неразумно ведет себя — если он содержит любовниц, плохо обращается со своей женой, несправедлив по отношению к своим друзьям, — он, несомненно, будет подвергнут критике. Но если он богат, влиятелен и умен, общество все равно будет снисходительно к нему. Однако, стоит этому самому человеку попасться на нечестной игре в карты, и он тут же будет исключен из числа порядочных людей и уже никогда не получит прощения. — Талейран с отвращением покачал головой. — Из-за своей политики в Испании Наполеон потерял все то, что когда-либо приобрел. Сейчас он уже не в состоянии понять разницу между переворотом восемнадцатого брюмера и переворотом, осуществленным им из Байонны. И это можно считать началом его конца, поскольку сейчас он совершил непростительный поступок — смошенничал в карточной игре.

Именно тогда я со всей отчетливостью поняла, что Наполеон сумеет погубить себя и без помощи своих врагов.

В августе он вернулся из Испании и немедленно возобновил контакт со своим «дорогим братом» Александром. Князь Долгорукий узнал в своем посольстве все последние новости на этот счет.

— Император отказался от предложенной ему Бонапартом взятки в виде возможности завоевать Финляндию, — сообщил он, спасая свои ботинки от Минуш, которая затеяла игру и теперь яростно наскакивала на них.

Я вспомнила. Я готов отдать Александру Финляндию, сказал мне тогда в оранжерее Мальмезона Наполеон, открывая раньше времени свое намерение. Выходит, он отдает страны, которые ему вовсе не принадлежат, раздает титулы, не имея на это законного права. Это уже самая настоящая мания величия, о подлинном величии нет и речи — осталась одна лишь навязчивая идея.

— На основании подписанных им договоров императора Александра втягивают во враждебную для Англии деятельность, — продолжал князь Долгорукий. — Ему пришлось поэтому направить в Лондон своего тайного курьера, который должен разъяснить британскому правительству его подлинное отношение к всему этому.

Какая все-таки грязь — эта политика, подумала я. Подозрительность, обман, двуличие, предательство. Все против всех, и каждый за себя. А внешне все политики такие благородные, богобоязненные, такие безупречно честные. От простых людей не ждут ничего, кроме веры, они не должны ни слышать, ни видеть, ни задавать вопросы, ни думать!

— Бонапарт сообщил императору Александру, что собирается вывести свои войска из Пруссии и не требует одновременного вывода войск России из Молдавии и Валахии. Наш император, разумеется, понимает, что Бонапарт перебрасывает все имеющиеся у него резервы в Испанию. Но это также поняли и австрийцы, которые проводят у себя мобилизацию. Они уже создали народное ополчение на тот случай, если французы нападут на Австрию, как они напали на Испанию. — Князь Долгорукий рассмеялся. — Бонапарт по этому поводу в бешенстве. Он целый час распекал австрийского посла Меттерниха и угрожал Австрии войной, если та не проведет полной демобилизации. Сегодня Бонапарт кидается на всех, как бешеный пес, душенька, а завтра начнет кусаться. Скоро что-то произойдет.

— Да, скоро что-то произойдет, — согласилась я. — Скоро мы уедем из Парижа, потому что нам здесь просто уже нечего будет делать.

Князем Долгоруким овладело вдруг меланхолическое настроение.

— Эх, Россия-матушка! — вздохнул он. — Я так соскучился по ней — по ее просторам, по ее музыке. По звенящим морозам зимой и по жаркой летней степи. По водке и борщу, по нашим друзьям, по Санкт-Петербургу. — На глазах у него выступили слезы.

Хорошо знакомая с бурными проявлениями его чувств, я попыталась сменить тему разговора.

— Но ведь тогда тебе придется расстаться с Паолиной, ты забыл? — пошутила я.

Князь Долгорукий рассердился.

— Как она мне действует на нервы, просто сил нет, — сказал он возмущенно. — Этими своими капризами и придуманными болезнями. Ее бы высечь хорошенько, вот тогда она сразу же забыла бы про все эти фокусы. — Его возмущение сменилось печалью. — Я так соскучился, голубушка. — Он взял мою руку в свою. — По тебе, по нашей любви. Ты помнишь, как мы были счастливы?

Да, я помнила. Всегда почему-то запоминается только хорошее, а плохое забывается. Я не возражала, когда он стал обнимать и целовать меня, а потом поднял на руки и отнес в спальню. Нам не нужны были нарисованные на стенах свидетели — мы вполне были счастливы вдвоем. Сейчас мы любили друг друга, и нам было дорого наше общее прошлое. Нашу любовь пронизывало невысказанное желание увидеть лучшее будущее.

Я не встречала Наполеона во время его короткой остановки в Париже, и это меня вполне устраивало. Прошлая наша встреча, проникнутая воспоминаниями юности, прошла для меня достаточно безобидно. Но в следующий раз я могу быть удостоена некоторых чересчур личных или намеренно неучтивых знаков внимания императора. И первое, и второе для меня крайне нежелательно. Поэтому я старалась вести себя скромно и не привлекать к своей персоне внимания. К счастью, перед Наполеоном стояло сейчас слишком много разных проблем, чтобы вспоминать обо мне или о своих юношеских годах.

Паолина, разъяренная тем, что ее младшая сестра Мария-Антуанетта, ныне Каролина, стала благодаря Наполеону королевой Неаполя, не переставала изводить его письмами, упреками и слезливыми сценами до тех пор, пока он не передал ей поместье и дворец Нейли, рассчитывая на некоторое время ее успокоить. Это отвлекло внимание Паолины, которая была похожа на ребенка, получившего новую игрушку. Ей захотелось превзойти Мальмезон Жозефины, и она потратила огромные суммы денег на то, чтобы в мгновение ока превратить Нейли в сказочный дворец. Для того чтобы отпраздновать завершение работ, Паолина пригласила к себе чуть ли не весь Париж. Пока в Сен-Клу Наполеон сидел, склонившись над военными картами, и размышлял над тем, как еще больше расширить и укрепить свое могущество, в парках Нейли шумели фонтаны, цветочные клумбы соперничали между собой по пышности и разнообразию красок, гости восхищались великолепием огромного зала с мерцающими по стенам зеркалами, а также другими неслыханно роскошными дворцовыми помещениями с дорогой мебелью, редкими картинами и музыкой, которая, словно природная симфония, струилась откуда-то из стен, покрытых шелком и расписанных золотыми узорами.

В Нейли я приехала вместе с князем Долгоруким. Меня Паолина пригласила специально, чтобы вызвать чувство зависти, но я использовала эту возможность, чтобы критическим взглядом окинуть ее новые владения. Утонченной изысканности Жозефины здесь противостояла куча денег — это была попытка скопировать Мальмезон при избытке средств и явном недостатке вкуса. Еще никогда Паолина так наглядно не демонстрировала, какая она на самом деле ворона в павлиньих перьях по сравнению с подлинной аристократкой Жозефиной.

В парке я неожиданно встретила Талейрана. Все такой же небрежно элегантный, он шел, прихрамывая, мне навстречу с презрительно-надменной улыбкой на губах.

— Я счастлив встретить вас здесь, дорогая, — сказал он, глядя на меня своими спокойными сапфировыми глазами. — До вас невозможно было добраться в эти последние несколько дней.

Я виновато молчала — все это время я наслаждалась своим воссоединением с князем Долгоруким. Тактично оставив эту тему, Талейран мягко взял меня под руку и повел к мраморной скамейке, наполовину скрытой живой изгородью из флоксов.

— Я должен буду поехать за границу, — сообщил он, изящно смахнув со скамейки пыль своим кружевным носовым платком, прежде чем пригласить меня сесть. — Наполеон хочет встретиться с императором Александром. Для этого он выбрал Эрфурт — небольшой городок в Германии. Хотя я уже не министр иностранных дел, Наполеон понимает, что мое присутствие на этой встрече может быть полезным.

Талейран постучал тростью по округлой, упитанной задней части стоявшего рядом со скамейкой каменного Эроса.

— Наполеон желает повторения Тильзита, — продолжал он. — Он готовится устроить впечатляющее великокняжеское собрание и уже пригласил участвовать в нем королей Баварии, Вестфалии, Саксонии, Вюртемберга, а также многочисленных князей и герцогов. Наполеон хочет, чтобы как можно больше королей и князей стояли и кланялись у подножия его трона. Таким образом, он рассчитывает поразить и ослепить Александра. Однако медовый месяц после Тильзита закончился. — На губах Талейрана появилась ироническая улыбка. — Это театрализованное представление в Эрфурте нужно ему лишь для отвода глаз. На самом деле Наполеон хочет убедиться в том, что Россия поддержит его. Помощь России понадобится ему в том случае, если Австрия решится оказать сопротивление. — Талейран понизил голос. — Но я помешаю им договориться об этой помощи.

— Вы должны помешать этому, — энергично поддержала я его решение. — Поговорите с императором Александром с глазу на глаз. Объясните ему все начистоту. Расстройте брачные планы Наполеона в самом их начале. — Я придвинулась ближе и прошептала: — Передайте Его Императорскому Величеству почтительные и самые искренние приветствия от леди Сэйнт-Элм.

Талейран мягко поцеловал меня в лоб.

— Я хотел бы иметь возможность взять вас с собой, мадам, — с нежностью произнес он. — Ведь дипломатия — это, по существу, обольщение. Я сделаю все возможное, чтобы быть достаточно обольстительным и добиться осуществления своих планов.

Наполеон выехал из Парижа с Талейраном и огромной свитой. После их отъезда время для меня, казалось, вообще остановилось. В моей жизни не происходило ничего существенного. Паолина подыскала себе нового любовника, в значительной степени утратив интерес к своему русскому «телохранителю». Я почти не встречалась с ней. Жозефина, у которой я время от времени бывала с визитами, то заливалась слезами отчаяния, не смущаясь присутствием кого бы то ни было, включая меня, а то устремлялась по магазинам, делая разные ненужные покупки, чего она также ни от кого не скрывала, тем более от меня. Свои переживания и страх перед будущим она топила в потоке всевозможных снадобий и мазей, лосьонов и таинственных ароматических веществ. Она уже потратила целое состояние на всевозможные туалеты и шляпки, кружевные рубашки и шали, чулки и туфли, но мучившая ее тревога и неопределенность положения не позволяли забыться. Мне было ее очень жаль. Она отчаянно боролась за то, чтобы не быть выброшенной Наполеоном за борт в качестве «ненужного балласта». Но ей, увы, была уготована та же судьба, что и всем остальным, кто однажды поверил Наполеону, все дорого расплачивались потом за эту свою доверчивость.

Несколько раз Фуше требовал от меня очередных особых сведений, но я никак не могла их ему добыть, поскольку обо всем ему уже было известно. Все дни проходили у меня в ожидании — я ждала Талейрана и результатов встречи в Эрфурте.

Наконец уже в конце осени Наполеон и Талейран вернулись. Наполеон почти сразу же должен был снова покинуть Париж. Военная ситуация в Испании стала крайне беспорядочной, и он поспешил туда, чтобы подтвердить свою ставшую уже знаменитой удачу на поле сражения. Талейран остался в Париже, скоро я получу от него ворох новостей. То, что он оказался в Эрфурте «достаточно обольстительным», дало основание его врагам назвать это государственной изменой. Впрочем, как он сам признался, если речь и шла о государственной измене, то на самом высоком уровне.

Талейран навестил меня на третий день после своего возвращения в Париж. Преисполненный элегантности, с бледным непроницаемым лицом, он вошел, прихрамывая, в мою зеленую гостиную так спокойно, словно это не он, а кто-то совсем другой расстроил все замыслы Наполеона.

— Я привез вам хорошие новости, мадам, — сказал он еще от двери. — Император заверяет вас в своем глубочайшем расположении и выражает надежду вскоре увидеть вас в Санкт-Петербурге.

В данный момент меня менее всего беспокоили приветственные слова императора Александра в мой адрес.

— У вас нет никаких более важных для меня сообщений? — спросила я, с трудом сдерживая волнение.

Талейран опустился в кресло возле камина с потрескивающими дровами и протянул к теплу свою больную ногу.

— О да, — сказал он неторопливо. — Мне нужно многое вам поведать.

— Тогда чего же вы ждете? — спросила я нетерпеливо.

Талейран улыбнулся.

— Шампанского, мадам. У нас есть для этого все основания.

Подали холодное пенящееся шампанское, и Талейран начал рассказывать о своей первой встрече с императором Александром.

— «Ваше Величество, спасти Европу — в вашей власти, — сказал я императору. — Но для этого нужно, чтобы вы не позволяли Наполеону поступать так, как ему вздумается. Во Франции просвещенный народ, но непросвещенный император. В России просвещенный император, но непросвещенный народ. Вот почему император России должен стать союзником французского народа».

Талейран с большим удовольствием отпил из бокала.

— И тогда я пояснил ему и еще больше развил эту мысль. Я подчеркнул желание французского народа положить конец всем войнам и объявил, что российский император — единственный человек, который может быть посредником между Наполеоном и народом Франции. Я постарался сделать так, чтобы эта идея, которая высказывалась не только мной, но и многими другими, постоянно усваивалась Александром и в конце концов превратилась в твердое его убеждение, что так думают все здравомыслящие французы. — Засахаренные цветки апельсина, которые Талейран держал в руке, стали вдруг крошиться. — Я также настойчиво доносил до него мысль о том, что во имя Европы необходимо противостоять личным амбициям Наполеона и что спасти Европу может только союз между Россией и Австрией. Наконец, я лишил российского императора последних иллюзий, предсказав неизбежный распад Французской империи. И Александр поверил мне. Таким образом, планы Наполеона сочетаться браком с какой-нибудь из сестер императора России рухнули еще до того, как вопрос этот был поднят официально.

— Вы часто видели Александра? — спросила я.

Талейран кивнул.

— Каждый день. У императора вошло в привычку рассказывать по вечерам в тесном кругу обо всем, что происходило во время тех дневных встреч с Наполеоном, на которых я не присутствовал. Александр позволял мне давать ему советы и рекомендации, обычно уже на следующий день я имел удовольствие слышать из уст российского императора свои же собственные слова, которые он адресовал Наполеону.

— Вас можно поздравить с успехом, мой друг, — сказала я.

Талейран улыбнулся.

— Я очень доволен. Наполеону не удалось осуществить в Эрфурте задуманного. Он не смог заставить Александра пообещать столь нужную ему помощь в борьбе с Австрией, и российский император вовсе не собирается разрывать отношения с Англией. Лесть и всевозможные обещания Наполеона принесли ему так же мало пользы, как и вспышки гнева. Александр даже послал австрийскому императору письмо, в котором рассеял все его опасения по поводу результатов этой встречи. — Взгляд Талейрана задумчиво устремился в пространство. — Он вел себя очень умно, наш сиятельный Александр. Был очень милым и уклончивым, скользким, как угорь, и на удивление дружелюбным. В его подходе ко всем проблемам была некая обтекаемость и неопределенность, напоминавшая собой полное одобрение, но не предполагавшая никаких обязательств. Именно такой была его реакция, когда незадолго до нашего отъезда Наполеон поручил мне официально информировать Александра о своих брачных планах.

Талейран взял мою руку и поднес ее к губам.

— Благодаря вашему замечательному слуху, мадам, я получил великолепную возможность уже в самом начале встречи в Эрфурте воздействовать на императора Александра и должным образом подготовить его. Используя ваши сведения, я смог представить Александру его «славного брата» в нужном мне свете, и все это с помощью аргументации. Мне не пришлось особенно останавливаться на столь деликатной теме, как брачные намерения Наполеона. То, что даже сам император Александр назвал «блестящим мезальянсом», который, по замыслу Наполеона, должен был из названого брата превратить его в фактического родственника, попросту не заслуживало серьезного рассмотрения. Я поддержал намерение Александра — точнее, я сам предложил это ему — не говорить Наполеону ни «да», ни «нет». В итоге правители расстались в высшей степени любезно, оставшись крайне довольными собой. На самом же деле все кончилось тем, что один из них ничего не отдал, а второй ничего не получил. Единственным реальным результатом этой встречи явилось взаимное недоверие. На этой почве еще предстоит появиться глубоким разногласиям между ними, которые будут определять будущее.

— А имя настоящего победителя в этой дипломатической дуэли — Талейран, — подытожила я.

Талейран поднялся и подошел к моему креслу.

— В таком случае, если я победитель, то своей победой я в значительной мере обязан вам, — заявил он. — И поэтому вы заслуживаете почетной награды. — С этими словами он достал из кармана камзола небольшую коробочку, обтянутую бархатом. — Позвольте мне, таким образом, воздать должное вашим чутким, внимательным и очаровательным ушкам. — Он открыл коробочку. На черной поверхности бархата лежали, поблескивая, изумительные жемчужные серьги каплевидной формы. От восхищения я потеряла дар речи. Талейран привлек меня к себе. — Прошу вас, мадам, снимите вашу одежду и наденьте эти жемчужины. Я хочу посмотреть, как они будут мерцать на вашей коже. Пока еще не ушло мое время, я хочу насладиться этой совершенной красотой.

