Составитель М.Н.Ратманский

Загадка белого «Мерседеса». Сборник

Р. Барнаби

Седьмой автограф Шекспира

Что-то библейски-величавое было в этой удивительной, редкой, почти невероятной бороде, в ее бесчисленных изящных завитках, как бы струившихся вниз. Но не эти симметричные скульптурные завитки привлекали изумленный взгляд. Подлинным чудом природы был ее цвет — она переливалась и сверкала синевой и зеленью.

Инспектор в отставке Тэмм, бывший сотрудник нью-йоркской полиции, а сейчас глава частного детективного агентства, уже сорок лет работал на поприще криминалистики. Он был готов ко всяким сюрпризам, но даже его удивила эта необыкновенная борода, принадлежащая странному посетителю, который явился к нему солнечным майским утром.

— Садитесь, — предложил Тэмм и мельком взглянул на календарь: не первое ли апреля сегодня.

Посетитель, высокий худощавый человек в мешковато сидящем костюме, молча опустился в кресло. Натренированный взгляд инспектора отметил тонкие запястья, белевшие из-под перчаток, и очень худые ноги. Очки с большими синими стеклами полностью скрывали глаза незнакомца.

— Чем могу быть полезен? — спросил Тэмм.

— У меня к вам весьма важное дело, инспектор.

— Я слышу это от каждого, кто приходит.

— Возможно. Но я искал именно вас, инспектор. Мое дело строго конфиденциально.

— Я умею держать язык за зубами, — проворчал Тэмм, — даже мои близкие друзья ничего не узнают. Но должен вас предупредить заранее: не берусь за сомнительные дела.

— О, нет-нет… — поспешно перебил его обладатель радужной бороды. — Ничего похожего, уверяю вас. У меня совершенно особое, очень своеобразное дело, инспектор… Я прошу вас хранить в вашем сейфе кое-что очень ценное для меня…

— Вот как! А что именно?

— Конверт.

— Конверт? — хмуро переспросил Тэмм. — А что в нем?

Но посетитель проявил неожиданную твердость:

— Этого я вам не могу сказать.

Серые холодные глаза Тэмма несколько секунд внимательно изучали лицо странного посетителя. Но синие очки оставались непроницаемыми.

— Понимаю, — наконец сказал Тэмм, хотя в действительности ничего не понял. — Вы хотите, чтобы у меня хранился конверт?

— Вот именно. До тех пор, пока я не потребую его обратно.

— Но у меня не камера хранения, — поморщился Тэмм. — Обратитесь в банк. Дешевле обойдется.

— Боюсь, что вы не поняли меня, инспектор, — осторожно произнес посетитель. — Мне нужно, чтобы конверт хранился не в учреждении, а у определенного человека, честного и заслуживающего уважения.

— Ну что ж, — согласился инспектор. — Давайте ваш конверт.

Посетитель помедлил, потом вынул из внутреннего кармана пиджака продолговатый коричневый конверт и не без колебания протянул его Тэмму.

Это был обычный конверт, какой можно купить в любом киоске. На нем не было ни адреса, ни фамилии — ничего. Но заклеен он был более чем тщательно.

— Аккуратно заклеено, — усмехнулся инспектор и пощупал конверт. — А все-таки что там? Может быть скажете?

Посетитель улыбнулся.

— Ну, предположим, скажу. Предположим, что в конверте находится ключ к тайне столь важной, что я не осмелюсь доверить ее ни одному человеку в мире.

Инспектор Тэмм откинулся в кресле. Как это он раньше не догадался?! Разноцветная борода, синие очки, костюм с чужого плеча, ужимки, голос… Ясно, что сбежал из сумасшедшего дома.

— Успокойтесь, — мягко сказал он. — Вам незачем волноваться.

При этом рука Тэмма скользнула под пиджак, нащупывая пистолет. Инспектор привык носить его в кобуре под мышкой.

— Вы думаете, что я сумасшедший, инспектор? — усмехнулся посетитель. — Не виню вас за это. Мои слова могут, конечно, показаться весьма необычными… Но уверяю вас, — теперь голос звучал трезво и здраво, — я сказал вам правду без всяких прикрас. И не хватайтесь за пистолет: я не укушу вас. — Тэмм опустил глаза: ему стало неловко. — Выслушайте меня внимательно, инспектор, — продолжал посетитель. — В этом конверте действительно ключ к необычайной тайне. Она стоит миллионы!

— Если, сэр, у вас голова в порядке, значит, сумасшедший я. Миллионы? В этом конверте?

— Именно.

— Политика?

— Нет.

— Забастовка на нефтепромыслах? Шантаж? Любовное письмо? Бриллианты? Выкладывайте, сэр, все начистоту! Я не возьмусь за темное дело.

— Не могу, — ответил посетитель с нотками явного нетерпения в голосе. — Даю вам честное слово, что содержимое конверта не связано ни с каким мошенничеством. Моя тайна не подрывает законов. Вернее, никакой тайны в конверте нет, в нем — только ключ к ней.

— Еще немного, и я сойду с ума, — проворчал Тэмм. — Зачем вам понадобилось, чтобы именно я хранил этот чертов ключ?

— В качестве меры предосторожности. Допустим, что я почти у цели. Но тут что-нибудь случится, и мне понадобится ваша помощь, инспектор. Тогда вы вскроете конверт и примете необходимые меры. Теперь вам ясно, что я имею в виду?

— Ясно? Черта с два!

— Попытаюсь объяснить. Ключ сам по себе ничего не значит. Если вы вскроете конверт раньше положенного срока, то ничего там не найдете. Вернее, ничего не поймете.

— Довольно! — Инспектор встал. Лицо его покраснело от негодования. — У меня нет времени выслушивать всякую чепуху. Я…

Настойчивый телефонный звонок не дал инспектору закончить фразу. Он взял трубку и, услыхав знакомый голос, положил ее на место.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Можете продолжать.

— У меня только одно добавление. Вы должны обещать, что не вскроете конверта, пока…

— Пока что?.. — перебил Тэмм.

— Сегодня шестое мая. Двадцатого мая я позвоню вам. Ровно через месяц двадцатого июня позвоню опять. И так каждый месяц двадцатого числа я буду звонить вам, подтверждая, что жив и вне опасности. Если же я не позвоню в тот день — немедленно вскрывайте конверт и поступайте так, как сочтете нужным.

— Чертовски неприятная тайна, сэр, — поморщился инспектор. — Должно быть, кто-нибудь охотится за ней и может пристукнуть вас?

— Вы ошибаетесь. Никто за мной не охотится. Просто я принимаю меры предосторожности. Если ничего не случится — конверт останется невскрытым.

— Черт побери! — простонал инспектор. — Это уже слишком! Сперва я подумал, что вы сумасшедший. Потом решил, что меня разыгрывают! Хватит с меня ключей и тайн! — Опять затрещал телефон. Тэмм вздрогнул, покраснел, словно мальчишка, уличенный в краже яблок, но трубки не снял. — Пусть будет по-вашему, — согласился он. — А как я узнаю, что звоните вы, а не кто-либо другой?

Посетитель облегченно вздохнул.

— Благодарю вас, инспектор. Вы меня обрадовали. Конечно, вам нужен пароль. Вот он: «Говорит человек ниоткуда». Вот и все.

— Говорит человек ниоткуда, — повторил Тэмм. — Хорошо. Только боюсь, что мой гонорар…

— Ах, гонорар, — перебил посетитель, — я и забыл о нем. Называйте вашу цену, инспектор.

— Пятьсот долларов.

Тэмм надеялся увидеть на лице клиента испуг или возмущение, но ошибся. Человек в синих очках спокойно вынул бумажник, достал новенький кредитный билет в тысячу долларов и положил его перед инспектором.

— Мне кажется, — произнес он при этом, — что тысяча долларов будет более справедливой суммой…

— Возможно, — промычал Тэмм.

— Итак, все улажено. Ставлю только два условия и категорически требую их соблюдения. Первое: вы не должны выслеживать меня, когда я покину это помещение или не позвоню вам двадцатого…

— Согласен, — перебил Тэмм. Теперь он был готов принять любые условия. Тысяча долларов! В такие тяжелые времена! И только за то, чтобы хранить в сейфе какую-то бумажку.

— И второе, — продолжал посетитель, вставая. — Если двадцатого вы не услышите моего звонка, вскрывайте конверт только в присутствии мистера Дрюри Лейна!

Посетитель откланялся и быстро вышел.

Отцовская любимица мисс Пэт торопливо сняла наушники и заглянула в приемную. В это мгновение дверь кабинета инспектора открылась, и человек в синих очках быстро пошел к выходу. Пэт посмотрела ему вслед и юркнула в кабинет.

В одной руке Тэмм держал тысячедолларовую банкноту, а в другой — коричневый продолговатый конверт.

— Пэт, — сказал он хрипло, — ты все слышала? Или он дал мне фальшивые деньги, или он сумасшедший. Одно из двух.

Пэт ощупала конверт, внутри что-то слабо хрустнуло.

— Там, кажется, еще один. Не длинный, а квадратный и чуть поменьше.

— Дай сюда. — Тэмм взял у нее конверт. — Тысяча долларов! Ты понимаешь, что это значит?

— Интересное дело, — мечтательно протянула Пэт.

— Для психиатра, — буркнул Тэмм. — Если бы не тысяча долларов, я бы не стал с ним долго разговаривать. И еще эта идиотская борода!

— Оригинальная борода, папа.

— Крашеная. Годится разве только для клоуна. А какие изящные завитки! Маскировка. По-моему, он и голос изменил.

— Ты тоже заметил? — засмеялась Пэт. — Уверена, что этот таинственный посетитель — англичанин. И акцент у него оксфордский. Знаешь, в нем есть что-то интеллигентное.

— Странно, — пробормотал Тэмм, хмуро поглядывая на дочь. — Меня вот что интересует: почему мы должны вскрывать конверт в присутствии старины Лейна?

— В самом деле, почему? — пожала плечами Пэт. — Пожалуй, это самое непонятное во всей истории.

Они поглядели друг на друга и замолчали. Действительно, последнее условие англичанина было любопытно. Актер Дрюри Лейн — старый холостяк. Ему уже за шестьдесят. Живет уединенно на вилле «Гамлет» в Уэстчестере. И сама вилла, и окружающие ее постройки — точная копия елизаветинской Англии, которую Лейн просто боготворит. В прошлом он был самым выдающимся исполнителем ролей в шекспировских пьесах. Но в пятьдесят лет, в зените своей славы, он вдруг оглох. Однако, несчастье не сломило его. Он быстро выучился искусству понимать речь по движению губ и посвятил всю свою жизнь помощи нуждающимся собратьям по профессии. Его вилла «Гамлет» стала прибежищем многих престарелых актеров.

У Дрюри Лейна было одно увлечение, которое сближало его с таким далеким от искусства человеком, как Тэмм. Он любил криминалистические загадки, над которыми порой безнадежно ломал голову полицейский инспектор. С этого и началась их странная дружба. Они успешно сотрудничали в расследовании нескольких загадочных преступлений. К их деловому союзу впоследствии присоединилась и дочь инспектора — Пэт, которая недавно вернулась из Европы, где училась.

«Какая же связь между посетителем и Лейном?» — ломал голову инспектор.

— Может быть написать старику? — спросила Пэт.

— Нет, Пэтти. — Инспектор раздраженно отбросил сигару. — Не стоит. Этот молодчик, вероятно, знает о нашей дружбе со стариной Лейном и решил воспользоваться его именем, чтобы произвести впечатление. Нечего впутывать старика в это дело. К тому же у нас еще много времени до двадцатого числа. Уверяю тебя, что он и не подумает позвонить.

Инспектор оказался плохим пророком. Двадцатого мая ровно в полдень в его кабинете зазвонил телефон. Хриплый голос с английским акцентом спросил:

— Инспектор Тэмм?

— Слушаю вас, — ответил Тэмм.

— Говорит человек ниоткуда, — прохрипел голос.

Не успел директор опомниться от удивления, как на другом конце провода положили трубку.

Двадцать восьмого мая в десять часов утра мисс Пэт вошла в приемную детективного агентства Тэмма. Она весело улыбнулась пучеглазой, вечно печальной стенографистке мисс Броуди и прошла в кабинет отца. Инспектор слушал взволнованный рассказ первого утреннего клиента.

— Как ты кстати, Пэтти, — приветствовал ее отец. — Мистер Грегори Фишер рассказывает очень любопытную историю. Познакомьтесь: моя дочь, мозг нашего предприятия. Повторите-ка ей все сначала, Фишер.

Фишер, рыжий, плечистый парень в желтых крагах, туго перетянутый в талии широким кожаным ремнем, отодвинул стул и встал, застенчиво теребя в руках фуражку. Над ее козырьком была прикреплена эмалированная пластинка с надписью « Автобусная компания Риволи».

— Рад познакомиться с вами, мисс Тэмм, — пробормотал он. — Собственно и рассказывать-то нечего.

— Садитесь, мистер Фишер, и рассказывайте, — улыбнулась Пэт той обольстительной улыбкой, какую она хранила для молодых клиентов с приятной внешностью.

— Видите ли, — начал Фишер и замялся. — Я уж не знаю, стоит ли. Только мой приятель Донохью…

— По порядку, Фишер, — прервал его Тэмм. — Начинайте с начала. Он работает шофером, Пэт, на одном из туристских автобусов компании «Риволи». Его приятель Донохью, бывший полицейский, говорил ему обо мне.

— Донохью служит вместе с вами? — спросила Пэт.

— Донохью? — удивился Фишер. — Нет, мисс. Он работает вахтером в Британик-музее. Знаете, на углу Пятой авеню и Шестьдесят пятой стрит.

Пэт отлично знала это небольшое, но весьма почтенное научное учреждение. Британик-музей отнюдь не был филиалом лондонского Британского музея, но по справедливости считался одним из наиболее полных хранилищ старинных английских рукописей и книг. Пэт несколько раз заходила туда в обществе Дрюри Лейна, являвшегося одним из патронов музея.

— Так что же случилось? — спросила она.

Фишер нервно снял фуражку.

— Донохью исчез, мисс.

— Исчез? — удивилась Пэт. — Кажется, это больше по твоей части, отец. Когда исчезают солидные, уже немолодые люди, здесь обычно замешаны особы другого пола.

— Что вы, мисс! — протестующе воскликнул Фишер.

— Вы уведомили полицию?

— Нет, мисс. Я до сих пор не уверен, следует ли это делать. Донохью не поблагодарил бы меня за поднятый шум. А может, все дело и выеденного яйца не стоит. Хотя это и очень странно…

Фишер рассказал действительно странную историю.

Вчера, двадцать седьмого мая, группа учителей из Индианаполиса, приехавшая на каникулы в Нью-Йорк, наняла одну из машин автобусной компании «Риволи» для экскурсии по городу. Шофером этой машины был Фишер. Автобус вышел со стоянки на Сорок четвертой стрит точно по расписанию и в конце дня прибыл к последнему пункту экскурсии — Британик-музею. Обычно этот музей не включается в маршрут туристских поездок по городу, так как организаторы экскурсий считают, что музей не представляет интереса для рядового туриста. Но учителя из Индианы не были рядовыми экскурсантами. Они преподавали искусство и литературу. Поэтому осмотр Британик-музея являлся их давней мечтой. Учителей не смутило, что музей был закрыт на ремонт, и они добились от совета директоров специального разрешения на осмотр.

— Вот тут-то и начинается самая странная часть всей этой истории, — сказал Фишер. — От нечего делать я пересчитал своих пассажиров, когда они садились в автобус. Их было девятнадцать человек. Когда же мы вернулись из музея и пассажиры стали выходить из машины, я вновь сосчитал их. Оказалось только восемнадцать человек.

— Действительно, странно, — сказала Пэт. — А причем здесь Донохью?

— Не перебивай, — остановил ее Тэмм. — Следи за рассказом.

— Кого же не хватало? — снова не удержалась Пэт. — Вы узнали?

— Одного странного джентльмена. Я заметил его еще во время поездки. Высокий, пожилой, с густыми усами, как актер в комическом фильме. А шляпа у него была яркосинего цвета. Таких шляп никто не носит. Ходил он, помню, один, ни с кем не разговаривал. Вот его-то на обратном пути и не было.

— Интересно… — протянула Пэт. — Ну а все же при чем тут Донохью? Не вижу связи.

— Сейчас, мисс, — смутился Фишер, — дойдем и до него. Когда мы прибыли в Британик-музей, я передал своих пассажиров доктору Чоуту.

— Ах, Чоуту, — обрадовалась Пэт. — Знаю этого джентльмена. Он хранитель музея.

— Так точно, мисс. Он увел их с собой, а я остался поболтать с Донохью. Мы давно уже не виделись, и условились пойти вечером в Гарден, на ринг…

— На ринг? — не поняла Пэт.

— На бокс, — пояснил Фишер. — На один из матчей в Гардене. Я сам занимаюсь боксом и люблю посмотреть интересную схватку. Донохью — тоже… Вот мы и сговорились, что я зайду за ним после ужина. Он холостяк и живет в меблированных комнатах в Челси. А когда вечером я зашел к нему, его, оказывается, не было дома. Хозяйка сказала, что он и не возвращался с работы. Тогда я решил подождать. Но Донохью не появлялся. Я начал звонить приятелям, но, оказалось, и они его не видели. Тут, знаете, я даже немного испугался…

— Такой большой парень и вдруг испугался, — засмеялась Пэт.

— С Донохью раньше этого никогда не случалось, — пояснил Фишер. — Он пунктуальный человек, мисс. Подводить товарища не в его правилах. Значит, что-нибудь случилось. Я позвонил в музей, поговорил с ночным сторожем, но ничего определенного так и не узнал. Донохью еще днем ушел из музея. Но куда — неизвестно.

— Это все? — спросила Пэт.

— Он не вернулся и утром, — прошептал Фишер. — Ни домой, ни на работу.

— Какая же связь между Донохью и пропавшим пассажиром в синей шляпе?

— Не знаю, мисс, но мне почему-то кажется, что связь есть. — Фишер упрямо сдвинул широкие брови. — Оба исчезли примерно в одно и то же время. Когда мои пассажиры возвращались из музея на станцию, не было ни Донохью, ни этого типа. Вот почему я и решился побеспокоить вас, мистер Тэмм. Полиция таких дел не любит. Вы же знаете Донохью. Кто же может помочь ему, кроме вас?

— Что скажете, инспектор? — засмеялась Пэт. — Неужели ваше каменное сердце не дрогнет?

— Что поделаешь, придется помочь, — вздохнул Тэмм. — Попробуем. — Инспектор принял деловой вид. — Начнем с человека в синей шляпе. Вы видели его когда-нибудь раньше?

— Никогда, сэр.

— А каков из себя Донохью? Я что-то плохо припоминаю его — больше десяти лет не встречались.

— Ростом с меня, немного пошире в плечах, весит футов сто семьдесят пять, рыжий. На правой щеке шрам от пули. Ходит вразвалку. И чертовски проницательные глаза.

— Молодец, — одобрил Тэмм. — У вас задатки детектива, Фишер. Теперь я припоминаю. А курит ли он свою старую трубку?

— Курит, — засмеялся Фишер.

— Ну, хорошо. Идите, Фишер, а я посмотрю, что здесь можно сделать.

После того, как Фишер захлопнул за собой дверь кабинета, Тэмм обратился к дочери:

— Припудри носик, крошка. Нам предстоит встреча с интеллигенцией.

Интеллигенцией оказалась группа джентльменов и леди не моложе сорока лет. Они сидели в обеденном зале Парк-хилла и щебетали, как стайка воробьев на кустике, пригреваемом весенним солнцем. Никого, кроме них, в зале не было. Инспектор двинулся к цели, лавируя между пустыми столиками. Следом за ним шла улыбающаяся Пэт. При виде приближающегося незнакомца щебетанье прекратилось. Множество глаз уставилось на Тэмма, как хорошо согласованная в своих действиях батарея орудий.

— Это вы учителя из Индианы? — грозно спросил Тэмм.

— Да, — произнес джентльмен лет пятидесяти с пухлым лицом и слегка привстал.

— Я инспектор Тэмм, — представился детектив тем же грозным тоном.

— Полиция… — прошептал руководитель группы. — Что же мы сделали?

— Я и пришел, чтобы выяснить это, — отрезал Тэмм. — Здесь вся ваша группа?

Джентльмен оглядел присутствующих и прошептал:

— Вся.

— Никто не пропал?

— Н-н-нет…

— Вы ездили на автобусе компании «Риволи»?

— Да, сэр.

— Все?

— Конечно, сэр.

— И все возвратились?

— Думаю, да, — прошептал полный джентльмен. — Мистер Фримэн, разве мы не все вернулись?

Тщедушный маленький человечек в высоком крахмальном воротничке посмотрел на полного джентльмена водянистыми испуганными глазами.

— Конечно, мистер Олдердонк. Именно все.

— Перестань, отец, — шепнула Пэт. — Не пугай их. Я сосчитала. Их семнадцать.

— Что? — удивился Тэмм. — Ведь Фишер сказал, что их было девятнадцать… Послушайте, — завопил он на ухо руководителю группы, — вас было семнадцать?

Мистер Олдердонк не мог вымолвить ни одного слова, он только кивнул головой.

— Эй, человек! — крикнул Тэмм, обернувшись к скучающему метрдотелю. — Подойди-Ге сюда.

Неодобрительно посмотрев на инспектора, метрдотель медленно и с достоинством приблизился.

— В чем дело, сэр?

— Посмотрите на этих людей. Сколько их?

— Семнадцать, сэр.

— Точно семнадцать?

— Совершенно точно, сэр.

— С того дня, когда они прибыли?

— Да, сэр.

Тэмм тяжело опустился в кресло.

— Ну а вы сами считали ваших людей, когда садились в автобус? — повернулся он к Олдердонку.

— Нет, сэр, не считал, — ответил тот. — Но я, собственно, не понимаю…

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал инспектор. — Не смотрите на меня так, я не кусаюсь. Мне только нужно узнать, сколько вас было в автобусе. Раз вы не считали, я вам скажу сам: девятнадцать!

— Боже мой! — воскликнула леди средних лет, высокая сухопарая учительница. — Я заметила… Я даже удивилась и подумала: «Что нужно этому человеку в синей шляпе?»

Инспектор и дочь переглянулись: рассказ Фишера подтверждался.

— Не помните ли вы, мисс, — с очаровательной улыбкой спросила Пэт, — как он выглядел?

— Конечно, помню, — подтвердила учительница. — Средних лет, с большими усами… Такие бывают у героев комических фильмов.

— Очень высокий и худой, — вставила дама в строгом черном костюме.

— Кто еще видел его? — спросил инспектор.

Никто не откликнулся.

— На обратном пути вы его видели? — обратился инспектор к сухопарой даме.

— Н-нет, — промямлила она.

— Ну что же, — вздохнул инспектор, — кое-что выяснилось. Вместе с таинственным незнакомцем вас было восемнадцать. А где же девятнадцатый? Кто-нибудь из вас мог же его заметить.

— Мне кажется… был еще один чужой… не в синей шляпе, — прошептала учительница в черном костюме. — Совсем другой.

— Какой? — вскочил инспектор. — Запомнили его?

— Не знаю… По-моему, он выше среднего роста…

Мисс Страбэк, — укоризненно воскликнула ее соседка. — Вы ошибаетесь. Совсем не выше. Низенький и толстый.

Инспектор решил прекратить спор.

— Мне ясно, что никто из вас не помнит, как выглядел этот джентльмен. Может быть, другое вспомните. Из музея он ехал с вами или нет?

— Да, — убежденно подтвердила мисс Старбэк. — Я видела, как он выходил на автобусной станции.

Никто не опровергал ее. Тэмм помолчал и поднялся.

— Хорошо. Пока довольно. Ваше имя? — обратился он к руководителю группы.

— Олдердонк. Лютер Олдердонк, — предупредительно ответил тот.

— Держите связь со мной, мистер Олдердонк, — сказал ему инспектор, протягивая визитную карточку. — Если опять встретите восемнадцатого или девятнадцатого, сообщите немедленно.

Такси доставило Тэммов на угол Сорок четвертой стрит, где возвышался огромный туристский автобус, сверкающий лаком и никелем. Поодаль, у голубой будки, стояла группа парней в синих форменных куртках и желтых крагах. Тэмм пожевал сигару и заглянул в будку. Человек, сидевший там, тотчас же опустил глаза, почему-то смутившись. Пэт заметила лишь опущенную голову.

— Ну что ж, завернем к управляющему, — сказал инспектор.

Они вошли в подъезд и поднялись по лестнице к двери с табличкой:

ДЖ.ТИОФЕЛЛ УПРАВЛЯЮЩИЙ автобусной компанией «РИВОЛИ»

Управляющим оказался пожилой человек с глубокими морщинами на лице. Он сидел за столом, освещенный бледными лучами нью-йоркского солнца. Инспектор представился.

— Присаживайтесь, мисс Тэмм, — сказал Тиофелл, откидываясь на спинку стула. — В чем дело?

— Один вопрос, мистер Тиофелл. Кто вел с вами переговоры от имени группы учителей из Индианы?

— Сейчас проверим. — Управляющий взял с полки толстую папку и заглянул в нее. — Так я и думал. Мистер Олдердонк.

— На сколько пассажиров была заявка?

— На семнадцать человек.

— А участвовало в экскурсии тоже семнадцать?

— Наверно. Я не проверял. — Тиофелл удивленно взглянул на инспектора и взял трубку внутреннего телефона. — Сейчас уточню у Барби.

— Барби — это диспетчер? — спросил Тэмм. — Он сидит на улице в будке?

— Да. А в чем дело?

— Давайте его сюда. Я сам с ним поговорю.

Пэт неодобрительно посмотрела на отца, но инспектор сделал вид, что не замечает ее предостерегающего взгляда. Вошел Барби. Это был тот самый человек, который смутился, когда инспектор заглянул к нему в будку. И сейчас, лицом к лицу столкнувшись с Тэммом, он снова опустил глаза. Тогда инспектор произнес тоном судьи:

— Выкладывайте, Барби.

— Я не понимаю вас, мистер…

— Не мистер, а инспектор, — зарычал Тэмм. — Выкладывайте, говорю. Нечего увиливать, мне известно, что вы берете взятки.

— Я не понимаю вас… Что вам известно? — Диспетчер побледнел. Его руки дрожали. — Как вы узнали об этом? — неслышно спросил он.

Тиофелл и Пэт вопросительно посмотрели на инспектора.

— Это моя профессия, Барби, — улыбнулся Тэмм. — Могу упрятать вас за решетку. Но мистер Тиофелл просит не давать хода этому делу, если вы во всем откровенно признаетесь.

— Слышали, Барби? — угрожающим тоном произнес Тиофелл. — Да не молчите же! Рассказывайте!

— У меня семья, сэр… — пролепетал Барби. — Я знаю, что это запрещено правилами компании, но когда он предложил мне такую сумму…

— Субъект в синей шляпе? — перебил Тэмм.

— Да, сэр. Я уже собирался отказать ему, но он показал мне уголок десятидолларовой бумажки. Десять долларов только за то, чтобы прокатиться в автобусе Фишера! И я не устоял, сэр. А тут приходит второй, просит о том же и дает пять долларов. Ну раз я пустил одного, почему не пустить и другого?

— Фишер знал об этом? — резко спросил Тиофелл.

— Нет, мистер Тиофелл. Он не заметил.

— А как выглядел этот второй?

— Лицо, как у крысы. Чернявый. Должно быть, итальянец, сэр. Одет с иголочки, как парни из Паласа. А на мизинце кольцо. Очень смешное кольцо, сэр. Там, где обычно бывает камушек, у него такая беленькая подковка. Наверное, платиновая. А с краю — бриллиантики.

— На станцию он вернулся со всеми? — спросил инспектор.

— Совершенно верно, сэр, — почтительно прошептал Барби.

— Спасибо, мистер Тиофелл. — Тэмм поднялся, очень довольный. — У меня все. И не очень давите на этого парня, он больше не будет. Правда, Барби?

Тэмм дружески потрепал диспетчера по плечу и вышел из комнаты, весело подмигнув Пэт.

— Вот тебе и вся наука, детка, — сказал он ей, когда они спускались по лестнице. — Все очень просто. Когда я заглянул к нему в окошечко, он юркнул от меня, как заяц. Я сразу подумал: у этого человека совесть нечиста.

— Самореклама, — засмеялась Пэт. — Ну а теперь куда?

— Мало мы узнали, Пэт. Слишком мало. Придется ехать в этот проклятый музей.

Британик-музей занимает узкое четырехэтажное здание, втиснутое между двумя жилыми домами на углу пятой авеню и Шестьдесят пятой стрит. Высокая бронзовая дверь музея обращена к центральному парку. По широким мраморным ступеням инспектор и Пэт поднялись к двери. Ее литой бронзовый орнамент окружал рельефный профиль Шекспира, смотревший холодно и негостеприимно. Объявление, висевшее на огромной массивной ручке, гласило: «Музей закрыт на ремонт». Привратник не пустил Тэммов в музей.

— Старый болван! — кипятился инспектор. — Я сейчас сломаю эту проклятую дверь.

— Да ты не злись. — Пэт еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. — У меня есть идея.

— Какая?

— Ты забыл о Дрюри Лейне. Ведь он один из патронов музея. Уверена, что его звонок немедленно распахнет нам двери.

— Ты права, Пэтти. — Ярость Тэмма сразу улетучилась.

Они нашли телефон-автомат, и Тэмм тотчас же связался с виллой «Гамлет». Инспектор попросил секретаря Дрюри Лейна позвать к телефону хозяина.

Тэмм услышал приглушенный разговор. Глухота старого актера не замечалась при встрече с ним, потому что он легко читал по губам слова собеседника и никогда не ошибался в ответах. Но в телефонных разговорах ему приходилось прибегать к услугам секретаря Квосси.

Наступило молчание, а затем послышался голос самого Лейна. Это был мягкий, гибкий, богатый интонациями, очень приятный голос. Годы не отняли у него ни силы, ни звучности.

— Алло, инспектор. Для разнообразия вам придется только слушать. Надеюсь, Пэт здорова? Не пытайтесь отвечать. Ваши слова, дружище, не будут услышаны. Значит, ваше новое дело связано с Британик-музеем? Просто не могу себе представить ничего загадочного под крышей этого почтенного заведения. Войти вы, конечно, войдете. Я сейчас же позвоню милейшему доктору Чоуту, он сам вас встретит. Жму руку и жду, когда вы с Пэт навестите меня в моей шекспировской резиденции.

— До свидания, — растроганно произнес Тэмм, забыв, что на другом конце провода его не услышат.

Когда они вернулись к музею, дверь была приоткрыта, а на пороге стоял высокий пожилой человек с холеной бородкой, элегантный и любезный.

— Мистер Тэмм? — осведомился он, пожимая руку инспектору. — Я — Чоут. А это мисс Тэмм? Я хорошо помню ваше последнее посещение, когда вы приходили вместе с мистером Лейном. Я только что разговаривал с ним. Входите, пожалуйста. Не обращайте внимания на беспорядок, мисс Тэмм. Мы меняем сейчас всю экспозицию.

Они прошли в маленькую приемную. Чувствовался запах масляной краски. Мебель была сдвинута на середину комнаты и покрыта грубой парусиной, У стен на подмостках работали маляры. В глубоких нишах на пьедесталах стояли бюсты современников Шекспира и глядели на окружающий их беспорядок равнодушными, невидящими глазами.

— Пройдемте ко мне в кабинет, — предложил Чоут. — Слава всевышнему, его кисть еще не коснулась.

Стены кабинета, обитые дубовыми панелями, действительно не нуждались в услугах маляров. Высокие шкафы были доверху заставлены книгами. Одну из них только что вынул стройный, спортивного вида молодой человек, стоявший спиной к вошедшим. Он обернулся, вопросительно взглянул на Пэт и больше уже не отводил от нее взгляда.

— Познакомьтесь, Роу, — обратился к нему доктор Чоут, — это друзья Дрюри Лейна.

Молодой человек улыбнулся.

— Гордон Роу, — представился он инспектору. — Один из преданнейших неофитов музея.

— Присаживайтесь, господа, — доктор Чоут указал на кресла. — Мисс Тэмм, прошу вас. — Он помолчал немного, потом сказал с грустью в голосе: — Я ухожу в отставку. Пятнадцать лет жизни отдал музею, пора подумать и о себе. Куплю коттедж где-нибудь в Коннектикуте, зароюсь в книги. А сейчас жду нового хранителя музея. Он приезжает сегодня из Англии пароходом. Начнет работать, осмотрится, тогда, вероятно, я и уйду.

— Кто же он? — спросила Пэт.

— Хэмнет Седлар. Он был директором небольшого музея в Лондоне. Не слыхали? У него неплохая репутация за границей. Рекомендация у Седлара весьма солидная — от сэра Джона Хэмфри, одного из самых крупных коллекционеров и знатоков уникальных книг елизаветинской Англии.

— Очевидно, мистеру Седлару было предложено нечто весьма выгодное, если он согласился сменить лондонский Музей на нью-йоркский? — спросила Пэт.

— Нет, мисс Тэмм. — Доктор Чоут отрицательно покачал головой. — Финансовое положение нашего музея не позволяло предложить ему даже столько, сколько он получал в Лондоне. Но он тем не менее с энтузиазмом принял предложение. Очевидно, он, как и я, человек непрактичный.

— Мы пришли по поводу Донохью, — сказал инспектор после небольшой паузы.

— Донохью? — удивился хранитель музея. — А что случилось с Донохью?

— Неужели вы не знаете? — в свою очередь удивился Тэмм. — Ведь он бесследно исчез вчера во время посещения музея экскурсией учителей из Индианы.

— Странно… Мне эта экскурсия показалась вполне безобидной. Я сам водил их по залам…

— Не помните, сколько их было?

— Не помню. Не считал.

— А вы не заметили среди них человека с пышными усами? Он держался отдельно от других, ни о чем не спрашивал… На нем была ярко-синяя шляпа… — Пэт старалась придать своему описанию больше выразительности. — Не припоминаете?

— Нет, не заметил, мисс Тэмм. Я не замечаю и половины того, что меня окружает.

— Тем хуже, — отозвался инспектор. — У нас есть основания подозревать, что исчезновение Донохью связано с появлением этого субъекта.

— Вы думаете, он заметил что-нибудь странное в поведении этого человека и последовал за ним? — задумчиво спросил доктор Чоут. Было очевидно, что все это он считает пустяками. — Может быть, воспользуетесь случаем и посмотрите наши богатства? — обратился он к Пэт. — Мы получили кое-что новенькое. Крупный дар Сэмюэля Сакстона. Он умер недавно и оставил нам несколько уникальных вещей из своей коллекции. Они хранятся в особом зале. Мы назвали его залом Сэкстона в честь покойного.

— С удовольствием, — обрадовалась Пэт, искоса взглянув на отца.

Ничего не сказав, тот хмуро последовал за ней.

— Вы ничего не имеете против того, что я иду с вами рядом? — обратился к Пэт мистер Роу.

— Вы довольно назойливый молодой человек, — шепотом ответила Пэт.

Пройдя через зрительный зал, они наконец достигли цели.

— Вот вам и зал Сэкстона, — сказал доктор Чоут. — По совести говоря, у мистера Роу больше прав, чем у меня, быть здесь вашим гидом.

Пэт вопросительно подняла брови.

— Я занимался в библиотеке покойного миллионера, — пояснил Роу. — Подарив часть своей коллекции Брита-ник-музею, он поставил условие, чтобы за ее судьбой следил я. Это большая удача, сейчас я работаю над шекспировской темой, и все материалы у меня под рукой.

Небольшой зал был недавно отремонтирован — об этом говорил легкий запах политуры, которой освежали витрины и стеллажи. Здесь было около тысячи книг, стоявших на открытых полках, а наиболее ценные хранились на витринах, под стеклом.

— Вы увидите редчайшие издания, — пояснил доктор Чоут. — Их еще не показывали посетителям. Коллекция была получена после закрытия музея на ремонт. А вот этот экземпляр…

— Постойте, — перебил его Тэмм, — что произошло с той витриной?

Чоут и Роу бросились к витрине, находящейся посреди комнаты. У Пэт перехватило дыхание.

Стекло в витрине было разбито, лишь несколько осколков торчало по краям рамы. Хранитель музея и мистер Роу заглянули внутрь и вздохнули с облегчением.

— Я и в самом деле подумал, что случилось несчастье, — с волнением произнес Роу. — Слава богу, все в порядке. Просто разбили стекло…

— Кто его разбил? — спросил инспектор.

— Очевидно, рабочие, — ответил Роу. — Заканчивали ремонт и случайно разбили стекло. Не стоит волноваться.

— Когда вы это заметили? — спросила Пэт.

— Вчера в половине шестого.

— А когда ушли экскурсанты из Индианы?

— Часов в пять. Только незачем связывать эти события, мисс Тэмм, — хмуро произнес доктор Чоут.

— И отсюда ничего не пропало? — продолжал наседать инспектор.

— Вы чудак, инспектор. — Доктор Чоут весело рассмеялся. — Здесь хранятся три уникальные книги. Вы их сейчас увидите.

Инспектор и Пэт заглянули внутрь. Дно витрины было обтянуто черным бархатом. В трех искусно сделанных гнездах лежали три пухлых тома, переплетенных в старинную грубую кожу разных цветов: один — в золотисто-коричневую, другой — в бледно-розовую, третий — в синюю. От времени кожа покрылась темно-зелеными пятнами.

Но инспектор продолжал молча рассматривать разбитую витрину.

— Могу вам сказать, что произошло. И все это далеко не так уж невинно, — задумчиво произнес он.

— Что именно? — заинтересовался Чоут.

— Вы сами предположили, что человек в синей шляпе чем-то привлек внимание Донохью. И мне ясно чем. Он разбил витрину, и Донохью это заметил.

— Почему же книги на месте?

— Вероятно, Донохью спугнул его раньше, чем он успел что-то взять. Значит, была неудавшаяся попытка ограбления.

Пэт еще раз заглянула внутрь. Над книгами были приколоты ярлычки с названиями — белые кусочки картона на черном бархате. На длинной карточке внизу было написано:

РЕДКИЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ РАБОТЫ

УИЛЬЯМА ДЖАГГАРДА

печатника

— Елизаветинская эпоха? — спросила Пэт.

Доктор Чоут утвердительно кивнул. Взгляд его, обращенный к витрине, светился нежностью.

— Очень интересные экземпляры, мисс Тэмм. Джагтард был лучшим лондонским печатником того времени. Это им выпущено первое издание Шекспира. Даже представить себе не могу, где раздобыл эти редкости Сэкстон.

Но инспектор не заинтересовался экскурсами в библиографию. Он предпочитал иметь дело с людьми.

— Где идет ремонт? — спросил он хранителя музея. — Я хочу поговорить с рабочими.

Тэмм допросил всех — и маляров, и плотников, и художников-декораторов. Но никто из них не запомнил человека в синей шляпе и никто не видел, когда и с кем выходил Донохью. Последний удар инспектору нанесла Пэт.

— Папа, ты ничего не имеешь против, если я не поеду с тобой в контору, а пойду куда-нибудь позавтракать? — спросила она.

— Одна? — спросил инспектор.

— С мистером Роу, наверное, — улыбнулся Чоут. — Славный юноша, но несколько ветреный для шекспироло-га. А вот и он сам…

Роу вошел в комнату со шляпой в руке.

— Вы не возражаете, инспектор? — спросил он.

— А почему я должен возражать? — буркнул Тэмм.

— Я когда-то думала, что библиофилы похожи на химиков, — произнесла Пэт, набивая рот зеленой мякотью грейпфрута, — сутулые, рассеянные, с фанатическим блеском в глазах. Вы, должно быть, исключение. — Официант забрал блюдо с остатками грейпфрута и поставил на стол два мартини. — Вы приправляете Шекспира алкоголем, — засмеялась Пэт. — Теперь мне все ясно.

— Алкоголь для храбрости, — подмигнул Роу. — Чертовски страшно обедать с умными женщинами. До дна, мисс Тэмм. — Он поднял свою рюмку.

— Для вас Пэт, мистер Роу.

— Прекрасно, Пэт. А я — Гордон. Гордон Роу. В сентябре мне исполняется двадцать восемь. Заработок — пока небольшой. Работа, спортивный зал — вот и вся моя жизнь. Работа, конечно, главное. Есть что-то особенное в Шекспире. Это захватило меня. Не было и не будет другого такого гения. И не столько творения интересуют меня, сколько сам творец.

— Я была в Стрэтфорде, — сказала Пэт. — Что-то удивительное ощущаешь в доме поэта, в церкви… в самом воздухе… Тень гения витает там повсюду.

— А я бы хотел увидеть тень человека, — сказал Роу, — ведь о Шекспире-человеке мы почти ничего не знаем. Например, о раннем периоде его жизни… Я поделился своими мыслями со стариком Сэкстоном, и он предоставил в мое распоряжение всю свою библиотеку.

— И вы один наблюдаете за этой коллекцией?

— Что вы! Меня к ней подпускают только под охраной. Сторожевой пес по имени Краббе следит за мной в оба глаза. Двадцать три года управляет он библиотекой Сэк-стона и будет управлять ею до самой смерти. Старик упомянул об этом в завещании…

Инспектор вернулся из музея недовольный и злой. С минуту он стоял возле окна, созерцая надоевшие очертания Таймс-сквера, затем подошел к телефону и набрал номер.

— Соедините меня с капитаном Граусоном.

Капитан Граусон, ведавший розыском пропавших, терпеливо выслушал все подробности таинственного исчезновения вахтера Британик-музея и обещал сделать все, что возможно. Но Тэмм не успокоился. Он решил прибегнуть к последнему средству. Вынув бланк, он набросал письмо и отправил его с посыльным.

«Дорогой Лейн. У меня есть кое-что любопытное, что, возможно, заинтересует вас. Одно загадочное дельце, о котором я говорил сегодня утром. Мы оба — я и Пэт — зашли в тупик и не знаем, что делать дальше.

Началось все с того, что бесследно исчез Донохью, вахтер Британик-музея».

Высокий пожилой человек с аккуратно зачесанными седыми волосами сидел на диване. Он улыбался инспектору и Пэт, выглядывавшей из-за спины отца.

— Лейн, старина, как я рад! Какими судьбами вы очутились в городе?

Дрюри Лейн, взяв свою палку под мышку, пожал руку Тэмму. Пожал очень крепко для человека старше шестидесяти.

— Ваше интригующее письмо, инспектор, сделало свое дело. Я не мог усидеть. А Пэт очаровательна, как всегда. Только ради этого стоило приехать. — Говоря, Лэйн поглядывал то на губы инспектора, то на губы Пэт. Они улыбались дружески и ободряюще, и Лейн продолжал: — Ваше письмо вернуло меня к жизни, инспектор. Я соскучился по настоящему делу. И где? В нашем тихом Британик-музее! Даже трудно поверить.

— Как вы отличаетесь от отца, — усмехнулась Пэт. — Вас увлекают тайны, а его раздражают.

— Сумасшедшее дело, Лейн, — проговорил инспектор, возвращаясь к основной теме. — Самый нелепый случай в моей практике.

— Отчего бы нам не поехать в музей, друзья? — спросил Лейн.

— В музей? — удивился инспектор. — Зачем? Все опрошены, все осмотрено. Витрину я вам описал. Все цело.

— Именно кое-что в вашем описании и заинтересовало меня. Поехали! Машина у подъезда.

Доктор Чоут был не один. Он беседовал у себя в кабинете с длинным сухопарым англичанином, дорогой костюм которого болтался на нем, как на вешалке. По внешнему виду гостя, по тому интересу, с каким его острый взгляд скользил по запыленным фолиантам на полках, можно было безошибочно сказать, что он принадлежит к той же корпорации библиофилов-фанатиков, как и сам доктор Чоут. На вид ему было около пятидесяти, а монокль на черном шнурке, элегантно зажатый в правом глазу, придавал его облику что-то салонное. Чоут представил его, как доктора Хэмнета Седлара, который должен будет заменить его на посту хранителя музея. Сегодня утром он прибыл из Лондона на пароходе и, не отдыхая, поспешил в Британик-музей.

— Рад познакомиться с вами, мистер Лейн, — произнес он, пожимая руку старому актеру. — Я давно мечтал об этом, с тех пор, как вы лет двадцать назад так божественно сыграли в Лондоне Отелло.

— Надеюсь, что доктор Чоут уже рассказал вам о таинственной истории, которая здесь приключилась? — спросил Лейн, переводя разговор на другую тему.

— Какая история? — удивился Седлар.

— Пустяки, — поморщился Чоут, — неужели вы придаете этому какое-либо значение, мистер Лейн? Ведь ни одна из книг не похищена. А это — главное.

— Если позволите, то я с удовольствием взглянул бы на эту витрину, — мягко, но решительно произнес Дрюри Лейн.

— Я бы охотно к вам присоединился, — сказал Седлар. — Если уж мне суждено управлять судьбой Брита-ник-музея, я должен знать все с ним связанное. В том числе и методы американских похитителей ценностей, проявляющих интерес к редким книгам.

— Ну что ж, пойдемте, — неохотно поднялся доктор Чоут.

Читальный зал был пуст. Разбитая витрина была починена, осколки удалены, стекло вставлено.

— Стекольщик все сделал сегодня утром, — заметил Чоут, обращаясь к инспектору с подчеркнутой вежливостью. — Могу вас уверить, что он был не один в комнате. Я следил за ним до тех пор, пока он не закончил работу.

Инспектор промолчал, а Дрюри Лейн вместе с доктором Седларом даже не обратили внимания на заявление Чоута. Они жадно рассматривали пятнистые кожаные фолианты, лежавшие под стеклом.

— Чудесная работа, — восхитился Седлар. — Сразу узнаешь руку Джаггарда. А как сохранились цвета переплетов! Эти тома из коллекции Сэкстона? — спросил он хранителя музея. Тот утвердительно кивнул. — Припоминаю теперь: мне говорил об этом пожертвовании мистер Итон. Меня всегда интересовала коллекция вашего Сэкстона. Какие он собрал сокровища! Ведь эти «джаггарды» — просто прелесть.

— Доктор Чоут, — попросил Лейн, — можно открыть витрину?

— Конечно, — ответил хранитель музея.

Какая-то тревожная мысль мелькнула в его взгляде, но он, ничего не сказав, молча повернул ключ в замке, поднял застекленную крышку и откинул ее назад. Три древних фолианта, ничем не защищенные, покорно лежали на черном бархате. Лейн поочередно взял каждый том, внимательно осмотрел переплеты, взглянул на титульный лист. Положив последний том на место, он как-то странно посмотрел на окружающих.

— Невероятно, — прошептал Лейн, — с трудом можно поверить, но…

— Что случилось? — испуганно спросил Чоут.

— Мой дорогой друг, одна из книг, хранившихся здесь, похищена!

— Как? — воскликнули в один голос инспектор и доктор Седлар.

— Это невозможно, — с трудом проговорил Чоут, — я лично осматривал эти тома. Да ведь они все здесь! Все три!

— А вы взглянули на титул?

— Нет, — прошептал Чоут, — а что?

— Удивительная вещь, — усмехнулся Лейн, — чертовски странная…

Он показал на карточку, лежавшую над крайним томом в синем переплете. На ней каллиграфическим почерком было написано:

ВЛЮБЛЕННЫЙ

ПИЛИГРИМ

Сочинение Уильяма Шекспира (Джаггард, 1599)

Уникальный экземпляр из библиотеки Сэмюэля Сэкстона. Один из трех экземпляров первого издания книги. Издан печатником города Лондона Уильямом Джаггардом в 1599 году. Книга вышла под именем Шекспира, хотя в нее включено только пять шекспировских произведений из двадцати поэм, напечатанных в сборнике. Остальные принадлежали перу Ричарда Барнфильда, Бартоломью Гриффина и других поэтов того времени.

— Что вы хотите сказать, мистер Лейн? — тихо спросил доктор Чоут.

Он взял том, переплетенный в синюю кожу и взглянул на титульный лист. И вдруг челюсть его отвисла. Седлар взглянул через его плечо и замер.

— Это безумие, — прошептал он.

— Невозможно, абсолютно невозможно, — бормотал Чоут. Руки его дрожали.

— В чем дело? — крикнул инспектор.

Ему никто не ответил. Три джентльмена, склонившись над книгой, торопливо перелистывали страницу за страницей. Они не смотрели, а священнодействовали.

Пэт, сгоравшая от нетерпения, протиснулась между ними и прочла:

«Влюбленный пилигрим. Второе издание. Напечатано Джаггардом в 1606 году».

— Второе издание, — произнесла Пэтэнс с легким оттенком разочарования. — Вышло не в 1599 году, а на семь лет позже. Более редкую книгу сменили на менее редкую.

Лейн задумчиво посмотрел на нее. Глаза его горели беспокойным огнем.

— Джаггард был предприимчивым издателем для своего времени. Знаменитостей вокруг было много: Шекспир и Бен Джонсон, Марло и Флетчер. Целая плеяда гениев превращала чернила в золото. Публика любила знаменитые имена и лондонские печатники искали их, как и нынешние книгоиздатели. Вероятно, у них были конкуренты, приходилось изворачиваться, и вот Джаггард печатает под именем Шекспира книгу, в которой три четверти заполнены второсортной поэзией. Думаю, что книга распродавалась хорошо — Шекспир был самой крупной литературной приманкой для публики. Поэтому появились переиздания — одно в 1606 году, другое в 1612. До настоящего времени сохранились только три экземпляра первого издания 1599 года и два экземпляра третьего издания 1612 года. Ни об одном экземпляре второго издания до сих пор не было известно.

— Значит, эта книга бесценна? — прошептала Пэтэнс.

— Бесценна, — повторил доктор Чоут с благоговением.

— Какой же идиот… — начал было инспектор, но Лейн перебил его.

— Я говорил, что это весьма странное происшествие. Теперь наше дело, инспектор, приобретает особенный интерес. Совершенно очевидно, что человек в синей шляпе преследовал определенную цель. Он подкупил диспетчера, присоединился к большой группе людей, из которых каждый мог разоблачить его, выждал момент, когда зал Сэк-стона опустел, разбил витрину… Каждую секунду его могли задержать, каждое мгновение таило опасность. И все это ради чего? Ради того, чтобы одну очень редкую книгу заменить еще более редкой и ценной. Зачем?

— Что случилось? — раздался веселый голос Гордона Роу.

— Весьма кстати, Роу. Вы-то нам и нужны, — торопливо произнес хранитель музея. — Произошло нечто невероятное.

— Чудо за чудом, — рассмеялся Роу и подмигнул Пэт. — Рад видеть вас, мистер Лейн. И вас, господин инспектор. И вас, доктор Седлар. Что же случилось? — Доктор Чоут молча протянул ему синий фолиант. — Неужели… — прошептал Роу, осторожно открывая книгу и рассматривая титульный лист. — Ничего не понимаю! — воскликнул он, совершенно растерянный. — Ведь это Джаггард 1606 года! Признаться я считал, что в Америке нет ни одного подобного экземпляра.

— Как видите, вы ошиблись, — сухо произнес Лейн. — Экземпляр превосходно сохранился. Не так ли?

Роу не мог оторваться от книги.

— Откуда же она взялась, черт побери! Кто нашел ее? Может быть, это вы привезли ее из Лондона, доктор Седлар?

— Увы! — развел руками англичанин.

— Что же делать, господа? — беспомощно пожал плечами доктор Чоут. — Значит, кража все-таки была? Кто-то взял издание 1599 года и оставил вот это…

Роу бессмысленно посмотрел на него и вдруг расхохотался.

— Нет, это уже слишком! Подменить редкую книгу совершенно уникальным экземпляром, это безумие! Только у миссис Сэкстон могут твориться такие чудеса.

— Надо бы поставить ее в известность, — сказал хранитель музея.

— Придется, — согласился Роу и вышел.

— По-моему, сейчас важно другое. — Пэт с сомнением покачала головой. — Джаггард 1599 года похищен. Мы решили, что книгу украл человек в синей шляпе. Почему?

Ведь совершить кражу мог и второй незнакомец из автобуса. А может быть, вором оказался кто-нибудь из учителей?

— Не думаю, Пэт, — сказал Дрюри Лейн. — Восемнадцать человек вернулись к автобусной станции, а девятнадцатый исчез. Это был человек в синей шляпе. Вместе с ним исчез и Донохью. Едва ли это простое совпадение. Не лучше ли будет предположить, что человек в синей шляпе похитил книгу и скрылся, а Донохью последовал за ним. Все довольно просто,

— Возможно, — сказал доктор Чоут, — а пока что я прикажу обыскать все помещения музея. Может быть, книгу не успели вынести, и она спрятана где-нибудь здесь.

— Отличная мысль, — подтвердил Седлар. — Однако мне не хотелось бы объясняться по этому поводу с миссис Сэкстон. — Его откровенно недовольная гримаса красноречиво говорила о том, что английский ученый уже достаточно наслышан о супруге покойного миллионера. — Весьма неприятно, весьма неприятно… — огорченно шептал он. — Хотел бы я взглянуть на этот украденный том.

— Разве вы его никогда не видели? — удивилась Пэт. — Я думала, такие книги хорошо известны специалистам.

— Разумеется, — улыбнулся англичанин. — Но похищенный экземпляр никому не известен. Ведь он принадлежал Сэмюэлю Сэкстону, а этот маньяк не для того полжизни провел на аукционах, скупая редчайшие книги, чтобы они стали достоянием широкого круга ученых. Такая участь постигла и «Влюбленного пилигрима». Два экземпляра книги издания 1599 года нам были хорошо известны. Сэмюэлю Сэкстону удалось заполучить третий, и, судя по уверениям некоторых знатоков, он не имел большого желания показывать его кому бы то ни было.

— Забавный случай, — рассмеялся инспектор.

— Напротив. Для нас, шекспирологов, просто трагичный. Я надеялся изучить этот экземпляр здесь. И вот видите…

— Значит, о даре Сэкстона Британик-музею было известно в Англии? — спросил Дрюри Лейн.

— Конечно.

— И о том, что издание 1599 года входит в число книг, пожертвованных музею?

В этот момент в комнату вошел доктор Чоут. Он был очень расстроен.

— Увы, — с глубоким вздохом сказал он, — никаких следов похищенной книги не обнаружено.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в комнату вошла миссис Сэкстон. Ее зеленые водянистые глаза не обещали ничего хорошего. За ней, посмеиваясь, шел Гордон Роу. Шествие замыкал старик в потрепанном фраке. В нем все напоминало о древних папирусах. Сморщенная кожа, бесстрастное выражение лица, достойное мумии из древнего саркофага. Этот джентльмен и был Краббе — неограниченный властитель библиотеки Сэкстона, ее хранитель и страж. Не обращая внимания на присутствующих, он кошачьей походкой подобрался к витрине и схватил драгоценный подарок вора. Его острые, хищные глаза скользили по переплету, по титульному листу, по первым страницам…

— Что произошло, доктор Чоут? — спросила миссис Сэкстон. — Мне сообщили о краже… Что украдено?

— Видите ли, миссис Сэкстон, — с неловкой улыбкой пробормотал хранитель музея, — случилось чрезвычайно неприятное происшествие… Впрочем, не совсем неприятное… Я бы даже сказал, счастливый случай…

— Глупости, — оборвала его миллионерша. — Роу мне рассказал о другой книге. Радоваться нечему. Вы не сумели сохранить ценный подарок мужа. Я требую…

— Виноват, — мягко сказал доктор Чоут, — но прежде чем обсуждать случившееся, разрешите представить вам мисс Тэмм. А это — доктор Седлар, новый хранитель музея. И мистер Лейн. И инспектор Тэмм.

— А-а-а, — протянула миссис Сэкстон, обратив свой водянисто-зеленый взор на старого актера. Потом она некоторое время с холодным любопытством разглядывала неподвижную фигуру англичанина и наконец посмотрела на Тэмма. — Вы из полиции? Я требую, инспектор, чтобы вы немедленно отыскали вора.

— Конечно, — усмехнулся Тэмм. — Сейчас я выну его из кармана!

Миссис Сэкстон от удивления даже раскрыла рот: так с ней никто не разговаривал.

Краббе со вздохом положил на место синий том и тронул ее за руку.

— У вас повышенное давление, дорогая миссис Сэк-стон, — сказал он с улыбкой, — не забывайте об этом. — Он повернулся к окружающим и, ни к кому не обращаясь, сухо произнес: — Очень странная кража, джентльмены. — Потом Краббе взглянул на Седлара: — Кто это? — резко спросил он, указывая на англичанина.

— Мое имя только что назвали, сэр, — ледяным тоном произнес Седлар.

Господин Роу нагнулся к самому уху Краббе.

— Как вам не стыдно, Краббе, — прошипел он. — Не будьте таким грубияном. Это наш новый хранитель музея доктор Седлар.

— Седлар? — иронически произнес Краббе, бесцеремонно оглядев англичанина с головы до ног. — Так-так…

На этот невежливый взгляд Хэмнет Седлар ответил взглядом, полным оскорбленного достоинства. Но Краббе только фыркнул и отвернулся.

В этот момент в дверях показался привратник Бэрч с бумажным пакетом в руке.

— В чем дело, Бэрч? — спросил Чоут. — Неужели нельзя подождать?

— Могу и подождать, — буркнул Бэрч.

— Постойте, — остановил его Лейн. — Я бы на вашем месте, мистер Чоут, ознакомился с содержанием пакета. Все это настолько безумно, что можно допустить самое невероятное…

Это был аккуратный плоский пакет — коричневая оберточная бумага, перевязанная дешевой бечевкой. На небольшой этикетке, приклеенной посередине, можно было прочесть адрес музея и фамилию доктора Чоута, написанные печатными буквами.

По бокам Чоута встали Седлар и Краббе. Остальные тоже приблизились, заинтересованные предположением Лейна.

— Интересно, — задумчиво произнес доктор Чоут, медленно развертывая бумагу.

— Распечатывайте, не бойтесь, — засмеялся Лейн, не вставая с места.

Из всех присутствующих только один он не проявил ни волнения, ни любопытства.

Дрожащими пальцами Чоут развернул бумагу.

Если бы в пакете оказалась бомба и если бы даже она взорвалась в руках доктора Чоута, это, наверное, удивило бы его меньше, чем то, что он обнаружил. Его челюсть отвисла, глаза округлились, руки затряслись. В пакете был толстый том в синем переплете.

— Боже мой! — прошептал он. — Ведь это украденный у нас Джаггард 1599 года!

В первый момент никто не мог произнести ни слова. Все стояли как завороженные. Странный вор вернул свою добычу.

— А ведь я так и думал, — задумчиво произнес Лейн. — В этой атмосфере, порождающей странность за странностью, обязательно должно было случиться нечто подобное. Похититель обладает не только эрудицией, но и несомненным чувством юмора, — продолжал он, разглядывая возвращенную книгу. — И все же странно, чертовски странно. А вы уверены, Чоут, что это именно пропавший экземпляр?

— Ни малейшего сомнения, — подтвердил хранитель музея. — Это действительно Джаггард из коллекции покойного мистера Сэкстона. Можете убедиться сами.

Краббе схватил книгу и уткнул в нее нос.

— Да, это Джаггард Сэкстона, — сказал он наконец и захлопнул книгу.

— Но дело в том, джентльмены, что ваш Джаггард 1599 года не возвращен в состоянии статус-кво, — продолжал Лейн. — Взгляните-ка на заднюю крышку переплета.

Доктор Чоут перевернул книгу. Переплет был вспорот ножом и кожа приподнята. А из разреза торчал кончик стодолларового банковского билета. К нему обыкновенной булавкой был приколот кусочек оберточной бумаги, на котором большими печатными буквами было написано:

«НА ПОКРЫТИЕ РАСХОДОВ ПО РЕСТАВРАЦИИ».

Подписи не было.

Инспектор покачал головой, пощупал новенькую стодолларовую кредитку, потом обратил внимание на оберточную бумагу и бечевку, которой был перевязан пакет.

— Дешевая бумага и обыкновенный шпагат, — вздохнул он. — Никаких следов.

— Удобный вор, — усмехнулся Краббе. — Сущий благодетель. Возвращает украденное и возмещает убытки. А в виде премии преподносит бесценный подарок.

— Боже мой, Краббе! — вскричала миссис Сэкстон, — все точь-в-точь как у нас, вы помните?

— Припоминаю, — произнес Краббе, искоса взглянув на Седлара. — Действительно, очень странно.

— А вы расскажите, — попросил Лейн.

— Не умею рассказывать, — поморщился Краббе. — Впрочем, ладно. Это было недель шесть назад. Я работал в библиотеке до поздней ночи, составлял новый каталог. Вдруг послышались какие-то звуки, будто кто-то передвигает книги. Я немедленно отправился туда и застал вора в тот момент, когда он рылся на полках.

— Наконец-то подходим к герою происшествия, — проворчал инспектор. — Как он выглядел?

— Кто знает, инспектор. — Краббе развел руками. — Было темно, а на нем к тому же была маска. Увидев меня, похититель тотчас же вскочил на подоконник и спрыгнул со второго этажа.

— Какая книга была похищена? — спросил Лейн.

— Вы не поверите, — усмехнулся Краббе, — Джаггард 1599 года.

Наступило молчание.

— Бред! — завопил инспектор. — Сколько же существует экземпляров этой книги?

Чоут обрел наконец дар речи.

— Вы хотите сказать, что первое издание «Влюбленного пилигрима» было украдено еще до того, как мы его получили?

— Нет, — засмеялся Краббе. — Вор украл подделку.

— Подделку?

— Пустяк, который мистер Сэкстон приобрел лет двадцать назад. Грубая подделка.

— Не понимаю, — прошептал Лейн. — Зачем ему красть подделку, если у вас в библиотеке был подлинный экземпляр?

— Был. Но он находился в особом хранилище. А подделка стояла на полке.

— Значит, вор был одурачен?

— Не совсем. Через два дня он вернул нам книгу по почте. Без всяких объяснений.

Лейн не выдержал. Спокойствие покинуло его, он весь дрожал от нетерпения.

— А переплет! — закричал он. — Был ли разрезан переплет?

— Нет, — отрезал Краббе, — книгу вернули совершенно нетронутой.

Лейн задумался. Он взял возвращенную книгу, внимательно осмотрел надрезанный переплет, пощупал пальцами чуть-чуть отставшую кожу и покачал головой.

— Взгляните-ка сюда. Как вам это нравится? — Он показал на отстающую кожу переплета, — Не кажется ли вам…

— Еще что-то вырезано? — взволнованно спросил Чоут.

— Не вырезано, а вынуто, — сказала Пэт.

— Вы наблюдательны, Пэт, — засмеялся Лейн. — Именно вынуто. Как видите, господа, пустота под кожей вековой давности. Она была использована в качестве…

— Потайного хранилища, — подсказала Пэт.

— Абсурд, — недоверчиво проговорил хранитель музея. — Что здесь можно хранить? И зачем?

— Ах, доктор, — чуть слышно произнес Лейн, — почему вы, старые книжные черви, пренебрегаете самой точной наукой — логикой? Мисс Тэмм совершенно права. Посмотрите: что-то тонкое и легкое было спрятано здесь очень давно. Тонкое потому, что вдавленность едва заметна, и легкое, потому что на значительный вес давно бы обратили внимание эксперты, в руках которых на протяжении веков побывал этот том. Итак, повторяю: нечто очень тонкое и легкое до самого последнего времени хранилось под кожей переплета книги, изданной почтенным Джаггардом в 1599 году… — Лейн задумчиво оглядел присутствующих и убежденно закончил: — Что это может быть, как не листок бумаги?

Лейн, инспектор Тэмм и Пэт, сопровождаемые Гордоном Роу, спустились к выходу.

— Ситуация явно требует военного совета, — обратился Лейн к Тэмму. — Давайте соберемся у вас в конторе и обсудим создавшееся положение.

В конторе Тэмма старый актер уселся поудобнее и лукаво посмотрел на инспектора.

— Ну, что скажет детектив-практик?

— Ничего не скажу, — усмехнулся Тэмм. — Все смешалось так, что сам черт не распутает. Вор возвращает украденное да еще прилагает чек для возмещения убытков. Бесследно исчезает вахтер музея. Два безбилетных пассажира автобуса тоже исчезают. И непонятно почему. Если человек в синей шляпе — вор, то какую цель преследовал другой неизвестный?

— По-моему, незачем устраивать бурю в стакане воды, — сказала Пэт. — Если возвращают украденное, отпадает дело о краже. А если нет кражи, то нет и преступления.

— А Донохью? — спросил Тэмм. — Что случилось с Донохью?

Вопрос был обращен к старому джентльмену. Но Дрюри Лейн ответил не сразу. Он сидел с закрытыми глазами и думал.

Исчезнувший вахтер? Гм… Это похоже на преступление. Какой-нибудь акт насилия. Но это в сущности дело полиции. Меня интересует другое.

— Я знаю, что вас интересует, — сказала Пэт. — То, что вор извлек из-под переплета, да?