Как оказалось, времени для наслаждений у нас оставалось не так уж много. Наполеон вновь напал на Испанию — на этот раз во главе двухсоттысячной армии — и вновь одержал победу. Теперь, когда он опять занял Мадрид, всю Европу вновь охватил страх, и это чувство испытывали теперь даже сами французы. В городах и деревнях Франции молодых мужчин и почти еще мальчиков забирали в солдаты, убеждая их в том, что это «большая честь и радость» — идти на войну вместе со своим императором. Новобранцев отправляли в качестве пушечного мяса на далекие от Франции поля сражений, где они должны были воевать и умирать непонятно за что, ибо идея завоевания мира была для них такой же чужой, как и земля, на которую они падали, обливаясь кровью. Как сообщил мне Фуше, по всей Франции скрывались более ста тысяч дезертиров, а самым ходовым товаром оставались поддельные медицинские свидетельства, удостоверявшие непригодность их владельца к военной службе. В стране была принята система семейного обязательства, в соответствии с которой по меньшей мере один человек в каждой семье обязывался идти на войну и умирать — за императора и его империю.

Ощущение надвигающейся катастрофы заставляло объединяться даже таких людей, которые раньше всегда были заклятыми врагами. Талейран и Фуше уже много лет ненавидели один другого, исходя недоброжелательством, и в то же время, с холодной трезвостью оценивая возможности друг друга, они готовы были к совместному сопротивлению нынешнему безумству. Царившая вокруг атмосфера страха и недоверия, а также их собственное политическое чутье постепенно превращали их взаимную ненависть в отношения союзников по борьбе с Наполеоном. В связи с этим на меня была возложена обязанность посредника между Талейраном и Фуше. Я ловила всякий намек здесь, любую недосказанность там, а потом передавала эти сведения тому и другому, приукрашивая или, наоборот, кое-что смягчая. В конце концов мне удалось окончательно примирить бывших противников. Талейрану пришла в голову мысль публично продемонстрировать это неожиданно обретенное единодушие.

— Я хочу открыто засвидетельствовать свое несогласие с политикой Наполеона. Таким образом, я положу начало оппозиции, к которой смогут присоединиться все, кто разделяет мои взгляды, — сказал он. — Наше с Фуше открытое появление в качестве друзей вызовет громкую сенсацию. А подобная сенсация — именно то, что мне так нужно сегодня.

Я передала Фуше предложение Талейрана. Хотя лицемерный шеф полиции предпочитал, как всегда, оставаться в тени, Талейран настоял на осуществлении своего плана.

В декабре наступил наконец подходящий момент — Талейран давал большой прием. На него были приглашены все, кто хоть что-то собой представлял в Париже. Российский посол, в окружение которого входили и мы с князем Долгоруким, также получил приглашение. Это был великолепный прием, который мог устроить только Талейран с его безупречным вкусом. На мне было вечернее платье, отделанное серебряной нитью, а в ушах — подаренные серьги из жемчуга. Из всех гостей я единственная знала о том, что должно произойти в этот вечер. И чувствовала такое напряжение, что оставалась безучастной ко всем комплиментам, почти не танцевала и не ощущала вкуса подававшихся угощений.

Я все время посматривала на позолоченные стрелки часов на каминной полке. Перехватив однажды мой взгляд, Талейран поднял повыше свой бокал шампанского и едва заметно улыбнулся мне. И вот стрелки часов показали половину одиннадцатого, послышался одиночный удар и, словно в хорошо отрепетированной сцене из театральной постановки, дворецкий объявил о прибытии нового гостя. На весь зал, громко и отчетливо прозвучало имя прибывшего — Фуше!

Танцоры тотчас же замерли на месте; гости стали собираться в небольшие группы и перешептываться. Талейран, совершенно не замечая с трудом сдерживаемого возбуждения всех присутствующих, легко и изящно устремился навстречу Фуше, затем тепло, дружески приветствовал его. Увлеченные беседой, они прошли через весь зал, миновали анфиладу небольших комнат и скрылись в библиотеке. Там между ними состоялась продолжительная беседа, во время которой гости, потрясенные столь невероятным событием, попросту умирали от любопытства.

На следующее утро курьеры с сообщением об этой сенсации находились уже на пути во все европейские столицы. По общему мнению, возникновение этого нового союза объяснялось настроением уставшей от кровопролития нации. Специальные люди донесли эту тревожную новость и до Наполеона в Испанию. К сожалению, меня не было рядом, чтобы оценить эффект, который она произвела на Бонапарта. Но, судя по тому, что император, не раздумывая, устремился в Париж, этот эффект, вероятно, был потрясающим. Война, его великие завоевания, победы — все моментально отошло на второй план. Союз между Талейраном и Фуше показался Наполеону настолько опасным, что он сломя голову мчался во Францию, нигде не задерживаясь. 23 января 1809 года он приехал в Тюильри и назначил на следующий день внеочередное заседание Государственного совета. Членами этого совета были все высшие сановники, включая Талейрана, и все высокие должностные лица Франции.

Наполеон открыл заседание несколькими общими деловыми замечаниями, а затем повернулся вдруг к Талейрану и принялся бушевать. Более получаса он всячески поносил и оскорблял своего бывшего министра иностранных дел, называл его трусом, вором, предателем, мошенником и преступником. Он потерял всякий контроль над собой, ругался площадной бранью и даже назвал Талейрана «кучей дерьма в шелковых чулках»; при этом у него буквально шла пена изо рта.

Всю эту сцену Талейран описывал мне сам. Он сидел, грациозно раскинувшись в одном из кресел в моей зеленой гостиной, удобно пристроив на специальную скамеечку больную ногу. Пока он рассказывал мне всю эту историю и при этом цитировал грязные ругательства из словарного запаса уличной торговки, которыми наградил его Наполеон, на его лице не дрогнул ни один мускул, кожа нисколько не покраснела от гнева, а глаза оставались высокомерно полуприкрытыми.

Я слушала его и не могла не испытывать возмущения.

— И что вы ему сказали? Ответили вы ему что-нибудь? — допытывалась я, пылая от негодования.

— Я? — переспросил Талейран, и в голосе его послышалось полное пренебрежение. — Ничего. Когда Наполеон завершил свое словоизвержение, я попросту повернулся к нему спиной и вышел. Весьма прискорбно, что он так плохо воспитан.

— Выходит, вы выслушали все это и не сказали ему ни слова! — воскликнула я. — Вы не схватили каминные щипцы или что-нибудь другое и не треснули его по голове?

— Эх, — Талейран устало вздохнул. — Я подумал об этом, но… — Он обезоруживающе улыбнулся. — Но мне было лень.

После этого заседания Талейран впал в немилость у императора. Он был лишен своего поста главного гофмейстера, и теперь за ним сохранился лишь ничего не значащий титул «вице-выборщик». Фуше сохранил свою должность и расположение императора благодаря тому, что сумел отвести от себя подозрения и возложить ответственность целиком на Талейрана. Он оказался бесхарактерным человеком — слугой своего господина.

Нет, далеко не каждый человек обладает такой выдержкой, спокойствием и самообладанием, как Талейран. И еще мне нравилась его врожденная гордость. Но я уже ничего не могла поделать — мне надоело унылое существование в Париже, где казалось, будто нигде ничего не происходит; надоели люди, которые все знают, но помалкивают, позволяя наступать себе на горло и вытирать о себя ноги, словно о коврики перед дверью. Я стала подумывать об отъезде. В Париже я уже сделала все, что могла. Талейран не обладал теперь влиянием, которое я могла бы использовать во благо, ему самому приходилось терпеливо ожидать перемен к лучшему. Фуше мне сейчас уже не следовало опасаться — в сложившейся ситуации он предпочитал делать вид, что не знает меня, не задавал больше никаких вопросов и не ждал ответов. Я решила покинуть Париж весной.

На Корсику мне не хотелось возвращаться раньше, чем я осуществлю свою вендетту. Вернуться в Англию я не имела возможности — прорываться туда через морскую блокаду было сейчас очень опасно; к тому же подобное морское путешествие вполне могло продлиться целый год или даже больше. Ну что ж, тогда обратно в Россию! Узнав об этом, князь Долгорукий пришел в буйный восторг. Он то и дело распевал русские песни, пил водку вместо коньяка, Потом разбивал о стену вдребезги свой стакан и даже рыдал от счастья.

Я отказалась от дальнейшей аренды дома и отправила свой фарфор, столовое серебро и кое-какую мебель в российское посольство, откуда их потом должны были доставить в Санкт-Петербург. Минуш и ее коричневого брата я, разумеется, собиралась взять с собой. Сложнее было с пекинесом — тот уже ослеп и слишком ослабел для того, чтобы перенести столь долгий путь в Россию. Князь Долгорукий застрелил его в маленьком саду за домом, а потом похоронил под невысокой стройной березой.

Прощание с Талейраном было нелегким.

— Мы скоро встретимся, — пообещал он, галантно целуя мне руку.

— Я надеюсь на это, мой друг, всем сердцем, — ответила я и обняла его. Мое сердце было полно нежности и благодарности ему, те же чувства я читала в его глазах, смотревших на меня с такой грустью.

Я была уверена, что все предусмотрела, и все-таки забыла про одно важное обстоятельство. Когда Талейран был гофмейстером, он внес мое имя в список гостей двора. Теперь, хотя он уже потерял этот пост, мое имя по-прежнему оставалось включенным в протокол и во все полагающиеся списки. Таким образом, я совершенно неожиданно получила приглашение присутствовать на неофициальном приеме императора в Тюильри. И решила отправиться на этот прием. Поскольку в мои планы входил незаметный отъезд из Парижа, будет лучше, если я как ни в чем не бывало появлюсь в Тюильри — мое отсутствие на приеме может вызвать нежелательный интерес к моей персоне. Ну, а мое тщеславие, которое на этот раз привело к катастрофическим последствиям, побудило меня придать своей внешности особо эффектный вид для прощального появления при императорском дворе. Я выбрала для этого случая шелковое платье цвета шампанского с серебряной и золотой вышитой отделкой вокруг довольно открытого декольте, рукавов и подола. В волосы были вплетены нити жемчуга, в ушах сверкали подаренные Талейраном серьги из продолговатых жемчужин. На веки я нанесла золотую краску, а лицо, грудь и руки припудрила желтым мерцающим порошком. Наброшенная на плечи накидка из золотой переливающейся ткани завершала мой туалет. Когда на меня падал свет, я была похожа на позолоченную Венеру.

Неофициальный прием императора очень мало чем отличался от больших приемов при дворе. Все гости точно так же ждали, тихо перешептываясь между собой, этого важного момента, когда двойные двери распахнутся и через них в зал войдет императорская чета. Вокруг я увидела очень мало знакомых лиц. Паолина на этот раз не присутствовала. Возможно, она навлекла на себя гнев своего строгого брата-императора из-за какого-нибудь нового любовника. Чего доброго, укрывшись в каком-нибудь отдаленном уголке, она небось вовсю удовлетворяет сейчас свои желания и капризы, время от времени погружаясь в мнимые болезни.

И вот наконец двери распахнулись, у меня же почему-то появились недобрые предчувствия. Наполеон вошел в зал один, в своей простой генеральской форме, со своим извечным напыщенным видом. Приветливый, милостивый, он обошел зал, задавая вопросы, отпуская замечания или шутки, которые тотчас же награждались угодливым смехом придворных. Я также была удостоена чести императора.

— Я счастлив, мадам, — произнес он, и я присела в реверансе.

Наполеон взял меня за руку и заставил выпрямиться.

— Прошло так много времени после нашей последней встречи. — Он смотрел мне в глаза.

Я увидела, что он неважно выглядит. Кожа его стала еще более желтой, а волосы, казалось, поредели; под глазами набухли мешки, а от носа к выступающему вперед подбородку пролегли две глубокие темные морщины. Я подумала, что теперь он все больше становится похожим на тетю Летицию.

— Да, прошло много времени, Ваше Величество, — с готовностью согласилась я и подумала, что и в самом деле прошло немало лет с тех пор, когда это лицо было молодым и подвижным, когда каждая его черта говорила о скрытой энергии, а я бесконечно его любила. Теперь то же лицо выглядело угрюмым и неприветливым и я ненавидела его больше всего на свете.

Наполеон уже двинулся дальше, окидывая всех по очереди твердым взглядом, он что-то говорил, едва шевеля губами, а я все еще вспоминала о тех прежних временах. В памяти возникали его пылкое обаяние, его красноречие, доходивший до самого сердца взгляд светлых глаз и нежная улыбка.

Император занял одиноко стоящий трон. Монотонным голосом церемонимейстер зачитал бюллетень, из которого следовало, что Ее Императорское Величество испытывает недомогание, а потому не соизволила почтить своим присутствием сегодняшний прием. Неужели Наполеон освободился и от очаровательной, утонченной Жозефины? Слухи об их возможном разводе уже давно перестали быть слухами. Теперь уже открыто поговаривали о предстоящем судебном расторжении брака императора. Сейчас мне приятно было вспомнить о том, как совсем недавно я расстроила новые брачные планы Наполеона. В этот момент возникший передо мной высокий адъютант вывел меня из состояния задумчивости.

— Император желает… — сообщил он, жестом приглашая меня проследовать к Наполеону.

Когда император чего-нибудь желает, приходится подчиняться. Я последовала за адъютантом. Наполеон ожидал меня в дверях небольшого зеркального салона. Официальная часть приема была закончена, теперь наступило время, когда можно было позволить себе отойти от формального протокола. Адъютант щелкнул каблуками, и Наполеон махнул рукой, отпуская его. Затем он пригласил меня войти в салон, где никого не было.

— Я счастлив, — торопливо повторил Наполеон, и его стеклянный взгляд окинул меня с ног до головы.

— Ваше Величество, — повторила я, в свою очередь, и присела в реверансе.

— Феличина! — Он назвал меня по имени и одновременно коснулся моей руки.

— Да, Ваше Величество? — Я притворилась смущенной и захлопала ресницами.

— Мне одиноко, — сказал он просто, отпуская мою руку.

— Одиноко? — Я отодвинулась от него. — Вы, Ваше Величество, вероятно, шутите?

Наполеон покачал головой.

— Друзья покидают меня, — сказал он печально. — Предают меня. Я не могу никому доверять. Я был искренне привязан к Талейрану, а тот продал меня, не знаю даже, за какую цену. Мне пришлось отправить в ссылку Моро, а теперь я знаю, что Бернадот тоже стал моим врагом. Вот так один за другим они уходят… — Наполеон уныло пожал плечами. — А мой так называемый друг и союзник Александр! Он так же лжив, как и слаб. И к тому же двоедушен. Не ценит моего расположения — целует меня в обе щеки, как брат, и в ту же минуту предает. А мои родные братья и сестры! — Он презрительно щелкнул пальцами. — Все они думают лишь о том, чтобы облачиться в мантию из горностая, теша свой непомерный эгоизм. Я принес себя в жертву недоумкам — тупым и завистливым братьям, бестактным и неблагодарным сестрам. А мама… — Наполеон быстро вытер лоб и поправился: — Мадам Мере предпочитает мне Лучано. Она присоединилась к нему в ссылке и полностью разделяет его взгляды. Что бы я ни делал, ничто ей не нравится. Я — император Франции, а она даже не удосужилась выучить как следует французский. Вместо похвалы за то, что я пришел к власти, мне пришлось услышать от нее какую-то чепуху на смеси французского и итальянского: «Будем надеяться, что это пройдет».

Я не шелохнулась.

— А теперь я теряю и Жозефину. — Наполеон вздохнул. — Она всегда была мне хорошим другом. Никто не знал меня так, как она. — Он поднял вдруг голову и посмотрел на меня. — Разве что ты! Ты тоже всегда меня понимала, верила в меня и прощала недостатки. — Наполеон улыбнулся, но это была лишь бледная тень его прежней, неотразимой, манящей, Требовательной улыбки. — В последнее время я часто вспоминал юность, тихий луг за нашим домом в Аяччо, коз и цыплят, пыль и пробивающиеся через ставни лучи солнца, ароматы ракитника, мальвы, лаванды. Я размышлял об идеалах и устремлениях нашей юности.

Я напряглась, отчаянно сопротивляясь его словам. Мне не хотелось слышать сейчас этот ласковый голос, не хотелось вызывать в памяти забытые волнующие образы. Но Наполеон был неумолим.