— Вы очень проницательны, моя юная леди, — засмеялся старый джентльмен. — Именно это. Поведение вора становится понятным, если не забывать о тоненьком листке бумаги, который, вероятно, был спрятан в переплете книги, изданной в 1599 году. Полтора месяца назад кто-то пробрался в библиотеку Сэкстона и похитил этот библиографический уникум. Кто же похититель? Очевидно, наш таинственный библиофил в синей шляпе. Но уникальный экземпляр оказался подделкой, и вор возвращает его без всяких объяснений. Что следует затем? Поиски подлинника. А сколько существует подлинников? Три — это известно каждому букинисту. Обратите внимание: экземпляр Сэкстона — последний из трех, обнаруженных до настоящего времени. Значит, первые два, возможно, уже побывали в руках похитителя. Чтобы обследовать третий, он проникает в музей, убеждается, что это именно то, что ему нужно, и уносит книгу с собой, подменяя ее более ценным изданием. А на другой день возвращает украденный том. Таковы факты. А какие выводы вы сделаете из этих фактов?

— Украденное издание, — сказала Пэт, — представляет не только библиографическую, но и большую материальную ценность. Однако для вора это, по-видимому, не имеет значения. Мало того, он прилагает к возвращенной книге далеко не пустяковую сумму. Что это означает? А то, что вор — человек щепетильный и честный.

— Честный вор! — усмехнулся Тэмм. — Глупости!

— Не упрощайте, инспектор. — Старый актер с укором посмотрел на Тэмма.

— Если он вернул подделку, не разрезая переплета, — задумчиво проговорил Роу, — значит, он разбирается в редких изданиях. Подделка весьма тонкая, неспециалист едва ли отличил бы ее от подлинника.

— Вор-библиофил! — воскликнула Пэт.

— Метко! — улыбнулся Лейн. — Итак, господа, перед нами антиквар, библиофил, своеобразно честный человек, готовый пойти на преступление из-за обладания листком бумаги, спрятанным несколько столетий назад в переплете редчайшей книги. Интересно, не правда ли?

— Может быть, в литературных исследованиях, посвященных жизни и творчеству Шекспира, упоминается о каком-либо исчезнувшем документе? — спросила Пэт.

— Надо порыться в материалах, — сказал Роу. — Может и найдется что-нибудь. Джаггард был довольно популярной личностью своего времени. И о « Влюбленном пилигриме» говорилось немало. Поищем.

— Ищите, — буркнул Тэмм, — я тоже поищу. Только где-нибудь поближе.

— Попробуйте совсем близко. Почему бы вам не взять под наблюдение Хэмнета Седлара?

Загадочное предложение Лейна смутило инспектора.

— Англичанина? — удивился он. — С какой стати?

Растерялась и Пэт. Ее рука с незажженной сигаретой так и застыла около горящей спички.

— Хэмнета? Но почему?

— Назовите это предубеждением, — сказал Лейн, — но мне он не нравится. А вы заметили, как его встретил Краббе? Как он странно взглянул на него?..

— Ну что ж, — согласился Тэмм, — можно подбросить старику несколько вопросов.

Пэт внимательно разглядывала сигарету.

— Знаешь, отец, пожалуй, не стоит трогать сейчас мистера Краббе. Но почему бы не навести справки о докторе Седларе?

— Где? В Англии?

— Можно начать в пароходной компании…

Через три четверти часа инспектор Тэмм положил трубку и вытер вспотевший лоб.

— Да-а… — протянул он. — Кое-что проясняется. Знаете, что ответил мне капитан «Ланкашира», на котором Седлар прибыл в Нью-Йорк? Он сказал, что в списке пассажиров Хэмнет Седлар не числится.

Пэт раскрыла рот от изумления, а Роу даже присвистнул.

— Подождите, инспектор, — вмешался Лейн. — Одна удачная сцена еще не составляет спектакля и одно подозрительное обстоятельство еще не делает человека преступником.

— Но доктор Седлар солгал, он не приехал на «Ланкашире», — задумчиво произнесла Пэт. — Значит, он здесь по меньшей мере четыре дня.

— Почему? — удивился Тэмм.

— Потому что я знаю, когда приходят пароходы из Англии. По вторникам и субботам. Сегодня вторник. Значит, он приехал в субботу или еще раньше.

— А если проверить субботний пароход?

Инспектор взялся за телефонную трубку, но тотчас же

положил ее обратно.

— Я сделаю лучше, — сказал он и нажал кнопку звонка. Мисс Броуди заглянула в кабинет. — Блокнот с вами? — рявкнул Тэмм. — Запишите текст телеграммы в Скотленд-Ярд.

— Куда? — не поняла стенографистка.

— В Скотленд-Ярд! Я покажу этому англичанину, как мы работаем! Адресуйте телеграмму инспектору Трэнчу. Пишите: «СЕКРЕТНО тчк ТРЕБУЮТСЯ ПОЛНЫЕ ДАННЫЕ ХЭМНЕ-ТЕ СЕДЛАРЕ БЫВШЕМ ДИРЕКТОРЕ КЕНСИНГТОНСКОГО МУЗЕЯ ЛОНДОНЕ тчк КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ ДАТА ОТЪЕЗДА АНГЛИИ описание ВНЕШНОСТИ ТЭММ». Отправьте телеграмму немедленно.

— Боже мой! — воскликнул Лейн и вскочил с кресла. — Фамилия… Хэмнет Седлар… Просто невероятно! — Роу хотел что-то сказать, но запнулся и промолчал. Какая-то идея пришла ему в голову, и он словно испугался ее. — Вы, Гордон, я вижу, уже поняли, в чем дело… — Старый актер перестал улыбаться, голос звучал серьезно и строго. — Это имя вертелось у меня в голове с тех пор, как мы услышали его от доктора Чоута. Но когда вы произносили его, инспектор, я вспомнил… Вы что-нибудь понимаете?

— Ничего, — растерянно ответил Тэмм.

Лейн печально покачал головой.

— Вот вам современное образование, — вздохнул он. — Значит, никто не слыхал о Хэмнете Седларе? Гордон, расскажите им, кем был Хэмнет Седлар.

— Хэмнет Седлар, — произнес Роу странным голосом, — был одним из ближайших друзей Уильяма Шекспира.

— Шекспира? — инспектор Тэмм выпучил глаза. — Да вы что, тоже сошли с ума?

— Мне кое-что теперь становится ясным… — задумчиво проговорил Лейн.

— Бросьте вы, — рассердился Тэмм. — Не морочьте голову нормальному человеку.

— Я не могу утверждать, — улыбнулся Лейн, — но вполне возможно, что почтеннейший доктор Седлар, библиофил и ученый, прямой потомок человека, вошедшего в историю только потому, что Шекспир называл его своим другом.

— Ну и что? — вмешалась Пэт. — Допустим, мистер Лейн прав, что нынешний Хэмнет Седлар действительно потомок приятеля Шекспира… Но какая же связь между семьей Седларов, живших в елизаветинскую эпоху, и джаггардовским «Влюбленным пилигримом» 1599 года? Не вижу никакой связи…

— В этом и заключается весь вопрос, — тихо сказал Лейн. — Может быть, теперь нам удастся узнать…

— Что? — встрепенулся инспектор.

Но старый актер молчал, задумчиво шевеля губами. Потом взял свою палку и, рассеянно кивнув, вышел из комнаты.

— Странно… — шептал он. — Очень странно.

Шофер вполголоса обругал регулировщика и повернул черный «Линкольн» с Пятой авеню на Сороковую стрит. Автомобиль медленно двигался в потоке машин, пока не остановился на углу Шестой авеню, задержанный красным глазком светофора. Сидя в машине, Лейн в десятый раз перечитывал телеграмму, полученную утром на вилле «Гамлет» в Вестчестере. Он еще раз посмотрел на дату отправления: 21 июня 00 часов 06 минут. «Что заставило Тэмма послать телеграмму после полуночи? — подумал он. — Раньше он этого не делал. Значит, что-то исключительно срочное».

Агентство Тэмма лихорадило. Стенографистка мисс Броуди мельком взглянула на Лейна и нервно застучала по клавишам машинки. Пэт, шагавшая из угла в угол, даже не обернулась: она смотрела только на часы. Но скрип двери, осторожно притворенной Лейном, заставил ее вздрогнуть.

— Наконец-то! — вскричала она, бросаясь к старому актеру. Она раскрыла дверь в кабинет и Лейн увидел инспектора, рассматривающего что-то у себя на письменном столе.

— Как мы вас ждали, старина! — Тэмм вскочил с места. — Садитесь скорее. Садись, Пэт. Сейчас начнем вскрывать.

Инспектор взял со стола конверт.

Лейн посмотрел на Тэмма, потом на Пэт.

— А при чем здесь я?

— Мы вызвали вас потому, что какой-то маньяк, оставляя нам этот конверт на хранение, поставил условие, чтобы при его вскрытии присутствовали вы.

— Скорее, отец, я сгораю от любопытства. Потом все объяснишь. Вскрывай, вскрывай… — От нетерпения Пэт не могла усидеть на месте.

— Минутку. — Лейн взял конверт своими тонкими пальцами.

Это был тот самый конверт, оставленный на хранение инспектору почти семь недель назад. Лейн пощупал бумагу, повертел конверт перед глазами и вернул его инспектору.

Тэмм кратко рассказал о незнакомце с библейской бородой и о его странном поручении.

— Почему вы молчали раньше?

— Не придавал значения. Не верил этому мистификатору с раскрашенной бородой.

— Вчера было двадцатое. Значит, он не напомнил о себе, как быдо условлено?

— Нет. Мы просидели здесь безвыходно целый день до полуночи, — вмешалась Пэт. — Он не позвонил. В шесть минут первого я послала вам телеграмму.

— Вскрывайте конверт, инспектор. Посмотрим, что там есть.

Лейн придвинулся ближе к столу. Пэт встала позади отца и нетерпеливо следила за его руками. Тэмм аккуратно подрезал конверт и заглянул внутрь. Из большого конверта он извлек конверт поменьше, на котором не было написано ни единого слова.

— А что на обратной стороне? — спросил Лейн.

Инспектор перевернул конверт. На клапане было что-то напечатано.

— Черт! — крикнул Тэмм и добавил неожиданно сорвавшимся голосом: — Опять эти проклятые книжки!

Лейн подвинул конверт и прочитал: «Библиотека Сэк-стона».

— Занятно, — пробормотал он. — Впрочем, вполне возможно совпадение, но только совпадение… А что внутри?

Толстые пальцы Тэмма извлекли листок того же цвета, сложенный пополам. Инспектор расправил его и, поморгав глазами, протянул Лейну. Пэт заглянула через плечо отца, Все молчали. И понятно почему. Сообщение, оставленное в конверте на хранение инспектору было зашифровано. Наверху листа, как и на конверте, было напечатано: «Библиотека Сэкстона». Посреди бланка крупным почерком были начертаны буквы, ничем не отделенные друг от друга — ни черточкой, ни запятой:

4SM

И больше ничего — ни подписи, ни других пометок чернилами или карандашом. Лейн не сводил взгляда с листка. Инспектор барабанил пальцами по столу. Пэт не шевелилась.

— Четыре-эс-эм, — произнес Тэмм, медленно шевеля губами, — четыре-эс-эм… Нет, хватит! — вдруг взорвался он. — Довольно с меня, выхожу из игры. К черту!

— Перестань, отец, — мягко остановила его Пэт. Она молча взяла злополучный листок бумаги и раздельно произнесла:

— Четыре-эс-эм…

— Разрешите мне, Пэт, — сказал Лейн. — Он взял у нее листок и принялся изучать загадочные буквы, начертанные толстым пером. — Нет, инспектор, это не шутка, — наконец сказал он. — Это совсем не шутка.

— Так что же это? Должна же здесь быть хоть капелька смысла! Правда, это только «ключ» к тайне, а не сама тайна — так ведь и сказал мне этот проклятый мистификатор. Но с меня довольно и «ключа»! Им все равно ничего не отопрешь. Абракадабра! Абсурд!

— Удивительно… — тихо проговорил старый актер. — А ведь он был уверен, что мы поймем…

Тэмм закурил сигару и пустил под потолок облако дыма.

— Первое вот что: и бланк, и конверт фирменные, из библиотеки Сэкстона, — сказал он. — Парень не дурак, он рассчитывал, что мы обратим на это внимание, когда вскроем большой конверт. Увидим штамп библиотеки и пойдем по следу.

Лейн кивнул в знак согласия.

— Почему-то мне кажется, — вздохнула Пэт, — что события в музее связаны с этим конвертом… А эти знаки на сэкстонском бланке — связывающее звено. Ты знаешь, что я думаю… — Она осеклась и замолчала.

— Что? — угрюмо спросил Тэмм.

— Не был ли… — она опять замялась, — конечно, это нелепая мысль, но… Не мог ли быть этот человек с фальшивой бородой кем-нибудь из близких Сэкстона?

— Не так глупо, — усмехнулся инспектор. — Я и сам об этом подумываю. Например, Роу…

— Чушь, — вспыхнула Пэт.

— Почему чушь? Подозрительный тип. Липнет к тебе почему-то, — усмехнулся инспектор.

— Для этого у него есть причины, — сухо ответила Пэт. — В конце концов я не стара и не безобразна.

— Да-а… — протянул Тэмм, — так-то оно так… А все-таки Роу подходит. Он ведь тоже библиофил?

— Замолчи, ради бога!

— Сама же говорила, а теперь сердишься. Если не Роу, то кто? Миссис Сэкстон? Краббе?

Лейн, бывший до сих пор молчаливым свидетелем этой маленькой семейной сцены, поднял руку.

— Если будет позволено прервать эту глубокомысленную дискуссию, разрешите сделать замечание. Ваш таинственный визитер, инспектор, настаивал на одном обстоятельстве. Есть звонок от него — значит, все в порядке, нет звонка — значит, с ним что-то случилось. А ведь насколько мне известно, ни с мистером Роу, ни с мистером Краббе не случилось ничего неприятного. Они живы и здоровы.

— Все-таки Роу… — начал инспектор.

— Приятный молодой человек, — закончил Лейн. — Не ведите себя как ребенок, дружище. Спрячьте эту бумагу в сейф и поехали.

— Куда?

— В библиотеку Сэкстона.

«Линкольн», запертый в потоке машин, полз, как черепаха, вдоль Пятой авешо.

— Потрясающее дело, посмеивался Лейн. — Меня все больше и больше захватывает. А вы что скажете, Пэт?

— По-моему, вы уже разгадали криптограмму.

— Нет, нет… Пока нет… Но… — Лейн загадочно улыбнулся и повернулся к инспектору. — Кажется, вы посылали телеграмму в Лондон?

— А вы ничего не забываете, старая лиса, — рассмеялся Тэмм. — Посылал, конечно. И ответ уже получил. От самого Трэнча из Скотленд-Ярда.

Он протянул Лейну телеграфный бланк с текстом.

ИЗ СКОТЛЕНД-ЯРДА ИНСПЕКТОРУ ТЭММУ НЬЮ-ЙОРК ОТНОСИТЕЛЬНО ХЭМНЕТА СЕДЛАРА тчк ПРОИСХОДИТ СТАРОЙ АНГЛИЙСКОЙ СЕМЬИ зпт ОДИН ИЗ СЕДЛАРОВ БЫЛ ДРУГОМ ШЕКСПИРА тчк ХЭМНЕТУ СЕДЛАРУ 61 ГОД РОСТ ПЯТЬ ФУТОВ ОДИННАДЦАТЬ ДЮЙМОВ ВЕС ОДИННАДЦАТЬ СТОУНОВ ХУДОЙ ЖИЛИСТЫЙ РЕЗКИМИ ЧЕРТАМИ ЛИЦА ГЛАЗА ГОЛУБЫЕ ВОЛОСЫ РУСЫЕ тчк ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ ОТСУТСТВУЮТ тчк ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ НЕИЗВЕСТНА тчк ЛОНДОНЕ ЖИЛ ОКОЛО ПЯТНАДЦАТИ ЛЕТ зпт ПРИЕХАЛ ИЗ ТЬЮКСБЕРРИ ГЛОСТЕРШИР НЕДАЛЕКО ОТ СТРЭТФОРДА НА ЭЙВОНЕ тчк АНТИКВАР БИБЛИОФИЛ зпт СПЕЦИАЛИСТ ИЗДАНИЯМ ЕЛИЗАВЕТИНСКОГО ПЕРИОДА тчк ПОСЛЕДНИЕ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ДИРЕКТОР КЕНСИНГТОНСКОГО МУЗЕЯ ЛОНДОНЕ тчк НЕДАВНО ПРИНЯЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО ФИНАНСИСТА КОЛЛЕКЦИОНЕРА ДЖЕЙМСА ИТОНА ЗАНЯТЬ ПОСТ ХРАНИТЕЛЯ БРИТАНИК-МУЗЕЯ НЬЮ-ЙОРКЕ тчк ЕГО СОГЛАСИЕ ЯВИЛОСЬ СЮРПРИЗОМ ДЛЯ КОЛЛЕГ зпт ТАК КАК СЕДЛАР НИКОГДА НЕ СИМПАТИЗИРОВАЛ АМЕРИКЕ тчк ФОРМАЛЬНО ЗАЯВИЛ СВОЕМ УХОДЕ ИЗ КЕНСИНГТОНСКОГО МУЗЕЯ СЕДЬМОГО МАЯ НА БАНКЕТЕ зпт ДАННОМ ЕГО ЧЕСТЬ СОВЕТОМ ДИРЕКТОРОВ тчк ХЭМНЕТ СЕДЛАР ВЫЕХАЛ ИЗ АНГЛИИ СЕМНАДЦАТОГО МАЯ ПАРОХОДЕ «КАРИНТИЯ» зпт ПРИБЫЛ В НЬЮ-ЙОРК ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО

ПРОВЕРЕНО ПО СПИСКУ ПАССАЖИРОВ тчк ЕСЛИ ПОНАДОБЯТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ВСЕГДА ВАШИМ УСЛУГАМ ТРЭНЧ.

— Теперь ясно, что Седлар прибыл в Нью-Йорк на семь дней раньше срока, который он назвал, — нарушил молчание Лейн, — и почему-то скрыл это. Интересно, зачем ему это понадобилось? И что он делал здесь в течение целой недели? Мне кажется, пора поговорить с Краббе.

Дворецкий с холеными короткими бачками вежливо принял посетителей в гостиной, отделанной в стиле Людовика XV.

— Краббе здесь? — резко спросил Тэмм, яростный враг всех лакеев.

— Мистер Краббе у себя, сэр, — сухо ответил дворецкий.

В этот момент в гостиную заглянул Роу и остановился, пораженный.

— Какими судьбами! К нам? Почему вы не позвонили, Пэт? Я бы вас встретил.

— Некогда было. Мы торопились, — ответила Пэт. — А что, по-вашему, означает четыре-эс-эм?

Роу удивленно открыл рот: он ничего не понял. Тогда Пэт коротко рассказала ему о конверте.

— Библиотека Сэкстона? — удивился он. — Час от часу не легче. Мистер Краббе, — позвал он, — скорее идите сюда!

Библиотекарь уже входил в гостиную.

Привет, друзья, — улыбнулся он. — Все здесь — и мисс Тэмм, и мистер Лейн, и вы, инспектор. Целая делегация. Что же вам понадобилось от старого Краббе?

Лейн поспешил опередить инспектора.

— Мы хотели бы осмотреть знаменитую библиотеку Сэкстона, мистер Краббе.

— Ну что ж, — ответил библиотекарь, чуточку подумав, — почему бы нет? Идите за мной, пожалуйста.

Пройдя через анфиладу комнат, они подошли к массивной двери, которую Краббе отпер ключом. Это и был вход в знаменитую библиотеку. Посреди комнаты, стены которой были сплошь заставлены полками с книгами, стояли большой стол и кресло. Никакой другой мебели в библиотеке не было.

— Сожалею, что не могу предложить вам сесть, — сказал Краббе. — Никого, кроме меня, здесь не бывает.

Он замолчал, удивленно следя за Тэммом, который что-то схватил на столе.

— Нашел! — воскликнул Тэмм.

— Что это значит? — строго спросил Краббе. Инспектор торжествующе размахивал серым бланком со словами «Библиотека Сэкстона». — Положите! — крикнул Краббе, бросаясь к Тэмму. — Ничего здесь не трогайте!

— Не волнуйтесь. Никто у вас ничего не возьмет. Меня интересует только этот блокнот с библиотечными бланками. Взгляните, Лейн!

— Совершенно такой же, никакого сомнения. А конверт у вас есть? — обратился Лейн к Краббе.

Библиотекарь молча достал квадратный серый конверт.

— Тот же самый! — воскликнула Пэт. Она тут же замолчала, подозрительно посмотрев на библиотекаря.

— А кто пользуется этими бланками, мистер Краббе? — спросил Лейн.

— Я.

— Это естественно. А кто еще?

— Никто.

— А прислуга не могла взять бланк? — спросила Пэт.

— Нет, нет, мисс Тэмм, — запротестовал Краббе. — Я сам прибираю во всех этих комнатах. Таково правило, мистер Сэкстон настаивал на этом.

— Оказывается, мой друг, — повернулся к инспектору Лейн, — раздобыть отсюда библиотечный бланк не так уж просто.

— Сам вижу.

— И все-таки его раздобыли, — продолжал Лейн. — Дело в том, мистер Краббе, что нам попался один такой бланк, и нас очень интересует, кто им воспользовался.

— Мой бланк? — удивился Краббе.

— Вот именно. Может быть, вспомните?

Краббе задумался. Потом взглянул на Лейна и рассмеялся.

— Вспомнил. Был один случай.

— Я так и думал, — кивнул старый актер.

— Да, был здесь один посетитель. Очень странный джентльмен. — Краббе прищурился и опять посмотрел на Лейна. — Он приходил несколько раз, пока я не принял его.

— Зачем он приходил?

— Зачем? Полюбоваться нашей коллекцией. В сущности, его интересовала только одна книга…

— Какая? — неторопливо спросил Лейн.

— Джаггардовское издание «Влюбленного пилигрима»… — ответил Краббе и добавил чуть-чуть лукаво: — 1599 года.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Все оцепенели, не решаясь даже взглянуть друг на друга.

— И вы дали ему бланк? — наконец спросил Лейн.

— Я? — удивился Краббе. — Нет, сэр, я категорически отказал. «Не могу нарушать заведенных порядков», — сказал я ему. Он кивнул, словно ожидая такого ответа, окинул быстрым взглядом книги на полках, потом подошел к столу. На столе лежали, как и сейчас, конверты и блокнот. «Вы знаете, я почти был уверен в том, что вы мне откажете, — сказал он, — но полдела все-таки сделано. Я поспорил с одним знакомым, что проникну к вам в библиотеку. А чтобы выиграть пари, надо доказать, что я был здесь. Не поможете ли вы мне в этом?» Я пожал плечами: «Пожалуйста». Тогда он вырвал лист из блокнота и положил в конверт. «Вот это докажет мою победу. Спасибо, мистер Краббе». С этими словами он ушел.

— И вы позволили ему уйти? С бланком?

— Я не мог отказать ему в такой мелочи.

— А вы запомнили его? Как он выглядел?

— Высокий, худой, англичанин средних лет, — при этом Краббе чуть-чуть улыбнулся.

— Когда это было?

— Дайте вспомнить. Четыре, пять… Нет, что-то около семи недель назад. Кажется, шестого мая.

— Шестого мая! — воскликнула Пэт. — Отец, ты слышишь?

Краббе оглядывал всех с улыбкой, затаившейся где-то в глубине глаз. Казалось, он знал что-то и готовился преподнести сюрприз. Лейн это заметил.

— Он вероятно назвал себя. Вы не запомнили случайно его имя?

Вместо ответа Краббе порылся в ящиках стола и протянул Лейну маленький кусочек картона. Это была визитная карточка. На ней значилось только имя: «Д-р Алес».

— Доктор Алес? — прочел Лейн. — Странное имя.

— Не американское, — сказал инспектор.

— И не английское, — добавила Пэт.

— И все-таки я его где-то встречал, — задумчиво произнес Лейн. — Вам оно ничего не говорит, Гордон?

— Доктор Алес… — повторил Роу. — Не помню.

Краббе резко повернулся. Его очки в золотой оправе

соскочили с переносицы.

— Я могу вам сказать, кто такой доктор Алес, — произнес он со злой усмешкой.

— Кто? — вскрикнули почти одновременно инспектор и Лейи.

— Я узнал его сразу, как только встретил в музее. Вы видели, как он отворачивался? Это был именно он, охотник за «Влюбленным пилигримом»…

— Кто же это?!

— Доктор Седларі

Они сидели в отдельном кабинете ресторана за ленчем, пытаясь разобраться в услышанном.

— По-моему, Краббе сказал правду, — задумчиво протянул Лейн.

— Не сомневайтесь, он никогда не обманывает, — подтвердил Роу. — Если Краббе узнал Седлара, значит, это Седлар и никто другой.

— Нет, Гордон, — вздохнула Пэт. — Все-таки он ошибся. Седлар не мог быть тем человеком, который шестого мая проник в библиотеку Сэкстона. Мы же точно знаем, что седьмого мая в Лондоне состоялся банкет в его честь.

— Значит, и спорить нечего, — фыркнул инспектор, неодобрительно поглядывая на Гордона Роу. — Врет эта старая архивная крыса — ваш Краббе!

— Можно, конечно, допустить, что он все это выдумал, — тихо произнес Лейн. — Но есть одно любопытное обстоятельство. Я знаю доктора Алеса.

— Значит, это имя не вымышленное? — изумленно спросил Роу.

— Я никогда не встречался с ним и все же познакомился… Это ученый, солидный и весьма эрудированный. Несколько лет назад в «Стратфордском трехмесячнике» появилась его статья, посвященная прогрессу в области книговедения…

— Совершенно верно! — воскликнул Роу. — Я тоже припоминаю.. Я ведь регулярно читал этот журнал.

— Английский? — спросил Тэмм.

— Да, солидный журнал. Правда, я нашел в этой статье некоторые неточности, — продолжал Лейн. — Тогда я написал пространное возражение и послал в редакцию. Его напечатали, и уязвленный доктор Алес разразился ответной статьей. Я не остался в долгу, конечно, и тоже ответил. Наша дискуссия продолжалась на страницах журнала что-то около года и вызвала множество откликов. — Лейн улыбнулся очень довольный и закончил: — Острое перо было у моего противника!

— Надо узнать через редакцию, где он живет, — продолжал инспектор.

— Увы, — развел руками Лейн. — «Стратфордский трехмесячнике прекратил свое существование пять лет назад.

— Мы видели доктора Алеса, папа, — вмешалась Пэт.

— Когда? — изумился Тэмм^ — Ты это о чем?

— Помнишь незнакомца с библейской бородой?

— Допустим. А почему… — Инспектор все еще ничего не понимал.

— В тот день рано утром он был у Краббе, — развивала свою мысль Пэт. — Там он взял бланк библиотеки. Затем купил эту бороду, в каком-нибудь отеле но дороге нацепил ее и принял вид библейского пророка. Потом явился к нам. — Она обернулась к Лейну. — По-моему, все ясно.

— Превосходное логическое построение, — улыбнулся Лейн.

— И это еще не все, — продолжала Пэт, все более оживляясь. — Я вам скажу, почему он пришел к нам. Его секрет несомненно связан с какой-то опасностью, и он знал это. Зачем ему вся эта история с конвертом и телефонными звонками? Если бы он позвонил двадцатого, конверт бы остался нераспечатанным. Мы вскрыли его, так как посетитель не позвонил. Этого он и добивался. Он знал, что мы начнем его разыскивать, пойдем к хранителю библиотеки Сэкстона, услышим имя доктора Алеса… Теперь остается только найти его.

— А это уж мое дело, Пэт, — вмешался инспектор. — Если он не позвонил, значит, с ним что-нибудь случилось. Придется обратиться к хронике происшествий.

Машина Лейна останавливалась два раза — у конторы Тэмма, где сошел инспектор, и у Центрального парка, где скрылись Роу и Пэт. После этого старый актер устало произнес:

— Поезжайте до телеграфа. Там остановитесь.

Закрыв глаза, Лейн откинулся на спинку сиденья. Ему было необходимо сосредоточиться. В помещении телеграфа Лейн сел за свободный столик и написал на бланке текст телеграммы Тэмму:

КОНВЕРТ НУЖЕН СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ тчк ПРИВЕЗИТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЛЕЙН

— Теперь домой, — приказал он шоферу.

Когда автомобиль Лейна исчез за углом, человек в черном плаще вышел из «Кадиллака», стоявшего на другой стороне улицы, осторожно оглянулся вокруг и вошел в помещение телеграфа. Там он подошел прямо к столу, где писал свою телеграмму Лейн, и начал пристально рассматривать пачку телеграфных бланков. На верхнем были заметны слабые вмятины. Человек взял карандаш, приложил его почти горизонтально к плоскости бланка и начал осторожно и тщательно штриховать. Через полминуты на бланке уже появились буквы, соединяя которые можно было прочесть только что написанный Лейном текст телеграммы. Человек смял бланк, сунул его в карман и вышел на улицу.

К концу дня Пэт вернулась в контору агентства Тэмма.

— Телеграмма, мисс Тэмм, она на столе мистера Тэмма, а его нет, — обратилась к ней мисс Броуди.

Прочитав телеграмму, Пэт только тихо присвистнула. Потом она села к столу и тут же набросала записку.

«Мой шумливый отец, наш возлюбленный друг прислал телеграмму, в которой довольно повелительно требует привезти к нему на виллу «Гамлет» небезызвестный папирус сегодня вечером. Видимо что-то случилось. Я срочно выезжаю. Позвони на виллу «Гамлет», когда вернешься. Пэт».

Отыскав в сейфе знаменитый конверт, она позвонила Гордону Роу. Через десять минут тот обещал быть около Британик-музея. У дверей конторы на улице ее поджидал небольшой двухместный автомобиль. Пэт села за руль. Черный «Кадиллак», стоявший у тротуара, бесшумно тронулся вслед за маленькой спортивной машиной. Когда Пэт останавливала свою машину у светофора, останавливался и «Кадиллак». У Британик-музея место рядом с Пэт занял Гордон Роу. Увлеченные разговором, Пэт и Гордон не замечали преследователя. Только за городом Роу внезапно обернулся и попросил Пэт:

— А ну-ка, Пэт, покажите, на что способна ваша малютка.

— Штраф будете платить вы, — засмеялась та.

Машина рванулась вперед. Роу снова оглянулся и нахмурился. «Кадиллак» шел позади на том же расстоянии.

— Впереди поворот на проселочную дорогу. Сворачивайте, — вдруг сказал Роу.

— Зачем? — удивилась Пэт.

— Скорее!

Пэт посмотрела в зеркало и вскрикнула.

— О! Неужели вы думаете…

— Нас преследуют. Сворачивайте, Пэт.

Пэт резко повернула на боковую проселочную дорогу, «Кадиллак» бесшумно промчался мимо, но тут же остановился, развернулся и последовал за ними.

— Вы ошиблись, Гордон, это тупик.

— Не останавливайтесь. Может быть, есть лазейка. — Дорога сужалась, развернуться было негде, а «Кадиллак» неотступно следовал сзади. Вдруг он увеличил скорость, легко нагнал их и пошел рядом. — Не останавливайтесь! — крикнул Роу. Из окошка машины высунулась рука и сделала знак, предлагающий им остановиться. Пэт попробовала прорваться вперед, но «Кадиллак» все больше прижимал их к обочине дороги. — Ну что ж, останавливайте, черт с ним, — сказал Роу. Только не пугайтесь.

Пэт затормозила. «Кадиллак» пронесся мимо и повернулся, перекрыв дорогу. Дверца открылась, и высокая фигура в маске, с револьвером в руке двинулась к их машине.

— Гордон! — вскрикнула Пэт.

Но Гордон уже шел навстречу направленному на него револьверу. Звук выстрела заглушил истерический крик девушки. Роу упал. Даже не взглянув на него, человек в маске подошел к Пэт.

— Тихо! — раздался хриплый голос, — Без глупостей. Давайте письмо.

Когда дрожащими руками Пэт коснулась сумки, человек в маске вырвал ее. Все закружилось перед глазами Пэт. Когда она открыла глаза, «Кадиллак» уже отъехал. Роу лежал на дороге, бледный и недвижимый. Пэт подбежала к нему, нагнулась.

— Гордон! — воскликнула она. — Гордон! — Роу застонал и медленно приподнялся. — Вы ранены, Гордон? Я сейчас отвезу вас в больницу.

Левое плечо Роу было в крови. Кривясь от боли, он стал снимать пиджак. Пэт внимательно осмотрела рану. Пуля прошла сквозь мякоть плеча.

— Потерял сознание, как девчонка, — разозлился Роу. — Пэт, перевяжите меня как-нибудь и погонимся за ним.

Через несколько минут они уже выезжали на шоссе. Но «Кадиллак» исчез. Исчез и длинный конверт с шифром на бланке библиотеки Сэкстона. Часом позже Пэт, всхлипывая, отрывисто рассказала о случившемся Лейну.

— Хорошо еще, что все так удачно кончилось, — успокаивал девушку старый актер. — Могло быть и хуже. Я никак не предполагал, что поедете с конвертом вы, а не инспектор. Теоретически я считался с некоторым шансом опасности, но ведь инспектор никуда не выезжает без оружия. Надо сейчас же позвонить вашему отцу.

Когда рана Роу была промыта и забинтована, удалось дозвониться к Тэмму, и тот немедленно принялся разыскивать исчезнувший «Кадиллак». К утру с помощью вестче-стерской полиции машина была найдена. Выяснилось, что автомобиль был нанят в Ирвингтоне. Наниматель, по описанию, был в черном пальто, такой же шляпе, носил черные очки. Подтвердили его визит и служащие телеграфа. Один из них даже заметил его манипуляции с телеграфным бланком.

На другой день утром все собрались за письменным столом в конторе Тэмма.

— Да он, кажется, начинает играть в открытую, — задумчиво проговорил инспектор. — Жаль только, но мне сейчас не до этого: по уши залез в историю с бриллиантами.

— Попробуем справиться сами, инспектор, — сказал Лейн. — Вы составили список исчезнувших лиц? Я за этим, собственно, и приехал.

Тэмм положил перед ним толстую пачку листов, отпечатанных на машинке. Что-то бормоча себе под нос, Лейн принялся изучать список. На столе инспектора зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал он и нахмурился. — Хорошо… Сейчас приеду. — Он положил трубку. — Из музея. Там что-то опять случилось.

Британик-музей гудел как встревоженный улей. Доктор Чоут сам выбежал им навстречу, встав рядом с бронзовым барельефом Шекспира.

— Какой день! — ужасался он. — Какой день!

Он торопливо провел их к себе в кабинет. Долговязый Хэмнет Седлар нервно ходил из угла в угол, лицо его пылало негодованием. Плотный полицейский невозмутимо стоял позади кресла, в котором, сгорбившись, сидел смуглый субъект.

— Кого сцапали? — рявкнул инспектор и подошел ближе. Губы его скривились в усмешке. — Так-так… старый знакомый. Что ж ты делал в музее, Джо? Не вздумай уверять меня, что поступил в университет и занялся науками. Когда мы встречались? Последний раз ты, кажется, воровал кожу? Встать, когда с тобой разговаривают! — крикнул инспектор, и перепуганный Джо тут же вскочил и вытянулся, дрожащими руками поправляя галстук.

— Этот человек каким-то образом проник в музей, — возбужденно проговорил доктор Чоут. — Мистер Седлар застал его в зале Сэкстона. Он перебирал книги! Мы вызвали полицию, но он упорно молчит.

— Что ж, — насмешливо заметил инспектор Тэмм, — постараемся помочь ему вспомнить. Это Джо Морелли — один из лучших карманных воров своего времени. Потом стал заниматься менее рискованными, но столь же доходными операциями.

— Я ни в чем не виноват, — пробормотал итальянец.

— Сколько тебе заплатили? Кто послал? — Джо потупился: говорить ему явно нё хотелось. Маленькие глазки испуганно бегали. — Ну ладно, поедем в полицию, там ты и расскажешь, — строго произнес Тэмм.

— Я вспомнил кое-что, инспектор. — Гордон Роу выступил вперед. — Этот человек был в числе учителей-экскур-сантов, когда пропал Джаггард 1599 года.

Итальянец метнул на Роу взгляд, полный страха и злобы.

— Не тяни, Джо, — сказал Тэмм. — Признавайся, как и зачем ты примазался к группе учителей? Только не вздумай уверять, что получил разрешение на право преподавания. — Итальянец продолжал молчать. Тогда инспектор молча взял трубку и набрал номер. — Говорит инспектор Тэмм из агентства Тэмм. Фишер здесь? Да, Джордж Фишер. Отлично. А Барби? Пришлите-ка обоих на полчаса. Я в Британик-музее.

Когда Фишер и Барби, немного испуганные и смущенные, вошли в кабинет хранителя музея, инспектор начал без предисловий:

— Глядите в оба, Фишер. Узнаете этого человека?

— Конечно, — осклабился Фишер, — он приезжал сюда с учителями.

— А вы помните его, Барби? Не он ли дал вам взятку за место в автобусе?

Барби внимательно оглядел Джо, подумал и сказал:

— Да, это второй.

— Девятнадцатый, — прошептала Пэт.

— О’кей, инспектор, — сдался итальянец и достал сигарету. — Я был тогда в музее.

— Зачем?

— Я шел по следу.

— Следил за типом в синей шляпе? — спросил он.

— Откуда вы узнали? — Джо бросил удивленный взгляд на Тэмма и тут же осекся. — Да, за ним.

— Знаком с ним? Давно?

— Да. Месяца два назад он дал мне сто долларов за одно дельце… Он поручил мне достать в одном доме одну книгу.

— В одном доме одну книгу, — захохотал инспектор. — В каком доме, приятель?

— В библиотеке Сэкстона. А книга называется… Джаг… Джаг…

— Джаггард 1599 года! — закричал Роу. — Он украл у Краббе поддельного Джаггарда!

— Давайте внесем ясность, — сказал инспектор. — У этого типа, Джо, были густые усы, да? И синяя шляпа? Он тебе сказал, зачем ему нужна была эта книга?

— Нет, конечно. Но я сам догадался. Зачем может быть нужна эта старая ветошь? Наверное, внутри что-то спрятано. Только я ошибся. Всю перелистал, но ничего не нашел!

— Понятно, — усмехнулся Тэмм. — Ты ничего не нашел, но все же подумал: за что, мол, он мне дает сто долларов? И ты начал следить за ним?

— Угадали, инспектор. Я выследил его до автобусной станции, подсмотрел, что он сунул шоферу зелененькую бумажку и тоже к ним пристроился. А в музее я за ним ходил по пятам, как тень, и накрыл с поличным: он разбил стекло и книгу вытащил. И так ловко все проделал…

— Что именно? — спросил Лейн.

— Да ведь вместо украденной он другую вложил — точь-в-точь такую же.

— Дальше все ясно, — сказал инспектор. — Пошел за ним, проследил до дому и вернулся сюда?

— Опять угадали.

— А где он живет? — спросила Пэт. — Вы говорите, что бродили возле его дома…

— Он снимает дом близ Тэрритауна, на полпути от Ирвингтона, — охотно ответил Джо. Видимо, он решил уже ничего не скрывать.

— Имя? — заревел Тэмм.

— Доктор Алес.

Пэт вскрикнула. У инспектора заблестели глаза.

— Нам везет, старина, — обратился он к Лейну. Клубок распутывался. — Эй, ты, — повернулся он к итальянцу, — а как выглядит этот Алес? Опиши-ка его.

Джо поднялся со стула. Казалось, он ждал этого вопроса, и готовил ответ с нескрываемым злорадством. Губы его раскрылись в отвратительной усмешке, обнажив желтые зубы.

— Я могу показать его. Вот ваш доктор Алес. — И он ткнул пальцем в грудь Хэмнета Седлара.

В комнате стало тихо. Доктор Чоут растерянно поглядывал то на итальянца, то на своего коллегу.

— Я бы сказал, что все это довольно глупо, — проговорил наконец Седлар, стараясь сохранить спокойствие, но тут же сорвался: — Ты лжешь, свинья! — закричал он на Джо.

Итальянец вскочил. Его маленькие глазки яростно засверкали.

— Хватит притворяться! Будто не помните, как уговаривали меня украсть эту книгу!

Мгновение казалось, что Седлар бросится на Джо, но он сдержался. Кровь отхлынула от его лица.

— Какая нелепость! — сказал он, принужденно улыбнувшись. — Этот человек или маньяк, или лжец. Неужели вы ему верите, господа?

Итальянец фыркнул.

— Потише ты, крыса, — оборвал его инспектор и повернулся к доктору Седлару. — Самое забавное, док, что не он один говорит это. Нас уже уверяли недавно, что вы и есть доктор Алес,

Седлар высоко поднял брови. Он, видимо, жалел о своей вспышке.

— Кто же это?

— Мистер Краббе, сэр, библиотекарь. Он уверяет, что именно вы шестого мая посетили библиотеку Сэкстона, назвавшись доктором Алесом.

— Простите, инспектор, — высокомерно сказал Седлар, — но это чепуха. Седьмого мая я был в Лондоне. Вы можете легко это проверить.

Инспектор помолчал, но потом добавил:

— Кончено, это снимает все подозрения. Очевидно, Краббе просто ошибся. А где вы были, сэр, когда произошла кража в музее?

— По-моему, вам известно, что в день кражи в музее я находился в открытом море, — пожал плечами англичанин,

— Если бы это было так, — усмехнулся инспектор. — Боюсь, что вы ошибаетесь, сэр.

Доктор Чоут наконец пришел в себя.

— Довольно, инспектор, — взмолился он. — Я считаю, что нет никаких оснований беспокоить доктора Седлара. Пароход, на котором он прибыл из Англии, вошел в порт утром двадцать восьмого.

— Мистер Седлар прибыл не на корабле и не двадцать восьмого, — отчеканил Тэмм.

— Как? — изумился хранитель музея и недоуменно обернулся к своему коллеге. — Доктор, я не понимаю…

С непроницаемым выражением лица англичанин холодно пожал плечами.

— Я вас спрашиваю, док, — повысил голос инспектор, — когда вы прибыли в Нью-Йорк и на каком судне?

— К сожалению, вы правы, — вздохнул Седлар. — Я действительно прибыл в Соединенные Штаты не на «Ланкашире».

— Вы отплыли из Англии семнадцатого мая и прибыли в Нью-Йорк двадцать первого. Пароход «Каринтия», не так ли? — спросил Тэмм. — Значит, вы были здесь на целую неделю раньше, чем утверждали. Зачем же вы солгали?

— Неточная формулировка, инспектор. — Доктор Седлар брезгливо скривил губы. — Я никому не лгал, появился здесь, когда меня ждали. Приехав на неделю раньше, я получил удобный случай разделаться со своими делами в Нью-Йорке.

— А для какой цели вам понадобился этот недельный отпуск?

— Боюсь, инспектор, что не смогу удовлетворить ваше любопытство. Сугубо личное дело.

— Боюсь, доктор, что ваши объяснения не удовлетворили меня, — в тон ему ответил инспектор.

— Мне очень жаль, инспектор. — Седлар сухо поклонился. — Когда-нибудь вы поймете свою ошибку, и тогда, сэр, я потребую от вас извинений.

— Может быть, вы разрешите, доктор, задать вам еще один вопрос? — с чарующей любезностью спросила Пэт. — Доктор Седлар кивнул. — Знаете ли вы человека, который называет себя доктором Алесом?

— Я где-то слыхал это имя…

— Мне кажется, господа, — не выдержал доктор Чоут, — пора прекратить эту бесплодную и утомительную дискуссию. Что же касается этого человека, — он сделал жест в сторону Джо, — то я думаю, его надо отпустить.

При этих словах в маленьких глазах итальянца мелькнула усмешка, но он ничего не сказал.

— Разрешите, инспектор. — Лейн взял Тэмма под руку и отвел его в сторону.

Минуту они совещались, потом инспектор отозвал полисмена и что-то шепнул ему на ухо,

— Как хотите, инспектор, — недовольно ответил тот, — я должен буду подать рапорт.

— Ладно, я сейчас договорюсь с вашим начальником.

Инспектор прошел в вестибюль, к телефону и скоро вернулся.

— Все в порядке. Он пойдет со мной.

— Кто? — взвизгнул итальянец.

— Ты, мой друг.

— Куда вы поведете меня?

— Мы собираемся совершить небольшую экскурсию на квартиру доктора Алеса.

Следуя лаконичным указаниям Джо, шофер свернул с главного шоссе и выехал на узкую дорогу, окаймленную густыми деревьями. Они сразу попали в прохладную сельскую глушь. Было слышно даже пение птиц, порхавших с ветки на ветку среди деревьев. Не замечалось и признаков человеческого жилья.

— Ты уверен, что мы правильно едем? — раздраженно спросил Тэмм молчавшего итальянца.

Тот невозмутимо кивнул, не выразив ни беспокойства, ни удивления. Вскоре машина подъехала к одиноко стоявшему дому. Из-за кустов виднелся его облупившийся фасад и часть крыши.

— Приехали, — пробормотал Джо.

Инспектор выскочил из машины, пересек дворик и взбежал на крыльцо. Тронул дверь — заперта. Спрыгнув на землю, он быстро обошел дом. Затем вернулся, постоял у двери и, поколебавшись, позвонил. В тот же миг дверь распахнулась. На пороге появился человек в темном костюме с изрытым оспой лицом. Видимо, он следил за инспектором.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил он.

— В этом доме живет доктор Алес?

Неожиданная улыбка смягчила лицо привратника.

— Слава богу, сэр. Значит, вы что-то знаете о нем? А я уже начал беспокоиться.

— Сюда, друзья. — Инспектор помахал рукой сидящим в машине. — Похоже, что мы здесь задержимся.

Старый привратник провел их в маленькую гостиную. Старинная, потускневшая от времени мебель, пыльные шторы. Чувствовался запах плесени.

— Ну вот что, приятель, — бесцеремонно начал инспектор, — прежде всего: кто вы такой?

— Меня зовут Максвелл, сэр, — поклонился старик. — Я прислуживаю доктору. Стряпаю, слежу за чистотой, колю дрова…

— А где же ваш хозяин?

— Я думал, вы знаете, сэр… Я надеялся, что вы мне расскажете…

— Так вот, Максвелл, — оборвал его инспектор, — нам нужно кое-что узнать о вашем хозяине, и тогда мы найдем его. — Тэмм положил ногу на ногу и деловито спросил: — Когда вы последний раз видели доктора Алеса?

— Дайте вспомнить, — задумался Максвелл. — Сегодня у нас двадцать второе июня… Значит, прошло больше трех недель. В последний раз доктор здесь был двадцать седьмого мая… В тот день он ушел и не вернулся.

— В понедельник, — задумчиво проговорил Тэмм. — День, когда началась эта история в музее.

— Послушайте, Максвелл, — проговорил Лейн, медленно подбирая слова, — расскажите нам о том, что случилось здесь в тот день.

Максвелл задумался.

— Доктор уходил утром… Потом вернулся. Мне показалось, что он чем-то возбужден. Вообще-то он очень сдержанный человек. А тут…

— Он принес что-нибудь?

— Совершенно верно, сэр. Книгу. Ту же самую…

— Что вы хотите этим сказать?

— Утром он ушел с такой же книгой.

— Все совпадает, господа. — Лейн тихо рассмеялся. — Утром в понедельник он ушел с Джаггардом 1606 года, а вернулся с Джаггардом 1599 года. Замена произошла в Британик-музее. Ну а дальше? Продолжайте, Максвелл.

— Придя домой, доктор объявил мне, что до следующего утра мои услуги ему не понадобятся и я могу уйти. Я так и сделал. Приготовил ужин, ванну, постель и поспешил на шоссе, чтобы поймать автобус в Тэрритаун. Там у меня родственники.

— И это все? — поинтересовался Лейн.

— Нет, сэр. Доктор сказал, что приготовит пакет, и приказал утром отвезти его в Тэрритаун и сдать на почту. Утром я действительно увидел пакет и отправил его.

— Что было в пакете? Книга?

— Не знаю, сэр.

— Адрес на пакете вы помните? — спросил Лейн.

— Конечно, сэр. Британик-музей, угол Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы.

— Горизонт проясняется, — буркнул инспектор. — Человек в синей шляпе, иначе говоря наш доктор Алес, выкрал книгу, а на следующий день вернул ее.

— Между прочим, Максвелл, — снова вмешался Лейн, — не отправляли ли вы аналогичный пакет месяца два назад?

— Вы угадали, сэр. Он был адресован мистеру Краббе, библиотека Сэкстона.

— И как долго вы служите у доктора, Максвелл? — спросил Тэмм привратника.

— Около трех месяцев, сэр. Незадолго до этого доктор Алес снял этот дом, уплатив за полгода вперед. Почтенный человек, жил скромно, тихо…

— И никто не посещал его?

— Никто. Впрочем, был один посетитель. За неделю до исчезновения доктора. Он пришел ночью и его лица я не мог разглядеть. Доктор разволновался сначала, даже не хотел выходить… Потом спустился в гостиную, где его ждал гость, и, сейчас же вернувшись, предложил мне уйти до утра.

— И вы никому не сообщили об исчезновении доктора Алеса?

— Никому, сэр.

А как выглядел ваш хозяин, Максвелл? Попробуйте описать, — спросил Тэмм привратника.

— Описать? — задумался тот. — Высокого роста, худой… Позвольте, сэр. У меня, кажется, есть его фотография.

С проворством, явно несвойственным его возрасту, он выбежал в соседнюю комнату и сейчас же вернулся с фотокарточкой. Тэмм выхватил ее и поднес к свету.

Теперь все, столпившись вокруг инспектора, разглядывали принесенную фотокарточку. На ней был запечатлен худощавый мужчина средних лет, в темном костюме, с лицом, отлично знакомым каждому из присутствующих. Это был Хэмнет Седлар, только без монокля.

— Лжец! — закричал Роу. — Подлый убийца! Я отомщу ему за эту пулю, — он помахал раненой рукой.

— Успокойтесь, Гордон, — остановил его Лейн. — У нас еще нет доказательств против доктора Седлара.

— Мистер Лейн, — вскипела Пэт, — а эта фотография?

— Остается одно, — твердо произнес инспектор, — надеть на него наручники и заставить сказать правду.

Лейн молчал. Все смотрели на него, ожидая, что он ответит инспектору.

— Не забывайте, что он английский подданный, инспектор, — проговорил наконец Лейн с явным оттенком неудовольствия. — Не надо спешить, джентльмены. В этом деле много, очень много неясного. Надо действовать осмотрительно, инспектор. Поверьте мне.

— А мне кажется… — начал было инспектор.

Но Лейн уже перебил его:

— Я почти уверен, что вы уже приняли правильное решение, инспектор. Надо обыскать дом. А потом… как Это сказано у Шекспира? «Незваные гости приятны после ухода». Поэтому начнем. Будьте нашим гидом, Максвелл…

Максвелл провел их через маленький зал мимо деревянной лестницы, которая вела в спальню, и остановился у массивной дубовой двери.

— Доктор обычно работал в этой комнате.

Кабинет был отделан темным дубом, по стенам тянулись стеллажи с книгами.

— Что это? — воскликнул Тэмм, бросаясь к письменному столу. — Инспектор наклонился над пепельницей, рассматривая куски разбитой глиняной трубки. — Донохью, — прошептал он.

— Он курил глиняную трубку, — шепотом пояснила Пэт. — Если это его трубка, значит, он сам где-то поблизости.

— Откуда эта трубка, Максвелл? — резко спросил инспектор.

— Не знаю, сэр. Разбитые куски трубки я собрал с пола и положил в пепельницу, когда прибирал в кабинете,

— Когда это было? Вечером?

— Нет, сэр. На другой день утром.

— Значит, трубка была разбита после вашего ухода? Может быть, ее курил сам доктор?

— Он некурящий, сэр.

— Я полагаю, инспектор, — задумчиво произнес Лейн, — что мы сможем теперь четко установить последовательность событий. Доктор отпустил Максвелла вечером двадцать седьмого, а Донохью в это время, вероятно, прятался в кустах. Затем он прошел в дом и встретился с Алесом. Что произошло потом, пока не ясно.

Инспектор угрюмо вздохнул и вышел из комнаты. Все молча последовали за ним. Так же молча были обследованы другие комнаты, но безрезультатно. Только в спальне Пэт обратила внимание на аккуратно застеленную кровать.

— Это вы стелили? — спросила она Максвелла.

— Я, мисс. Утром двадцать седьмого.

— А не двадцать восьмого? Вы же собирались отправить пакет. Разве вы не зашли сюда и не обнаружили смятой постели?

— Постель не была тронута, мисс.

— Значит, доктор не ночевал дома? — спросил Лейн.

Роу, стоявший возле открытого шкафа, скользнул взглядом по полкам, машинально сунул туда руку и извлек что-то, ярко переливающееся всеми цветами радуги.

— Библейская борода! — воскликнул инспектор.

Лейн с любопытством рассматривал знаменитую бороду,

украшавшую таинственного клиента агентства Тэмма. Роу снова заглянул в шкаф и с ловкостью фокусника вытащил большие темные очки и синюю шляпу.

— Одно ясно, инспектор, — сказал Лейн, — ваш визитер, оставивший шестого мая конверт на хранение, и похититель джаггардовского Шекспира в Британик-музее — одно и то же лицо. Но если Седлар прибыл в Нью-Йорк только двадцать первого мая, то значит…

Он не договорил. Инспектор взревел, малиновый от гнева:

— Довольно! Надоело мне это проклятое дело. Одному кажется одно, другому другое. А мне осточертели все ваши загадки! Хватит! Ко всем чертям! Пошли, Пэтти.

— А что же мне делать? — беспомощно пролепетал Максвелл.

— Мне кажется, Максвеллу следует оставаться здесь, — сказал Лейн. — Надо ждать и делать вид, что ничего не случилось. А если доктор Алес вдруг вернется, что, по-моему, вполне допустимо, вы, Максвелл, тотчас же дайте знать об этом инспектору. Запишите номер телефона.

— Слушаюсь, сэр.

За целую неделю никаких событий, связанных с этим запутанным делом, не произошло. Ничто не проясняло нерешенных загадок, никто не сообщал дополнительных сведений. Инспектор с головой погрузился в розыски пропавших бриллиантов, о которых как-то упомянул вскользь, и почти не бывал у себя в конторе. Детективное агентство Тэмма было целиком предоставлено в ведение мисс Броуди. Пэт задумчиво бродила по залам Британии-музея в сопровождении Гордона Роу. Не напоминал о себе и Лейн. Он не покидал своей виллы и, казалось, совсем забыл о докторе Алесе. Неизвестно где находился и Донохью, пропавший вахтер музея. Доктор Седлар ежедневно приходил на работу в музей. Словом, все было спокойно.

Тишину взорвал телефонный звонок. Двадцать девятого июня утром Пэт просматривала почту в конторе агентства Тэмма.

— Алло! — Пэт подняла трубку и тут же замерла, словно пораженная молнией.

— Помогите… Инспектор… Приезжайте скорее… Это я, Максвелл.

В трубке послышался глухой удар, и все смолкло. Напрасно Пэт кричала и дула в трубку — телефон молчал. Торопливо надев шляпку, Пэт выскочила в приемную.

— Мисс Броуди, скорее соединитесь с виллой «Гамлет».

Дрюри Лейна дома не оказалось. Передав, чтобы он немедленно ехал к доктору Алесу, Пэт позвонила Роу, а затем в полицию. Через двадцать минут спортивная машина Пэт была уже на пути к дому доктора Алеса. Вскоре их нагнал «Линкольн» Лейна.

— Вы предупредили полицию? — спросил старый актер, когда они подъехали к ограде дома.

— Наверное, полицейские уже здесь, — ответила Пэт.

— Не думаю… — Лейн внимательно разглядывал дорожку из гравия. — Ведь ночью шел дождь, а следов автомобильных шин нет. Видимо, мы первые. — Он обернулся к стоящему в стороне Гордону. — Пошли вперед. Трудно сказать, что может произойти.

Они подошли к дому. Дверь и окна были закрыты, ни единый звук не нарушал тишины. Роу постучал, но никто не ответил. Тогда он отошел на несколько шагов и с силой навалился на дверь. Она распахнулась. Они вошли и тут же остановились, пораженные. Все здесь было перевернуто, словно по комнате прошел смерч. Старое кресло валялось на полу, ножки его были сломаны. Мелкие осколки зеркала, когда-то висевшего на стене, усыпали пол. Подставка для зонтиков перегораживала дорогу.

В молчании они прошли дальше. В гостиной их встретила та же картина. Портьеры, ковры — все было в полном беспорядке. В кабинете были изуродованы даже стены, рассеченные чем-то тяжелым и острым, осколки разбитых стекол хрустели под ногами. Ворох бумаг окружал письменный стол с выдвинутыми ящиками. Максвелла нигде не было.

— Во дворе, кажется, гараж, — сказал Лейн.

Гараж был заперт. Тогда Роу разбил стекло и влез внутрь.

— Он здесь, — сказал Роу, появляясь в дверях, — но, кажется, мы уже ничем не сможем ему помочь.

Гараж был почти доверху набит старыми ящиками, промасленными тряпками, ржавым инструментом и прочим хламом. Сюда же был втиснут небольшой автомобиль. Между потертым креслом с болтавшимся на нем обрывком веревки и дверью лежал Максвелл. Возле него на ящике стоял телефонный аппарат с длинным шнуром. На конце его в воздухе болталась трубка. Роу и Лейн перевернули тело.

— Он жив! — неожиданно вскрикнула Пэт.

Действительно, лицо привратника слегка дернулось и послышался слабый стон. Пэт опустилась на колени и похлопала его по щекам. Глаза Максвелла слегка приоткрылись и сейчас же закрылись снова. Тогда Роу обмакнул носовой платок в ведро с водой и обтер лицо старика.

— Бедняга, — ласково сказал Лейн. — Надо перенести его в дом.

Они осторожно перенесли Максвелла в гостиную и положили на тахту.

Вскоре на дорожке у дома послышался визг тормозов, и через минуту заскрипели ступеньки крыльца. В комнату вошел плотный краснолицый человек в синем мундире полицейского. За ним виднелись еще двое.

— Я — Боллинг, начальник полиции Тэрритауна. Эго вы нам звонили, мисс? С трудом разыскали это проклятое место. Ну, что у вас здесь случилось?

Максвелл уже окончательно пришел в себя. Он с жадностью выпил стакан воды и медленно заговорил:

— Накануне вечером я, как обычно, сидел один дома и раскладывал пасьянс. В половине двенадцатого ночи у входной двери зазвонил звонок. Я подумал, что вернулся хозяин, и поспешил открыть дверь. В переднюю шагнул человек в маске. Я был так напуган, что чуть не потерял сознание. Незнакомец, угрожая пистолетом, заставил меня повернуться и выйти во двор. Мы зашли в гараж. Он обыскал меня, привязал к креслу и забил в рот грязную тряпку. Я услышал его шаги, стук двери, потом все стихло. Всю ночь я провел в гараже, привязанный к спинке кресла. Утром мне кое-как удалось освободиться, я вырвал кляп и позвонил инспектору Тэмму.

Теперь все снова решили осмотреть комнаты. Что же искал замаскированный грабитель, торопливо и безжалостно сокрушая все, что попадалось под руки? Не только панели, даже пол был изрублен. Старинные деревянные часы викторианской эпохи были расколоты с одного удара. Стрелки на циферблате показывали двенадцать. Очевидно, грабитель орудовал топором. На дубовой полке над камином Пэт заметила дешевый железный будильник. Она взяла его в руки. Он еще тикал.

— Это мой будильник, мисс, — сказал Максвелл извиняющимся тоном. — Я принимаю лекарство каждые четыре часа. Поэтому я и принес его сюда, когда сел раскладывать пасьянс.

— Когда он должен был звонить? — спросила Пэт.

— Около двенадцати, мисс.

Действительно, стрелка звонка указывала 11 часов 50 минут.

— Что все это значит? — спросил Роу. Он смотрел куда-то вверх. Эта стена отличалась от других тем, что на ней полки доходили почти до самого потолка. Над верхней полкой тянулись ореховые панели. Одна из них слегка отставала от стены, как плохо прикрытая дверца. — Смотрите! — воскликнул Роу. — Похоже на тайник. — Он легко взобрался по лестнице и ощупал панель: она чуть-чуть сдвинулась. Роу заглянул внутрь. — Пусто, — объявил он. — А штука удобная. И самое смешное: тот, кто здесь все перебил, не нашел этого тайника.

— Эй, шеф! Смотрите-ка что я нашел, — раздался зычный голос одного из полисменов. В руках он держал осколки небольшого круглого стекла. К одному из них была прикреплена черная шелковая тесьма, оборванная посередине.

Лейн собрал осколки и отнес их в гостиную. На столе он соединил их: получилось круглое отшлифованное стекло.

— Монокль, — прошептал он.

— Не понимаю… Доктор Алес не носил монокля, — пробормотал Максвелл. — Чей он? Кто принес его?

— Седлар, — мрачно произнесла Пэт.

Больше в доме делать было нечего. Максвеллу посоветовали забыть о хозяине и вернуться в Тэрритаун к родственникам. Боллинг поставил вокруг дома охрану и уехал. После этого Лейн, Роу и Пэт уехали на виллу «Гамлет».

Позавтракали молча. Лейн все время молчал и хмурился, а после завтрака уединился в своем кабинете, предоставив Роу и Пэт развлекаться наедине. Они прошлись по саду. Разговор не клеился.

— Я твердо убеждена, — задумчиво сказала Пэт, — что в прошлую ночь в доме Алеса был не один человек, а двое.

— Запоздалая догадка, — усмехнулся Роу и, сорвав стебелек, поиграл им.

— Человек с топором — это не Алес, — продолжала Пэт, — ведь Алес знал о тайнике, очевидно, он сам прятал в нем то, за чем охотились ночнце гости. И человек с топором не нашел тайника: кто-то обнаружил его раньше.

За обедом все трое снова встретились.

— Я все думаю о тайне, стоящей миллионы, — начала Пэт. — Что обозначает этот шифр? Она извлекла из сумочки карандаш и принялась что-то записывать.

— Что вы пишете? — удивился Роу.

— Все тот же проклятый шифр.

Роу, сидевший напротив, приподнялся и взглянул на запись.

— Эврика! — вдруг воскликнул он. — Я понял! Как все просто!

Лейн пристально посмотрел на Роу, потом на листок в руках Пэт.

— Наконец-то вы поняли, — прошептал он. — Я разгадал шифр еще тогда, в кабинете вашего отца, Пэт.

— Ничего не понимаю, — растерянно проговорила Пэт.

— Переверните вверх ногами, — объяснил Роу.

— Боже… Это похоже на подпись… Уильям Шекспир — прошептала она.

Пауза длилась несколько минут. Пэт и Роу терпеливо ждали, что скажет Лейн.

— Эти три буквы, написанные вверх ногами, — медленно начал старый актер, действительно напоминают подлинную шекспировскую подпись. Алес, конечно, не копировал автографа Шекспира, но он несомненно знал его. Теперь поняли смысл фразы «тайна, стоящая миллионы»? В качестве ключа к ней Алес оставил нам копию шекспировской подписи. Значит, он имел в виду автограф Шекспира.

— Разве столь велика ценность этого автографа? — усомнилась Пэт.

— Судите сами, — усмехнулся Лейн. — Во всем мире имеется только шесть подлинных шекспировских автографов. Если бы нашелся новый, стоимость его составила бы не меньше миллиона, я думаю, даже фунтов, а не долларов. И любопытно еще одно…

— Что вы имеете в виду? Литературную ценность?

— Не только. Ни одна подпись не существует просто так. Подписи, как правило, скрепляют какой-либо документ. Шесть известных подписей Шекспира также связаны с документами: одна — на свидетельских показаниях по тяжбе, в которой был замешан Шекспир, другая — на купчей дома, который он купил в 1612, третья — на закладной, когда этот дом был заложен, а последние три — на трех листах его завещания. И если существует седьмая подпись Шекспира, то она несомненно скрепляет какой-нибудь документ… Предположите, милая Пэт, что эта подпись завершила бы какое-нибудь письмо, написанное великим Шекспиром! Что тогда? Есть еще одно обстоятельство, — задумчиво продолжал Лейн. — Оно несомненно вас заинтересует. Третий экземпляр джаггардовско-го Шекспира был куплен Сэкстоном у одного известного английского коллекционера. Его имя вы уже слышали. Это — сэр Джон Хэмфри.

Лейн усмехнулся и хитро посмотрел на Пэт.

— Бог мой, — воскликнула она, — тот самый Джон Хэмфри, который рекомендовал Хэмнета Седлара хранителем Британик-музея?

— Тот самый. Он умер всего несколько недель назад. Нет-нет, не тревожьтесь, — замахал Лейн руками, увидев напрягшиеся лица слушателей. — Самая естественная смерть: от пневмонии. В возрасте под девяносто лет от нее уже не выздоравливают. Но вот что интересно, друзья. Мой английский корреспондент телеграфировал мне, что этот джаггардовский экземпляр шекспировской книжки хранился в семье Джона Хэмфри с елизаветинских времен. Старый коллекционер был последним в роде и не имел наследников.