— Чем чаще я мысленно возвращаюсь к тому благодатному времени, к своей юности, тем больше меня терзает одиночество.

Как все-таки просто лгать самому себе. Благодатное время?! Ни денег, ни еды! Ни успеха, ни признания. Неужели он забыл, как был объявлен вне закона и выслан с Корсики?

— Феличина, ты моя юность. — Наполеон стал искать мою руку. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я чувствую, как ко мне возвращаются силы. Когда ты рядом, я снова начинаю верить в себя.

Я не отнимала своей руки. Судорожные подергивания пальцев Наполеона лучше всяких слов говорили о его нынешнем состоянии.

— Ваше Величество, вы возвращаете меня в прошлое, которое мне давным-давно пришлось забыть.

— А чувства свои, ты их тоже забыла? — допытывался он.

— Нет, — ответила я вполне искренне, — своих чувств я не забыла.

Я отчетливо помню ту волну ненависти, которая всколыхнулась во мне в тот момент. Не отдавая себе в этом отчета, я резко выдернула у Наполеона свою руку. Он недоуменно, почти рассерженно взглянул на меня.

— Нас могут увидеть, Ваше Величество, — поспешно сказала я, стараясь исправить свою оплошность.

Раздраженно поморщившись, Наполеон огляделся вокруг.

— Если бы хоть раз меня оставили в покое и не следили за мной, — пробормотал он. — Я хотел бы иметь возможность хоть на несколько часов принадлежать самому себе… — Быстрыми, решительными шагами он направился впереди меня обратно в зал приемов. Перед красной бархатной портьерой остановился и обернулся ко мне. — Феличина, а ты стала даже еще красивее, — проговорил он нараспев в задумчивости. — До встречи, мадам.

На следующее утро, после ночи, полной беспокойных снов, я начала лихорадочно собираться в дорогу. Прежде всего я послала за князем Долгоруким. Когда он пришел, я попросила его заказать карету для путешествия на послезавтра и резко добавила:

— Не спрашивай меня, почему такая спешка, я все равно не смогу назвать тебе определенную причину. Просто я чувствую, что должна как можно скорее уехать отсюда.

Князь Долгорукий усмехнулся.

— Голубушка, твои нервы тебя подводят. Но я все равно очень рад. Неважно, когда — послезавтра, через три дня или через неделю. Главное, что мы едем.

Он хотел поцеловать меня, но я отстранилась.

— Достань карету, — взмолилась я. — И можешь целовать меня хоть всю дорогу и еще сколько угодно в Санкт-Петербурге. Сейчас у нас просто нет времени.

Вечером я узнала, что он обо всем договорился. Через каких-то сорок восемь часов меня здесь не будет. Я уже не буду находиться во власти Наполеона и зависеть от его прихоти. Напряжение во мне стало постепенно ослабевать, мною опять овладела приятная усталость. Я прошла по всем комнатам, прощаясь со своим домом, ставшим для меня таким привычным. Прощай, зеленая гостиная! Из ее окна видна береза, под которой отдыхает от своей истеричной, сумасшедшей жизни пекинес. Прощай, моя спальня! Я попросила принести шампанского. Лежа в постели, я говорила «до свидания» искусно нарисованным обнаженным фигурам, которые занимались любовью с такой страстью и с таким настойчивым, неутолимым желанием, что невольно приглашали зрителей последовать их примеру. Я подняла бокал и выпила за их здоровье, а потом нажала секретную кнопку. Деревянные панели, безмолвные надежные стражи, скрыли от меня навсегда эту сцену всепоглощающей страсти. Интересно, кто будет жить в этом доме после меня и удастся ли новым хозяевам открыть и оценить секрет этой комнаты. Я задула свечу.

Я, должно быть, только-только уснула, когда металлический звук дверного молотка разбудил меня. Послышались торопливые шаги, затем чьи-то неразборчивые голоса внизу, а следом осторожный стук в мою дверь.

— В чем дело? — раздраженно спросила я. Дверь открылась, и вошла моя служанка со свечой. С испуганным видом она, мне показалось, как-то особенно почтительно присела.

— Прошу прощения, мадам, — пролепетала она, запинаясь, — там… нарочный от императора.

Я тут же окончательно проснулась. Робкими шагами, с обеспокоенным видом Лизетт приблизилась к кровати и подала мне письмо. Затем она зажгла свечи на столике рядом с кроватью и удалилась. У меня в руках был большой и тяжелый конверт из пергаментной бумаги, на котором в мерцающем свете грозно выступала красная императорская печать. Я сломала печать и достала из конверта листок с несколькими строчками, написанными витиеватым, малопонятным почерком Наполеона:

«Я ожидаю Вас завтра в половине десятого вечера на парковой аллее Тюильри. За Вами будет прислана карета, мадам».

Его подпись в виде буквы Н, яростно начертанная ниже, занимала почти половину листка. Сорвавшиеся с непокорного пера чернила оставили на бумаге ниже подписи несколько небольших черных клякс.

Я смотрела на эти строчки, чувствуя, как у меня похолодели ноги и онемело все тело, кроме лежавших поверх одеяла рук. Меня охватило отчаяние: я не хотела этого и в то же время хорошо понимала, что императору никогда не говорят «нет», если не хотят поплатиться за это головой и не опасаются жестокой немилости с его стороны.

Расплавленный воск заливал фитили свечей, и блики гаснувших огоньков отчаянно метались по гладким деревянным панелям. Я словно оцепенела, не в силах отвести глаз от небрежно нацарапанных строк письма Наполеона. Я хорошо понимала, что означает для меня этот приказ явиться на свидание. Но разве можно что-нибудь сделать против воли всемогущего императора? Я села, комкая в руках письмо. Возможно, кое-что мне все-таки удастся предпринять. Не исключено, что, осуществляя свой план, я смогу помешать осуществлению его планов. Опасность этого предприятия манила меня. Шансы делились поровну: либо я смогу реализовать свой план, либо мне уже никогда не придется строить планов на будущее. И я решила рискнуть.

Достав из ящика своего туалетного столика кинжал отца, я погладила его инкрустированную перламутром рукоятку, согрела между ладонями аккуратное острое лезвие. Мне стало ясно, что я не смогу воспользоваться им — это было не в моем характере, не говоря уже о том, что осуществление вендетты осуждалось во Франции и преследовалось по закону. И все же, если я не могу заколоть его, мне, возможно, удастся отравить его сознание.

Следующий день я провела в состоянии спокойной сосредоточенности. Утро началось с того, что я — в самой что ни на есть будничной одежде, без всякой косметики на лице и укладки волос — отправилась в расположенный через улицу отель, где остановился князь Долгорукий, и с большим трудом разбудила его. То, что я рассказала, имело мгновенный протрезвляющий эффект — князь вскочил с постели, готовый немедленно выполнять любые мои приказания. Я неторопливо возвращалась домой по улице, вдоль которой стояли деревья в цвету — на фоне голубого неба отчетливо выделялись бело-розовые свечи каштанов. Чуть дальше, у площади Парк-Монсо, виднелись усыпанные белыми цветами кроны диких яблонь и бросалась в глаза молодая зелень кустов миндаля, окутанная сверху прозрачной розовой дымкой. Весна с невероятной быстротой брала в полон Париж; на каждом молодом зеленом листке сверкали капли росы, воздух был напоен свежим, пьянящим весенним ароматом.

Закрыв за собой дверь дома, я забыла на время о весне и принялась разрабатывать свой план, продумывая все до мельчайших деталей. Ближе к вечеру во двор дома въехала заказанная дорожная карета, и слуги быстро погрузили в нее весь наш багаж. Кучеру было приказано быть готовым к отъезду в любой момент, начиная с девяти часов вечера. После этого вся прислуга была отпущена, и на некоторое время осталась лишь Лизетт, которой я поручила присмотреть пока за собаками. Князя Долгорукого я послала за легкой двуколкой, в которой он должен будет незаметно следовать за той каретой, что пришлет за мной Наполеон. После этого князю предстоит ждать возле того входа во дворец Тюильри, через который меня проведут — таким образом, при первой же возможности я смогу вырваться оттуда и спастись бегством.

Когда князь Долгорукий приехал с повозкой, я была уже полностью готова. Надела голубое платье, чуть светлее моего сапфирового ожерелья, и длинную, до пят, темно-синюю бархатную накидку с капюшоном, в которой я буду почти невидима в темноте. Князь Долгорукий выглядел встревоженным, его лицо покрывала бледность.

— Давай уедем из Парижа прямо сейчас, — стал уговаривать он меня. — Этот визит слишком опасен для тебя.

— Я не собираюсь бежать, — твердо заявила я. — Ни у кого не должно быть оснований утверждать, будто я струсила.

Императорская карета прибыла с точностью до минуты. Лакей в ливрее распахнул передо мной дверцу, а затем проворно вскарабкался на козлы и сел рядом с кучером. Теплый мелкий дождь размывал свет уличных фонарей; через полуоткрытые окна кареты доносилось влажное, волнующее душу благоухание весны. Карета достигла широкого бульвара, проехала, не снижая скорости, вдоль фасада дворца Тюильри и свернула направо, где начинался парк.

Наконец мы остановились, лакей открыл дверцу. Я вышла из кареты и осмотрелась. Двуколки князя Долгорукого нигде не было видно, оставалось лишь надеяться, что он не отстал где-нибудь по дороге. Я последовала за лакеем, который направился к боковому входу и постучал в дверь. Когда на пороге возник часовой, лакей произнес:

— Меридор. — После этого он отступил в сторону и пропустил меня вперед.

Итак, пароль — Меридор. Я постаралась хорошенько запомнить это слово. Часовой отдал мне честь и закрыл за нами дверь. Лакей снова пошел впереди. Мы поднялись по ступенькам, свернули налево и пошли вверх по неширокой винтовой лестнице. Я старательно запоминала все повороты и ступени. На втором этаже лестница заканчивалась узким коридором, который вел к еще одной двери. Лакей достал из кармана часы — они показывали половину десятого. Он кивнул и с поклоном указал мне на дверь.

Я решительно взялась за ручку и нажала на нее. Передо мной была комната, целиком задрапированная красным. Со сводчатого потолка спускалась лампа с красным стеклом, бросавшая на все вокруг красный отсвет. Обивка мебели также была красной. Колонны из черного мрамора отделяли от остальной части комнаты альков, задернутый красными занавесками. Я остановилась у двери, пораженная отталкивающим видом этого помещения, которое своей безвкусицей напоминало публичный дом. Этот свет, этот спертый тяжелый воздух казались мне отвратительными.

Красная драпировка передо мной вдруг раздвинулась, и из скрытой за ней двери появился Наполеон. На нем был красный халат, усеянный вышитыми золотыми пчелами. Халат доходил ему до середины икр, а ниже виднелись белые шелковые чулки и танцевальные туфли с пряжками — зрелище довольно нелепое. Я молча смотрела на него.

Наполеон быстро подошел ко мне — золотые пчелы на его халате пришли в движение.

— Феличина, наконец-то ты пришла! — Его светлые глаза влажно смотрели на меня. Я не могла двинуться с места. Он протянул ко мне руки. — Теперь нам никто не помешает. Сейчас нас никто не видит и не слышит. Мы здесь совсем одни. Одни в ночи.

Он потащил меня в глубь комнаты, снял с меня накидку и небрежно бросил ее на стул. Затем привлек меня к себе. Совсем рядом я увидела белки его глаз, окруженные желтым ободком, густо напомаженные короткие волосы. Он тяжело дышал.

— Моя юность вернулась ко мне, — пробормотал он. Поскольку я до сих пор не произнесла ни единого слова, Наполеон нетерпеливо проговорил: — Ну, скажи, что ты тоже часто вспоминаешь нашу юность. — Он обнял меня.

Я закрыла глаза. Целое мгновение я ждала его поцелуя — ждала того удивительного ощущения полета, которое когда-то лишало меня всякой воли и которое я принимала за любовь. Меня пугало то обворожительное действие, которое лишило меня когда-то покоя, неудержимо, отчаянно хотелось испытать это чувство еще раз. Всего только один раз…

Наполеон поцеловал меня. Он жадно впился в мои губы и прижался ко мне всем своим телом. Я не возражала, но вдруг почувствовала, как мое тело напряглось, протестуя против этого прикосновения. По коже пробежала дрожь, почти судорога, я почувствовала что-то вроде боли. Во рту стало сухо и неприятно от острой горечи поцелуя. И тут подступило отвращение — я была на грани паники. Мне невыносимо было чувствовать этот вкус, этот запах, это прикосновение и близость человека, которого я когда-то любила. Я уперлась ему в грудь руками и изо всех сил оттолкнула от себя.

Мой толчок оказался для Наполеона таким неожиданным, что он зашатался и едва успел ухватиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Его лицо исказилось, кровь кинулась ему в лицо, он заорал:

— Мадам, вы сошли с ума?! — В уголках его рта показалась слюна. — Вы что, совсем рехнулись?

— Вовсе нет, — ответила я, до крайности выведенная из себя. — Я вполне осознаю, что делаю.

— Вы посмели напасть на императора? — Наполеон задыхался от негодования. Он двинулся на меня с поднятым кулаком; его глаза сверкали.

Я не двинулась с места.

— Вам меня не запугать. Ни криком, ни кулаками. Я вас не боюсь.

— Как вы смеете, мадам… — Наполеон не закончил, его голос сорвался на высокой ноте. Он замер, словно скованный параличом, продолжая бессильно сжимать кулак.

— Да, смею. И вы не сразите меня ни своей славой, ни своими угрозами, — сказала я. — Можете не стараться.

Внезапно лицо Наполеона стало серым, а глаза потеряли свой блеск. Он схватился за свой шелковый платок, словно ему не хватало воздуха. Его дыхание вырывалось из груди со свистом.

— Вы не уважаете человеческое достоинство?

— Я уважаю достоинство человека, но не вас. Вас я знаю давно, и знаю очень хорошо. Вы ведь сами учили меня думать и оценивать людей по их качествам. У меня было вполне достаточно времени и возможностей, чтобы оценить вас. Возможно, вас и считают великим человеком, но вы все равно маленький и ничтожный. И вы мне глубоко отвратительны. Я вас ненавижу.

Наполеон вытер с губ слюну.

— Ну что ж, — сказал он с иронией, — вот она, запоздалая месть отвергнутой женщины. — Он отвернулся от меня и направился к камину. — Вспышки темперамента хороши лишь в постели. Скучно устраивать сцены, оставаясь в одежде, мадам.

Я почувствовала нарастающее во мне негодование.

Наполеон оперся на камин и раздраженно пнул ногой каминный экран.

— Чего ты хочешь, Феличина? — спросил он холодно. — Ты исчезла на многие годы. Я не мог предложить тебе никакого вознаграждения ни за твою любовь, ни за то, что ты потеряла меня. Я сделал, что было в моих силах: дал твоему брату титул и богатство.

Этим, по мнению Наполеона, исчерпывались наши разногласия. Он приказал мне явиться сюда, чтобы получить удовольствие, а не для каких-то там споров. Сейчас он хотел лечь со мной в постель, а не бороться. Наполеон решил воззвать к моим былым чувствам.

— Я хорошо понимаю твои переживания, — сказал он, пытаясь достичь какого-нибудь компромисса. — Ну, хочешь титул? А может быть, деньги? Или мужа?

— Тебе все равно не выкупить моей ненависти.

— Ненависти! — Он произнес это слово с презрением. — Пустой звук. — Наполеон попытался заглянуть мне в глаза. — Ведь я все равно знаю, что ты до сих пор любишь меня.

— Да, конечно! — воскликнула я. — Я так сильно тебя люблю, что уже много лет веду с тобой беспощадную борьбу. После Марселя я бежала в Англию. Как только я добралась до Лондона, я начала использовать против тебя твое же оружие. Я разоблачала твои методы. Я учила важных государственных деятелей правильно понимать тебя, объясняя им, что ни в коем случае нельзя верить ни одному твоему слову. Я убеждала их в том, что у тебя нет ни характера, ни убеждений, ни порядочности. Что ты не выполняешь обещаний и не соблюдаешь договоров, что ты идешь к своей цели по трупам. Об этом знают и влиятельные люди в Вене. Знают от меня и от Карло Поццо ди Борго, который поддерживает меня в моей борьбе с тобой. Я сделала себе карьеру и помогла в этом Карло. Он завоевал доверие государственных деятелей в Лондоне и Вене и теперь использует свое влияние, чтобы разоблачать тебя в глазах мировой общественности. Я даже представила его российскому императору.

Наполеон подался всем телом вперед, его глаза превратились в узкие щели.