— Он не мог знать о документе, спрятанном в переплете книги, иначе бы никогда не продал ее, — заметил Роу.

— Но кто же спрятал загадочный документ в переплет? Когда и зачем? — заволновалась Пэт.

— Вот на эти вопросы и нет ответа. Очевидно, этот документ находился в переплете несколько столетий. И то, что он был так тщательно спрятан, только свидетельствует о его ценности. Я лично думаю…

Он не закончил. В дверях появился Квосси, секретарь Лейна.

— Человек по имени Боллинг, сэр. Он только что позвонил. Просил передать вам, что час тому назад дом доктора Алеса взлетел на воздух, сэр.

На месте дома остались только дымящиеся развалины. Прозрачная кисея густого дыма все еще цеплялась за почерневшие кроны обугленных деревьев, и острый запах серы щекотал горло. Старое деревянное строение было разрушено до основания. Обломки штукатурки и дерева завалили подвал. Пожарные боролись со все еще бушевавшим огнем. Шеф полиции Боллинг встретил Пэт, Роу и Лейна возле развалин. Его красное лицо было вымазано сажей; он тяжело дышал.

— Чертовская история! Двое моих людей тяжело ранены. Хорошо хоть, что в доме никого не было, когда взорвалась эта штука.

— Когда это случилось? — спросил Лейн.

— Ровно в шесть.

— Никто не подходил к дому?

— С тех пор как мы уехали — никто. Я оставил здесь двоих полицейских. Они никого не видели.

— Значит, бомба была спрятана в доме, — сказал Роу, — а мы и не заметили. Хорошо, что вовремя убрались.

— Очевидно, она была в подвале, — предположил Лейн. — Это единственное место в доме, куда мы не заглядывали. Какая оплошность!

— Конечно, в подвале, — подтвердил Боллинг. — А мои-то ребята! Хорошо, что еще околачивались во дворе, а то ведь на куски бы разорвало. Сейчас, пожалуй, ничего не посмотришь, видите, что творится. А завтра поглядим, что там было.

Если бы Пэт спросили, можно ли ожидать сюрпризов в этот и без того насыщенный событиями день, она, конечно, ответила бы отрицательно. И того, что произошло, было вполне достаточно: телефонный звонок Максвелла, варварски изуродованная мебель в доме, наконец загадочный взрыв. Не довольно ли для одного дня?! Но кто мог предвидеть, что по возвращении на виллу «Гамлет» их ждал еще один сюрприз.

Смеркалось. Въезжая на мост, они увидели покачивающийся фонарь. В его тусклом свете морщинистое лицо ожидавшего их Квосси казалось маской.

— Мистер Лейн! — закричал он. — Все целы?

— Все. А что случилось?

— Вас ожидает джентльмен, сэр. Он позвонил сразу после вашего отъезда, а часом позже приехал сам. Он чем-то взволнован, сэр.

— Кто это?

— Он назвал себя доктором Чоутом.

Хранитель Британик-музея беспокойно расхаживая из угла в угол.

— Прошу извинить, доктор Чоут, что заставил вас ждать. Что привело вас к нам? Что-нибудь неожиданное?

— Доктор Седлар исчез.

Хранитель Британик-музея тяжело опустился в массивное креслр.

— Как исчез? — в недоумении спросила Пэт. — Мы же его видели в субботу.

— Да, — подтвердил доктор Чоут. — В четверг утром он заехал в музей на несколько минут. Все было в полном порядке. Я просил его позвонить мне в пятницу по поводу кое-каких наших дел. Он обещал, но не позвонил. Я разыскивал его в отеле «Сенека», но не нашел. Сегодня днем я опять позвонил к нему в отель, но его там не видели с 27 июня. Совершенно непонятно, куда он мог деться.

— Сперва Донохью, потом Алес, теперь Седлар, — воскликнула Пэт. — Не слишком ли много исчезновений?!

Когда Роу и Пэт приехали в город, уже стемнело. Остановив машину у подъезда отеля «Сенека», они отправились на поиски дежурного администратора. После длительных переговоров им было разрешено осмотреть комнату Седлара. Там все было в полном порядке. Костюмы аккуратно висели в шкафу, белье было разложено по полкам комода, а три чемодана стояли даже не распакованными. Письма, обнаруженные в ящике стола, были адресованы «доктору Хэмнету Седлару» и ничего интересного не представляли. Найденный здесь же паспорт был выдан на то же имя; с фотокарточки на них глядело знакомое лицо.

— Седлар, никаких сомнений, — пробурчал Роу, бросив паспорт на место. — Все это уже начинает действовать на нервы. И никаких признаков его предполагаемого бегства.

— Подождем до утра, Гордон, — предложила Пэт. — А сейчас я поеду домой.

За ночь дым над взорванным домом рассеялся. Только обугленные бревна, доски да опаленные деревья, окруженные выгоревшей травой, напоминали о том, что вчера здесь бушевало пламя. Пожарные и полицейские копались в грудах потухших головешек и серого пепла. Они стремились как можно скорее добраться до засыпанного подвала. Вскоре земля кругом была очищена от обломков. Обнаружилась яма, служившая, очевидно, погребом. Эксперт по взрывам не стал дожидаться дальнейшей расчистки и спрыгнул в яму. Минут через десять он вылез со странным предметом в руках.

— Вот вам и доказательство, шеф, — часть бомбы замедленного действия, — небрежно произнес эксперт. — Заряд солидный, — добавил он.

— Когда была заложена бомба? — в один голос спросили Роу и Пэт.

— По-моему, бомбу положили сюда в пятницу, что-нибудь около шести вечера.

— В шесть вечера в пятницу, — задумчиво повторила Пэт.

Ее перебил крик полицейских, раскапывавших погреб.

— Там… тело, шеф. Кого-то убило взрывом, — сказал один из них, выбравшись из ямы.

Все побежали к яме. Роу взглянул вниз и мягко отстранил запоздавшую Пэт.

— Не надо, Пэт, не смотрите.

Пэт вздрогнула, но послушно отошла в сторону. Мужчины глядели на дно ямы как загипнотизированные. Там лежало обугленное, изуродованное тело человека. Одежда на нем сгорела.

— Вот вам и жертва взрыва, — произнес Боллинг.

— Боюсь, что не взрыва, шеф, — покачал головой эксперт. — Не настолько уж он обгорел, чтобы не заметить дыр.

— Каких? — воскликнул Роу.

— От пуль, конечно. Видите, их три. Все в области живота.

Часом позже Лейн, Роу и Пэт сидели в кабинете следователя. Тут же присутствовал и Боллинг. Тело убитого было уже осмотрено, но никаких новых следов обнаружить не удалось. Было просто удивительно, что после взрыва такой силы сохранился в целости сам труп. На обгоревшем нашли ручные часы британского производства. Стрелки остановились на половине первого, на циферблате была глубокая вмятина.

— Эта вмятина, по-моему, не результат взрыва, — сказал наконец следователь.

— Конечно, нет, — вмешалась Пэт. — Ведь взрыв произошел в шесть часов, а на часах половина первого.

Вошел медицинский эксперт.

— Обнаруженный был убит в воскресенье, в полночь, — начал он. — В него стреляли с близкого расстояния три раза. Но есть еще один след, — добавил эксперт.

— Какой?

— Разрез на руке у запястья. Вмятина на часах находится как бы на одной прямой с разрезом, если надеть часы на руку.

— Иными словами и вмятина, и разрез — это следы одного удара, — сказал Роу. — Как вы считаете, доктор, этот удар мог быть нанесен топором?

— Пожалуй. Но только не ножом.

— Ясно, — буркнул Боллинг. — Убийца сначала ударил топором, попал по руке, сломал часы, а потом выстрелил.

Эксперт вынул из кармана небольшой ключ, аккуратно завернутый в бумагу.

— Один из наших людей нашел его в кармане обгорелого пиджака. Это ключ от входной двери дома. Привратник опознал его.

— Тогда можно предположить, — произнес следователь, — что убитый — это доктор Алес.

— Ключ еще не определяет владельца. Хотя это, конечно, вполне вероятно, — вставил Лейн.

— А вот описание убитого, — сказал эксперт, обращаясь к следователю. — Рост пять футов одиннадцать дюймов, блондин, вес примерно сто пятьдесят фунтов, возраст между сорока и пятьюдесятью. Особых примет не обнаружено.

— Седлар, — прошептала Пэт.

— Абсолютно верно, — подтвердил Роу. — Описание подходит к нему в точности.

— Кто это? — рявкнул Боллинг.

— Хэмнет Седлар. Мы давно подозревали, что он и Алес одно лицо. Доктор Седлар исчез из отеля в четверг.

— А если нет? — усмехнулся Лейн.

— Тогда они до странности похожи. И тогда… — Роу запнулся и развел руками, — возникает вопрос, кто же из них…

— Вот именно, — перебил Боллинг, — мне и нужно знать, чье тело мы обнаружили в развалинах дома: доктора Алеса или Седлара?

Все сидели в тени густого сада, обрамлявшего виллу « Гамлет». Теперь их было четверо: Тэмм завершил дело о пропавших бриллиантах.

— Ну что ж, у вас много новостей, но и у меня кое-что есть, — усмехнулся инспектор и извлек из кармана длиннейшую телеграмму. — Пришла сегодня утром от доброго старого Трэнча из Скотленд-Ярда. — Тэмм откашлялся и прочел:

— ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ХЭМНЕТА СЕДЛАРА ПОЗВОЛИЛО УСТАНОВИТЬ НЕКОТОРЫЕ ПОДРОБНОСТИ тчк У ХЭМНЕТА СЕДЛАРА БЫЛ БРАТ УИЛЬЯМ зпт МЕСТОПРЕБЫВАНИЕ КОТОРОГО НЕИЗВЕСТНО тчк ХЭМНЕТ И УИЛЬЯМ — БЛИЗНЕЦЫ тчк СЛЕДЫ УИЛЬЯМА ЗАТЕРЯЛИСЬ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ апт КУДА ОН БЕЖАЛ ИЗ БОРДО тчк ОН ПРОНИК В БИБЛИОТЕКУ ОДНОГО ФРАНЦУЗСКОГО БИБЛИОФИЛА НАМЕРЕНИЕМ ПОХИТИТЬ РЕДКУЮ КНИГУ — « ВЛЮБЛЕННЫЙ ПИЛИГРИМ» ШЕКСПИРА ИЗДАНИЯ ДЖАГГАРДА 1699 ГОДА тчк УИЛЬЯМ СЕДЛАР ЧЕЛОВЕК ДОСТАТОЧНО СОСТОЯТЕЛЬНЫЙ тчк ОН КАК И ЕГО БРАТ ХЭМНЕТ — ВЫДАЮЩИЙСЯ БИБЛИОФИЛ тчк СВОИ СТАТЬИ ОН ПОДПИСЫВАЕТ ПСЕВДОНИМОМ ДОКТОР АЛЕС тчк ЕСЛИ НАПАДЕТЕ НА СЛЕД УИЛЬЯМА СЕДЛАРА зпт СООБЩИТЕ ПРЕФЕКТУ ПОЛИЦИИ БОРДО тчк ЖЕЛАЮ УСПЕХОВ ТРЭНЧ.

— Ну вот, все и объяснилось, — безапеляционно заявила Пэт, — они похожи как две капли воды. Потому мы их и путали. Чье же тело нашли в развалинах дома — Хэмнета или Уильяма?

— Позвольте, — вдруг вспомнил Роу, — а монокль? Помните, осколки его нашли в коридоре дома. Значит, там был Хэмнет. Но был он жертвой или убийцей? Вот загадка…

Его прервал Квосси, внезапно появившийся на повороте дорожки. За ним шел человек в полицейской форме.

— На дороге между Ирвингтоном и Тэрритауном, — сказал он Тэмму, — подобрали неизвестного. Истощен до крайности. Не называет своего имени и только бормочет что-то про синюю шляпу. Шеф просил передать, что если хотите видеть его, приезжайте немедленно.

Неизвестный лежал, вытянувшись на узкой больничной койке. Его исхудавшее лицо было испещрено морщинами и обросло рыжей короткой бородой.

— Донохью! — закричал инспектор.

Лейн подошел к постели, но Донохью безразлично скользнул по нему взглядом. Он слегка повернул голову, и внезапно лицо его оживилось.

— Инспектор… — прошептал он и облизал пересохшие губы. Потом глубоко вздохнул и медленно начал рассказывать: — В тот самый день, когда группа учителей из Индианы прогуливалась по залам Британик-музея, я обратил внимание на долговязого субъекта с большими усами в смешной синей шляпе, который слишком уж поспешно вышел с большим пакетом под мышкой. Пакет этот был явно похож на завернутую книгу. Я последовал за ним, намереваясь задержать его, но он быстро вскочил в такси. Я тоже взял такси и двинулся за ним. Человек в синей шляпе остановился у ветхого деревянного дома где-то в стороне от шоссе между Ирвингтоном и Тэрритауном. Тогда я отпустил такси и спрятался в кустах, наблюдая за незнакомцем. Тот открыл дверь и скрылся в доме.

Я внимательно осмотрел дом снаружи, прочел имя доктора Алеса на медной дощечке у двери и только потом позвонил. Вы же знаете, я служил в полиции. Дверь открыл тот же долговязый субъект, но уже без усов: они, оказывается, были фальшивыми, что еще более усилило мои подозрения. Открывший дверь оглядел меня с ног до головы и молча пригласил за собой. Уже в кабинете я предъявил ему обвинение в краже книги из Британик-музея.

К моему удивлению, незнакомец не стал оправдываться. Он заявил, что готов полностью возместить все убытки, причиненные музею. Я так растерялся, что даже выпустил изо рта трубку, которая упала на пол и разбилась. Все это было так странно, что я решил добраться до ближайшего полицейского участка и рассказать о случившемся. Хозяин дома молча проводил меня до двери. Я спустился с крыльца и направился к ограде. И тут что-то тяжелое обрушилось сзади на мою голову, и я потерял сознание. Очнулся я на полу со связанными руками и с кляпом во рту. Только сегодня утром мне удалось наконец выбраться на свободу. Оказалось, что дом, в котором меня держали взаперти, нисколько не походил на дом доктора Алеса.

— Значит, на вас напал не доктор? — спросил Тэмм.

— Не знаю. Еду мне приносил один раз в день какой-то человек в маске. Был ли это доктор или кто другой, не могу утверждать. Говорил он тоже как англичанин — акцент я хорошо отличаю. В тот же день к вечеру я услышал какой-то шум. — Взволнованный и возбужденный Донохью приподнялся на подушках. — Сначала тяжелые шаги, потом падение тела на пол, как будто кого-то тащили и бросили. Потом хлопнула дверь, и все стихло. Три дня тому назад человек в маске перестал появляться. Сегодня утром наконец мне удалось освободиться от веревок. Я с трудом поднялся, открыл дверь и очутился в темном коридоре. Я едва добрался до выхода и побрел по дороге.

— Послушайте, Майк, — спросил инспектор, — а вы могли бы найти эту чертову дыру?

— А как вы думаете? Я ее запомню на всю жизнь.

Через полчаса машина Лейна остановилась у дома, стоявшего в стороне от дороги. Никаких признаков жизни — по-видимому, его давно покинули. Всюду было пусто и не прибрано, не слышалось никаких звуков, кроме стука тяжелых полицейских ботинок и скрипа старых половиц. Рядом с комнатой, где держали Донохью, был небольшой чуланчик. Его дверца распахнулась после первого же удара; на полу лежал человек. Когда его вытащили во двор и положили на траву, Пэт едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Изможденное, осунувшееся лицо было ей хорошо знакомо. Это был Седлар, Хэмнет или Уильям, но несомненно один из братьев-близнецов.

Прибывшая вскоре санитарная машина увезла его.

— Он скоро придет в сознание, — констатировал врач, — только очень слаб от голода.

На следующее утро больной уже оправился настолько, что мог разговаривать, не утомляясь.

— Первое, что нам нужно, — это установить вашу личность, — произнес инспектор Тэмм.

Брови англичанина недоуменно поднялись, и он недоуменно произнес:

— Разве у вас есть какие-либо сомнения? Я доктор Хэмнет Седлар.

— Превосходная новость для доктора Чоута!

— Конечно! Он, должно быть, сильно беспокоился, когда я исчез, — мягко проговорил англичанин. — Меня уже с утра осаждали репортеры и все рассказали. Я понял, что мой брат Уильям убит. — Он закрыл глаза и долго молчал. Потом заговорил снова: — Вы обратили внимание на то, что я скрыл фактическую дату моего прибытия в Нью-Йорк? Ведь я приехал на неделю раньше, чтобы предотвратить один бесчестный поступок моего брата Уильяма…

Несколько лет назад я познакомился с сэром Джоном Хэмфри, выдающимся английским библиофилом. Уильям был посредником в переговорах о продаже американскому миллионеру Сэкстону экземпляра « Влюбленного пилигрима» Шекспира джаггардовского издания 1599 года. Несколько месяцев спустя Уильям обнаружил старинную рукопись 1758 года, совершенно не известную библиофилам. В ней содержался намек на собственноручное письмо Шекспира, которое якобы проливает свет на какую-то тайцу. Оно будто бы было спрятано в переплете джаггардовского издания «Влюбленного пилигрима», вышедшего в свет в 1599 году, Уильям, опьяненный мечтой об открытии, историческая и денежная ценность которого была бы неизмерима, решил найти это письмо. Ему было известно о существовании трех сохранившихся экземпляров джаггардовского издания 1599 года. Два из них он осмотрел, но безрезультатно. Тогда он перебрался в Соединенные Штаты с единственной целью во что бы то ни стало добыть третий экземпляр джаггардовского издания, который хранился в библиотеке Сэкстона.

Я понял, что это маньяк, и решил помешать ему. Именно с этой целью я принял пришедшееся кстати предложение совета директоров Британик-музея, приехал в Нью-Йорк и поместил в газетах объявление, по которому брат довольно быстро нашел меня в одном из отелей. Он рассказал, что снял дом в Вестчестере под именем доктора Алеса и уже сделал попытку добыть книгу. Но экземпляр, похищенный Джо Морелли из библиотеки Сэкстона, оказался подделкой, а подлинник джаггардовского издания 1599 года находился в Британик-музее. Уильям решил во что бы то ни стало пробраться в музей. Ситуация становилась попросту говоря безвыходной, ведь я уже был утвержден хранителем музея. Как я ни уговаривал брата, как ни умолял, мне не удалось убедить его отказаться от своего намерения.

С минуту помолчав, доктор Седлар продолжал:

— Когда джаггардовский экземпляр 1599 года был украден, я сразу понял, кто такой человек в синей шляпе. В ту же ночь Уильям сообщил мне, что достал документ, спрятанный в переплете книги, и отправил ее обратно в музей. Он даже не считал себя вором, потому что вместо украденной книги оставил другую — не менее редкое издание 1606 года…

— Но как же вы оказались взаперти? — нетерпеливо прервал его инспектор.

— Я никак не предполагал, что Уильям пойдет на это. — Хэмнет Седлар тяжело вздохнул. — Родной брат! Он назначил мне свидание, а когда я явился, оглушил меня, связал и, заткнув рот, втащил в чулан. Остальное вы знаете.

— Но зачем ему это понадобилось? — воскликнула Пэт.

— Вероятно, он боялся, что я его выдам. Наверное, решил временно меня изолировать и бежать из Штатов.

Нет никакого сомнения в том, что он был убит из-за этого письма. Кто-то еще охотился за тайной.

— А в чем же тайна письма? — спросила Пэт.

— Думаю, что теперь уже нет смысла скрывать ее. — Англичанин посмотрел на них с еле заметной улыбкой. — Тайна связана со смертью Шекспира.

— Что же он мог сообщить о собственной смерти?

— Весьма уместный вопрос. — Хэмнет Седлар приподнялся на постели. — Вы знаете, отчего умер Шекспир?

— Никто этого не знает, — сказал Роу.

— Но судя по найденному письму, Шекспир умер не своей смертью — он был умерщвлен. Если не ошибаюсь, — продолжал он, насладившись произведенным эффектом, — письмо написано Шекспиром человеку по имени Ричард Хэмфри. И знаете, этот Ричард Хэмфри был прямым предком сэра Джона Хэмфри.

— Какой датой помечено письмо? — от нетерпения Роу даже нагнулся над постелью.

— 22 апреля 1616 года.

— Бог мой! За день до смерти Шекспира! А вы… вы видели это письмо?

— Увы, — вздохнул англичанин. — Но брат подробно рассказал мне о нем. Шекспир писал Хэмфри, что 4быстро идет ко дну», что 41 жестокий недуг» подтачивает его силы и что он подозревает, что кто-то медленно отравляет его. А на следующий день он умер.

Пэт вздрогнула и отвернулась.

Примерно через неделю после этого разговора Пэт вышла к отцу в дорожном платье и перчатках.

— Поеду на ферму к тете Лауре. Хочу немного отдохнуть, — пояснила она.

Пэт поцеловала отца и выпорхнула наружу.

По дороге в Тэрритаун она о чем-то сосредоточено думала. Вскоре она нашла то, что искала, — ветхий одноэтажный домик с палисадником и покосившимся забором, обвитым плющом. На ее стук вышла утомленная женщина в халате.

— Что вам нужно? — не очень любезно спросила она.

— Мистер Максвелл дома? — спросила Пэт.

— Подождите здесь. Сейчас я узнаю.

Женщина исчезла, а Пэт со вздохом уселась в качалку. В дверях появилась высокая фигура Максвелла.

— Мисс Тэмм? — воскликнул он, растерянно взглянув на Пэт.

— Вы уже знаете о взрыве, мистер Максвелл?

— О да, мисс. Какой ужас! Если бы вы не приехали в тот день, от меня бы ничего не осталось.

— Скажите мне, мистер Максвелл… — Пэт так пристально посмотрела на него, что он вздохнул. — Я все время думаю об этом доме, и у меня сложилось впечатление, что вы не все рассказали.

— Что вы, мисс! — воскликнул Максвелл. — Я сказал всю правду. Клянусь!..

— Подождите, мистер Максвелл, — прервала его Пэт, — я вовсе не думаю, что вы сознательно что-то скрыли от нас. Я полагаю, что вы, может быть, забыли о чем-нибудь. Стены гаража тонкие, от него до дома всего несколько метров. Поэтому вы должны были слышать звонок.

— Боже мой, — прошептал Максвелл, — конечно, я слышал…

…Пэт стремительрю вошла в кабинет отца и остановилась на пороге. Напротив инспектора в кресле сидел Лейн, а у окна, нахмурившись, стоял Гордон Роу.

— Что здесь происходит? Конференция? — удивилась Пэт.

— Мы собрались поехать в Британик-музей и поговорить с доктором Седларом, — сказал Роу. — У мистера Лейна появилась одна идея. Может быть, вы расскажете о ней сами? — Роу любезно обратился к старому актеру.

— С этим можно подождать. — Лейн внимательно разглядывал девушку. — Рассказывайте вы, Пэт. Я вижу, вы чем-то взволнованы.

— Разве заметно? — улыбнулась Пэт. — Действительно, я кое-что узнала от Максвелла. — Все смотрели на нее с любопытством. — В ту ночь он находился в гараже и слышал все звонки. Вы помните входную дверь: она отворялась и закрывалась со звонком. Каждый раз, когда входили и выходили, звонок звонил два раза подряд: дверь открывалась и закрывалась. Такие звонки Максвелл слышал трижды. Первый раз, когда незнакомец, втащивший его в гараж, вошел в дом, второй — спустя полчаса, и третий — значительно позже.

— Гениально, Пэт! — закричал восхищенный Роу. — Человек в маске вернулся в дом — это первые два звонка. Через полчаса является другой ночной гость — это вторые два звонка. Затем кто-то из двух выходит на улицу — опять звонки.

— Убийца — человек в маске, — сказала Пэт. — Он дождался гостя и убил его. Убитый — один из братьев Седларов: мы уже установили это.

— Но кто же человек в маске? Кто убийца? — спросил Тэмм.

— Вспомни, что нашли полицейские на полу в коридоре. Осколки монокля. Единственный человек, замешанный в этом деле и носивший монокль, — это Хэмнет Седлар. Значит, он находился в доме в ночь убийства. И если вторым посетителем был его брат Уильям, то первым был Хэмнет. Отсюда вывод: доктор Хэмнет Седлар является убийцей своего брата Уильяма. — Лейн посмотрел на Пэт с восхищением. — И еще деталь, — продолжала Пэт. — Хэмнет Седлар не знал, где находится тайник, и разрушал топором все, пока не явился брат. В то время как Хэмнет бесчинствовал наверху в спальне, Уильям открыл тайник и достал документ. Но он не успел скрыться: Хэмнет вошел и увидел бумагу в его руках. В борьбе с братом он потерял монокль, но искать его было некогда: Уильям защищался, и Хэмнет застрелил его. Все остальное ясно…

— Нет, — перебил ее Роу, — не ясно. Я согласен с тем, что Уильям и Хэмнет были вдвоем в доме, что документом завладел Уильям, а Хэмнет попытался отнять его. Но в борьбе за письмо не Уильям был убит Хэмнетом, а Хэмнет Уильямом. И человек, с которым мы встретились в больнице, — не Хэмнет, а Уильям! Ведь если бы Уильям остался жив, он все равно бы не назвал себя. Он знает, что его разыскивает французская полиция. И не забудьте, что до нашей встречи он уже достаточно знал все детали этого дела: инспектор неоднократно давал интервью репортерам.

— В общем все сводится пока к одному: кто выжил в схватке двух Седларов: Хэмнет или Уильям, — резюмировал Лейн. — Для того, чтобы проверить это, надо только заехать в Британик-музей, — прибавил он.

Они застали Седлара в кабинете хранителя музея. Он принимал дела у доктора Чоута.

— Доктор Чоут, не разрешите ли нам побеседовать с вашим коллегой, так сказать, конфиденциально? — попросил инспектор.

Когда Чоут вышел, наступило неловкое молчание.

— Доктор Седлар, — обратился к нему Лейн, — мы хотели бы попросить вас об одном одолжении. Пэт, дайте-ка мне вашу сумочку. — Пэт молча протянула ее. Порывшись в сумочке, Лейн вынул яркий носовой платок и протянул англичанину. — Скажите, пожалуйста, сэр, какого цвета этот платок?

Пэт заморгала глазами, явно ничего не понимая. Роу и Тэмм понимали не больше ее. Доктор Седлар покраснел. Затем резко и отчетливо произнес:

— Серый.

Платок был зеленым с желтой отделкой.

— А какого цвета галстук у мистера Роу, доктор Седлар? — продолжал Лейн тем же тоном.

Англичанин слегка обернулся. В глазах у него блеснуло раздражение.

— Коричневый.

Галстук был цвета морской волны.

— Благодарю вас, — спокойно произнес Лейн и повернулся к инспектору. — Мистер Тэмм, этот джентльмен — не Хэмнет Седлар. Это Уильям Седлар, известный также под именем доктора Алеса.

Закрыв лицо руками, англичанин упал в кресло.

— Будь я проклят! — заревел Тэмм. — Какой дьявол помог вам это установить?

— Элементарно, инспектор. Шестого мая доктор Алес, он же Уильям Седлар, посетил вашу контору и оставил на сохранение запечатанный конверт. Этот посетитель не мог быть Хэмнетом Седларом, который седьмого мая еще находился в Лондоне на банкете, данном в его честь. Теперь давайте вспомним облик вашего таинственного посетителя, вернее его необыкновенную бороду.

— Бороду? — Англичанин поднял голову.

— Именно, — улыбнулся Лейн. — Мистер Седлар, борода, которую вы нацепили в тот день, была ужасна, чудовищна! Она пестрела всеми цветами радуги от красного до фиолетового.

— Боже мой! — простонал Седлар. — Я купил ее в костюмерной лавке. Видимо, владелец не понял меня и продал мне клоунскую бороду для маскарадов.

— Вам не повезло, — сказал Лейн. — Увидев бороду, которую обнаружил в книжном шкафу мистер Роу, я сразу догадался, что человек, нацепивший такую бороду, страдает дальтонизмом. Случаи полного дальтонизма чрезвычайно редки, но все же встречаются. Тогда больной обнаруживает почти полное отсутствие чувства цвета и видит весь спектр в темных тонах. Итак, признаете ли вы, мистер Седлар, что обманули и нас, и почтенного доктора Чоута? Вы не Хэмнет, а Уильям!

— Да, твердо сказал англичанин. — Я — Уильям Седлар.

Пораженный услышанным, инспектор так и застыл с раскрытым ртом. Молчали и остальные.

— Я думаю, вам следует рассказать все, — сказал Лейн.

После некоторых колебаний Уильям Седлар заговорил.

— Да, я действительно посетил контору инспектора Тэмм под именем доктора Алеса и оставил на хранение запечатанный конверт на тот случай, если со мной случится что-нибудь неожиданное. Позвонить двадцатого июня я не смог. Двадцать седьмого, смешавшись с членами делегации учителей из Индианы, я проник в Британик-музей. Относительно просто мне удалось похитить Джаггарда 1599 года. После этого я вернулся домой, подрезал переплет книги и наконец стал обладателем драгоценного документа, скрепленного подписью Шекспира. Я немедленно спрятал его в тайник.

В этот момент раздался звонок входной двери: это был Донохью. Выяснилось, что он выследил меня. Но у меня в кармане уже был билет на самолет, отправляющийся через три часа в Буэнос-Айрес. Так что я признался Донохью в похищении книги и проводил его до двери. Когда за ним закрылась дверь, из соседней комнаты торопливо вышел мой брат и бросился за Донохью. Ведь у Хэмнета был ключ от входной двери. Через минуту он вернулся и стал требовать документ: очевидно, слышал мой разговор с Донохью. Я наотрез отказался расстаться с драгоценным письмом Шекспира. Тогда он ударил меня чем-то тяжелым по голове…" Очнулся я в чулане. Руки были связаны, во рту торчал кляп. Через несколько часов появился Хэмнет и потребовал рассказать, где спрятан документ. Но я снова ответил категорическим отказом. Разъяренный брат осыпал меня градом ударов. Подобная сцена повторялась каждый день.

Прошло немало времени. Наконец, видя мое упорство, Хэмнет решил прибегнуть к крайнему средству. Он рассказал о бомбе замедленного действия, которую заложил в подвале моего дома, и предложил мне в последний раз сказать, где хранится документ. Понимая, что в этом случае уникальный документ исчезнет навсегда, я капитулировал. Но я еще не терял надежды спасти документ и поэтому сказал Хэмнету, где находится документ и как его открыть. С тех пор я больше не видел брата…

Уже находясь в больнице, я узнал из газет о взрыве дома и о найденном трупе. Болтовня репортеров об убийстве окончательно помогла мне установить картину происходивших в доме событий. Видимо, Хэмнет столкнулся с кем-то третьим, который тоже искал документ. Этот третий убил его и скрылся с драгоценным письмом Шекспира!

Инспектор слушал со сжатыми губами. Пэт хмуро молчала, а Роу ходил из угла в угол, косо поглядывая на говорившего.

— Но кто же он, кто этот человек с топором? — нетерпеливо воскликнул Роу.

Вдруг сдавленный крик сорвался с губ Пэт. Ее лицо побледнело.

— Инспектор! — закричал Лейн. — Она теряет сознание!

Роу подхватил девушку и осторожно опустил на диван.

— Должно быть, от жары, — сказал англичанин, когда инспектор и Роу увезли Пэт домой. — Что же вы собираетесь делать? — осторожно спросил Седлар. — Сообщите в полицию?

— Зачем? — пожал плечами Лейн. — Я не полицейский, а инспектор Тэмм частный детектив. Против вас нет никаких обвинений. Вы оплатили ваши кражи и не вы убийца. Но как один из директоров Британик-музея, я могу дать вам полезный совет: немедленно подайте заявление об отставке.

Пэт не вышла к обеду и даже не открыла двери отцу, который пришел пожелать ей спокойной ночи. Утром он нашел дверь запертой, но дочь крепко спала, и встревоженному инспектору пришлось одному завтракать и ехать в контору. Днем инспектор не выдержал и возвратился домой выяснить, что там происходит. В дверях он столкнулся с Пэт — она была с чемоданом в руке.

— Я уезжаю на несколько дней. Не спрашивай куда. Мне просто надо рассеяться.

Когда инспектор пришел в себя от новой неожиданности, Пэт уже исчезла.

Пять дней, проведенных в одиночестве и тревоге за Пэт, от которой не поступало никаких известий, довели Тэмма до отчаяния. На шестой день он поехал к Дрюри Лейну. Тэмм нашел старого актера в одном из глухих уголков его обширного сада. Несмотря на то, что мысли ТЪмма были заняты только дочерью, инспектор буквально остолбенел, увидев Лейна. За эту неделю он словно постарел на пятнадцать лет. Съежившись, он сидел, закутанный в шотландский плед; солнечные лучи, казалось, не согревали его.

— Садитесь, инспектор, — слабым голосом произнес Лейн. — Что вас привело сюда? По вашим глазам вижу: что-то случилось.

— Это все из-за Пэтти. Она уехала, старина. Ради всего святого, помогите мне найти ее.

— Она исчезла? — Лейн побледнел.

— Да… — Инспектор развел руками. — Мне кажется, она о чем-то догадывается, что-то знает…

— Вы думаете, что она пошла по следу убийцы? — Инспектор пожал плечами. Некоторое время оба сидели молча. Затем Лейн тихо произнес: — Постараюсь помочь вам, дружище. У вас есть карандаш и бумага? — Инспектор удивленно взглянул на него, но покорно протянул ему авторучку и блокнот. Лейн что-то мелким почерком быстро написал. — Поместите это в отделе объявлений во всех нью-йоркских газетах и дайте мне знать, когда она вернется, — еще тише проговорил он и закрыл глаза.

Тэмм на цыпочках пошел по дорожке к выходу. Опустившись на сиденье автомобиля, он внимательно посмотрел запись в блокноте.

«Пэт, я знаю, почему вы уехали. Вернитесь. Д.Л.»

Через день Пэт вернулась. Дома она застала отца и Роу.

— Отец, — прошептала Пэт, указывая на газеты. — Это правда?

— Что? — удивился инспектор. — Этот текст дал мне сам Лейн и просил сообщить ему, как только ты вернешься.

— Просил? — глаза Пэт заблестели. — Нет, не звони ему. — Она вдруг бросилась в переднюю. — Скорее, едем к нему! Он в опасности!

Пэт выбежала на улицу с такой быстротой, что инспектор и Роу едва смогли догнать ее.

— Может быть, ты все-таки объяснишь нам, Пэтти, в чем дело?

— Подожди, папа. Все объяснится. Сейчас некогда. Скорее, Гордон.

Стиснув зубы, Роу нажал на акселератор. Машина резко рванулась с места.

— Вспомните о человеке с топором, — взволнованно заговорила Пэт. — Давайте проанализируем события. Оставив связанного Максвелла в гараже, он вернулся в дом, взял топор из ящика для дров на кухне и разгромил кабинет, предполагая, что документ спрятан там. Сначала он вероятно, перелистал книги, но потом разломал мебель, пол и стенные панели. Это было около полуночи — видно по остановившимся стрелкам стенных часов. Двадцать четыре минуты первого — вспомните разбитый будильник, — взламывая и сокрушая все на пути, он поднялся в спальню. Хэмнет Седлар был убит шестью минутами позже — его ручные часы показывали двенадцать часов тридцать минут. Очевидно, он открыл входную дверь, прошел через разгромленную гостиную, добрался до панели с тайником и достал письмо Шекспира. А человек с топором?

Человек с топором вошел в комнату и увидел… Вероятно, в этот момент Хэмнет Седлар зажег спичку, чтобы уничтожить ненавистный ему документ, — ведь из слов Уильяма Седлара мы знаем, что он хотел уничтожить это загадочное письмо. Человек с топором, заинтересованный в сохранении документа, сделал единственное, что он должен был сделать: ударил его топором по руке. Завязалась борьба, финал которой нам известен. Овладев документом, неизвестный отнес тело убитого в подвал, ничего не зная о заложенной там бомбе, поднялся наверх и покинул дом.

— Может быть, все это и так, — усмехнулся Роу, — но мы по-прежнему далеки от того, чтобы отыскать убийцу.

— Вы так думаете? — возразила Пэтэнс. — Нет, Гордон, человека с топором выдал будильник.

— Будильник?

— На будильнике Максвелла было двадцать четыре минуты первого, а стрелка звонка указывала без десяти двенадцать. Значит, в это время он звонил.

— А что особенного? — пожал плечами инспектор.

— Человек с топором уже был в доме. Мы знаем, что он был там уже в полночь. Но почему же он не выключил будильник? Вы, наверное, помните, что пружина завода была полностью раскручена. Ведь психология человека такова, что он обязательно сделал бы это. И дальше. Почему человек с топором не обнаружил в подвале тикающей бомбы? Она же была с часовым механизмом. Почему он рубил стены в кабинете? Очевидно, искал пустоты. Как это должен был сделать обычный человек? Просто постучать и прислушаться. Так почему же он не стучал, а крушил панели топором? Всё по одной и той же причине. Он… не слышал будильника! Он не слышал тиканья бомбы! Он не мог слышать звуков при простукивании стен!

Машина уже подъезжала к воротам знакомой виллы.

— Квосси! — закричала Пэт, заметив единственную фигуру у ограды. — Мистер Лейн дома?

— Да, мисс.

— Все благополучно?

— Да, мисс. Сегодня он даже чувствует себя немного лучше.

— А где сейчас мистер Лейн, Квосси?

— В саду, мисс.

Пэт мгновенно выскочила из машины. Инспектор и Роу едва поспевали за ней.

Старый актер неподвижно сидел в плетеном кресле под яблоней. Когда инспектор окликнул Лейна, тот даже не обернулся. Тэмм подошел ближе и дотронулся до его руки. Она была холодна как лед, а маленький пузырек выпал из побелевших пальцев на зеленую траву. В другой руке Лейна было зажато письмо. Инспектор быстро распечатал конверт и начал читать вслух.

«Дорогой инспектор, я уверен, что Пэт вернулась живой и невредимой, и хочу помочь вам распутать это дело до конца. Почему здравомыслящий, интеллигентный и культурный человек, каким несомненно был Хэмнет Седлар, стремился уничтожить письмо, собственноручно написанное Шекспиром? Я узнал эту тайну. В письме, адресованном предку сэра Джона Хэмфри, бывшему, очевидно, близким другом великого драматурга, говорилось о том, что Шекспир заподозрил попытки отравить его и даже назвал имя человека, которого обвинял, — Седлар. Братья Седлар — его прямые потомки.

Теперь вам понятно, почему этот известный ученый, вопреки любви и уважению к науке, к имени величайшего в истории мира поэта и драматурга, решил утаить от человечества его предсмертное письмо. Ведь оно открыло бы человечеству, что Шекспир был убит предком современного английского шекспиролога, да еще носившим то же имя — Хэмнет Седлар! Имя, совпадающее с именем одного из братьев-близнецов. Страх и гордость, фамильная гордость — неизлечимое заболевание, толкнули его на такие решительные поступки.

Уильям Седлар не был подвержен этой болезни. Но и он хотел заполучить этот бесценный документ не для всего человечества, а для личной выгоды. Только третий человек, который решил помешать обоим Седларам, действовал не в своих личных интересах, а в интересах науки и готов был пожертвовать всем, чтобы спасти уникальное письмо гения, принадлежащее миру.

Я позаботился о том, чтобы документ оказался на родине Шекспира; сейчас он находится по дороге в Англию, где и найдет подобающее ему место в родном городе великого драматурга. Я не отказываю себе в эгоистической радости — на закате своих дней я сумел оказать такую услугу человечеству.

Дорогой инспектор! Я уже стар и очень устал. Я ухожу навсегда. Именно это обстоятельство и является причиной столь длинного прощального письма.

Ваш Дрюри Лейн».

Роберт Уэйд

Афера Фасберже

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Прелюдия

«Известной косметической фирме требуется некрасивая девушка лет 25–30 для испытания нового препарата. Предлагается щедрое вознаграждение. Письмо с фотографиями и документами о возрасте посылать по адресу, п/я В-2855».

I

Это было одно из объявлений, которые Пол Дарк вырезал из разложенных на письменном столе полдюжины лондонских газет. Неторопливо, одно за другим, он наклеивал их на лист бумаги и, внимательно прочтя еще раз, делал карандашом какие-то пометки на полях. Каждое объявление было по-своему интересно и необычно, и острое чутье журналиста угадывало в них зерно будущей сенсационной статьи. Остановившись на четырех объявлениях, он снял телефонную трубку.

— Коммутатор, — отозвался женский голос.

— Прошу кабинет мисс Мейсон, — попросил Дарк.

В трубке щелкнуло.

— Редактор бытового отдела слушает, — прозвучал энергичный голос мисс Мейсон.

— Говорит Пол, — сказал Дарк. — У тебя есть время, Бренда?

— Смотря для кого. А что ты хотел?

— Я натолкнулся на одно объявление, которым стоило бы заняться. Это твоя область — женщины и красота.

— В «Гардиан»?

— Да.

— Я видела. Косметическая фирма. Некрасивая девушка. Да?

— Именно.

— Сомневаюсь, пригодится ли оно нам, но если хочешь, можно поговорить.

— В нем есть одна заслуживающая внимания деталь, — сказал Дарк. — Кому может понадобиться некрасивая девушка и зачем? Ведь в рекламе косметических изделий главным образом используют профессиональных краса-виц-манекенщиц. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Да, понимаю. Сейчас я к тебе зайду.

Дарк закурил сигарету и еще раз внимательно перечитал объявление. Он доверял своему чутью. За двадцать лет журналистской деятельности, не считая работы в журнале «Обсервер», который специализировался на освещении всяких запутанных дел, он научился почти интуитивно угадывать интересный материал даже в самых обыкновенных и незначительных на первый взгляд мелочах.

«Обсервер» был в основном обыкновенным периодическим журналом, но факты, освещаемые в его очерках и репортажах, редко находили отражение на страницах ведущих английских газет. Журнал охотно печатал репортажи из частной жизни актеров и актрис, что нередко приводило к обвинению в клевете; научно-технические очерки, которые основывались на интервью известных ученых и порой стояли на грани разглашения государственных тайн; рассказы о разных необыкновенных людях — от аристократов до воров, — которые безусловно должны были заинтересовать широкие круги читателей. Таким образом, этот еженедельник был своеобразным дополнением к обыкновенным информационным изданиям и благодаря своей смелости и злободневности приобрел с годами широкую популярность. Семь раз на него подавали в суд за клевету, но иск был удовлетворен только один. «Обсервер» уплатил двадцать тысяч фунтов стерлингов штрафа и потерял редактора отдела репортажей — ему пришлось подать заявление об уходе. Это произошло пять лет назад, и с тех пор отдел репортажей возглавлял Пол Дарк. Он оставил свое скромное место помощника редактора в одной из вечерних газет и перебрался в модернизированный кабинет в новом десятиэтажном здании позади Ф лит-стрит. Из его широких прямоугольных окон был виден купол собора Святого Павла. В журнале «Обсервер», помимо Дарка, работали еще более тридцати сотрудников и приблизительно столько же нештатных корреспондентов из разных стран мира. Все они заботились лишь об одном — чтобы их перворазрядный еженедельный журнал печатал только те материалы, какие нельзя было найти в других изданиях. Это был нелегкий труд, но он давал большое удовлетворение. Тираж журнала возрастал постепенно от четырехзначной цифры до пятизначной, а потом достиг и шестизначной. Соответственно росли и прибыли от рекламных объявлений. «Обсервер всегда впереди» — таков был девиз журнала, напечатанный на обложке.

Свои черные волосы Дарк зачесывал назад, и все же несколько прядей всегда падало ему на лоб. У него были голубые холодные глаза и худощавое лицо, на котором, казалось, застыло едва заметное циничное выражение. Погасив сигарету, он раздавил ее в стеклянной пепельнице, наполовину заполненной такими же смятыми окурками. Собрав разбросанные на столе гранки, он небрежно бросил их в проволочную корзину с надписью: «В архив» и, взглянув на золотые ручные часы, снова закурил. Бренда Мейсон, как всегда, не спешила.

Кабинет Дарка был невелик, но достаточно удобен. Три месяца назад его отремонтировали, стены и потолок до сих пор еще поблескивали свежей краской. На полу, как и полагается в кабинете редактора отдела, лежал ковер, правда уже не новый и немного потертый — когда-то он украшал кабинет ответственного редактора. На металлических стеллажах у одной из стен выстроился длинный ряд всевозможных справочников и переплетенных комплектов журнала «Обсервер» за прошлые годы. Тут же стояли три небольших конторских шкафа, заполненных пронумерованными папками с бумагами и фото. За стеклянной дверью была небольшая приемная, в которой секретарша Дарка занималась текущими делами, заваривала чай и кофе, отвечала на телефонные звонки, а иногда решала кроссворды в «Таймс».

Мисс Мейсон, даже не постучав в дверь, решительно вошла в кабинет и уверенно направилась к стулу. Эго была высокая брюнетка в очках, с пытливыми серыми глазами.

Безупречный цвет ее лица говорил о том, что его подновили пять минут назад, а модная прическа, без сомнений, была сделана в одной из лучших лондонских парикмахерских. Дорогой серый костюм строгого покроя делал мисс Мейсон чем-то похожей на мужчину.

Дарк бросил ей сигарету, которую она поймала на лету, и, щелкнув маленькой серебряной зажигалкой, закурила.

— Мы уже с полгода ничего не давали о косметике, — сказал он.

Мисс Мейсон слегка усмехнулась.

А лосьон «Королевский»? Разоблачительный очерк. Две с половиной тысячи слов.

Дарк кивнул на лист бумаги с наклеенными объявлениями.

— Испытание нового препарата… Известная косметическая фирма. Но какая именно, как ты думаешь?

— Я была в рекламном отделе, разговаривала с Биллом Кери. «Меррит и Хау» заказало место для серии двустраничных цветных объявлений.

— «Меррит и Хау»?

— Это рекламное агентство с серьезной клиентурой: автомобили, телевизоры, патентованные медикаменты и, конечно, косметика.

— А есть ли какие-либо предположения о том, кто этот клиент?

Мисс Мейсон покачала головой.

— Они пока ничего не говорят. Это какой-то новый заказчик. Возможно до сих пор имел дела с другим рекламным агентством. Я попросила Кери разузнать, не потеряло ли какое-нибудь агентство солидного заказчика в области косметики.

Дарк задумался.

— Это похоже на игру в прятки. Возможно, фирма умышленно меняет агентство, чтобы подготовить почву для рекламы нового товара, который до поры до времени держат в секрете. Здесь может быть что-то интересное.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась мисс Мейсон. — Я постараюсь разведать все, что смогу. Но это, вероятно, будет нелегко.

— Я полагаю нам следует пойти более коротким путем, — сказал Дарк и обвел карандашом объявление косметической фирмы. — Будет лучше, если на это объявление ответит кто-нибудь из наших людей и разведает, что там и как.

— Пожалуй, — неуверенно заметила мисс Мейсон.

— У нас есть некрасивая девушка?

Мисс Мейсон на миг задумалась.

— Да нет, что-то не могу так сразу вспомнить… Кроме меня, конечно… — Она скептически усмехнулась.

— Ты слишком стара, — безжалостно отрезал Дарк. — Да и кроме того, впутывать в это дело кого-нибудь из «Обсервер» вряд ли разумно. Это должен быть посторонний человек, отвечающий их требованиям. Где можно найти некрасивую девушку лет двадцати пяти-тридцати?

Мисс Мейсон пожала плечами:

— Таких девушек тысячи. На каждом шагу. Но чтобы сыграть эту роль, надо обладать некоторым артистическим талантом.

— С этого, вероятно, и следует начинать, — согласился Дарк. — Послушай, Бренда, может быть ты нырнешь в какое-нибудь театральное агентство или киностудию и попробуешь там что-нибудь подыскать?

— Что ж, хорошо. А какие предлагать условия?

— Об этом потом, когда найдем девушку.

— Надо объяснять, что она должна делать?

— Пока не стоит. Просто скажи, что речь идет о необычном журналистском поручении, для которого журналу «Обсервер» нужна актриса с определенными внешними данными. Возможно, придется перебрать несколько кандидатур, прежде чем мы найдем то, что нам надо, поэтому не будем терять время.

Мисс Мейсон встала.

— Я сразу же принимаюсь за дело, Пол, — сказала она. — Только бы оно стоило наших усилий.

— Все зависит от качества материала, — заметил Дарк. — Поймаешь — не поймаешь, а попытаться надо. Когда что-нибудь найдешь, дашь мне знать.

— О’кей! — сказала мисс Мейсон и вышла из комнаты.

Дарк придвинул к себе наклеенные на листы бумаги

объявления и снова пробежал их глазами. Потом снял телефонную трубку.

— Прошу редактора промышленного отдела, — сказал он и, закіфив сигарету, стал ждать ответа. Вскоре в трубке послышался мужской голос. — Привет, Дэйв, — сказал

Дарк. — Послушай, в одной сегодняшней газете появилось объявление, что какой-то фабрикант скупает битое стекло в неограниченном количестве. Возможно, здесь стоит копнуть. Может быть, ты сейчас зайдешь ко мне?

Получив утвердительный ответ, Дарк положил трубку и сосредоточенно стал разглядывать кокчик сигареты.

II

«Гэлли-пот» — небольшой погребок в одном из переулков Флит-стрит. Название это происходило от типографской доски, на которой набирают газетные полосы, поэтому постоянная клиентура погребка состояла преимущественно из редакционного и рекламного люда, который заходил сюда опрокинуть одну-две рюмки. Особенно много посетителей стекалось сюда между тремя и половиной шестого, когда остальные ближайшие погребки бывали закрыты.

В погребке два длинных узких бара, расположенных один над другим — на первом этаже и в подвале. В каждом из них неисчерпаемый запас всевозможных напитков — от томатного сока до сливянки; для тех, кто, помимо жажды, чувствует еще и голод, выставлены тарелки с маслинами, луком и корнишонами; а если кто уже не в состоянии держаться на ногах, к его услугам несколько обшарпанных столиков и стульев. В нижнем баре телевизор, звук всегда выключен, кроме тех случаев, когда транслируются конные состязания — бармен Джо дружит с одним букмекером, порядочным парнем, который сполна оплачивает все выигрыши. Стены погребка украшены остроумными шаржами на лиц, хорошо известных в мире прессы. В этом клубе всегда многолюдно и весело.

После четырех двойных порций джина с тонизирующим напитком Клайв Роуз немного размяк. Его желтый галстук слегка развязался, волнистые светлые волосы разлохматились, на тонком нервном лице заиграл румянец, а глаза заискрились, как неразведенный спирт в хрустальной рюмке. Навалившись всем своим костлявым телом на угол стойки нижнего бара, он засунул руки в карманы своих зеленых плисовых штанов. На его полосатой шелковой рубашке темнело пятно от джина. Роуз служил в агентстве «Меррит и Хау» и отвечал за рекламу анонимной косметической фирмы, которая заказала серию объявлений в «Обсервер».

Билл Кери, возглавляющий рекламный отдел журнала, тоже стоял, опираясь на стойку, но его рука, державшая стакан виски, даже после четырех двойных порций, нисколечко не дрожала. Кери был низенький, кругленький, приветливый и цветущий; его широкое, немного похожее на поросячью морду лицо делили пополам большие рыжеватые усы. Уцелевшие волосы на голове обрамляли гладенькую розовую лысину, как жесткое волокно кокосовый орех. На нем был темно-серый, почти черный костюм хорошего покроя и белоснежная сорочка, воротник которой даже блестел — так отлично он был накрахмален. Синий галстук украшали фантастические искусственные спутники, вышитые золотистой ниткой. Совсем неуместными казались на фоне этой одежды его коричневые замшевые башмаки, но это был своеобразный признак, свидетельствующий о принадлежности к рекламной корпорации.

Клайв Роуз глотнул джина, поставил стакан и с шутливым задором поглядел на Кери.

— Заверяю вас, Билл, сказал он своим тонким женским голосом, — это будет грандиозный, несравненный рекламный трюк. Он не может не иметь успеха, просто не может.

— Это мне ничего не говорит, — ответил Кери. — Расскажите, о чем именно идет речь?.. Конечно, все останется между нами.

— Ха-ха! — Роуз погрозил пальцем собеседнику. — Не выйдет. Тайна покрыта мраком. Нам вовсе не нужно, чтобы какая-нибудь другая косметическая фирма разгадала эту штуку и прибрала ее к своим рукам, понятно?

— Понятно, но…

— Думаете, я не догадался, зачем вы пригласили меня сюда? Ха-ха! Я всех вас из «Обсервер» отлично знаю. Вы все видите. — Он немного помолчал, как будто что-то соображая. — А впрочем, это лучше, чем не видеть ничего, правда? — И он тоненько засмеялся над собственной остротой.

— Я не прошу вас выдавать тайну фирмы, — подчеркнуто сказал Кери. — Но есть вещи, которые раньше или позже все равно выплывают на поверхность. Если эта штука действительно такая необычная, как вы говорите, о ней скоро будет знать вся Флит-стрит. Не понимаю, почему бы вам не просветить своего старого друга. Обещаю, что и словом не обмолвлюсь никому. — Роуз отрицательно помахал рукой. — Скажите, — не унимался Кери, — ваш заказчик — это та самая фирма, которая поместила сегодня объявление, что ей нужна некрасивая девушка для участия в косметическом опыте?

— Возможно, — уклончиво ответил Роуз и мрачно уставился в свой стакан. — Заметьте, я не говорю «да», а только «возможно».

— Итак, некрасивая девушка и этот ваш сенсационный рекламный трюк должны быть как-то связаны между собой?

Роуз глотнул из стакана и облизал губы кончиком языка.

— Ну это уж слишком, честное слово. Неужели вы действительно считаете, Билл, что я так легко поймаюсь на ваш крючок?

— Как я понимаю, — задумчиво продолжал Кери, — ваш клиент разработал новое косметическое изделие, которое, возможно, действительно чего-то стоит. Испытание этого изделия на красивой девушке вряд ли украсит ее внешность. Чтобы доказать его эффективность, нужна обыкновенная или совсем некрасивая девушка. Мне кажется, что именно в этом и состоит ваш трюк, — взять простую некрасивую девушку, применить новый эликсир, или что-то в этом роде, и, если результаты будут положительными, развернуть на этой основе шумную рекламную кампанию.

Роуз рассмеялся.

— Никакая фирма не захочет вкладывать деньги в такое рискованное дело. Вы должны бы знать об этом, Билл. Эта кампания обойдется не меньше ста тысяч долларов. Она захлестнет почти все столичные и городские газеты, все журналы и бюллетени. А также коммерческое телевидение — целая серия минутных передач в' лучшие вечерние часы. Все рассчитано заранее, мой дорогой друг, до мельчайших подробностей… — Он на миг замолчал и, подозрительно оглянувшись кругом, прошептал: — Скажу вам одно лишь слово, Билл: «Бьютимейкер», «Бьютимейкер».

Запомните это название. Когда-нибудь оно войдет во все словари.

— Выпьем еще по одной, Клайв, — коротко предложил Кери. Роуз поспешно подхватил свой недопитый стакан и выпил его до дна.

— Вот это вы хорошо придумали, друг, — заметил он. — Пора промочить горло.

Кери подал знак бармену и, когда стаканы были снова наполнены, направил на собеседника свой задумчивый взгляд, разглаживая пышные усы.

— «Бьютимейкер», — пробормотал он, словно пробуя это слово на вкус, — Неплохо. Творец красоты.

— Найти название для нового препарата, — произнес Роуз, — предложили трем агентствам, но ни одно не получило прав на существование. Вот, к примеру, «Блеск». Это годится разве только для ваксы. А одно агентство предложило название «Про».

— Почему «Про»?

Роуз хихикнул.

— Вот и я спрашиваю, Билл. Почему, как вы думаете?

— Ну, может быть, оно должно наводить на мысль, что это средство предназначено для профессиональных актрис, манекенщиц и тому подобное.

— А наводит?

— Откровенно говоря, нет. Я даже представить себе не могу, чтобы приличная девушка спросила в магазине косметическое изделие под названием «Про».

— Что такое название? — произнес Роуз возвышенно-патетическим тоном. — Название — это все. Красивое название может сбыть плохой товар, и наоборот — плохое название может погубить самое лучшее изделие. Ассоциативная психология — это подлинная наука, но большинство наших рекламных гениев о ней совершенно не думает.

Кери глотнул из стакана.

— Вы умный человек, Клайв. Вас ждет большое будущее. А скажите, этот «Бьютимейкер» действительно хороший црепарат?

— Это не имеет ни малейшего значения, — ответил Роуз пренебрежительно и махнул рукой, которую только что протянул к стакану. — Чтобы обеспечить ему успех, достаточно одной лишь рекламы.

— Вы имеете в виду что-то по образцу « прежде — и теперь»? Рядом два фото. На одном уродина, на другом — сказочная красавица. И подпись: «Когда я открывала лицо, все хохотали. Одна бутылочка «Бьютимейкера» — и теперь все прикладывают ко лбу лед, чтобы прийти в себя от изумления…»

— «Бьютимейкер» будет выпущен не в бутылочках, а в тюбиках, — прервал собеседника Роуз, — но общую идею вы уловили. Вся штука в перевоплощении. Мы покажем его наглядно, шаг за шагом. Возьмем обыкновенную мисс — какую-нибудь продавщицу или машинистку — и сделаем из нее первую красавицу в мире.

Кери недоверчиво хихикнул.

— А не лучше было бы взять манекенщицу или актрису, которая бы знала что к чему?

Роуз допил свой джин и сокрушенно вздохнул.

— Билл, манекенщиц и актрис привлекают все косметические фирмы. А здесь совсем другое дело. Речь идет о подлинном перевоплощении. Мы не желаем, чтобы кто-нибудь сказал, что это самый обыкновенный трюк. Поэтому ищем простую, ничем не приметную девушку-служащую и сделаем ее настоящей красавицей.

— Что-то наподобие Пигмалиона?

— Может и так, если хотите. Но без обмана. Можете не сомневаться. Нашему агентству исключительно повезло. Если мы успешно проведем эту кампанию, она принесет нам славу и, конечно, новые заказы. — Он замолчал и мрачно уставился в пустой стакан. — Давайте еще по одному на дорогу и я пойду.

— Хорошо, Клайв, — согласился Кери. — Еще по одному на дорогу.

III

Она была среднего роста и какая-то нескладная, будто неотесанная. Но это не была врожденная бесформенность — просто линии ее фигуры скрадывало дешевое платье из грубой голубой материи. «Крашеная мешковина», — саркастически заметила мысленно Бренда Мейсон. Пряди темно-каштановых тусклых волос падали на лоб. Кожа на лице была желтоватая, будто с нее до сих пор не сошел прошлогодний загар или девушка давно не умывалась. И все же, как заметила мисс Мейсон, во всей фигуре девушки чувствовалась какая-то непринужденность, даже элегантность. У нее были тонкие изящные руки, умные глаза и приятный выразительный голос. Звали ее Мери Стенз.

В то утро они с Полом Дарком рассмотрели четыре кандидатуры. Но ни мисс Мейсон, ни сам Дарк не знали толком, с какой меркой подходить к ним. В соответствии с объявлением нужна была некрасивая девушка. Правда само понятие это говорило еще очень мало. Внешняя непривлекательность находится на грани между красотой и уродством. Но кто бы мог с уверенностью сказать, где кончается первое и начинается второе?.. Внешне все четыре девушки были некрасивы, но в остальном сильно отличались друг от друга. Стараясь смотреть на них глазами автора рекламы косметической фирмы, Дарк, наконец, остановил свой взор на одной из девушек — она не была лишена женственности, имела неплохую фигуру и некрасивое лицо, которое могли заметно украсить ловкий парикмахер и опытная косметичка. Итак, выбор пал на Мери Стенз.

Дарк ходил по кабинету мисс Мейсон, курил и прислушивался к тому, как эта девушка отвечала на вопросы Бренды. Из вопросов и ответов в его воображении отчетливо вырисовывалось прошлое Мери Стенз.

Мери была актрисой, но далеко не перворазрядной. В течение четырех сезонов она играла в театре, исполняя небольшие роли, не требующие красивой внешности. Выступала как-то и по телевидению — в сцене, которая по хронометру режиссера продолжалась одиннадцать секунд; несколько раз принимала участие в радиоспектаклях — здесь ее выручала четкая дикция. Года два назад она сыграла эпизодическую роль в каком-то посредственном фильме, но режиссер вырезал эпизод с ее участием. Играла Мери Стенз характерные роли, но в последнее время на таких актрис не было спроса, поэтому уже несколько месяцев она «отдыхала », зарабатывая себе на жизнь стенографией и печатанием на машинке. К сожалению, стенографисткой она была плохой, а машинисткой — и того хуже. Поэтому ни на артистическом, ни на деловом поприще особенного успеха Мери Стенз так и не достигла.

Отцом ее был австриец, который эмигрировал в Англию после фашистского путча и умер от рака в первый месяц войны. Матери же удалось выиграть две тысячи фунтов на футбольном тотализаторе и теперь она старательно пропивала их в маленькой комнатке в Бейзуотере. Брат Мери жил в Канаде, старшая сестра в Беркенхеде.

Мери давно отделилась от родных, считая, что лучше жить независимо. Вместе с такой же, как сама, неудачни-цей-актрисой она снимала комнату в районе Саус-Кенсин-гтона, но это был не самый лучший вид симбиоза. Пенелопа — так звали ее приятельницу — была чрезмерно темпераментна, и постоянные посещения ее «друзей» стали для Мери просто невыносимы. Она с радостью переселилась бы отсюда, если бы нашла недорогую комнату в каком-нибудь подходящем районе.

Записав основные биографические данные о девушке, Бренда Мейсон сказала:

— Я должна пояснить вам, мисс Стенз, что вы не будете постоянно работать в редакции «Обсервер». Речь идет, скорее, о временном журналистском поручении. В большинстве случаев мы охотимся на всякого рода необычные истории и часто привлекаем для этого посторонних лиц, чтобы не раскрывать себя.

— Понимаю, — тихо ответила девушка, — только боюсь, ведь я очень мало соображаю в журналистике.

— Пусть это вас не беспокоит. Вам надо будет только выполнять определенные указания и как можно детальнее информировать нас обо всем. За это вы получите щедрое вознаграждение. Но окончательная сумма будет зависеть от того, какую информацию вы сможете нам дать.

— Что я должна делать?

Мисс Мейсон рассказала ей о плане, который возник у них в связи с объявлением, напечатанным в «Гардиан».

— Мы уже достали некоторые полезные сведения, — продолжала она. — Эта фирма вовсе не намерена прибегать к услугам профессиональных манекенщиц или актрис. Поэтому очень кстати, что вы теперь работаете маши-нисткой-стенографисткой. С сегодняшнего дня и до завершения вашей миссии о сцене забудьте. Вы — обыкновенная девушка, которая работает в конторе и ищет случая попытать счастья еще где-нибудь.

— И самое главное, — вмешался в разговор Дарк, — ни слова о ваших отношениях с журналом «Обсервер». Вы этого журнала никогда и в глаза не видели, а на объявление откликнулись по собственной инициативе.

Мисс Мейсон пододвинула ей лист бумаги.

— Мы уже составили для вас письмо, — сказала она. — Вам остается только подписать его. — И подала девушке авторучку. Мери Стенз подписала письмо, не читая. — Внизу у нас своя фотолаборатория, — продолжала мисс Мейсон. — Там вас сегодня сфотографируют. Наиболее удачное фото пошлем вместе с письмом. Конечно, может случиться, что из этого ничего не выйдет. Возможно, вас не пригласят даже на беседу. Но так же возможно, что именно вам предложат эту работу.

— А что это за работа? — спросила Мери.

На ее вопрос ответил Дарк.

— Мы еще сами определенно не знаем, — откровенно сказал он. — Она связана с рекламой нового косметического изделия. Из того, что я слышал, это должно вызвать много шума. Изделие будет испытано на заранее выбранной девушке, и потом она будет фигурировать во всех рекламных объявлениях в прессе и по телевидению. И, конечно же, получит за это от фирмы соответствующее вознаграждение.

— Значит, если мне предложат эту работу, я буду иметь двойную плату?

— Безусловно. Я не знаю, сколько вам будут платить господа из косметической фирмы, но на что вы можете рассчитывать у нас, скажу. Имейте в виду, нас интересует только материал для журнала, что, кстати, сводится к количеству напечатанных слов. Чем больше репортаж, тем больше плата. Давайте договоримся так: если у вас ничего не выйдет и вас даже не вызовут на беседу, мы заплатим вам десять фунтов за потерянное время. Если вызовут, но на работу не возьмут, мы дадим вам еще десять фунтов. Если вы все же получите работу и дадите нам нужные сведения для журнального репортажа, мы заплатим вам по фунту за каждое напечатанное слово. — Девушка растерянно заморгала глазами. — Обычно такой репортаж состоит по крайней мере из двух тысяч слов, — пояснил Дарк. — Иначе говоря, если вы дадите нам нужный материал, заработаете две тысячи фунтов или даже больше… Ну плюс и то, что сочтет нужным заплатить косметическая фирма.