— Ага! Ты уже начинаешь всерьез воспринимать мою ненависть? — злорадствовала я. — Но это еще далеко не все. Ты знаешь, сколько у тебя солдат и генералов, зато ты представления не имеешь, сколько у тебя врагов и кто они. В Англии и по всей Европе. И даже здесь, при твоем дворе. И в твоей армии тоже. Я сама — лишь небольшой винтик в той огромной машине, что работает против тебя. Но я тружусь не покладая рук.

Лицо Наполеона окаменело, он, казалось, перестал дышать.

— В России я тоже не теряла времени даром. — Мне хотелось сделать ему как можно больнее, и уже невозможно было сдержаться. — Я так сильно тебя люблю, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы погубить тебя. Я спала с мужчинами только лишь для того, чтобы они прислушались к моим словам. Они знают от меня о твоих махинациях и твоих интригах на Корсике и во Франции. Французскому народу рассказывают лишь о твоем славном восхождении. А моим друзьям, которых немало, известна оборотная сторона медали: как после каждой неудачи ты дрожишь от страха, изворачиваешься и впадаешь в панику. Я провела много часов с императором России. Для меня это было проще, чем для тебя, ведь я женщина и для меня не существует преград. Александр знает все, что ты говоришь и думаешь о нем, от меня. Ты хотел жениться на сестре императора? Но тебе этого не видать. Запомни мои слова. Я постаралась сделать так, чтобы император Александр готов был отдать свою сестру любому, но только не тебе.

Сейчас я чувствовала внутри необыкновенную свободу. Я нанесла Наполеону удар и, несомненно, ранила его.

— Я уничтожу тебя, — медленно произнес он низким угрожающим голосом.

— Я знаю. Ты не остановишься перед тем, чтобы убить меня или лишить свободы. Уничтожь меня! Мое место займут другие. За каждого убитого врага ты получишь сотню новых. Тебе никуда не деться. Ты уничтожаешь сам себя. Ты веришь в свою судьбу, но ты ослеплен своим честолюбием. Твой конец близко. Ждать долго не придется.

— Я растопчу тебя. — Сейчас Наполеон говорил, словно в забытьи. — Я сотру тебя в мелкий порошок и развею по ветру…

Он прикрыл глаза, а затем уставился на меня, словно никак не мог понять, почему я до сих пор существую и стою перед ним как ни в чем не бывало. Яростным движением он запахнул свой дурацкий красный халат с золотыми пчелами и устремился из комнаты через ту же самую дверь, из которой он недавно появился.

Побежал за адъютантом? Неужели меня арестуют? Пока же я не слышала ни звука. Я набросила на плечи накидку, выскочила из комнаты и бросилась вниз по винтовой лестнице. На нижней площадке я остановилась и прислушалась. Тишина. Я постаралась успокоить дыхание, надвинула на лицо капюшон и медленно миновала несколько последних ступенек. Стоявший у двери часовой клевал носом. Я подошла к нему и повелительным тоном сказала:

— Меридор.

Часовой отдал мне честь, молча отодвинул засов и открыл дверь. Я шагнула за порог и остановилась. Лишь после того, как засов с лязгом задвинулся, я побежала.

На противоположной стороне аллеи, шагах в двухстах от себя, я увидела темный силуэт повозки. Я снова побежала. Сердце колотилось у меня в груди, в левом боку закололо. Мне не хватало воздуха. Эти двести шагов стали самой длинной дистанцией, которую я когда-либо преодолевала бегом. Князь Долгорукий нагнулся и за руку втащил меня в двуколку. Я проговорила, задыхаясь:

— Гони!

Он щелкнул кнутом. Испуганная лошадь рванулась вперед. Князь Долгорукий во весь дух несся сквозь эту тихую весеннюю ночь, и я была благодарна ему за молчание. Я оглянулась. Скрытый влажной темной завесой, дворец Тюильри исчез.

— Это был конец моих личных отношений с Наполеоном, — сказала я хрипло. Мне пришлось откашляться. — Сегодня я видела его в последний раз в своей жизни.

Налетевший порыв ветра сорвал первые опадающие лепестки цветов с деревьев и бросил их перед нами на дорогу. В тот момент я не знала, что ошибаюсь. Тогда это казалось невозможным, но мне все же еще представилась возможность увидеть его.

Полчаса спустя мой побег чуть было не провалился. Мы уже сидели в большой дорожной карете — князь Долгорукий, собаки и я, — и кучер уже направлял четверку лошадей в сторону улицы, когда прямо на бульваре сломалось колесо. Казалось, чем больше я нервничаю, тем дольше будет тянуться ремонт. Князь Долгорукий вовсю ругался по-казацки, с кучера пот катился градом, а я наблюдала, как бледнеет ночь и все больше светлеет небо на востоке. Потом начали мелодично насвистывать дрозды и свет уличных фонарей растворился в утренней заре.

Наконец можно было ехать дальше. Карета прогромыхала по все еще не проснувшемуся Парижу и стала выезжать на дорогу на Нантейль. У последней почтовой станции возле городской окраины нас остановили двое жандармов. Они замахали руками, приказывая кучеру свернуть на обочину. Князь Долгорукий высунулся из окна, чтобы узнать, почему нас задерживают, и вдруг увидел перед собой серое лицо Фуше.

— Доброе утро. — Фуше учтиво поклонился и подошел к дверце кареты. — У меня приказ арестовать мадам Казанову, — вежливо сказал он, наслаждаясь ужасом, который вызвали у нас его слова. Затем улыбнулся, обнажив свои мелкие острые зубы. — Но, к сожалению, я не встретил ее. Мне придется доложить императору, что мадам Казановы в Париже больше нет. — И он добавил: — Желаю вам приятного путешествия. Передайте мой привет России. — Он поднял руку, разрешая нам следовать дальше. — До встречи в Париже, мадам, — негромко сказал он и отступил на обочину.

Глава одиннадцатая

Наполеону не суждено было стать зятем российского императора, вместо этого он женился на дочери императора Австрии. Это произошло вскоре после того, как начатая Наполеоном война с австрийцами завершилась подписанием в Шенбруннском дворце в Вене мирного договора с продиктованными им же условиями. От своей очаровательной Жозефины император Франции избавился так же холодно и бессердечно, как от всех остальных женщин, которые уже не обещали ему более никаких преимуществ. Его новой супругой стала пухлая девятнадцатилетняя эрцгерцогиня Мария-Луиза, которую Наполеон никогда раньше не встречал и с которой он познакомился уже на брачном ложе. Воспитанная в духе глубокого уважения к династии и к выполнению супружеского долга, Мария-Луиза полностью оправдала надежды Наполеона — она вскоре забеременела и родила долгожданного наследника престола Французской империи. Еще в утробе матери он уже был удостоен титула короля Рима. Невероятная, безумная мечта Наполеона о мировом господстве начала, похоже, сбываться, обретать реальность. С непоколебимой уверенностью, император Франции объявил в Париже: «Французская империя будет господствовать над всеми остальными империями!»

Обо всех этих событиях я узнала, находясь на безопасном расстоянии от французской столицы. Я вернулась в свой дом в Санкт-Петербурге, и «русская жизнь» леди Сэйнт-Элм благополучно продолжалась. Иногда мне даже казалось, что я никуда не уезжала отсюда. Я снова увиделась со своими друзьями, знакомыми, встречалась с императором Александром и снова была его любовницей.

Брюс Уилсон по-прежнему жил в Санкт-Петербурге и все так же посасывал свою трубку. Официально он учил меня русскому языку, а неофициально оставался все таким же центром сосредоточения информации. Он приветствовал меня точно так же, как и провожал, — крайне сдержанно. Мой отчет о пребывании в Париже Брюс никак не прокомментировал.

— Поскольку вы вернулись, — сказал он, судя по всему, оставшись равнодушным к моим достижениям, — вам опять предстоит посещать мои занятия. Я жду вас у себя раз в неделю.

Как-то в конце лета Брюс встретил меня с рассерженным видом.

— Вы подтвердили справедливость моего убеждения в том, что женщины неспособны отделять свою личную жизнь от работы, — раздраженно сказал он. — Вам непременно нужно было выплеснуть в лицо Бонапарту свою ненависть, но вы забыли, что тем самым ставите под угрозу жизнь Поццо ди Борго. Как только Бонапарт добрался до Вены, он устроил розыск Поццо ди Борго, требуя, чтобы австрийцы, которые только что потерпели от Бонапарта поражение, выдали его. Австрийцы, слава Богу, отказались это сделать. Сейчас Поццо ди Борго находится на пути в Англию.

Упреки Уилсона были справедливы. Однако в то время он еще не знал, что бегство Карло в Англию — прямой результат моей безрассудной вспышки эмоций — вскоре сыграет очень важную роль. Карло, который целый год добирался до Лондона, стал организатором нового сближения между Англией и Россией. Именно он проводил обсуждение условий секретных договоров, направленных против Наполеона.

Карло постоянно рассказывал мне обо всем этом в своих письмах, что дополняло те сведения, которые я получала от Уилсона. Доходившие до меня, таким образом, новости подтверждали мои оценки и внушали надежду.

Чем сильнее проявлялась одержимость Наполеона идеей мирового господства, тем менее разумными становились его действия. С невероятным раздражением отвергал он советы и предостережения своих маршалов, министров и союзников. Проявляя нетерпимость к чужому мнению, он с позором освободил от должности Фуше. Новый шеф полиций ввел в стране жесточайшую цензуру. Любое написанное слово, будь то в частном письме или в газете, подвергалось проверке, а любое слово, произнесенное вслух, подслушивалось. Заподозренные в политической неблагонадежности люди могли без суда подвергаться тюремному заключению сроком на двенадцать месяцев и более.

— И дома, и везде я правлю благодаря тому страху, который внушаю, — похвалялся Наполеон. — Такова моя позиция и таковы мой основные принципы.

Кружным путем, через Вену, приходили также письма от Талейрана, который выражал в них свою уверенность в конечном успехе.

«Политика — это игра, основанная на терпении, — писал он. — В любой игре выигрывает тот, у кого более крепкие нервы. Мы обмениваемся ходами и сейчас выиграли еще одну партию».

Маршал Бернадот, протеже Фуше, добился большого успеха. Благодаря его такту и дипломатическим усилиям шведский парламент единодушно избрал его наследником шведского престола. Царствующий престарелый король Швеции Карл XIII сделал его своим приемным сыном. В одном из первых обращений к своим подданным новый кронпринц Швеции заявил о том, что он никогда не будет воевать с Россией.

К этому моменту Французская империя включала в себя уже все страны Европы, за исключением Англии, России, южной части Испании и Швеции. Государства, которые не были присоединены к этой империи, стали вассалами Наполеона. Дружеские отношения между Францией и. Россией заметно охладели, и император Александр с беспокойством следил за дальнейшим ухудшением этих отношений. При этом российский император активизировал свои тайные контакты с Австрией, Польшей и Пруссией, а также снял запрет на импорт английских товаров, доставлявшихся на нейтральных судах в российские порты на Балтийском море.

Во время нашего очередного любовного свидания в его черно-золотой спальне император Александр, который в тот раз был более склонен разговаривать, чем заниматься любовью, признался мне:

— С каждым месяцем тон моей переписки с Бонапартом становится все более резким. По всей вероятности, нам не избежать еще одного кровопускания. Я сделал все от меня зависящее, чтобы избежать этого, но сейчас чувствую, что не смогу уклониться от исторической миссии уничтожить этого корсиканского антихриста ради благополучия рода людского.

После своего возвращения в Санкт-Петербург я заметила происшедшую в российском императоре перемену — он ударился в религиозный мистицизм и усердно искал совета на страницах Библии. Более того, он обнаружил некое сверхъестественное совпадение между Священным писанием и своими собственными взглядами и намерениями: он-де, Государь Всея Руси, был избран Господом, чтобы сокрушить Бонапарта и стать освободителем Европы. Император нашел даже библейское пророчество, применимое к нему самому: «…и позвал я одного с севера…» Эти слова из Библии он считал верным знаком своей божественной миссии. У меня не было никаких возражений против его религиозного фанатизма. В конце концов, все равно, руководствуется ли он указаниями из Священного писания или советами своих министров, главное, чтобы они побудили российского императора проявить активность и выступить на стороне врагов Наполеона. Поэтому я постаралась подкрепить его идеи:

— Ваше Величество, я всем сердцем верю в вашу божественную миссию. Но могу я напомнить вам о своем кузене Поццо ди Борго, который, как и я, верит в вас? В данный момент он находится в Англии, и я знаю, что он готов беззаветно служить Вашему Величеству, если вы милостиво согласитесь поручить ему какое-либо важное дело. Мой кузен — человек веры, посвятивший свою жизнь уничтожению антихриста.

В последнее время, разговаривая с императором, требовалось всячески подчеркивать его особое предназначение — это входило в правила игры, которой он был сейчас так увлечен.

Император Александр важно кивнул.

— Мне нужен каждый человек, придерживающийся правильной веры.

— Если позволите, Ваше Величество, я сделаю еще одно предложение, — сказала я осторожно. Настроение императора стало теперь крайне непредсказуемым — невозможно было с уверенностью сказать, сколько продлится его смирение и в какой момент самодовольство беззастенчиво отсечет Слово Господне от привычных человеческих устремлений Александра. Пока же император хранил спокойствие.

— Говорите, — милостиво позволил он.

— Бернадот, шведский кронпринц, является моим знакомым… — Тут я отчетливо припомнила степень своего знакомства с Бернадотом и поспешно поправилась: — …является моим другом со времени поездки в Париж. Я знаю его отношение к Бонапарту. Он придерживается точно таких же взглядов, что и мы. Если желаете, Ваше Величество, я могла бы неофициально связаться с ним.

Император Александр с интересом посмотрел на меня.

— Вам необыкновенно повезло, мадам. Вы можете жить по своему усмотрению и можете сами находить друзей, нисколько не заботясь об их политических пристрастиях.

Я промолчала, удержав замечание, готовое было сорваться у меня с языка. Как бы ни заблуждался император, его никогда не поправляют.

О своей беседе с императором Александром я рассказала Брюсу Уилсону.

— Хорошо. — Он кивнул, что вовсе не означало похвалу в мой адрес, а лишь то, что он принял сказанное к сведению. — Когда Поццо ди Борго снова приедет сюда, я с легким сердцем смогу покинуть Россию.

— Вы хотите уехать? — спросила я.

Уилсон хмуро пыхнул своей трубкой.

— Я должен. В ответ на постоянные нарушения Россией установленной Бонапартом континентальной блокады Англии Наполеон способствует падению курса рубля во Франции. Российский император ответил на это введением высоких пошлин на ввоз всех французских товаров и при этом позволил беспошлинно ввозить в Россию товары на судах под нейтральным флагом. Это будет продолжаться и дальше, по принципу «око за око, зуб за зуб». Развязку легко предвидеть: будет война. И начнет ее Бонапарт, поскольку он уверен в том, что если он завоюет Россию — а он, естественно, рассчитывает на успех, — то ему удастся разделаться со своим заклятым врагом, — Англией. — Уилсон выбил трубку, обсыпав пеплом и крошками табака свой жилет. Он продолжал: — Обычно, когда Бонапарту приходит в голову идея, которая кажется ему многообещающей, он идет по ложному пути.

— Эту войну Бонапарт тоже выиграет? — спросила я тревожно.

Уилсон покачал головой.

— Нет, эту войну ему не выиграть, — ответил он, смахивая пепел с жилета. — Бонапарт недооценивает самого главного союзника России — русскую зиму.

Через некоторое время Карло прибыл в Санкт-Петербург, но прежде чем я увиделась с ним, ко мне зашел попрощаться перед отъездом Брюс Уилсон.

— Я еду в Вену. Император Франц, тесть Бонапарта, ведет себя не очень-то по-родственному. Он заверил российского посла в том, что во французском лагере у России есть активный союзник — Австрия, и что в будущей войне среди вражеских солдат не будет ни одного австрийца. Сейчас мое место в Вене. Я помогу там перетасовать колоду перед решающей игрой с Бонапартом.

Карло нисколько не изменился — он был все таким же замкнутым и молчаливым, одержимым в работе и равнодушным к светлым сторонам жизни. Из Англии он привез мне деньги и письма. Из писем я узнала, что леди Гвендолин умерла от сердечного приступа. Это было для меня ударом, ведь я надеялась встретиться однажды со своей подругой, которая так много пила. Еще одна моя надежда оказалась растоптанной Наполеоном. Джеймс сообщал, что Уильям желает получить развод, но меня это оставило безразличной. Уильям был моим супругом лишь формально, и пока все должно оставаться без изменений. Джеймс также писал, что сам он стареет и чувствует накопившуюся усталость, что европейской трагедии давно уже пора завершиться, дабы он смог наконец снова обнять меня. Глядя на свое отражение в зеркале, я подумала о том, что все мы старимся и изнуряем себя из-за Наполеона. Я все еще не заметила у себя ни одного седого волоска, а морщинки вокруг глаз и рта вполне могли появиться от смеха, а вовсе не от возраста. И все же сколько еще это будет продолжаться? По-детски, движимая внезапным порывом, я сложила руки, как во время молитвы.