Девушка взволнованно перевела дыхание.

— Две тысячи фунтов, — прошептала она, и в голосе ее прозвучали нотки недоверия.

— Все зависит от вас, мисс Стенз, — коротко сказал Дарк. — Мы даем вам первый толчок, а дальше вы действуйте самостоятельно.

— Я буду стараться, — пообещала она.

— Вот и хорошо. — Дарк повернулся к мисс Мейсон. — Полагаю, можно делать фото, Бренда.

Через полчаса, отправляясь на деловое свидание с представителем большой фирмы электронных машин, с которым они договорились позавтракать, Дарк в вестибюле едва не сбил с ног Мери Стенз. Она выходила из лифта, поднявшись из подвального помещения фотолаборатории. Дарк подхватил девушку под руку, чтобы она не упала, и Мери благодарно улыбнулась.

— Простите, — сказал Дарк и, немного помолчав, спросил: — Зафиксировали ваш образ?

— Да, как будто.

Наступило неловкое молчание. Заглянув в карие глаза девушки, Дарк только теперь заметил, с какой доверчивой искренностью смотрят они, и собственный скептицизм показался ему мелким и ничтожным.

— Может быть, вы хотите еще о чем-нибудь спросить? — поинтересовался он.

Девушка нерешительно взглянула на него.

— Не знаю, мистер Дарк. Откровенно говоря, все это меня немного смущает.

— Тогда, может быть, стоит вам рассказать о том, как мы делаем наш журнал, — сказал Дарк и взглянул на часы. — Если у вас есть несколько свободных минут, мисс Стенз…

— Ну, конечно.

— Хорошо. Давайте зайдем куда-нибудь на часок, выпьем немножко и поговорим. Чем больше вы будете знать о нашем журнале, тем лучше справитесь со своим заданием.

— Благодарю, — просто ответила девушка.

Дарк провел ее в ближайший бар, заказал девушке херес, а себе виски. Затем стал рассказывать о направлении журнала, о том, каким образом они выкапывают и готовят сенсационные материалы.

— Наш журнал завоевал славу смелого разоблачителя всевозможных темных дел, — продолжал Дарк. — Мы сознательно отказываемся от того, что печатают на своих полосах столичные газеты, и стараемся копнуть глубже. Всегда ищем что-нибудь необычное. И в девяти случаях из десяти обнаруживаем удивительные истории. Тринадцать раз благодаря нашим разоблачениям привлекались к суду преступники. Два директора больших промышленных компаний по нашей милости должны были уйти в отставку. А как-то наше выступление привело даже к самоликвидации концерна, выпускавшего дутые акции. И теперь везде говорят, что материалами «Обсервер» можно пользоваться как доказательствами на суде.

— Вы считаете, что в этой косметической истории тоже может быть что-то противозаконное? — спросила Мери.

Дарк пожал плечами.

— Вовсе нет. Просто у человека вырабатывается подсознательное чутье на всякие такие вещи… то есть на интересный материал. Мне кажется, что и здесь тоже что-то скрывается, хотя все может быть и вполне законно.

— Я все время думаю об этом опыте, — нерешительно сказала Мери. — Собственно, о рекламе. Мне хорошо известно, что я некрасива. Потому я и не сделала карьеру на сцене. Но я думала…

— О чем? — спросил Дарк.

Я думала, что этот опыт имеет целью… ну… сделать избранную девушку красивой.

Дарк покровительственно улыбнулся.

— Это сказано, пожалуй, слишком скромно. Вчера шеф нашего отдела объявлений разговаривал с представителем агентства, которое ведет эту рекламную кампанию. Избранная девушка, как сказал тот, должна стать первейшей красавицей в мире. Вот это будет трюк!

Девушка пристально поглядела на него.

— Для меня это не трюк, мистер Дарк. Если они на самом деле смогут такое сделать…

— Не очень рассчитывайте на это, — резко произнес Дарк. — Так же, как и на то, что получите эту работу. Там будет уйма претенденток. К тому же, запомните: ваша обязанность состоит только в том, чтобы выполнить задание журнала.

— Хорошо.

«Вот чудеса, — думал Дарк, сидя в такси, по пути на деловое свидание. — Она такая бесцветная и некрасивая, в ней так мало привлекательного, и все же есть что-то удивительное и неповторимое, что не назовешь иначе, как женственностью. Нет, она совсем неплохая девушка. Беда только в том, что она слишком рано познала поражение в жизни. Ей двадцать восемь лет, а она уже разуверилась в себе… Собственно, ты тоже такой, — возразил он себе через минуту. — Твоя жизнь — это тоже беспрерывная работа: редакция днем, редакция ночью, и так каждый день, каждый месяц, каждый год…»

Он мрачно глядел через оконце на яркие витрины магазинов. Майское солнце расплескивало по серым панелям свое огненное сияние. Водитель резко затормозил перед полосатым переходом-зеброй, и перед машиной двинулась безразличная толпа прохожих.

«Надеюсь, она добьется того, чего хочет, — подумал Дарк, представив себе Мери Стенз. — Она такая же, как все мы в нашей борьбе за существование в этих каменных джунглях, так называемой цивилизации — борьбе изнурительной и жестокой. Есть такие, кому успех сопутствовал с пеленок, а другие должны добывать его в тяжелой борьбе. Но, в конце концов, и те и другие получают то, что им надлежит, хотя не всегда этого заслуживают…»

Такси остановилось перед громадным зданием на Кинг-зуэй.

«Что за чертовщина! — спохватился Дарк. — Наверно, я в самом деле старею, если даже разговор с некрасивой девушкой может вывести меня из равновесия».

Он расплатился с водителем и, прогнав мрачные мысли куда-то в уголок сознания, толкнул вертящуюся входную дверь, медленно прошел в вестибюль и остановился около конторки.

— Мне нужен мистер Уотсон из отдела информации. Моя фамилия Дарк…

IV

В течение недели в почтовый ящик В-2855 поступило более двух тысяч писем. Оттуда они попадали в ряд кабинетов на третьем этаже фешенебельного здания на Парк-лейн. На медной табличке возле центрального входа было выгравировано: «Фирма Черил — косметические товары». За дверью находился большой холл, который разветвлялся на два коридора. Горели лаконичные световые указатели «Сбыт», «Реклама». В восьми кабинетах размещались разные отделы фирмы, а несколько меньших комнат занимали секретари и младшие служащие. В холле стояла витрина из хромированного металла и стекла, в которой выставляли изделия фирмы: лаки для ногтей, пудру, крем, губную помаду и разные сорта жидкого шампуня. В холле всегда едва заметно пахло дорогими духами.

Один из самых больших кабинетов занимала миссис Аманда Белл — шеф отдела рекламы фирмы «Черил». Он был отделан с большим вкусом: матово-розовые стены, разрисованный потолок, изысканные светильники. Высокое окно выходило на Гайд-Парк. На большом письменном столе господствовал безупречный порядок: ничего лишнего — зеленоватый бювар, два телефонных аппарата и хрустальная пепельница. Высокие зеленые шкафы-картотеки по обеим сторонам стола казались недвижимыми роботами-часовыми. На стенах в узких застекленных рамках висели рекламные объявления фирмы, напечатанные в лучших газетах и журналах. Пол покрывал мягкий белый ковер.

Миссис Белл сняла трубку одного из аппаратов и набрала номер. На первый взгляд она производила впечатление оживленного манекена — новенького, сделанного по последнему современному образцу. Ее красота была скорее красотой холодного лунного сияния, чем теплых лучей солнца. Ее овальное лицо с правильными чертами покрывал заметный слой крема и пудры производства фирмы «Черил», каштановые волосы с металлическим блеском служили наглядным доказательством высоких качеств «Черил-шампуня». Внешний вид миссис Белл говорил о ее деловитой сдержанности и даже некоторой строгости. Миссис Белл принадлежала к тем самостоятельным женщинам, которые делают карьеру без посторонней помощи. После смерти мужа, восемь лет назад, она твердо решила занять хорошо оплачиваемую должность и, не имея для этого особенных достоинств, кроме стройной фигуры и холодной красоты, решила попытать счастья на рекламной ниве. И ей повезло. Плата в две тысячи фунтов в год была немалым достижением для тридцативосьмилетней женщины, даже если учесть необходимость время от времени защищаться от настойчивых ухаживаний мистера Фасберже.

Эмиль Фасберже был главою и директором фирмы «Черил», названной в честь его покойной жены. Черил умерла во время родов десять лет назад. Первые несколько лет вдовства Эмиль грустил, но постепенно его захватили более важные дела — надо было « делать деньги». С годами он все полнел и вскоре превратился в кругленького старика с мясистыми губами и прической из нескольких волосков, любителя дорогого коньяка и сигар. У него было три автомобиля, общая стоимость которых составляла двадцать тысяч фунтов. Красивые женщины привлекали его, как магнит, но он всегда предпочитал нападать, а не защищаться. Его амурные операции вообще были довольно удачны, и даже Аманда Белл, холодная как рефрижератор, не устояла перед энергичным натиском своего шефа. Впрочем, она не прогадала: Эмиль был человеком щедрым и вскоре воплотил свою благодарность в совершенно реальные вещи — уютную квартиру, дорогие платья, драгоценности и приличную должность, которая давала немалую прибыль. Конечно, помимо всего прочего, Аманда прекрасно разбиралась в рекламе.

В тот день отдел рекламы оказался в центре всеобщего внимания. Из двух тысяч ста двадцати двух девушек, откликнувшихся на объявление в «Гардиан», после тщательного и всестороннего рассмотрения надо было выбрать одну. К тому же, всю эту работу следовало провести как можно секретнее, что требовало не только четкого планирования, но и предельной осторожности.

— Клиника Мортимера, — ответил женский голос.

— Мне нужен доктор Рафф, — сказала Белл.

Прошло несколько секунд, и в трубке прозвучал сухой мужской голос.

— Рафф слушает.

Миссис Белл улыбнулась.

— Говорит Аманда Белл из фирмы «Черил». Мы готовы приступить к первой стадии плана «Бьютимейкер».

— Когда?

— Когда вам удобнее, доктор Рафф. Если не возражаете, сегодня.

После небольшой паузы в трубке послышался немного недовольный ответ:

— Хорошо. В три.

— Чудесно, — сказала миссис Белл. — Я приглашу мистера Фасберже.

— И больше никого. Поняли? — предупредил сухой голос.

— И больше никого, — эхом отозвалась миссис Белл. В трубке щелкнуло, и наступила тишина. С лица миссис Белл сошла улыбка. Она задумчиво положил трубку и нажала красную кнопку на углу стола.

— Приемная мистера Фасберже, — прозвучал в селекторе сладенький голос секретарши.

— Говорит Аманда Белл. Мистер Фасберже у себя?

— Нет, миссис Белл. Он утром поехал на фабрику в Стенмор и еще не вернулся.

— Сделайте одолжение, соединитесь с ним и скажите, что совещание по поводу «Бьютимейкер» состоится сегодня после обеда.

— Хорошо, миссис Белл.

— Благодарю.

Миссис Белл отпустила кнопку и закурила сигарету. Почти в тот же миг зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Отдел рекламы.

— Говорит Клайв, — послышался тонкий мужской голос, — я только что согласовал последние детали рекламной кампании — все получилось так, как вы хотели.

— Хорошо, — ответила она.

— Столичные и местные газеты, журналы, коммерческое телевидение… Нам повезло даже зарезервировать время в четырех субботних программах.

— Чудесно, Клайв. Пока что больше ничего не надо. Когда все будет готово, я сообщу.

— У меня находится киносъемочная группа со всей аппаратурой. Интересуется, когда будут съемки.

— Я позвоню. Примерно через неделю.

— И еще одно: редакционные комментарии. У меня солидные связи со многими влиятельными газетами. Готов держать пари, что они напишут о креме «Бьютимейкер». Конечно, вашей фирме придется заключить со мной соответствующий договор, это будет стоить сущие пустяки, а дело, безусловно, стоит того.

— Нет, — твердо ответила миссис Белл. — Это должна быть чисто рекламная кампания и только рекламная. Нам не нужны никакие редакционные комментарии.

— Но они значат гораздо больше, чем рекламные объявления.

— Клайв, я хочу, чтобы вы раз и навсегда поняли одно, — прервала его миссис Белл, — нам это не нужно. Все детали кампании должны сохраняться в строгой тайне. Если вы хоть словом обмолвитесь газетчикам, я немедленно расторгну договор с «Меррит и Хау» и поручу дело другому агентству.

— Буду нем, как рыба, — поспешно ответил Роуз, — просто я подумал, что мы могли бы сильно заинтересовать прессу, особенно женские журналы.

— Забудьте об этом, — сказала миссис Белл. — Разглашение в прессе — это именно то, чего мы меньше всего хотим. Мы имеем возможность заплатить за объявления и печать только того, что сами сочтем нужным. Надеюсь, эти мои слова вы запомните?

— Да, — разочарованно сказал Роуз. — Запомню.

— В течение ближайших пяти дней мы отберем претенденток. Как только попадется подходящая девушка, я дам знать, и мы составим детальный план дальнейших действий. А пока — молчать. Поняли?

— Понял. Буду ждать вашего звонка.

— Будьте здоровы.

Миссис Белл положила трубку, подошла к небольшому столику и взяла несколько длинных ящиков-папок. Потом вернулась к письменному столу и, вынимая одно за другим письма из папок, принялась их раскладывать.

Среди них было и письмо Мери Стенз.

— Совершенно понятно, что мы не можем опросить две тысячи девушек, — решительно сказала миссис Белл. — Да и доктор Рафф не сможет просмотреть две тысячи фото. Поэтому я отобрала около ста, из числа которых мы с доктором Раффом оставим примерно двадцать.

Откинувшись на спинку стула, Эмиль Фасберже сердито грыз кончик сигареты. Казалось, его раздражало такое своеволие: из двух тысяч девушек оставить каких-то два десятка.

— С этими двадцатью я сама поговорю, — продолжала Аманда Белл, — и отберу пятерых, которых потом осмотрит доктор Рафф. На одной из них мы и остановимся.

Фасберже дернул за цепочку, свисавшую из жилетного кармана, и вытащил большие золотые часы.

— Мы ждем уже двадцать минут, — недовольно заявил он.

— Вероятно, Рафф задержался в клинике, — ответила миссис Белл.

— Мы платим ему за эту работу большие деньги и не должны ждать, черт возьми! — От нечего делать он стал перебирать письма и фото. — Надеюсь, он справится с тем, за что взялся? До сих пор я ничего о нем не слышал.

— В определенных кругах Раффа знают даже за границей, — объяснила миссис Белл. — Кое-кто считает его одним из ведущих специалистов в области физиологической биохимии, хотя на официальное признание он, конечно, рассчитывать не может.

— А почему?

Она пожала плечами.

— Одна его пациентка умерла после аборта, и Раффа посадили в тюрьму. Но это было давно. Нельзя же без конца игнорировать способного человека…

Фасберже хлопнул ладонью по столу.

— Мне это не нравится, — сердито сказал он. — Если раскроется, что этот субъект имеет дело с фирмой «Черил»…

— Никакой опасности здесь нет, — успокоила его миссис Белл. Участие доктора Раффа в нашем деле будет держаться в абсолютной тайне. Девушка же, на которой мы остановим свой выбор, вообще не будет знать, кто он такой. Известными станут только результаты.

— Надеюсь, результаты будут стоить тех денег, которые мы должны вложить в эту затею.

Миссис Белл слегка прикоснулась пальцем к его руке.

— Эмиль, — ласково сказала она, — вы слишком волнуетесь. Разрешите мне взять на себя ответственность за это дело. Я сумею довести его до успешного завершения.

— Согласен, — нехотя ответил он. — Только при одном условии.

— А именно?

— Сегодня вы ужинаете со мной, Аманда.

Она задумчиво посмотрела на него, чуть приподняв одну бровь. Фасберже неспокойно заворочался на стуле.

— Я согласна, — церемонно сказала Аманда Белл. — Согласна, Эмиль, мне будет даже приятно.

Вскоре секретарша ввела в кабинет доктора Раффа.

Джеймс Рафф принадлежал к тем людям, к которым невольно проникаешься уважением. Невысокого роста, худощавый, он производил впечатление очень сильного человека, а твердый и пытливый взгляд его строгих темных глаз как-то говорил о том, что они принадлежат настоящему мужчине. Движения его были неторопливы и экономны. Темно-серый костюм, недорогой, но элегантный, хорошо облегал его фигуру.

Миссис Белл представила его шефу. Рафф спокойно извинился за опоздание, но ничего не объяснил. Фасберже великодушно махнул рукой.

— Ничего, все в порядке. Садитесь.

Рафф не сел, а, подойдя к окну, бросил взгляд на Гайд-Парк.

— К сожалению, у меня мало времени, — сказал он своим ровным сухим голосом. — Не могли бы мы немедленно приступить к делу?

Фасберже сердито взглянул на Аманду Белл. Она пожала плечами и чуть улыбнулась.

— Вам известно, что вы должны делать, доктор? — спросил Фасберже.

Рафф повернулся к письменному столу, глядя на собеседника с заметным выражением скуки.

— Да, — коротко ответил он.

Миссис Белл придвинулась ближе к столу и показала на разложенные пачками письма и фото.

— Мы получили более двух тысяч предложений и отобрали из них около ста, по нашему мнению, наиболее подходящих. Надеемся, что с вашей помощью нам удастся выбрать двадцать девушек, с которыми я поговорю сама, а потом мы доведем их количество, скажем, до пяти. Этих вы сможете осмотреть лично.

Рафф пристально поглядел на нее.

— Можно подумать, что вам нужна машинистка-стенографистка, а не пациентка для глубокой эндокринной терапии, — заметил он тем же безразличным тоном. Потом, не обращая внимания на Фасберже, перегнулся через стол и взял пачку писем и фото. Быстро просмотрев их и отобрав две карточки, он передал их миссис Белл, потом взял со стола еще одну и повторил то же самое. Так он пересмотрел все фото, и, когда закончил, миссис Белл держала в руках восемнадцать карточек. Рафф пересмотрел их еще раз. Четыре положил обратно, а остальные вернул ей.

— Четырнадцать. Я осмотрю их всех.

— Когда? — спросила миссис Белл.

— В пятницу, с половины десятого до часу.

— Значит, пятнадцать минут на каждую. — Рафф ничего не сказал, только насмешливо смерил их глазами. — Я приготовлю комнату и все необходимое. Осмотр произведем в нашей лаборатории в Стенморе. Почему — вы понимаете.

Рафф коротко кивнул.

— А теперь, с вашего разрешения… — Он направился к двери. — Меня ждет работа. До свидания.

И в тот же миг за ним захлопнулась дверь.

Фасберже уничтожающе взглянул на миссис Белл, но воли своему гневу не дал, пока шаги Раффа не затихли в конце коридора.

— Мне не нравится этот тип! — прорвало его наконец. — Слишком уж горд и заносчив, черт возьми! Что он из себя строит?

— Кажется, он знает свое дело, — робко ответила миссис Белл.

— Он даже не прочел письма!

Она какой-то миг промолчала, взвешивая этот аргумент.

— Я полагаю, на этой стадии его интересовали только фото. Возможно, он изучал определенные черты лица или формы черепных коробок. Не забывайте, Эмиль, что он уже не первый год работает в этой области. Клиентура клиники Мортимера состоит преимущественно из богатых женщин средних лет, которые хотят сохранить или вернуть свою красоту.

Фасберже упрямо сопел.

— Сколько мы платим ему? — резко спросил он.

— Пять тысяч фунтов плюс гонорар из расчета сто фунтов за каждый день, пока будет продолжаться опыт.

Общая сумма составит примерно тысяч десять, а может быть немного больше.

— Это же огромная сумма!

— И огромная работа. Ведь речь идет не о том, чтобы просто придать женщине привлекательный вид. Доктор Рафф должен создать красоту там, где ее нет — настоящую, естественную красоту. Он уверяет, что счастливая избранница может стать самой красивой женщиной мира.

Фасберже недоверчиво хмыкнул.

— Он уже когда-нибудь делал что-нибудь подобное?

— Только в определенных границах. Немного найдется женщин, которые имеют возможность потратить на это десять тысяч. Его пациентками были несколько кинозвезд, дочерей очень богатых родителей, но все это хранится в глубокой тайне. Впрочем, какая женщина захочет признаться, что она вынуждена была покупать красоту за деньги и что ее создали искусственно? Кроме того, курс лечения очень продолжителен. — Заметив, что в глазах Фасберже промелькнуло удивление, она добавила: — Курс лечения включает биохимические и гормональные методы, а также особенный регулирующий препарат под названием стимулин, который изобрел доктор Рафф. После того, как в организме произойдут желаемые изменения, надо поддерживать гормональное равновесие, а это влечет за собой периодическое повторение курса.

— Послушайте, Аманда, — беспокойно сказал Фасберже. — Я не хочу, чтобы наша фирма застряла в продолжительном и дорогом эксперименте, которому конца не будет.

— Можете этого не бояться, Эмиль, — уверенно сказала миссис Белл. — Как только мы завершим рекламную кампанию и докажем эффективность стимулина, эксперимент будет приостановлен.

— А что произойдет с девушкой?

— Это не наша забота, — безразлично ответила миссис Белл. — Она просто будет выполнять у нас временную работу, за которую получит хорошую плату. На этом наши обязательства по отношению к ней кончаются. — Аманда зашла за стол и слегка коснулась губами лысины Фасберже. — Все дело здесь вот в чем, Эмиль. Красавицей девушку сделает стимулин, который входит в состав крема « Бьютимейкер». Именно так мы и будем рекламировать его: «Бьютимейкер — крем со стимулином». Конечно, его будет там мизерное количество, да и, кстати, вряд ли он смог бы оказать действие в составе наружного косметического крема, но искушение — великая сила. Разрекламированный таким образом «Бьютимейкер» быстро завоюет косметический рынок.

— Но девушка…

— Перестаньте беспокоиться о ней, Эмиль. Доктор Рафф не меньше нас заинтересован в том, чтобы все осталось в тайне, и мы с ним уже обдумали план. Девушка будет молчать и не доставит нам никаких хлопот. — Миссис Белл нагнулась и нежно похлопала Фасберже по отвисшим щекам. — Предоставь это все Аманде.

V

В тот день, когда пришло письмо, Мери Стенз прямо из конторы отправилась в кино. Временная работа, которую она нашла на прошлой неделе, состояла преимущественно в перепечатке скучных конторских бумаг, и, чувствуя большое утомление и душевную пустоту, Мери позволила себе истратить четыре шиллинга. Помимо того, что ей не хотелось возвращаться домой — к Пенелопе в тот вечер явился очередной «приятель », и ее задержка на два-три часа была проявлением обычного такта.

Когда где-то после десяти Мери подошла к угрюмому старинному зданию георгианской эпохи, в их окне на третьем этаже еще горел свет. Она устало поднялась наверх по каменной лестнице и открыла дверь своим ключом.

В прихожей горел свет. Из спальни доносился мужской смех. Она подошла к выщербленному зеркалу, которое висело над полуразрушенным камином, и посмотрела на свое отражение. В желтоватом свете единственной лампочки, свисающей с потолка, она казалась такой же непривлекательной, как и все помещение. Мери сердито оглядела обстановку — цветные обои, дешевенькую мебель — и ее с новой силой охватило чувство беспомощности и отчаяния.

И вдруг она увидела письмо. Оно лежало на маленьком расшатанном столике. Бледно-голубой конверт украшала напечатанная в левом верхнем углу эмблема в виде цветка в кругу из слов: «Косметическая фирма Черил». Кто-то уже грубо разорвал конверт — вероятно Пенелопа поторопилась удовлетворить свое любопытство. Мери не спеша вынула сложенный вчетверо лист бледно-голубой бумаги и развернула его.

Вверху на листке стояла та же эмблема и полное название фирмы. Дальше шли два адреса: один — правления фирмы в Парк-Лейн, другой — фабрика в Стенморе. Текст письма был короткий, напечатанный на машинке. Внизу подпись: Аманда Белл. В письме говорилось:

«Уважаемая мисс Стенз!

Благодарю Вас за ответ на наше объявление в Гардиан. Буду рада, если в следующую пятницу около 11 часов утра Вы зайдете ко мне в исследовательский отдел нашей фабрики в Стенморе на беседу и медицинский осмотр.

С уважением…»

Мери трижды перечла письмо, стараясь приглушить радостное возбуждение, охватившее ее. Прошло больше недели с того дня, как она разговаривала в редакции с Полом Дарком и Брендой Мейсон, и она начала уже падать духом, считая, что и эта работа ее обошла. Но достаточно было появиться нескольким напечатанным на машинке строчкам, чтобы ее мрачное, безнадежное настроение сменилось радостным подъемом. Она повернулась к зеркалу посветлевшими глазами, стала пристально разглядывать свое лицо, представляя себя в двойной роли: объекта нового косметического опыта и тайного репортера журнала «Обсервер».

«Постой, но ты ведь еще не получила этой работы, — сказала она себе, охваченная неожиданной тревогой. — Быть может, окажется, что ты не годишься? Может, им нужна девушка с другим лицом или фигурой?..»

Вдруг в спальне что-то тяжело грохнулось на пол, и раздался пронзительный, почти истерический смех Пенелопы.

— Ой, Питер, дурак… Какой же ты смешной…

Потом из-за стены раздался басовитый голос Питера и снова глухой смех Пенелопы, и, наконец, наступила тишина.

Мери нахмурилась. Она попыталась взглянуть на себя глазами постороннего человека, и ей ужасно захотелось найти в своей заурядной внешности хоть какой-нибудь признак настоящей красоты. Но этот осмотр только опечалил ее.

«Черил, — подумала она. — Дорогие косметические средства, которые продаются в больших магазинах Вест-Энда в бледно-голубых коробках с серебряными кантами. Изделия этой косметической фирмы рекламируют даже кинозвезды. Это, наверное, и есть тот счастливый случай, которого я всегда так ждала. Если бы только я имела хоть чуточку более привлекательную внешность… — Мери грустно глядела в зеркало. Вдруг ее мысли резко повернули в другое русло. — Я делаю совсем не то, — решила она. — Им нужна обыкновенная некрасивая девушка, материал для опыта. Стараясь приукрасить себя, я не только теряю время, но и рискую вообще не получить эту работу. Не надо ни пудриться, ни краситься — пусть увидят меня такой, какая я есть».

Мери прошла узким коридором в ванную и намочила кончик полотенца. Но только она собралась стереть с лица косметику, как в коридоре послышался топот босых ног, и в ванную заскочила Пенелопа с растрепанными волосами и размазанной по щекам губной помадой.

— Ой, — вскрикнула она, застыв на месте. — Я не знала, что ты дома…

— Зато я знала, — многозначительно произнесла Мери.

Пенелопа расхохоталась. Она замолчала, увидев на лице

Мери следы косметики.

— Склоните головы перед ее королевским величеством! — насмешливо сказала она. — Мы сегодня при полном параде. Да, голубушка? Только лучшие из лучших достойны внимания косметической фирмы «Черил».

— Ты бы лучше не читала чужие письма, — спокойно ответила Мери и, когда Пенелопа подошла ближе, почувствовала сладковатый запах джина. А по опыту Мери знала, что с подвыпившей Пенни связываться не стоит.

— Извини, дорогая, — сказала Пенелопа, — но я даже не глянула на адрес. Как только я увидела на конверте « косметическая фирма», так нисколько не сомневалась, что это мне. Кто бы мог подумать… — Пенелопа протянула руку к красному халату, висевшему за дверьми. Она накинула на плечи халат и со скрытым любопытством наблюдала, как Мери вытирает лицо полотенцем. — Ты просила у них работу? — поинтересовалась она.

— Да.

— А что за работа?

— Ничего особенного. Что-то связанное с опытами.

Пенелопа пренебрежительно усмехнулась.

Мери еще раз вытерла лицо и вернулась в комнату. Несмотря на свой буйный темперамент, Пенни не так уж была и плоха. Время от времени на нее что-то находило, и тогда она становилась упрямой и эгоистичной, но душу имела необычайно добрую, и в трудную минуту всегда приходила Мери на помощь. «…Завтра позвоню Дарку, — решила Мери. — Ему я обязана больше всего, и должна делать так, как он скажет. Кстати, если бы не он, я бы никогда не узнала об этой работе…»

На следующее утро, оторвавшись на несколько минут от своих конторских бумаг, Мери позвонила из автомата Дарку и прочла ему письмо фирмы «Черил».

— Чудесно, — сказал Дарк. — Это, вероятно, означает, что они выбрали по фото. Иначе не пригласили бы вас на медицинский осмотр. Вы, очевидно, одна из десятка серьезных претенденток.

— Вы дадите мне какие-нибудь советы? — спросила Мери.

— Да, мисс Стенз. Прежде всего, ни в коем случае не прихорашивайтесь. Забудьте о косметике. Будьте такой, какая вы есть. Не проявляйте чрезмерной заинтересованности, ведите себя как можно непринужденнее. И еще одно. С сегодняшнего дня не звоните ни мне, ни мисс Мейсон в редакцию. Я дам вам свой домашний телефон. Есть у вас под рукой карандаш?

— Минутку, — сказала она, вынимая из сумки авторучку и записную книжку. — Слушаю.

— Вэ-четыре-два-сорок четыре, — продиктовал Дарк. — В любое время после семи. Звоните и рассказывайте все до мельчайших подробностей, какими бы несущественными они вам ни казались. А мы тем временем глубже поинтересуемся фирмой «Черил» и ее руководителями. Чует мое сердце, что из этого получится чрезвычайно интересный материал.

— Будем надеяться, — искренне сказала Мери.

— Итак, звоните. Буду ждать в пятницу вечером.

— Хорошо, — пообещала она.

— И еще одно. Обратите особое внимание на врача, который будет производить осмотр. Врачи — всегда заметные фигуры в таких делах. Мне кажется, что в этом опыте он играет не последнюю роль.

— Я сделаю все, что смогу, — сказала Мери и повесила трубку.

VI

Доктор Джеймс Рафф был человеком сложного и противоречивого характера. Он ценил свою личную независимость, которая базировалась на довольно существенной материальной основе — ежегодной ренте, унаследованной от богатого родственника, умершего несколько лет назад. Какое-то время доктор Рафф проводил исследовательскую работу в биохимической лаборатории большой фармацевтической фабрики и, работая в области эндокринных гормонов и искусственных ферментов, открыл сложное молекулярное соединение, которому дал название стимулин.

Стимулин обладал свойством усиливать деятельность тех или иных эндокринных желез и поддерживать их в таком состоянии на протяжении длительного времени. Другие исследователи в Америке и Европе тоже выделяли это соединение и, дав ему разные условные названия, проводили осторожно клинические испытания над животными и больными с нарушением эндокринной деятельности. Но доктор Рафф почти сразу сообразил, какие перспективы открывает стимулин в его узкой области, и смело пошел вперед.

Клиника Мортимера — небольшая частная больница для ограниченного круга лиц — помещалась в уютном особняке на западной окраине Лондона. Она специализировалась на секретных операциях. Кроме шести человек медицинского персонала и женщины-врача, там сотрудничало немало специалистов — консультантов, среди которых был и сам доктор Рафф. Почти все свое время в клинике он посвящал улучшению внешности пациенток.

Со временем его настойчивый труд стал привлекать к себе внимание, и, по мере того, как слава о нем ширилась в городе, число его пациенток возрастало.

Аманда Белл, узнав о чудесном методе доктора Раффа от одной своей приятельницы, которая после курса лечения неузнаваемо изменилась, решила сама встретиться с ним. Где-то в уголке ее сознания уже зародился план оригинального и смелого рекламного трюка, и она сразу же связала его с новым косметическим кремом, который в ту пору разрабатывался в лабораториях фирмы и должен был появиться на рынке в следующем году.

Рафф встретил ее холодно и неприветливо — не потому, что относился к ней с предубеждением, а просто из-за своего нелюдимого и мрачного характера. Он производил впечатление неразговорчивого и замкнутого человека, который интересуется только своей работой, но ему, очевидно, до смерти надоело изо дня в день наводить лоск на лица бесконечного множества пожилых пациенток. Его заветной мечтой, как узнала Аманда, была собственная частная практика, и для ее осуществления ему нужны были только время и деньги.

Лишь при второй встрече с Раффом Аманда осмелилась заговорить о том, что задумала. Перед этим она собрала о нем, какие могла, сведения и узнала кое-что из его прошлого. Теперь ей стала понятна нелюдимость Раффа, и, чтобы завоевать его доверие, она открыто высказала свое предложение. Сначала Рафф вообще отказался разговаривать на эту тему, но постепенно, по мере того, как перед ним все отчетливее вырисовывалась кругленькая сумма, сопротивление его слабело, и, в конце концов, он нехотя дал согласие.

Рафф принял это предложение не только из чисто материальных соображений, его заинтересовала и сама работа — ведь он никогда еще не проводил экспериментов в таком широком масштабе. По сути, ему предоставлялась полная свобода действий, и он получил возможность начисто изменить внешность девушки, пользуясь всеми методами физиологической биохимии. Для эксперимента с косметическим кремом он согласился поставить фирме небольшое количество стимулина, который в микроскопических дозах должен был войти в состав нового препарата. Теперь фирма «Черил» имела основание утверждать, что каждый тюбик крема «Бьютимейкер» содержит в себе тот же препарат, с помощью которого обыкновенная некрасивая девушка из рекламных объявлений превратилась в сказочную красавицу. Этическая сторона такого коммерческого трюка мало интересовала Раффа, и он потребовал только одного — чтобы его участие в эксперименте оста-лось в тайне. Основные клинические процедуры решили провести под наркозом, чтобы подопытная девушка даже не знала, что с ней делали. А в рекламных объявлениях будет сказано, что она прошла усиленный курс лечения стимулином — главной составной частью крема «Бьютимейкер» — под наблюдением известного специалиста, который из профессиональных соображений захотел остаться в тени.

Рафф не боялся, что его представление о физической красоте женщины может отличаться от представлений других людей. Он полагал, что красота — чрезвычайно редкое явление, и если она где-то появится, сразу же получает признание всей расы, а часто и всего мира. Он ставил своей целью создать такой тип красавицы, который прежде всего отвечал бы представлениям читателей рекламных объявлений в Англии и вообще в Европе, а также в Америке, то есть там, где продукция фирмы «Черил» имела самый большой сбыт.

В пятницу с утра Рафф поехал в Стенмор. Приземистое, недавно построенное здание фабрики «Черил» занимало большую площадь на разветвлении двух главных дорог. Доктор Рафф прошел в исследовательский отдел, где его уже ждала Аманда Белл. Небрежно поздоровавшись, он направился за ней через лабораторию, сверкающую белой краской и никелем, в смежную комнату со стеклянной дверью. Здесь все было как в настоящей больнице: операционный стол с регулятором высоты, передвижные столики с инструментами на металлических подносах, блестящий стерилизатор и в углу — небольшой рентгеновский аппарат.

— Мы постарались сделать все, что вы велели, — сказала миссис Белл.

Рафф кивнул головой. Он подошел к операционному столу и повернул регулятор, затем оглядел инструменты.

— А где рентгенолог? — спросил он.

— Она будет с минуты на минуту. Ее зовут мисс Хьюз, а вас я представлю, как доктора Престона.

— Согласен, — кивнул Рафф. — Он подошел к высокому шкафчику и открыл дверцы. В шкафчике висели четыре белых халата. Рафф снял один из них, затем вынул из внутреннего кармана пиджака большие роговые очки и надел их. — Небольшой маскарад, — объявил он серьезным тоном.

— Рядом есть еще одна комната, — сказала миссис Белл. — Сначала я поговорю с каждой из девушек несколько минут, а потом провожу их к вам.

— Прежде всего — мисс Хьюз, — сказал Рафф. — Мне нужны рентгеновские снимки голов всех кандидаток. Внешний осмотр продлится несколько минут, но будет довольно детальным, и я хочу, чтобы вы присутствовали при нем.

— Хорошо.

— И еще мне понадобится анализ крови. Собственно, все это могла бы сделать медсестра.

— У нас есть медсестра в фабричной амбулатории. Послать за ней?

— Да, — ответил Рафф и взглянул на часы. — У нас в запасе еще четверть часа, и я буду весьма благодарен, если вы пришлете мне чашку кофе.

— Охотно, — сказала миссис Белл и поспешно вышла из комнаты.

Через три минуты явилась мисс Хьюз, а ровно в половине десятого в комнату вошла первая из четырнадцати девушек.

VII

Было уже поздно, когда, поужинав в ресторанчике, Пол Дарк вернулся на свою квартиру в Найтсбридже. В кармане у него лежал доклад небольшой оперативной группы, которой он поручил добыть сведения о косметической фирме «Черил».

Квартира его была просторна и удобна, меблирована в старинном стиле. Изысканные бра заливали гостиную приятным мягким светом, который отражался в зеркальной крышке пианино и в экране большого телевизора. Паркет покрывал узорчатый индийский ковер. Возле противоположной от камина стены стоял большой письменный стол, а рядом с ним — застекленные шкафы, набитые книгами разных форматов и расцветок.

Дарк сел к столу, закурил сигарету и, отодвинув пишущую машинку, принялся внимательно читать доклад. Дочитав его до конца, он поднялся, подошел к окну и задумчиво посмотрел вниз. Затем быстро вернулся к столу, сунул в пепельницу окурок, придвинул к себе машинку и, заложив лист бумаги, принялся печатать:

« В конце войны тридцативосьмилетний французский фармацевт Эмиль Фасберже, которого несправедливо обвиняли в сотрудничестве с врагом во время оккупации Франции, приехал в Лондон с женой-англичанкой Черил и на небольшие сбережения арендовал захолустную аптеку в районе Комершелроуда. Торговля его шла плохо, но Эмиля это не беспокоило: главное, он был при деле, отвечающем его коммерческим наклонностям.

Среди родственников Черил, весьма довольных, что она счастливо вернулась с континента, был и традиционный богатый дядюшка, владелец станкостроительного предприятия, который во время войны нажил огромные суммы на правительственных заказах. Но Эмиля, как и Черил, станки интересовали не больше прошлогоднего снега. Мобилизовав всю свою изобретательность, они вместе стали соображать, что может принести им наибольшую прибыль, когда люди возвратятся к мирной жизни и труду. Что нужно женщинам? Ответ был прост: то, чего они были лишены все это время — женственности и привлекательности. Для этого им потребуются красивые платья и косметика.

Опираясь на профессиональный опыт Эмиля и женскую интуицию Черил во всем, что касалось косметики (она всегда тщательно следила за своей внешностью), супруги решили первыми в послевоенном мире превратить запахи духов и пудры в веселый звон монет. Богатому дядюшке, который никогда в жизни не согласился бы финансировать такую рискованную авантюру, все же пришлось распрощаться с немалой частью своего легко добытого капитала — эти деньги будто бы должны были пойти на укрепление и расширение пошатнувшейся аптечной торговли. Так родилась косметическая фирма, известная теперь под названием «Черил».

Первую скромную продукцию — пудру, крем для лица и губную помаду — готовили и фасовали в задней комнате аптеки. С самого начала Черил в основу торговли положила качество. Миниатюрная фабрика Фасберже не имела возможности производить много продукции, поэтому надо было делать ставку на качество и изысканную упаковку товара, который предназначался тому ограниченному рынку, где женщины согласны платить сколько угодно. Кроме того, Черил была ревностной поклонницей широкой рекламы и не жалела на нее средств. Принципы, которые она положила в основу дела, оказались плодотворными, и, когда спустя два года Черил умерла от родов, фирма, названная в ее честь, уже перебралась в новое помещение в западной части Лондона, и штат ее насчитывал более пятидесяти человек.

Эмиль был больше химиком, чем коммерсантом, и, приняв после смерти жены все дела фирмы на себя, неуклонно придерживался установленных при ее жизни принципов. Косметические изделия с маркой «Черил» стали получать признание в компетентных кругах. Эмиль продолжал тратить немалые деньги на громкую рекламу, и вскоре фирма приобрела большую современную фабрику в Стенморе и открыла фешенебельную торговую контору на Парк-Лейн в Лондоне.

Сегодня Эмиль Фасберже — владелец двух роскошных вилл в шикарном квартале Мейфейра, а также трех автомобилей самых дорогих в мире марок. Очевидно, он не забыл, что своим успехом обязан проницательности и здравому смыслу Черил, и потому, управляя делами фирмы, считал нужным опираться на женщин. Его политика была проста и совершенно логична: женщины лучше знают, что надо женщинам. Руководствуясь ею, он поставил во главе всех отделов фирмы женщин, причем женщин привлекательных, сама внешность которых являлась чудесной рекламой продукции фирмы. Эмиль нашел ключ к успеху в промышленной коммерции: если хочешь иметь большие деньги, сделай так, чтобы их заработали для тебя женщины…

«Нет, не то! — подумал Дарк, вынимая из машинки очередной лист. — Слишком много всяких деталей. Надо сократить материал, подать его лаконично, более сжато, а вообще, как предварительный очерк, годится. Впрочем, главное еще впереди: рассказ о девушке — живой рекламе крема «Бьютимейкер», и о том, что с ней станут делать. Будем надеяться, что этой девушкой окажется Мери Стенз…».

И как бы в ответ на его мысли прозвучал телефонный звонок.

— Говорит Мери Стенз, — послышался в трубке знакомый женский голос. — Сегодня утром я была ча беседе и медицинском осмотре.

— Вам дали эту работу? — спросил Дарк.

— Еще не знаю. Обещали сообщить.

— А врач?.. Вы узнали, как его зовут?

— Да. Доктор Престон. Мне не удалось ничего о нем узнать, но могу описать его внешность. Он носит большие роговые очки, волосы…

— Потом, потом, — перебил ее Дарк. — Откуда вы звоните?

— Из автомата в метро «Саус-Кенсингтон».

— Я живу в Найтсбридже, от метро до моего дома буквально несколько минут. Вы не могли бы заглянуть сейчас ко мне?

— Почему же нет?.. Конечно…

— Вот и хорошо. Ловите такси и скорее сюда, расскажете все по порядку. Запишите адрес. У вас есть под рукой карандаш и бумага?

— Да, мистер Дарк. Пожалуйста, подождите минутку. — Наступила пауза. — Я слушаю, мистер Дарк.

Он назвал ей адрес и положил трубку. Затем подошел к небольшому шкафчику с бутылками, который стоял в углу комнаты, и налил себе неразведенного виски.

— Славная девушка, — пробормотал он, интуитивно чувствуя, что ошеломляющая сенсация уже почти в его руках.

Конечно, если только Мери Стенз предложат эту работу.

На ней было то же самое платье из голубой материи, похожей на мешковину. Лицо без всяких следов косметики казалось еще более будничным и непривлекательным, чем в прошлый раз. В глазах ее проглядывала тихая печаль, которая вызвала желание похлопать ее по плечу и сказать несколько одобряющих слов. Но он сдержал себя и пододвинул девушке стул.

— Выпьете что-нибудь? — спросил он.

Девушка какой-то миг колебалась.

— Разве немного хереса, если есть…

Дарк сокрушенно покачал головой.

— Извините. В следующий раз непременно будет. Но здесь есть джин, виски, бренди, а также содовая вода и пиво…

— Немного джина, пожалуйста, — скромно промолвила она. — Если можно, с содовой.

Дарк налил ей джина, а себе виски. Они чокнулись.

— За вас, за фирму «Черил» и, прежде всего, за «Обсервер»! — сказал он. Она улыбнулась и отпила немножко. Дарк сел на угол стола против нее. — А теперь рассказывайте.

Мери рассказала о событиях, которые произошли утром на фабрике в Стенморе; о чем ее спрашивала миссис Белл, о характере медицинского осмотра, которому ее подверг доктор Престон.

— Какой он из себя, этот доктор Престон?

— Ну, как вам сказать… Довольно худощавый, не очень высокого роста, но какой-то строгий и сильный. В очках. За все время, что я была там, он не произнес и десяти слов. — Она немного помолчала, как бы собираясь с мыслями. — Осмотр был очень тщательный…

— А потом? — поинтересовался Дарк.

— Потом он взял разные анализы — кровь и прочее, да еще кусочек кожи с руки. Собственно, сам он только срезал кожу, а все остальное сделала медсестра. Миссис Белл тоже была там.

— Он не говорил, с какой целью делает этот осмотр?

Мери медленно пила джин и задумчиво смотрела на Дарка.

— Нет, этого он не говорил. Главным образом его интересовали измерения — он все время орудовал циркулем и еще какими-то приборами.

— А что было потом?

— Ничего. Я оделась и пошла домой. Миссис Белл сказала, что сообщит мне о результатах в течение недели. Думаю, что мои шансы весьма незначительны.

Дарк попил виски.

— А я думаю, что ваши шансы достаточно реальны, — возразил он. — И я совершенно уверен в вашем успехе. А скажите… миссис Белл ничего не упоминала относительно оплаты?

— Упоминала. Они будут платить мне пять фунтов в день, пока я буду находиться под врачебным наблюдением. Она считает, что это продолжится месяца полтора. Значит, в общем выйдет фунтов двести.

— Это все равно, что ничего! — возмущенно воскликнул Дарк. — Ничтожных двести фунтов за рекламную кампанию, которая обойдется не менее ста тысяч…

— Для меня это большие деньги, — возразила девушка. — К тому же, я надеюсь, что «Обсервер» напечатает репортаж… Конечно, если меня возьмут.

— Если вас возьмут, «Обсервер» непременно напечатает этот репортаж, — заверил ее Дарк. — А пока, давайте еще немного выпьем. — Он снова наполнил рюмки, потом достал из-за телевизора небольшую радиолу и поставил долгоиграющую пластинку. Полилась тихая убаюкивающая мелодия. — Насколько я понимаю, — сказал он, — вас возьмут на эту работу, а мы получим материал для журнала. Я больше, чем уверен, что дельцы из «Черил» не зря заварили эту кашу. Вот только трудно пока сказать, серьезное ли это дело или просто афера. Вряд ли они выбросили бы столько денег на рекламу, если бы не рассчитывали получить хорошую прибыль. Что же касается вас, то вы так или иначе выиграете. И это может стать началом вашей артистической карьеры. Если я смогу хоть чем-нибудь помочь вам, сделаю это с большим удовольствием.

— Вы очень добры, — тихо произнесла мисс Стенз.

— Нисколько, Мери. Просто опытный журналист напал на след интересной истории. Единственно, о чем я прошу вас, так это об искреннем сотрудничестве.

— Вы всегда можете довериться мне, — серьезно ответила Мери.

Она посидела еще минут двадцать, потягивая джин и слушая приятную тихую музыку. Пол Дарк рассказывал ей о журналистских делах. Иногда и она позволяла себе вставить слово, так как ей хотелось говорить с ним. И только собираясь домой, она вдруг сообразила, что все это значит: совершенно неожиданно, сама не зная, как это произошло, она влюбилась в этого человека! Заглушая чувства, встревожившие ее, Мери сдержанно попрощалась и поехала домой.

За длинным полированным столом комнаты для совещаний сидело шесть человек. Председательствовал Эмиль Фасберже. Он сидел в кресле, подпирая толстыми пальцами обвислый подбородок. Рядом с ним устроилась Аманда Белл, высокомерная и холодная, как льдина. Дальше — Клайв Роуз в пестрой рубашке, которая делала его еще более похожим на женщину. Он копался в громадном черном портфеле с золотой монограммой, время от времени вынимая оттуда какие-то бумаги и аккуратно раскладывая их перед собой.

Напротив миссис Белл сидела черноволосая темноглазая красавица, гибкая, как рысь, со смуглым лицом южанки. На ней было черное строгое платье с высоким воротом, которое подчеркивало ее яркую красоту. Красавицу звали Тони Лури. Она возглавляла торговый отдел фирмы, и трудно было сказать, чему она больше была обязана своим успехом — коммерческим способностям или неотразимой внешности.

И, наконец, в конце стола сидели двое невзрачных, удивительно похожих друг на друга мужчин, которые все время перешептывались. У старшего было морщинистое лицо, реденькие каштановые волосы и усы. Это был Филипп Мак-Кинли, режиссер кинокомпании « Бельведер», которая снимала телевизионные фильмы по заказу «Меррит и Хау». Его партнер Дейв Блант, моложе и без усов, но также весь испещренный морщинами, работал штатным сценаристом в той же компании. Блант все время искоса поглядывал на Тони Лури, и глаза его вспыхивали, как два маяка.

Аманда Белл открыла совещание деловым, но неофициальным тоном, заставив Фасберже оторвать глаза от залитого солнцем парка и обратиться к более серьезным делам за большим столом.

— Цель сегодняшнего совещания — обсудить некоторые вопросы, связанные со сбытом и рекламой нового изделия фирмы — крема «Бьютимейкер». Этот косметический крем высшего сорта содержит в своем составе биохимический препарат под названием стимулин. Как я понимаю, он обладает способностью усиливать и регулировать гормональную деятельность определенных эндокринных желез и таким образом дает положительные результаты в улучшении внешности. — Она быстро обвела взглядом слушателей и продолжала: — Я надеялась, что сегодня мы сможем встретиться с доктором Престоном и уточнить отдельные детали, но он чрезвычайно занят и, к тому же, считает, что его личное участие в разработке рецепта крема не имеет никакого отношения к сбыту и рекламе. Должна сказать, что именно доктор Престон будет руководить опытом, на котором основывается вся рекламная кампания. Из профессиональных соображений он хочет остаться в тени, и это, вероятно, главная причина его отказа приехать сюда.

Фасберже сердито крякнул, но ничего не сказал.

— А девушку уже нашли? — спросил Клайв Роуз.

— Да, мы выбрали ее из более чем двух тысяч претенденток.

— А вы не считаете, что было бы хорошо пригласить сюда и ее?

— Нет, не считаю, — твердо ответила Аманда Белл.

— Это могло бы облегчить задание Мак-Кинли и Бланта. Им, кстати, придется делать съемки.

— Мистер Мак-Кинли и мистер Блант будут иметь достаточно времени и смогут наглядеться на девушку, когда начнется опыт. Наша политика такова: чем меньше она будет знать о наших намерениях, тем лучше. Она всего-навсего манекенщица, которой платят деньги за то, что она выполняет указания. Как и все большие коммерческие планы, план «Бьютимейкер» должен храниться в строгой тайне.

А кто эта девушка?

— Можно сказать — никто, — подчеркнуто произнесла миссис Белл. — Обыкновенная, ничем не примечательная и некрасивая девушка, которая зарабатывает на жизнь стенографией и пишущей машинкой. Зовут ее Мери Стенз.

— Во-первых, не годится такая фамилия, — сказал Роуз. — Разве можно выставить в рекламе косметического препарата особу по фамилии Стенз?!

— В таком случае, мистер Роуз, мы дадим ей новую фамилию.

Фасберже громко откашлялся и начал:

— Как я понимаю, эта девушка должна быть, так сказать,'мисс Англия. Заурядная, ничем не примечательная представительница массовых слоев населения. И фамилия, которую мы подберем для нее, должна это подтверждать.

— Нечто вроде мисс Смит, — вставил Блант, который не переставал бросать пылкие взгляды на Тони Лури.

— Слишком простонародно, — возразил Фасберже. — Изделия фирмы «Черил» предназначены для высшего круга покупателей. «Бьютимейкер» будет дорогим кремом, слишком дорогим для заурядной мисс Смит. Нам нужна фамилия, которая была бы так же распространена, как Смит, но несколько выше рангом.

— Смайт, — громко предложил Роуз, уверенным тоном деятеля рекламы, которого никогда не подводит интуиция.

— Смайт… — задумчиво повторил Фасберже. — Смит, Смайт…

— Лора Смайт, — добавил Роуз в подкрепление своего предложения. — Каждая мисс Смит с радостью согласится стать Лорой Смайт. Эта фамилия значительно поднимается над простонародным уровнем и одновременно имеет все приметы, свойственные обыкновенной Смит.

— А почему Лора? — недовольно спросил Фасберже.

Роуз пожал плечами.

— Просто так. Это имя хорошо звучит, оно женственно. В нем чувствуется достоинство. А ваш подопытный кролик должен иметь достоинство, иначе все полетит в тартарары.

— Лора Смайт, — мечтательно повторил Фасберже. — Хорошо. Мне нравится.

— Это своеобразный психологический ход, — заметил Роуз.

— Я полагаю, мистер Роуз прав, — сказала Аманда Белл. — А вы как считаете, Тони?

Тони Лури поджала свои красивые губы и подняла брови.

— Что ж… довольно элегантно, — сухо сказала она с едва заметным французским акцентом.

Услышав экзотический голос мисс Лури, Блант на какую-то минуту не мог оторвать от нее глаз, затем что-то пробормотал, и все приняли это, как согласие. Его коллега Мак-Кинли кивнул головой.

— Вокруг Лоры Смайт мы сможем создать чудесную легенду, — продолжал Роуз, все более возбуждаясь. — Пусть она будет даже простой служанкой, мы сделаем из нее девушку средних или высших кругов. Она умна и образованна, но некрасива. Вот мы и отразим постепенный переход от совершенно обыкновенной внешности до сказочкой красоты… Конечно, при условии, что доктор Престон сможет совершить такое чудо.

— О, можете не сомневаться, — твердо заверила его миссис Белл.

— Ну что ж, — сказал Роуз, — тогда все сведется к чисто наглядной рекламе. Поэтому я пригласил сюда МакКинли и Бланта, ведь именно они должны переложить весь опыт на язык внешних образов.

Глаза присутствующих уставились на Мак-Кинли и Бланта.

Последний, встретившись, наконец, с обжигающим взглядом мисс Лури, вдруг растерялся и начал смущенно разглядывать собственные ногти. Он заметил, что они у него не очень красивые — грязные и толстые.

Украдкой взглянув на мисс Лури, он затем сосредоточил свое внимание на Мак-Кинли, который обратился к присутствующим вялым голосом с отчетливым южным акцентом.

— Здесь можно применить массу кинематографических трюков, — сказал он. — Для нас это не составит никаких технических трудностей. Но во многом это зависит от того, какие перемены сделает доктор Престон во внешности девушки.

— За доктора Престона не беспокойтесь, — ответила миссис Белл. — Он сделает такие перемены, которые полностью удовлетворят ваши кинокамеры.

— Для прессы можно сделать иначе, — вмешался в разговор Клайв Роуз. — Дать целую полосу небольших фото, скажем двадцать или тридцать, продемонстрировав постепенное перевоплощение девушки. Это будет весьма наглядная реклама.

— Конечно, — согласилась миссис Белл, — можно сделать и так.

— Существует еще один способ, к которому мы можем прибегнуть, — продолжал Роуз. — Кинокнижечки. Вы, вероятно, знаете, что это такое: маленькие книжечки с отдельными кадрами, которые словно оживают, если быстро отпускать страницы из-под большого пальца. Это почти тот же метод последовательного монтажа, который предлагал Мак-Кинли для телевидения.

— Тоже годится, — сказала миссис Белл. — Если выпустить их большим тиражом, обойдется совсем недорого.

— И непременно цветные, — добавил Роуз. — Эго то, чего не может дать телевидение. Они будут представлять собой нечто вроде телевизионных фильмов-реклам в красках.

Миссис Белл одобрительно кивнула головой.

— Есть еще предложения?

— Мы предусмотрели также возможность провести цветные съемки для кинорекламы, — сказал важно Дейв Блант.

— Хорошо. Кино неплохой способ рекламы, хотя и более ограниченный.

— Оно имеет большую молодежную аудиторию, — заметил Роуз.

Мисс Белл на миг задумалась.

— Молодежный рынок нас не очень интересует. «Бьютимейкер» рассчитан преимущественно на более зрелых женщин, которые чувствуют приближение старости и хотят сохранить свою красоту. Однако в некоторых районах мы могли бы использовать и кинорекламу.

Она немного помолчала.

— Ну, вот, кажется, и все. Доктор Престон начнет работу в следующий понедельник, значит, вы имеете еще около недели на подготовку.

Мы хотим, чтобы все съемки, связанные с этим опытом, велись в помещении нашей фабрики в Стенморе. Там есть большая комната, которую мы переоборудуем под павильон. Таким образом, съемочная группа будет иметь возможность поддерживать близкие отношения с доктором Престоном и самой девушкой.

— Когда будет готово помещение? — спросил Мак-Кинли.

— Завтра.

— Хорошо. Там надо будет еще установить аппаратуру. Надеюсь, что стены в этой комнате звуконепроницаемы, хотя, впрочем, это не так уж и важно.

— Мы сделаем все, что от нас зависит, — пообещала миссис Белл. — И еще одно, последнее, касающееся самого препарата…

Она выжидательно повернулась к мисс Лури, которая раскрыла большой конверт и вынула оттуда три тюбика.

Роуз, Мак-Кинли и Блант принялись внимательно рассматривать их.

— Это только макеты, — пояснила мисс Дури. — В тюбиках обычный кольдкрем. Как видите мы сохранили фирменную цветную гамму — голубое с серебром — и тюбики имеют чрезвычайно привлекательный вид. Они изготовлены из полупрозрачного полиэтилена без всякого шва.

Надписи красивы и изысканны. Я считаю, что наш художественный отдел подготовил исключительно элегантную упаковку.

— Да, — согласился Роуз. — Действительно элегантно. Это облегчит работу нашему типографу, когда он будет подбирать шрифты для объявлений.

На миг наступило молчание. Мак-Кинли и Блант снова зашептались.

Фасберже вздохнул, несколько секунд поглядел в окно, затем спросил:

— Что еще?

— Думаю, пока все, — сказала миссис Белл. — Сегодня я сообщу мисс Стенз о том, что ее приняли, когда и куда ей следует явиться на работу.

Как только мы разработаем детальный график съемок, я дам вам знать.

— Ну что ж, — вяло протянул Фасберже, — в таком случае, совещание закончено. — И, поднявшись, он вперевалку вышел из комнаты.

Другие участники совещания вставали не торопясь и медленно направлялись к двери, весело переговариваясь между собой.

На следующее утро Мери Стенз получила письмо от косметической фирмы «Черил» и позвонила Дарку.

— Чудесно, — сказал он. — Теперь мы имеем все основания запланировать большой иллюстрированный репортаж.

Я предполагаю перещеголять «Черил» относительно количества фото и начать ежедневные съемки, чтобы зафиксировать все то, что они будут делать с вами.

— А это не рискованно? — спросила она. — Каждый день ходить на съемки в редакцию?..

— В этом нет необходимости. У меня прекрасный фотоаппарат, а лампы и другие приспособления можно занять.

Я буду производить съемки у себя дома, если вы каждый вечер сможете приходить на несколько минут.

— Конечно, — ответила Мери. — С большим удовольствием.

— А я еще достану репортерскую камеру, чтобы делать черно-белые и цветные снимки, не меняя пленки.

— Когда бы вы хотели, чтобы я пришла… к вам?

— Это не к спеху, — небрежно ответил Дарк. — Поскольку вы начинаете работу в следующий понедельник, давайте договоримся на эту пятницу. Скажем, в девять часов.

— Хорошо, — ответила Мери и повесила трубку.

«Дура! — ругала она себя, выйдя из телефонной будки. — Ему нет никакого дела до тебя, как до человека. Для него ты всего-навсего материал для репортажа… А впрочем, если этот опыт действительно будет иметь успех, если они сделают меня красивой… Ну, тогда, кто знает, как оно обернется…».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Восхождение

IX

— Красота — это только внешняя оболочка, — сказал доктор Джеймс Рафф, вставляя в шприц новую стерильную иглу. — Афоризм старый, но с точки зрения биохимии совершенно правильный.

Голос его звучал спокойно и безразлично, без всяких интонаций. Девушка лежала на операционном столе, прикрытая белой простыней, и с некоторым испугом следила за его действиями. Но все движения доктора Раффа были неторопливы, даже небрежны, и это успокаивало ее.

— Физическая красота — это форма тела и лица, — невозмутимо продолжал он, как будто обращался к большой аудитории студентов-медиков. — Есть еще духовная красота, но это абстрактное понятие, и мы не будем его касаться.

В комнату быстро вошла медсестра, протирая руки антисептическим раствором. Рафф проткнул иголкой резиновую пробку маленького зеленого пузырька и набрал в шприц желтоватой жидкости. Какой-то миг постоял над девушкой, глядя на нее своими удивительно проницательными глазами.

— Форма тела — следствие сложных химических процессов внутри клеток, — сказал он. — С самого момента рождения тело человека растет и приобретает формы под влиянием разных химических веществ…

Он взял руку девушки и быстрым профессиональным движением вонзил иголку под кожу так, что она даже не почувствовала боли. Потом, немного погодя, вынул шприц и положил его на небольшой металлический поднос.

— Вы на какое-то время уснете, — сказал он. — Так будет легче. Никакого хирургического вмешательства не будет, но надо сделать серию глубоких инъекций, не очень приятных. Проснетесь такой же, как и были, если не считать нескольких проколов иглой. А потом посмотрим. — Он отошел от стола, и теперь голос его доносился из противоположного конца комнаты. — Человеческое тело непрерывно меняется от рождения и до самой смерти. Надо только руководить характером этих перемен точно так же, как можно ускорить или затормозить развитие растений соответствующим удобрением грунта. — Повернувшись к операционному столу, он спросил: — Вы понимаете, что я говорю, мисс Стенз?

Но она уже ничего не слышала.

Рафф строго и сосредоточено посмотрел на сестру, потом сказал:

— Я полагаю, начнем с эстрогенов — скажем с эстрадиола. Это округлит формы тела, улучшит структуру кожи. Будьте добры, сестра, подготовьте ее к глубоким внутренним инъекциям.

Так началась трансформация Мери Стенз.

Больше всего осложнений возникло в съемочном павильоне, где Клайв Роуз, Мак-Кинли и Блант кричали во все горло и никак не могли прийти к согласию. А операторы, осветители и звукотехники почти все время стояли без дела, безучастно слушая их споры. Ежедневно съемочная группа выпивала по нескольку десятков литров черного кофе. На этот раз Мак-Кинли был недоволен тем, что Роуз запретил косметику.

— Нельзя снимать девушку без косметики, — доказывал он, едва не плача.

— Никакого приукрашивания, — не уступал Роуз.

— Вы хотите, чтобы она вышла как урод?

— Пусть, — твердо ответил Роуз. — К косметике прибегнем потом, когда надо будет подчеркнуть ее красоту.

Программа съемок была довольно обширна. Кроме цветных и черно-белых кинолент предполагалось сделать несколько больших фотосерий, которые удовлетворяли бы всем требованиям рекламных кампаний. Павильонные съемки затягивались почти до самого вечера, и уже после первых нескольких дней Мери с гораздо большей охотой шла на утренние сеансы биохимической терапии, чем на съемки.

Но настоящей кульминацией каждого дня стали для нее вечерние посещения квартиры Дарка. Не потому, что между ними возникли какие-то особенные отношения, просто ей нравилось быть рядом с ним и слушать его уверенный насмешливый голос. Фотографировал он без суматохи, хорошо зная, чего хочет, орудуя лампами и камерой с ловкостью опытного репортера.

Каждый вечер Мери подробно, не пропуская ни одной мелочи, рассказывала Дарку обо всем, что произошло днем на фабрике в Стенморе, а он записывал этот рассказ на портативный магнитофон. Потом они обычно выпивали по две-три рюмки и непринужденно о чем-нибудь беседовали, а около десяти Мери уходила домой. Но случались и такие вечера, когда Дарк был занят на каком-нибудь приеме для прессы или отправлялся как репортер куда-нибудь на званый обед, и тогда Мери, чувствуя себя одинокой и никому не нужной, проводила время в кино.

Вечерами, вернувшись домой, она запиралась в ванной и пристально разглядывала свои лицо и тело, не появились ли какие-либо перемены; но, если не принимать во внимание маленьких красных точек от укола иглой, Мери была такой же, как и прежде. Только к концу первой недели ей вдруг показалось, что у нее посвежела кожа. Глаза тоже как будто посветлели и ожили. Но Мери понимала, что все это может быть самообманом, когда желаемое начинает казаться действительностью.

Она едва дождалась, когда пройдут ничем не заполненные суббота и воскресенье. Но в среду вечером, на десятый день после начала опыта, когда она, как обычно, пришла к Дарку, тот заметил:

— Мери, вы начинаете меняться.

— Я знаю, — живо ответила она, напрасно стараясь погасить свое возбуждение.

Дарк принялся тщательно рассматривать ее лицо.

— Ваша кожа стала глаже, как будто округлились черты, да и цвет лица заметно изменился к лучшему. И волосы — в них появилось больше блеска.

— Изменились и пропорции, Пол, — сказала Мери. — У меня стала тоньше талия и увеличился бюст. И, как это ни странно, я подросла почти на полтора дюйма.

— Любопытно, — задумчиво сказал