— Господи, пусть это поскорее кончится. Дай мне несколько лет тихой, спокойной жизни.

Зима конца 1811-го — начала 1812 года выдалась в России необычайно теплой. Снега почти не было, и часто шел дождь; в воздухе постоянно ощущалась сырость, а с водной поверхности Невы то и дело поднимался влажный туман, медленно растекаясь по всему Санкт-Петербургу. Во Франции эта зима, наоборот, оказалась удивительно суровой и морозной, она принесла с собой голод. Последний урожай был очень скудным, и теперь на улицах Парижа выстраивались в надежде получить несколько ложек супа длинные очереди голодающих. Люди и так находились на грани отчаяния, между тем армии постоянно требовалось все больше и больше новобранцев. Совсем еще мальчиков забирали со школьной скамьи, с полей и из мастерских с тем, чтобы сделать из них солдат и подготовить к героической смерти. Тысячи и тысячи раненых, искалеченных молодых французов возвращались из Испании и сообщали имена убитых, оставшихся лежать на полях сражений. Тем временем Наполеон, равнодушный к судьбе подданных, играл во дворце Тюильри со своим наследником, маленьким королем Рима, и продолжал строить планы, приближающие его собственную гибель. Весь французский народ, фельдмаршалы, генералы, солдаты — все устали от войны. Один лишь император Франции намерен был продолжать военную кампанию. Когда наступила весна, он объявил:

— Это будет короткая кампания. Я всего лишь хочу сразиться с Англией в России. А после этого наступит мир. — И добавил: — Любой нарушитель континентальной блокады, вставший на сторону Англии, станет заклятым врагом императора.

Ситуация становилась все более напряженной. Однако развитие событий происходило не так быстро, как мне бы того хотелось. Император Александр колебался. Он собирался предоставить право действовать и проявить инициативу Наполеону, чтобы именно на того легла вся ответственность, в то время как он сам останется безгрешным и верным библейским заветам. Я призывала императора Александра связаться с Бонапартом и не без удовлетворения узнала однажды о том, что с его ведома и согласия Карло отправляется в Стокгольм.

Из Швеции Карло вернулся с договорами и некоторыми ценными советами, данными российскому правительству Бернадотом, бывшим маршалом Наполеона и великолепным знатоком его военной тактики. Бернадот советовал:

— Избегайте крупных сражений. Атакуйте неприятеля с флангов и вынуждайте его дробить силы. Изматывайте его маршами и контрмаршами — это именно то, чего больше всего боятся французские солдаты. Во время таких маршей неприятель оказывается открытым для атаки. Используйте, где только возможно, казачью конницу!

Император Александр был благодарен Бернадоту за эти советы и не забыл их. Он обещал ему Норвегию в том случае, если Швеция вступит в войну с Францией. Я невольно вспомнила принцип «око за око, зуб за зуб», о котором толковал мне недавно Брюс Уилсон. Нельзя было не посочувствовать тем сотням тысяч неизвестных солдат, которые идут на смерть только из-за того, что в головах политиков роится такое множество величественных планов.

На смену теплой зиме пришла дождливая весна. Серые потоки воды, льющиеся с неба, размягчили землю, дороги, замочили улицы. Вскоре почва уже не могла больше впитывать влагу, повсюду стояли лужи, над которыми кружились тучи мошек. В воде тонули ростки на полях, а все силы лишенной солнца природы уходили на образование длинных и хилых стеблей. Зреющие плоды гнили в полях и на ветках. В лесах пахло гнилью и грибами, поля же и луга превращались в болота. Крестьяне в деревнях крестились и поговаривали о всемирном потопе. Император Александр тоже крестился, а потом открывал наугад Библию, первое же попадавшееся ему там слово или выражение ложилось в основу его приказов.

Наполеон, как всегда, уверенный в победе и не обращающий внимания ни на божественные указания, ни на предостережения советников, переехал в Дрезден, где располагался его армейский штаб. Его послушная супруга Мария-Луиза, не имевшая своего собственного мнения, последовала за ним. Здесь Наполеон вновь получил возможность ощутить весь блеск своего императорского могущества — он главенствовал на всех торжественных церемониях и банкетах, где собирались принцы и монархи, включая его тестя, австрийского императора. Сейчас он как никогда был уверен в своих союзниках, не понимая того, что они отнюдь не испытывают к нему уважения или восхищения и что один лишь страх позволяет ему держать всех этих вассалов в подчинении. Из Дрездена Наполеон направил к императору Александру своего представителя с угрозами России войной и предупреждениями о численном превосходстве своей армии. На эти угрозы российский император ответил:

— Я не сделаю первого шага и буду терпеливо ждать у своих границ. Но я готов сражаться и не прекращу битвы до тех пор, пока хоть один вражеский солдат будет оставаться на российской земле.

Получив этот ответ императора Александра, Наполеон отдал своим войскам приказ о выступлении. Его великая армия, насчитывающая более шестисот тысяч солдат, включая стотысячную кавалерию, начала двигаться в сторону России.

Я всегда ненавидела войну и всегда была убежденной пацифисткой. Я против тех командиров, которые, как это бывает в большинстве случаев, достигают своего положения исключительно благодаря безупречной выправке, а не за счет умственного превосходства. И мне жаль тех, кому приходится выполнять их команды. Даже если эти солдаты в тысячу раз умнее и предусмотрительнее своих командиров, им не разрешается думать, поскольку их обязанность состоит лишь в том, чтобы подчиняться приказам. Тем не менее начало этой войны я встретила с радостью. Ведь любой конец лучше бесконечного ожидания. Князь Долгорукий, в своем ослепительном мундире, со сверкающей саблей, выглядел столь уверенным, что его вряд ли можно было даже заподозрить в склонности ко всякого рода опасениям и бесплодным размышлениям.

— Теперь-то он наконец окажется на нашей территории, и тут мы им займемся всерьез. — Он усмехнулся. — Мы еще отправим, голубушка, этого корсиканского выскочку в Сибирь.

Император Александр отбыл в свой штаб и взял с собой князя Долгорукого. Раньше я ни за что не подумала бы, что мне придется когда-нибудь скучать по Брюсу Уилсону, но теперь, оставшись в Санкт-Петербурге почти в полном одиночестве, я почувствовала, как мне его не хватает. Карло был не очень-то разговорчив, мне постоянно приходилось чуть ли не клещами вытягивать из него сведения о войне. Лишь ценой невероятной настойчивости с моей стороны и огромным числом дополнительных вопросов мне удалось узнать у него о ходе военных действий. В конце концов Карло даже ознакомил меня с высокопарным заявлением Наполеона: «Россия должна быть готова встретить свою судьбу. Ее участь предрешена».

Карло сообщил мне также об одном хорошем совете, который дал императору Александру Талейран: заключить мир с Турцией, чтобы избежать необходимости вести войну на нескольких позициях одновременно. Сейчас я с нежностью Вспоминала Талейрана, его спокойные сапфировые глаза, его грациозность, обаяние и его блестящий ум. Мои пальцы ласково коснулись жемчужных сережек, которые были сейчас на мне; я очень хотела поскорее увидеться с ним.

К сожалению, вначале ситуация на театре военных действий складывалась, как всегда, неудачно. Успех был на стороне Наполеона. Его великая армия продвигалась вперед по территории России, не встречая особого сопротивления. При этом выполнялись рекомендации Бернадота. Время от времени происходили легкие перестрелки и небольшие стычки, однако в целом российские войска избегали крупных столкновений с французами и отходили все дальше, в глубь своей страны. Форсированными маршами армия Наполеона непрерывно преследовала их. Однако к тому времени, когда французские войска без боя овладели городом Вильно, эти бесплодные попытки догнать и вовлечь неприятеля в сражение стоили им десяти тысяч лошадей.

На стороне России была и погода. Наступили почти такие же холода, какие бывают зимой. Сильный ветер обрушивал на наступавших французских солдат снег с дождем, иногда выдавались настолько холодные ночи, что утром почву сплошь покрывал иней. Российские войска продолжали отходить в полном боевом порядке, а Наполеон как одержимый преследовал их и, сам того не осознавая, все больше и больше приближался к своей гибели.

Император Александр на короткое время вернулся в Санкт-Петербург для того, чтобы с помощью Карло договориться с Бернадотом о встрече в городе Турку, расположенном у самой границы Финляндии. Российский император готов был преодолеть столь большое расстояние ради того, чтобы получить у Бернадота дополнительные рекомендации относительно борьбы с захватчиком. Поскольку он взял Карло с собой в Турку, я осталась вдруг совершенно одна, без друзей и без всякой возможности узнать от кого-нибудь правду о происходящих событиях. До меня доходили теперь лишь разные сплетни да газетные сообщения, где с патриотическим энтузиазмом прославлялась борьба русского народа с антихристом, но никогда — даже между строк — нельзя было прочитать о ходе реальных военных действий.

Холодная погода сменилась жарой. Солнце высушивало почву, испаряющаяся влага поднималась к ясному небу в виде легкой дымки. Вскоре земля пересохла и растрескалась, а солнце безжалостно неделями подряд продолжало палить, припекать ее своими жаркими лучами. Приближалась осень, а зной не только не спадал, но даже усиливался. Люди на улице часто останавливались и крестились — по своему суеверию они полагали, что солнце начало двигаться вспять. Все поражались этой удивительной погоде; некоторые считали ее хорошим предзнаменованием, а другим она казалась предвестником несчастья. Я целыми днями испытывала непонятное беспокойство и нетерпение. У меня появлялись смутные желания, а потом внезапно пропадали. Мне хотелось заняться каким-то делом, но как только я бралась за него, все шло прахом. Я хотела влюбиться в кого-нибудь, но у меня ничего не получалось. С большой тщательностью подбирая красивых, добрых, покладистых мужчин, я позволяла им соблазнить себя. Но, какими бы страстными или сдержанными, взыскательными или уступчивыми ни были эти мужчины, мой роман никогда не продолжался больше нескольких часов или нескольких дней. И тогда я начала: искать способы забыться. Мне не хотелось сейчас ни о чем думать. Я пила водку или шампанское до тех пор, пока все вокруг не начинало кружиться, я танцевала или занималась любовью до изнеможения, однако и в этом случае не переставала думать о Наполеоне, о войне, о возможности его полного разгрома или… наоборот, блистательной победы.

Как следовало из газет, к этому времени французы заняли покинутый жителями, горящий город Витебск и продолжали двигаться в сторону города Смоленска. После короткого ожесточенного сражения с многочисленными потерями российские войска за одну ночь ушли с занимаемых позиций, и французы вошли в Смоленск, почти полностью разрушенный и охваченный огнем. Таким образом, великая армия Наполеона продолжала свой победный, и одновременно голодный марш. Солдаты нигде не могли найти ни провианта, ни воды. Все колодцы были разрушены и засыпаны, а продовольственные склады сожжены. Ожидая, пока подтянутся неторопливые обозы снабжения, они пили воду из гнилых прудов и луж, загрязненных конской мочой. К тому же наблюдалась нехватка лекарств и перевязочных материалов. После проведенной во французских войсках переклички выяснилось, что не хватает почти ста тысяч солдат. Люди умирали от дизентерии и болотной лихорадки. Самая победоносная из всех армий на глазах таяла от боевых потерь, болезней, дезертирства, истощения, а Наполеон упрямо продолжал следовать за своей путеводной звездой и твердить о победе и мире.

А российские войска по-прежнему продолжали избегать крупных сражений. Конные казаки то и дело неожиданно появлялись откуда-то, атаковали французов и так же внезапно исчезали, прежде чем те успевали как следует организовать оборону. Несмотря ни на что, Наполеон приказал двигаться на Москву. Путь его армии пролегал по обезлюдевшей земле — деревни были сожжены, поля разорены, амбары с зерном опустошены. Главнокомандующим российской армии император Александр назначил Михаила Кутузова, друга и соратника князя Долгорукого, с которым тот вместе сражался под Аустерлицем. Теперь им снова вместе предстояло сразиться с Наполеоном. Кутузов любил повторять: «Ни одна, даже самая сильная армия не устоит против двух солдат: терпения и времени».

Однако у Наполеона не было ни времени, ни терпения. Он продолжал рваться вперед, и наконец в семидесяти пяти милях от Москвы, возле деревни Бородино, Кутузов встретил его и дал сражение.

В Санкт-Петербурге мы узнали об этом сражении лишь много позже, когда Кутузов объявил о победе и весь город был охвачен неистовым ликованием. Однако спустя несколько дней стали известны подробности. Исходя из этих данных, формально победу одержал Наполеон. Но какую цену ему пришлось заплатить за нее!

Когда вернулся раненный в этом сражении князь Долгорукий, я смогла узнать от него об ужасах кровавой бойни, продолжавшейся более двенадцати часов. Под Бородином было убито почти пятьдесят тысяч русских и более тридцати тысяч французов.

— Все поле сражения в трупах, точь-в-точь искусственные горки, — рассказывал потрясенный увиденным князь Долгорукий. — Каждая состоит из шести — восьми упавших друг на друга убитых и раненых солдат. Небо темно от порохового дыма, а земля пахнет кровью.

— И все равно конца не видно, — вздохнула я.

На лице князя Долгорукого с окровавленной повязкой на лбу появилось суровое выражение.

— Бонапарту конец. На этот раз он проиграл. Не он, а его солдаты выиграли эту битву. Он потерял сорок семь генералов и огромное число офицеров. Это мнимая победа. Победа на глиняных ногах, и в штабе французов это очень хорошо понимают. Москва — вот единственная надежда Бонапарта. Там он хочет найти зимние квартиры, провиант и одежду для солдат, фураж для лошадей, а также боеприпасы, лекарства, бинты, отдых и лечение. — Долгорукий улыбнулся, это была жестокая улыбка. — Но он найдет обезлюдевший город — пустые дома, пустые улицы. Когда Бонапарт войдет в Москву, ему не видать добычи. Он не найдет там ничего, кроме огня и золы.

Ужасная мысль мелькнула у меня в голове.

— Огня и золы… — повторила я. — Это означает…

— Да, голубка моя, именно это и означает. — Князь Долгорукий зашептал: — Москва будет гореть. Это произойдет утром пятнадцатого сентября. Она вся заполыхает, вся сгорит дотла — дома и склады, провиант и лекарства, люди и скот. В качестве зимних квартир великой армии достанутся кучи обгоревшего мусора.

Меня бросило в жар. В моем воображении одна за другой возникали жуткие картины. Я уже не видела князя Долгорукого — передо мной были остатки обгорелых стен, обугленные трупы, сухие колодцы, превращающееся в золу зерно. Я представила себе отступление Наполеона через разоренную местность, где крестьяне сделали дороги непроходимыми, а партизаны разрушили мосты и вытащили указательные дорожные столбы. А ведь скоро уже может выпасть снег.

С утра 15 сентября Москва начала гореть. За пять дней и пять ночей огонь превратил в золу и пепел все великие планы Наполеона, а заодно и легенду о его непобедимости, все прошлые победы. В его распоряжении осталась теперь лишь глубоко деморализованная армия. Потерявшие голову солдаты хватали все, что только попадалось им на глаза, поедали с серебряных тарелок полусырую конину, до беспамятства напивались водкой и вином и готовы были убить друг друга из-за найденных среди развалин персидской золотой парчи — от которой им все равно не было никакого проку, — сибирского меха или каких-нибудь драгоценных украшений. В это время размещенные в уцелевших домах больные и раненые стонали от боли, некоторые из них доходили до таких невыносимых страданий, что выбрасывались из окон и разбивались о еще не остывшие камни внизу. Улицы Москвы были усеяны раздувшимися трупами людей и всякой падалью, наполнявшими воздух отвратительным запахом разложения.

Я не могла понять, почему после того, как были потушены пожары, Наполеон предпочел остаться в Москве. Но он не ушел из сгоревшего города и послал оттуда российскому императору свои предложения относительно условий заключения мира, а также направил своего курьера к Кутузову. Между тем во время одного из приступов своего религиозного преображения император Александр объявил, что он во имя величия Имени Господня не будет брить бороду и не станет есть ничего, кроме картофеля, до тех пор, пока хоть один вражеский солдат останется на русской земле. Тщеславный, блистательный Александр! Я знала, как он дорожит своими гладко выбритыми щеками и ухоженными бакенбардами, как любит изысканные блюда и хорошие вина! Простой народ любил его. Стоило императору появиться где-нибудь на улице, как окрестный люд тотчас же принимался целовать его следы и даже тень, отбрасываемую им на стены домов. В неописуемом восторге, со слезами на глазах толпа кричала ему:

— Отец родной! Ангел наш! Спаситель!

Ни император Александр, ни Кутузов не удостоили Наполеона ответом. Мне было непонятно, что заставило его потерять пять столь важных для него недель в Москве, где он пребывал в состоянии бездеятельной нерешительности и ожидал ответа, которого ему не суждено было получить. Между тем народ России единодушно обвинил его в поджоге Москвы. Наполеона поносили последними словами, называли его «наглым, бессовестным Голиафом», явившимся с другого конца света. Россияне заклеймили его как антихриста. Его великая армия воевала теперь не только против российских солдат — вести беспощадную войну с Наполеоном готовы были партизаны и крестьяне, крепостные и свободные граждане, женщины и дети. Безымянная и безликая народная масса поднялась на борьбу с великолепно обученной, величайшей из всех армий, чтобы размести и уничтожить ее.

А Наполеон по-прежнему пребывал в состоянии нерешительности. Он засел в Кремле, который нисколько не пострадал от пожара, проводил время, читая историю Карла XII, просматривая романы, или просто сидел в кресле, глядя перед собой в пустоту. За стенами Кремля среди кучи развалин, на месте которых стояла когда-то «хлебосольная, святая Москва», не было ни хлеба, ни мяса, ни другой пищи. Слабые и больные солдаты умирали, лошади одна за другой дохли из-за отсутствия корма. Лишь водки и вина в этом городе оказалось более чем достаточно, и оставшиеся в живых французы напивались каждый день и каждую ночь. В пьяном беспамятстве они натягивали поверх своих потрепанных мундиров найденную одежду татар и калмыков, китайцев и персов, казаков и турок. Кроме этих награбленных в домах нарядов они носили на себе таким же образом добытые меха, которые обвязывали вокруг пояса вместе с бесценными кашемировыми шалями, несмотря на теплую погоду. Ошалевшие от спиртного, они бездумно бродили по мертвому городу, слыша урчание в своих животах, и не знали, что с ними будет дальше.

В середине октября неожиданно похолодало. За каких-то несколько часов небо стало свинцовым, с востока подул резкий холодный ветер, и стало казаться, что вот-вот пойдет снег. Мюрат — величественный король Неаполя и колоритный супруг честолюбивой Каролины — попробовал проехать по дороге на Калугу, но его части были почти полностью уничтожены казаками Кутузова. Потеряв тридцать шесть орудий и едва уйдя от преследования, Мюрат с оставшимися солдатами вернулся в Москву.

Это военное поражение вывело Наполеона из состояния оцепенения, и он вдруг отдал приказ начать отход из Москвы. Чтобы смягчить впечатление, он назвал это стратегическим маневром, хотя на самом деле речь шла о его бегстве из России.

Обо всем этом я узнала от князя Долгорукого. С бледным лицом и лихорадочно сверкающими глазами, он упал на колени перед сияющими драгоценными камнями иконами в передней моего дома и воскликнул:

— Боже милостивый! Наконец-то ты услышал мои молитвы! Теперь Россия спасена. Пускай великая армия узнает, что такое наша зима!

Действительность оказалась еще более ужасной, чем те призрачные картины, которые возникали когда-то в моем воображении. В конце октября французские войска оставили Москву и двинулись в обратном направлении, в сторону Смоленска. И в тот же самый день пошел снег. Тяжелые снежные хлопья бесшумно опускались на несчастных солдат, погружая их в белую бездну. Куда ни глянь, со всех сторон их окружала сплошная белизна. А потом из этой белизны стали появляться темные фигуры конных казаков, которые атаковали замерзающих, голодных, истощенных, отчаявшихся французских солдат, а затем так же внезапно исчезали за белой снежной стеной. Измученные лошади падали, солдаты вспарывали им животы, надеясь найти хоть какое-то тепло во внутренностях несчастных животных. Слабые умирали и оставались лежать под снежным настом на обочине, более сильные ковыляли дальше, ничего не видя вокруг, безразличные ко всему. Страшнее всего была усталость! Желание поспать означало желание умереть! Снег накрывал собой все.

Я старалась не показывать князю Долгорукому, как тяжело мне выслушивать его подробные описания разыгрывающейся трагедии. Радости россиян, празднующих разгром врага и конец этого чудовища Бонапарта, не было предела. Они пили вине и веселились в своих теплых, по-праздничному освещенных домах. Каждое новое сообщение об этом «стратегическом маневре» смерти встречалось шампанским и тостами. И им, конечно, было что праздновать. Спасавшаяся бегством французская армия задержалась на несколько дней среди руин Смоленска, где тоже не смогла найти ни провианта, ни укрытия. И в лагерях, разбитых на улицах этого разрушенного города, и в лагерях в ледяной степи солдаты умирали от голода и холода. Между тем Кутузов не прекращал преследования. С севера приближалась армия под командованием генерала Витгенштейна; с юга, со стороны Дуная, подходила другая российская армия. Таким образом, у французов оставался лишь один путь — вперед. Сейчас им нужно было пробиваться в Литву, к городу Вильно, ставшему для этих несчастных чем-то вроде земли обетованной.

Устраиваемые вокруг празднования казались мне все более невыносимыми. Я постоянно думала об ужасе и холоде, которые царят там, на промерзшем просторе, и о виновнике этого ужаса — Наполеоне. Невозможно было смотреть на сытые, довольные лица, помня о том, что где-то в темноте и холоде бредут изможденные солдаты, преследуемые волками и казаками, а упавших засыпает снег.

В тот день, когда в Санкт-Петербург пришло сообщение о битве при переправе через реку Березину, князь Долгорукий устроил бал. Лишь восемь тысяч восемьсот французских солдат сумели достичь противоположного берега этой реки вместе с Наполеоном. Великая армия, которая всего лишь несколько месяцев назад состояла из шестисот тысяч солдат и была грозным воплощением величия и могущества Наполеона, попросту перестала существовать. Во время этой последней переправы многие французы были убиты или взяты в плен. Те, кто пытался спастись бегством, в панике затаптывали друг друга насмерть, падали с льдин в воду и тонули или же были раздавлены испуганными лошадьми, колесами повозок и орудий.

Как и у всех остальных гостей, у меня в руках был бокал шампанского, когда музыканты исполнили туш и князь Долгорукий пьяным голосом объявил о поражении неприятеля и победе справедливости.

Охваченные бурным восторгом, все стали обниматься и целовать друг друга, а я стояла в самой гуще этого веселья и не в силах была сдвинуться с места. Меня тоже начали обнимать и целовать, бокал выскользнул из моих рук и вдребезги разбился. Его осколки лишь хрустнули под ногами гостей, которые готовились пуститься в какой-то торжествующий пляс.

Гремела музыка, пол сотрясался под ударами каблуков, когда все танцующие взялись за руки и, образовав огромный хоровод, принялись петь и ходить по кругу. Мне удалось незаметно покинуть зал. Я надела шубу, меховые сапожки, взяла муфту. Никто меня не видел — все слуги также праздновали это событие. Снегопад уже прекратился, небо было чистым, зеленоватым и дышало холодом. Под ногами у меня хрустел снег. У лютого мороза черно-белый цвет — черные деревья и дома, белая земля. Я медленно шла по ночной улице и думала о Наполеоне. Может быть, он замерзает? Или, может, голоден? Слышит ли он сейчас, как воют волки? Не испытывает ли он страха в полной темноте? Я желала ему самого плохого и преследовала его своей ненавистью и желанием отомстить, однако такого конца…

От моего сочувствия Наполеону не осталось и следа, когда я узнала, что пятого декабря он отправился во Францию на санях, запряженных шестеркой лошадей, и объяснил это тем, что «возвращение императора в Париж является необходимостью». Таким образом, он в очередной раз бросил солдат, которые поверили в него. Именно так он поступил со своим добровольческим батальоном в Аяччо и со своей армией в Египте. Он снова выбросил за борт ненужный ему балласт, не думая о потерях, не думая о других людях. Тепло укутанный в меха и в сопровождении своей личной охраны в темно-зеленых шинелях, он благополучно вернулся во дворец Тюильри, в то время как его солдаты, которые еще недавно готовы были сражаться и умереть за него, остались в ледяной пустыне, где день длится семь часов, а ночь — все семнадцать. У многих из этих людей были обморожены руки, им приходилось вставать на четвереньки, когда они вгрызались зубами в мороженое конское мясо. Встречались и такие обморожения ног, что в снятом сапоге оставались отвалившиеся пальцы. У некоторых солдат почернели до неузнаваемости лица, а кое-кто просто выбрасывал свое ружье из-за того, что больше не мог держать его в руках. Молодые мужчины, из-за снежной слепоты лишившиеся зрения, словно дряхлые старики, постукивали палками по ровному лугу, надеясь отыскать дорожную колею, которая приведет их домой — в Париж.

Прежде чем уехать, Наполеон передал пост верховного главнокомандующего этой «армии скелетов» своему зятю Мюрату. Впрочем, последний показал себя достойным родственником — через супругу — семейства Бонапартов. Заявив, что он не собирается оставаться «в этом горшке с углями», Мюрат уступил свой пост кому-то еще и поспешил отправиться через Германию и Австрию в Неаполь — столицу подаренного ему Наполеоном королевства.

Когда Наполеон в целости и сохранности прибыл в Париж, то выпустил бюллетень, в котором, признавая разгром своей армии, одновременно имел наглость заявить, что «здоровье Его Императорского Величества никогда не было таким крепким, как сейчас».

Если Россия и ее союзники радовались и надеялись, что теперь власти Наполеона пришел конец, то можно сказать, что они поторопились и что все их надежды оказались напрасными. В конце любой другой войны начинается обычно поиск убитых. Однако после российской кампании Наполеона стали искать тех, кому повезло выжить. Таким образом, человек, который только что увлек на смерть более полумиллиона солдат, сумел наскрести еще одну великую армию, состоявшую из детей и стариков, ветеранов и оправившихся от ранения, — это все, что еще оставалось у многострадальной Франции.

В то время как Наполеон повел свои новые войска в Германию, на новую войну, в Европе образовалась мощная антинаполеоновская коалиция. Против Франции выступила вся Европа. Англия, Пруссия, Швеция (ее войсками командовал Бернадот, а его политическим советником был Карло) и, наконец, Австрия объединились в военном союзе против Наполеона. Боевые действия велись союзниками с переменным успехом, прежде чем под Лейпцигом, в великой битве народов, войска Наполеона потерпели сокрушительное поражение. В результате всех этих событий Жерому пришлось бежать из Касселя — королевство Вестфалия распалось. В Голландии восставший народ изгнал французские оккупационные войска, и таким образом толстый Луи лишился своего трона. После того как английский генерал Веллингтон прошел через южную Францию и пересек границу Испании, Джозеф тоже потерял свою корону.

В течение последних пятнадцати месяцев Наполеон остался без двух громадных армий, общей численностью почти миллион солдат, однако он и не думал сдаваться.

«Жизнь миллиона солдат для меня ровным счетом ничего не значит!» — заявил он и на этот раз, очевидно, для разнообразия, был абсолютно искренен.

Всю зиму и значительную часть весны война с Наполеоном продолжалась на довольно большой территории в пределах Франции. И вновь, как и раньше, нельзя было не поражаться военному гению и энергичности Наполеона. Находясь в отчаянном положении и видя перед собой превосходящие силы противника, он упорно оборонял каждый клочок французской земли. Он разгромил пруссаков, вынудил отступить австрийцев и не давал передышки россиянам. При этом Наполеон не переставал обращаться к союзникам с предложениями о мире, надеясь, таким образом, спасти все, что еще могло быть спасено.

Впрочем, спасать было уже нечего. Императора Франции покинули все. Его предали маршалы, объявив о своем намерении уехать из Парижа. Братья и сестры с лихорадочной поспешностью разлетелись по свету, не забыв прихватить с собой деньги и драгоценности. Императрица Мария-Луиза, забрав маленького короля Рима, укрылась у своего отца — императора Австрии. Последние военные действия велись на окраинах Парижа, у подножия холма Монмартр. В сущности, правильнее было бы назвать это не военными действиями, а своего рода капитуляцией. В то время как во дворце Фонтенбло Наполеон проводил свой последний военный совет, на котором обсуждался вопрос снятия осады Парижа, император Александр и король Пруссии уже входили в столицу Франции во главе победоносной колонны союзных войск. Император Австрии, предпочитая незаметно отпраздновать воссоединение с дочерью, воздержался от сомнительной чести с триумфом появиться в том самом городе, откуда Мария-Луиза сбежала всего лишь за несколько дней до этого.

Все произошло именно так, как планировалось Талейраном. Он радушно принял у себя императора Александра, пригласив его остановиться в своем новом доме на рю Сен-Флорентин. И это приглашение было с благосклонностью принято. Таким образом, судьбе Наполеона предстояло решиться в великолепной гостиной моего друга Талейрана, которого Наполеон так грязно оскорбил, и, конечно, решиться в присутствии Карло Поццо ди Борго — самого беспощадного его противника.

Союзники не пришли к единому мнению о том, как следует поступить с Наполеоном. Позволить ему остаться императором, если он примет все условия союзников? Или посадить на трон короля Рима? Но в этом случае существовала опасность, что Наполеон вскоре опять сможет захватить власть. Может быть, лучше разделить Францию на части?

Талейран, опираясь на поддержку Карло, отверг все эти предложения. Он высказал то же самое убеждение, которое я уже слышала ранее от него: народ Франции хочет мира и стабильности, а эти два понятия несовместимы с именем Бонапарта.

Из великих держав одна лишь Англия ставила вопрос о возвращении к власти во Франции наследной королевской династии Бурбонов, хотя она готова была согласиться с любой другой предложенной союзниками формой правления. Теперь все зависело от решения императора Александра, который полагался на советы Талейрана и Карло. А в данном случае и Талейран, и Карло считали необходимым вернуть Францию к монархии. По их общему настоянию союзники заявили о реставрации Бурбонов. На следующий же день во вновь избранном Совете Талейран объявил императора Наполеона низложенным. В условиях его отречения от престола содержалось требование о том, что все члены семьи Бонапарт должны отказаться от претензий на трон Франции, а также от всех остальных престолов и корон. Одновременно с этим бывшая императрица Мария-Луиза удостаивалась титула герцогини Пармской, Пьяченцской и Гуасталлской.

Выдвинутые условия показались Наполеону столь унизительными, что он несколько дней не мог решиться подписать этот документ. В состоянии полного отчаяния он даже пытался отравиться, но начавшаяся рвота спасла его. В конце концов, терзаемый сильными болями в желудке, он все же подписал свое отречение. Затем с унылым видом принял к сведению заявление Марии-Луизы о том, что ее отец-император не позволяет ей видеться с супругом, а тем более ехать вместе с ним на остров Эльба. Наконец, ему осталось лишь забраться в самую обыкновенную дорожную карету и в сопровождении четырех союзнических стражей отправиться в дорогу. Теперь этому человеку, который в течение некоторого времени называл себя властелином мира, предстояло поселиться на крошечном островке, ставшем отныне его «вотчиной».

Подробности его жизни там не представляли для меня интереса. Главным для меня было сейчас то, что с Наполеоном покончено. И я сделала все возможное, чтобы это произошло. Я осуществила свою вендетту. Хотя Наполеон продолжал жить, он все равно был уничтожен. А ведь это он угрожал уничтожить меня!

Наконец-то я обрела свободу. У меня не было больше никаких заданий, миссий, поручений. Теперь я вполне могла жить, как мне захочется и где заблагорассудится. А мне сейчас хотелось жить в Париже — и именно в качестве леди Сэйнт-Элм. Я сказала князю Долгорукому, который из-за своей раны остался в Санкт-Петербурге, все как есть:

— Нам придется расстаться, дорогой мой. Хотя я была очень счастлива с тобой в России, я все равно оставалась гостьей в чужой для меня стране. Не знаю, буду ли я жить в Париже, вернусь ли в Англию или на Корсику. Я только чувствую, что здесь мое время истекло. Мне лучше уехать сейчас, пока все еще так прекрасно. А потому я говорю тебе «до свидания» и надеюсь, что мы еще когда-нибудь встретимся — в Париже или где-нибудь еще.

Мы оба почувствовали боль и горечь расставания, которая оставалась с нами всю ночь — нашу последнюю ночь вместе.

Дружеские отношения сохранились у меня со всеми мужчинами, которым суждено было сыграть какую-то роль в моей жизни, со всеми, кроме Наполеона. Князь Долгорукий тоже остался мне другом, а когда я приехала в Париж, меня встретил другой мой друг — Талейран. Оказалось, что все эти годы он сохранял для меня тот небольшой белый особняк на площади Парк-Монсо. Здесь уже была моя горничная Лизетт, и, едва приехав, я сразу же оказалась в домашней обстановке. Я снова вступила во владение зеленой гостиной, через открытые окна которой доносилось почти уже осеннее благоухание роз, и маленьким садом с красивой тонкой березкой. Теперь я опять стала хозяйкой спальни, за строгими панелями которой скрывались нескромные свидетели наших ночных удовольствий. И мы с Талейраном не замедлили возобновить знакомство со всем, что скрывала в себе эта заветная комната.

Мы рассказали друг другу о том, чем занимались и что видели за прошедшее время. Талейран пригласил меня поехать вместе с ним в Вену, чтобы присутствовать на конгрессе, с помощью которого, как это планировалось союзными державами, новый политический порядок должен был прийти на смену хаосу, царившему в Европе в наполеоновские времена. Но я с улыбкой отказалась от этой идеи.

— Я не хочу больше слышать о политике, мой друг, — сказала я. — Тогда я боролась с Бонапартом, а сейчас от него осталась только тень. Та политика, что делается сегодня, уже не представляет для меня интереса. Теперь я наконец-то хочу начать беззаботную жизнь, при которой мне не придется взвешивать каждое свое слово и не надо будет тщательно обдумывать и планировать каждый свой шаг. Мне хочется жить сегодняшним днем, не заботясь о сборе ценных сведений и о приобретении нужных знакомств. Я хочу ходить к портнихе или еще куда-нибудь, но отнюдь не на секретные политические дискуссии. Хочу ездить на прогулки в Булонский лес, а не встречаться с тайными курьерами. Хочу быть веселой, раскованной, без всякой оглядки. Хочу иметь собственные причуды, вместо того чтобы угождать прихотям других. Приходить и уходить, когда захочу, не подслушивая других и ни за что не отвечая. Иными словами, я просто хочу жить.

Талейран нежно поцеловал мне руку.

— Мадам, я понимаю вас и тем не менее весьма сожалею о вашем решении. Пожалуй, стоило бы соблазнить вместе с вами участников Венского конгресса — тем самым мы бы доказали, что французская дипломатия, в конечном счете, могущественнее бонапартовской силы оружия. Это увенчало бы славой нас и еще больше скрепило бы наши с вами отношения.

Я осталась в Париже, в то время как почти все мои друзья собрались в Вене. Карло, удостоенный за свои заслуги титула графа, уехал оттуда еще до моего приезда в Париж. Императора Александра, который не возражал против того, что его называют спасителем Европы, в Вене ожидал восторженный прием. К его ногам бросались там красивейшие женщины, а ему оставалось лишь милостиво поднимать их и по очереди укладывать к себе в постель. Князь Долгорукий к тому времени уже полностью оправился от своего ранения и теперь активно помогал императору, венцы даже прозвали его «повелителем вальса» за его успехи в повседневных и амурных делах. Талейран не только в четвертый раз получил пост министра иностранных дел, но и в одиночку сумел «соблазнить» обожающий вальсы конгресс. Благодаря его неотразимому дипломатическому обаянию в полной мере было восстановлено положение Франции среди великих мировых держав. Брюс Уилсон также находился в Вене, но уже не в качестве проживающего на улице Наглергассе учителя иностранных языков. Теперь он выполнял функции официального дипломатического представителя лорда Каслри — важного британского государственного деятеля.

Вряд ли можно сказать, что в Вене была проделана большая работа. Балы и приемы, банкеты и музыкальные вечера, театральные пьесы и охотничьи выезды — всему этому, а вовсе не проблемам Европы было уделено основное внимание участников Венского конгресса.

Я уже почти жалела о том, что не приняла предложения Талейрана поехать с ним в Вену. Чем могла я сейчас заниматься в Париже? В Тюильри поселился теперь новый — вернее, старый — законный король Людовик XVIII. Это был непомерно грузный мужчина, страдавший от водянки, астмы и подагры, лишь с трудом, опираясь на две трости, он мог ковылять по огромным залам своего королевского дворца, со стен которых были немедленно удалены наполеоновские пчелы и заменены прежним изображением лилии Бурбонов. В этом короле не было ничего величественного, не говоря уже о том, что он лет на двадцать пять отстал от времени. Свою королевскую клятву он давал на оставшемся от Наполеона своде законов, а его допотопного вида одежда, напудренный парик и восстановленный им придворный церемониал находились в резком противоречии с совсем недавним прошлым, включая период последней революции. Я лишь однажды сумела увидеть его, причем на значительном расстоянии, но мне тут же вспомнилась мадам де Лаваль. Так же, как и она, король показался мне покрытым толстым слоем пыли, трогательно сохранившейся от безвозвратно ушедшей в прошлое эпохи.

В ту же весну от сильной простуды умерла очаровательная Жозефина. Зимой в память о ней я решила съездить в Мальмезон. Здесь от увядших роз распространялся печальный аромат, а по широкому лугу, как и раньше, носились собаки. Неяркое зимнее солнце отражалось в окнах белого дворца, о котором Наполеон всегда со снисходительной улыбкой говорил, что это всего лишь причуда его очаровательной супруги. Поездка в Мальмезон настроила меня на грустный лад, я даже погрузилась в меланхолию, когда после тщательного наведения справок узнала, что маркиз де Монкур погиб в России за императора Наполеона и Францию. Мой юный любовник Морис, я давно забыла его, но сейчас, когда маркиза уже не было в живых, он вдруг отчетливо возник в моей памяти: медового цвета глаза и бледные губы.

Меня стало томить одиночество. Где те люди, которых я знала во времена своей юности? Семья Бонапартов оказалась разбросанной по всему свету. Возле их дворцов и замков больше не было охраны — одни стояли пустые, в других поселились возвратившиеся эмигранты. Сейчас у меня было немало новых знакомых, а в моем салоне всегда собиралось множество гостей. Меня тоже приглашали в разные дома, за мной ухаживали, но для всех этих людей я оставалась всего лишь леди Сэйнт-Элм, богатой и независимой, желанной и не чуждой амурных приключений. Ни один из них не знал о Феличине Казанова и ее прошлой жизни. Мои новые поклонники утомляли меня своими разговорами. Я попросту устала от комплиментов, обожания, страсти. В основном, это были эмигранты, которые со стороны наблюдали за тем, что мне пришлось испытать на себе. В своем высокомерном невежестве они пытались объяснить, какие, по их мнению, были допущены ошибки и как быстро сумели бы они разделаться с этим Бонапартом, если бы остались в этой стране.

В конце концов я решила поехать в Вену. Слишком долго я жила насыщенной политической жизнью, чтобы теперь беззаботно пребывать в роскоши, ничего не делая и ничего не зная о происходящих событиях. Все-таки жизнь избаловала меня. Мне всегда приходилось иметь дело с мужчинами, которые обладали умом, властью или влиянием — или всеми этими качествами сразу. И такие мужчины учили меня, формировали мою личность, с ними я могла разговаривать и держаться на равных. В беспокойные годы моей жизни мне никогда не бывало скучно, и я всегда мечтала о покое. Теперь у меня наконец был покой, но я томилась от скуки. Мужчины, которых я встречала сегодня, видели во мне всего лишь женщину, а не партнера в серьезных делах. Они говорили со мной о музыке и театре, о литературе и просвещении. Они восхищались не моим умом, а моими голубыми глазами. И обращали внимание на мои платья, желая моего тела, при этом их нисколько не интересовало, разбираюсь я хоть немного в государственных делах или нет. Им просто хотелось спать со мной, и я действительно спала с некоторыми из них, когда ночи начинали казаться мне слишком долгими и одинокими, когда от воспоминаний настоящее представлялось слишком незначительным, а будущее — пугающе тоскливым. Впрочем, подобные связи были для меня всего лишь успокоительным лекарством — едва только я привыкала к дозе, оно переставало действовать. Я еще раз сказала себе, что мне нужно ехать в Вену или любое другое место, где я буду чувствовать, что я живу, а не просто убиваю свое время.

За окнами был серый, унылый зимний день, под стать ему и мое настроение. Пусть по крайней мере хотя бы одежда будет яркой. Я выбрала свободного покроя платье ярко-розового цвета, отделанное узкой лентой, и надела подаренные Талейраном серьги из жемчуга. И в таком виде я приняла Фуше, который настойчиво добивался встречи со мной. Мой старый знакомый также был одет с иголочки — его худощавую фигуру облегал элегантный сюртук шоколадно-коричневого цвета, а на костистом пальце поблескивало большое кольцо с печаткой. Следует отметить, что незадолго до того, как с позором изгнать Фуше, Наполеон сделал его герцогом Отрантским.

На гербе новоиспеченного герцога присутствовала золотая колонна, вокруг которой обвивалась змея. Неужели Наполеон, обычно чуждый юмора, сознательно решил пошутить подобным образом? Подобрать более точный символ для Фуше, пожалуй, просто невозможно.

— Миледи! — Фуше, с его желтоватым бледным лицом, почтительно склонился передо мной.

На этот раз подобная форма обращения не вызвала у меня такого ужаса, как когда-то.

— Дорогой герцог, чему я обязана удовольствию видеть вас у себя? — поинтересовалась я, приглашая его присесть.

Фуше сел; его холодные рыбьи глаза внимательно смотрели на меня.

— Его Величество… — он прикоснулся к значку в виде белой лилии Бурбонов у себя на шляпе, давая тем самым понять, что он имеет в виду Людовика XVIII, — … доверил мне пост шефа полиции. Я здесь для того, чтобы предложить вам свое содействие на тот случай, если в этом возникнет нужда.

Я не смогла сдержать улыбки. Несколько лет назад он угрожал мне и при этом говорил, что я не должна рассчитывать на его помощь или поддержку. Теперь, когда мое положение было устойчивым, надежным, Фуше предлагал мне свои услуги.

— И чего же вы ожидаете от меня взамен? — насмешливо спросила я.

На бледных щеках Фуше выступили красные пятна. Может быть, он все же не настолько бесчувствен, как я полагала? Его губы раздвинулись в улыбке, обнажив два ряда острых зубов.

— Приятно бывает вспомнить о нашем плодотворном сотрудничестве. — Он постарался сделать свой резкий голос более приятным. — Но кто знает, что может случиться в будущем. Сегодняшняя политическая ситуация более нестабильна, чем когда-либо… — Фуше не закончил предложения и в глубокой задумчивости стал вращать на пальце кольцо с печаткой.

Я подумала о том, что ситуация действительно изменилась. Прежний шантажист превратился в человека, предлагающего свою помощь. Однако я научилась не выпускать из рук ни одной нити, прежде чем не будет закончен весь узор. Существует категория людей, способных всегда оказываться на поверхности. Фуше был шефом полиции при Наполеоне и сохранил этот пост при Людовике XVIII. Он, безусловно, обладает властью, которую мне не следует недооценивать. К тому же именно ему я обязана своим удачным побегом из Франции.

— Вы вновь необычайно великодушны ко мне, дорогой герцог, — сказала я.

Фуше отмахнулся от моих слов, изображая скромность.

— У нас есть давние общие друзья, миледи, которые, как и я, заботятся о вашей безопасности. Сейчас я хотел бы предупредить вас, а также через вас предупредить наших общих друзей. — Он повторил: — Кто знает, что может произойти в будущем. Многие люди во Франции ждут то время, когда расцветут первые фиалки.

— Что же тут такого ужасного? — спросила я в полном недоумении.

Фуше сухо пояснил:

— Фиалки являются символом возвращения Бонапарта весной. Сторонники называют его Отец Фиалка.

Я посмотрела мимо Фуше в окно, за которым догорал тусклый зимний день.

— И вы считаете, что его возвращение возможно? — Я почувствовала, как что-то сжимает мне горло.

— Я считаю, что все возможно. — На лице шефа полиции появилась почтительная гримаса. — Именно поэтому я хотел бы, чтобы это стало известно некоему высокопоставленному лицу, которое вскоре нанесет вам визит.

После того как Фуше ушел, я долго беспокойно ходила по комнатам. Мысль о том, что Наполеон может убежать с острова Эльба и вернуться во Францию, казалась мне абсурдной. Однако в принципе такая возможность существовала, и мысль, что он опять появится здесь и опять попытается завладеть миром, совершенно неожиданно оказала на меня бодрящее воздействие.

Его ссылка на остров Эльба вовсе не является окончательным решением проблемы. Победители-союзники поверили в искренность отречения Наполеона от власти и хотели помочь бывшему императору уйти с дороги. Они предоставили небольшой островок в полное его распоряжение и надеялись, что он удовлетворится этим. Однако Наполеон — не аристократ, он не признает джентльменских соглашений. Возможно, ошибки чему-то научили его, однако он никогда не признает их. И никогда не примирится с ними. Внезапно я почувствовала уверенность, что Наполеон вернется — непременно вернется.

Пребывая в этом неспокойном состоянии, я совершенно забыла про загадочный намек Фуше на скорый визит ко мне какой-то высокопоставленной особы. Все мысли мои были о Наполеоне, и я необыкновенно удивилась, когда внезапно, без объявления, в мою гостиную вошел Джеймс Уилберфорт, непринужденно улыбающийся и уверенный в том, что его ожидает теплый прием.

Я не видела его уже четырнадцать лет. Все это время мы пытались преодолеть разлуку с помощью писем и разных посланий друг к другу. И вот теперь мы с Джеймсом стоим наконец лицом к лицу.

Я увидела моргающие бледно-голубые глаза и сплошь покрытое веснушками розовое лицо, немного более одутловатое и чуть глубже изрезанное морщинами. Вместо непокорной рыжей шевелюры на его голове были аккуратно уложенные седые волосы.

Меня Джеймс увидел несколько по-иному.

— Ты обманула не только меня — ты обманула время, Феличина, — сказал он, и веснушки на его лице задвигались от улыбки. В его голосе слышалось волнение. — Ты еще красивее, чем была. Ты нисколько не постарела, просто стала взрослее.

Он обнял меня.

Крепкие объятия Джеймса заставили забыть о горечи его слов, а нежный поцелуй подтвердил их лестный смысл. Я погрузилась в этот поцелуй, словно в память о прошлом, чувствуя, как сладостная близость возвращает былые времена. Мы встретились так, будто не было никакой разлуки. Дом, где мы когда-то любили друг друга, отличался от этого, однако мы оставались теми же. Постель тоже была другой, но наши тела доказали, что не забыли пережитой вместе нежной страсти.

Когда мы, в конце концов вернулись в настоящее, Джеймс рассказал мне о том, что заставило его приехать в Париж.

— Конгресс в Вене не оправдал возлагавшихся на него надежд. Союзники ведут спор из-за мелочей и не могут договориться ни по одному действительно важному вопросу. Меня направили сюда, чтобы изучить ситуацию, которая складывается во Франции. Сейчас здесь наблюдается растущее недовольство политикой Людовика XVIII, который становится все менее популярным в народе. И Бонапарт не может не знать об этом. Я не сомневаюсь в том, что на своем острове Эльба он лучше меня информирован о том, что здесь происходит. У нас имеются сведения, что он развил необычайную активность. Он подробно расспрашивает обо всем тех, кто проездом находится на острове, отправляет кому-то письма, получает ответы…

— Фуше предупреждал меня об этом, — перебила я его. — Ты знаешь, как они сейчас называют Наполеона — солдаты, чье жалование Людовик XVIII урезал вдвое, ветераны и инвалиды, чьи пенсии также были сокращены, и вообще простой народ?

— Отец Фиалка? — спросил Джеймс.

— Да, Отец Фиалка. И все они надеются, что весной, когда зацветут первые фиалки, Бонапарт совершит побег с острова Эльба — вернет им почет, славу и власть.

— Все это не более чем фантазии, — возразил Джеймс. — Небылицы. Ни один разумный человек не отнесется к этим слухам серьезно.

— Фуше отнесся к ним вполне серьезно. Потому что он знает одержимость Наполеона. Он не сомневается, что при первой же возможности Наполеон нанесет фантастически смелый и точный удар. Ну, подумай, Джеймс, ведь ему нечего терять, а приобрести он может все.

Джеймс постучал пальцем по лбу.

— Бонапарт — одержимый, но не сумасшедший. Британские крейсеры патрулируют вокруг острова Эльба и проверяют все рыболовные и грузовые суда. Предположим, однако, что Бонапарту удалось каким-то образом проскользнуть мимо них и добраться до Франции. Что произойдет? Ему было разрешено взять с собой в ссылку шестьсот гренадеров. Даже если к ним присоединится еще какое-то число фанатиков, у него будет, самое большее, тысяча человек. Разве с этой тысячью солдат он сможет противостоять армии Людовика XVIII? Да в первый же час он будет взят в плен.

— А если солдаты Людовика перейдут на его сторону? — спросила я. — Что, если народ будет восторженно приветствовать его? И если легенда о его непобедимости еще достаточно сильна? Что будет тогда?

— Что значит «легенда о его непобедимости»? Народ и солдаты не могли забыть российскую кампанию и то катастрофическое поражение, которым она завершилась!

— В том-то и дело, что они вполне могли забыть об этой кампании. Наполеон столько лет одерживал одну победу за другой, и теперь их память хранит славу этих побед. Когда масса народа увидит его, ей припомнится только хорошее, все плохое забудется. Стоит нескольким крикунам начать приветствовать его — и вся толпа, как стадо баранов, мгновенно присоединится к ним. А чем громче они будут кричать, тем меньше они станут думать.

— Нет, я не согласен с тобой, — заявил Джеймс. — Ты употребляешь сентиментальные понятия типа «легенда», «непобедимость», «память». А я реалист. Французский народ обескровлен, он устал от войны. Миллионы чьих-то отцов, сыновей, братьев остались лежать в чужой земле. Тысячам калек предстоит до конца своей убогой жизни просить милостыню. Тысячи вдов и сирот поливают свой хлеб солеными слезами. Ты ни за что не убедишь меня в том, что эти люди могли все забыть.

— Мне хотелось бы, чтобы ты оказался прав, Джеймс, но боюсь, что права буду я. Поэтому я опасаюсь наступающей весны — времени, когда зацветут фиалки.

Но Джеймс лишь посмеялся над моими страхами. Он то и дело приносил мне конфеты в форме фиалок, искусственные фиалки, фиалки из оранжереи или оправленные в золото аметистовые фиалки.

— Вот видишь, вполне безопасные маленькие цветочки, — говорил он шутливо. — Тебе нужно привыкнуть к их виду и окончательно забыть о Бонапарте.

Мы много занимались любовью и постоянно шутили. С Джеймсом мне никогда не бывало скучно — ни днем, ни ночью. Но я никак не могла забыть о фиалках и Наполеоне.

И вот это наконец случилось. 1 марта 1815 года вместе со своими сторонниками, не встретив ни малейшего противодействия, он высадился неподалеку от города Канны. Известие об этой удачной высадке Наполеона достигло Парижа лишь 5 марта. Подробно рассказав о происшедшем, Фуше поручил мне донести эту новость до «наших общих друзей».

Джеймс удобно устроился в кресле в моей гостиной. Он взял на колени Минуш и, поглаживая ее, читал книгу.

— Он вернулся! — закричала я, вбегая в комнату. — Он снова здесь.

— Кто снова здесь? — растерянно спросил Джеймс, не отрывая глаз от книги.

— Наполеон! — С тайным удовольствием я увидела, как он вскочил на ноги. Книга с глухим стуком упала на пол и насмерть перепугала Минуш, которая тотчас же спряталась под креслом. — Сейчас он движется на Париж, — продолжала я. — В Каннах толпа приветствовала его, население Гренобля устроило праздник по поводу его появления. Войска, посланные остановить его, с радостью переходят на его сторону. Целые полки становятся перед ним на колени. В каждой деревне и в каждом городе, через которые он проходит, на крышах домов вывешиваются трехцветные флаги. В Лионе он выступил с заявлением, объявив о свержении с трона короля Людовика XVIII. Он пообещал также созвать Конституционное собрание и изменить конституцию страны в интересах народа Франции. Он триумфально движется вперед. Через несколько дней он будет в Париже.

Лицо Джеймса стало белым, даже его веснушки потеряли свой обычный цвет.

— Если все это правда, мы должны уехать отсюда, — выдохнул он.

— Нет, мы останемся. — Я села, чтобы продемонстрировать свою решимость. — Мы останемся в Париже.

— Ты говоришь так, словно очень рада его возвращению, — заметил Джеймс.

— Нет, просто мне надоело бегать от Наполеона, — сказала я упрямо. — Я не собираюсь прекращать борьбу с ним. И я не хочу быть эмигранткой, наблюдающей за событиями издалека, если я могу быть здесь, в гуще этих событий. Ты переедешь сюда, ко мне, в качестве месье Риго, а я опять буду Феличиной Казанова. На нашей стороне Фуше и дипломатические курьеры. Этот дом будет нашим тайным штабом борьбы против Наполеона. Когда он войдет в Париж, у него будет слишком много других забот, чтобы думать о поисках Феличины Казанова.

У Наполеона действительно нашлись другие заботы. 19 марта король Людовик XVIII в панике бежал из дворца Тюильри. При этом он так торопился, что забыл в ящике своего письменного стола все секретные доклады Талейрана и копии всех договоров, подписанных на Венском конгрессе. Никто из придворных и не подумал оказывать сопротивление. Секретари и князья, вельможи и подхалимы — все в панике бежали, и в течение одной ночи в королевском дворце не было ни души. Вскоре, однако, на окнах исчезли занавески с белыми лилиями Бурбонов и на их месте снова появились плотные шторы с пчелами Наполеона на красном императорском и зеленом корсиканском фоне. 20 марта, когда Наполеон входил в Париж, часть его жителей ликовала, тогда как целые кварталы города хранили молчание и окна их домов оставались неосвещенными. В эту ночь в Тюильри горели все огни, но, как мы потом узнали, Наполеон в полном одиночестве бродил по многочисленным залам и комнатам дворца. К бывшему императору примкнули лишь несколько его прежних доверенных лиц, несколько генералов и несколько членов семьи Бонапарт, которые быстро сообразили, что с возвращением Наполеона у них снова появилась перспектива.

В отличие от затихшего Тюильри в моем доме возле площади Парк-Монсо жизнь била ключом. Джеймс Уилберфорт, вновь выступавший ныне под именем месье Риго, организовал нашу подпольную деятельность с тщательностью профессионала и невозмутимостью истинного британца. Сюда к нам приходили множество людей, переодетых в торговцев или рабочих, простых горожан или нищих. Они приносили новости и уносили различные сообщения: С каждой неделей Джеймс становился все смелее. Дома его не было часами, а иногда и по полдня. Он ходил по улицам, слушал разговоры и наблюдал за происходящим, задавал вопросы и отвечал на них. Когда Джеймс приходил наконец домой, он о многом мог рассказать. Например, о том, что Наполеон по-прежнему бродит по пустому Тюильри. Он уже разослал повсюду своих курьеров со всевозможными предложениями, условиями, уступками, однако ни одно из союзных государств не удостоило его пока ни единой строчкой в ответ. С необычайно редким для них единодушием союзники объявили: «Бонапарт нарушил соглашение и тем самым уничтожил единственную остававшуюся правовую основу своего существования. Он поставил себя вне всяких законов и должен быть подвергнут наказанию как враг и нарушитель всеобщего мира».

Карло, единственный теперь корсиканец, к которому прислушивались, заявил в Вене: «Беглый Бонапарт будет пойман и немедленно повешен на ближайшем дереве…»

А в это время Наполеон с нетерпением ожидал из Вены ответа на свои личные послания, которыми он засыпал Марию-Луизу, настойчиво приглашая ее с сыном в Париж. Однако бывшая императрица отказывалась ехать к своему супругу, а маленький король Рима уже приступил к изучению немецкого языка, что должно было помочь ему забыть французский.

Наполеон находился в одиночестве во дворце Тюильри, а я была прикована к своему дому — и Фуше, и Джеймс настаивали на том, что для меня слишком опасно появляться на улице.

— Ты слишком хорошо известна, дорогая, — сказал Джеймс с мстительной, как мне показалось, улыбкой. — Тебя здесь чересчур любят и чересчур ненавидят. К тому же ты излишне привлекательна.

— Сколько же мне еще сидеть в четырех стенах, словно заключенной? — возмутилась я.

— Уже недолго, обещаю тебе. — Глаза Джеймса блеснули. — Армии союзников выступили против Бонапарта безо всякого объявления войны. Всего в них насчитывается восемьсот тысяч солдат. У Бонапарта едва наберется сто тысяч. Он издал военную директиву: «Пришло время, когда каждый смелый француз должен победить или умереть». Но смелые французы не верят в то, что могут победить, а трусы не хотят умирать. От неистового восторга не осталось и следа, теперь всех охватил безграничный ужас. Эту войну Бонапарт проиграл прежде, чем она началась.

12 июня возглавляемые Наполеоном войска встретили армии союзников и в первых двух столкновениях одержали победу. А через несколько дней произошла битва при Ватерлоо. Это было не просто поражение, это было полное уничтожение — через каких-то несколько часов французская армия перестала существовать. И на этот раз Наполеон не выиграл сражения, но и не был убит, он бежал без оглядки с поля боя, бросив и убитых, и живых солдат своей армии. Он добрался до Парижа 21 июня и укрылся в Елисейском дворце. Это была уже третья огромная армия, потерянная им за три года, а он опять принялся говорить о продолжении войны и отдал приказ о создании народного ополчения. И тут на сцену выступил Фуше. В принципе, он готов был бы оставаться на посту шефа полиции и при Наполеоне, однако постоянный контакт с Джеймсом и представителями других союзников ко многому его обязывал. Вот почему Фуше воздействовал на членов Конституционного собрания, назначенных Наполеоном, с тем чтобы они заставили его отречься от престола во второй раз. На то, чтобы принять решение о полном и окончательном отречении, Фуше дал «своему императору» всего лишь один час. В случае, если Наполеон начнет раздумывать, шеф полиции пригрозил ему «унизительным свержением с трона». В течение этого часа Наполеону пришлось пережить страшные мучения, но в конце концов он подписал документ о своем отречении от престола в пользу малолетнего короля Рима. Но кому сейчас было дело до безобидного маленького мальчика, игравшего в парке Шенбруннского дворца в Вене?

Я сидела на скамейке под березой в маленьком саду позади дома. Хотя я уже давно никуда не выходила, свобода потеряла для меня свою привлекательность. Улицы Парижа опустели, а в окнах домов по вечерам не было света. В городе начали ощущаться перебои с продуктами. Все жили в страхе перед приближающимися прусскими, российскими, британскими и австрийскими войсками.

Я попросила Фуше навестить меня, и он не замедлил явиться, одетый в безупречный темно-фиолетовый камзол. Золотое кольцо с печаткой у него на пальце сияло в лучах солнца. Не дожидаясь приглашения, он сел рядом со мной на скамейку.

— Миледи, ваш дом будет находиться под моей персональной защитой. Париж капитулирует — войска союзников войдут в открытый город. Бонапарт скрывается во дворце Мальмезон. Мне не очень хотелось бы видеть, как он окажется в руках победителей. Поэтому я дал ему понять, что не собираюсь мешать его отъезду. — Фуше вздохнул. — Но, к сожалению, император… — Он тут же поправился: — Бонапарт колеблется. Оптимизм сменяется у него нерешительностью и отчаянием. Если он и дальше будет раздумывать, дорогу на Рошфор перекроют. Там, в гавани, на якоре стоит фрегат, который доставит его в Америку, если… — Фуше разорвал пополам изящный березовый лист своими костистыми пальцами, — …если он не потеряет слишком много времени.

Шеф полиции довольно неудачно попытался изобразить извиняющуюся улыбку.

— Вот почему я буду вынужден поторопить его. Мне придется пригрозить ему арестом в том случае, если он без промедления не исчезнет из Парижа.

Когда этим вечером Джеймс вернулся домой, я встретила его в состоянии величайшего возбуждения.

— Сегодня здесь был Фуше. Он сообщил, что Наполеон находится сейчас в Мальмезоне, и дал понять, что тот собирается бежать в Рошфор. Мы могли бы перехватить его по дороге.

— Зачем устраивать такой спектакль, Феличина? — Джеймс зажег все свечи в гостиной, а затем позвонил дворецкому и попросил принести шампанского. — Еще никому и никогда Фуше не говорил всей правды. В лучшем случае — только половину правды. Вероятно, таким образом, он пытается обезопасить себя со всех сторон. Гавань Рошфора блокирована британскими военными кораблями еще со вчерашнего дня. Зачем гнаться за Бонапартом, если он сам направляется в ловушку? Ему не удастся сбежать в Америку. Он будет депортирован на остров Святой Елены.

— Остров Святой Елены? — удивилась я.

Джеймс осушил свой бокал одним глотком и пояснил:

— Унылый островок за мысом Доброй Надежды. Место, откуда нет дороги назад.

В гавани города Рошфор мирно расположились рядом французский фрегат «Заале» и английский крейсер «Беллерофон». Уже целую неделю Наполеон находился на борту «Заале». Целую неделю бывший французский император сидел в ловушке, из которой невозможно было выбраться. Теперь у Наполеона оставался весьма ограниченный выбор — он мог позволить схватить себя в открытом море или мог сойти на берег и сдаться сторонникам Бурбонов. Как бы он ни поступил, ему уже больше не приходилось рассчитывать на личную безопасность и свободу. В конце концов он решил отдать себя в руки англичан.

Раскинувшееся над Рошфором лазурное небо отдавало свой дивный цвет поверхности моря, в ярких лучах солнца то тут, то там вспыхивали белые гребешки волн. Здесь ощущались простор и ароматное дыхание лета. Погода 15 июля 1815 года выдалась просто великолепной. Именно в этот день Наполеону предстояло подняться на борт крейсера «Беллерофон» и отправиться в плавание к месту своей последней ссылки. Я получила разрешение присутствовать при этой заключительной сцене.

— Феличина, поторопись, — сказал Джеймс из соседней комнаты нашего гостиничного номера. — Бонапарт перейдет на другое судно около полудня. Нам пора отправляться в гавань.

— Я уже готова, — ответила я и взяла на руки Минуш. Затем подхватила зонтик от солнца, но не стала надевать шляпу. В этот раз я не просто собиралась увидеть Наполеона. Я хотела, чтобы он увидел и узнал меня.

Вся морская гавань была оцеплена. Стоявшие в оцеплении английские солдаты взяли на караул и пропустили нас с Джеймсом вперед. Британские офицеры на причале отдали нам честь. Почтеннейшую леди Сэйнт-Элм и сопровождающего ее мистера Джеймса Уилберфорта встречали со всеми воинскими почестями.

Мы разговаривали о погоде, когда от фрегата «Заале» отделилась вдруг шлюпка, прошла некоторое расстояние вдоль причала и подошла к берегу. Из шлюпки вышли несколько человек и направились к трапу крейсера «Беллерофон». Солнце било мне прямо в глаза. Я торопливо приблизилась на несколько шагов и замерла.

Впервые в жизни я увидела Наполеона в штатской одежде. Казалось, что вместе с военной формой он утратил свою уверенную осанку. С опущенными, словно от усталости, плечами, с понурой головой, он шел, совсем как глубокий старик, с трудом переставляя ноги. Мое сердце сильно и неровно забилось. Наполеон тем временем подошел к трапу и взялся рукой за его ограждение. Рука была бледной, пухлой и с виду довольно слабой.

Я стояла достаточно близко и вполне отчетливо видела его лицо. Располневшие щеки так сильно обвисли, что подбородок уже не казался слишком выступающим вперед. Лоб был усеян мелкими каплями пота. В этот момент Наполеон поднял голову и наши глаза встретились. По пристальному взгляду, по выражению его глаз я поняла, что ему все стало ясно. В этих глазах я увидела приветствие, понимание, страх и поражение. Мы смотрели друг на друга всего лишь одно мгновение, но казалось, что прошла целая вечность. Наполеон понял, что в этом сражении я одержала победу, а он проиграл. Я тоже поняла, что выиграла — и тем не менее проиграла. В моей душе не было торжества победы. Сила, которая двигала меня вперед все эти годы, исчезла. Сейчас я чувствовала опустошение и тихую грусть, которая все больше охватывала меня, вытесняя остальные чувства. И в этот самый момент Наполеон улыбнулся и снял свой трагикомический цилиндр, обнажив голову с редкими волосами, аккуратно зачесанными на лысой макушке. Это была улыбка отречения, прощания — улыбка человека, чьи глаза оставались серьезными.

Затем, чуть вздрогнув, Наполеон повернулся и двинулся вверх по трапу. Я смотрела ему вслед. Это был тот, кого я когда-то любила и ненавидела. Когда, в какой момент я перестала любить его? Интересно, знает ли он то, что известно мне? Остров Святой Елены находится за мысом Доброй Надежды. Стоит ему попасть туда, и можно считать его похороненным заживо. От него останутся только воспоминания, легенды, выдумки.

Солнце вдруг скрылось за облаками, и весь мир тотчас же словно утратил свои краски. Я отвернулась от моря и увидела, как солнце опять появилось — и природа снова стала такой же яркой. Я подумала, мне предстоит привыкнуть к мысли, что Наполеона больше не существует. Только тогда я смогу взять у жизни то, что она еще может мне предложить.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Габи фон Шёнтан
Мадам Казанова

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая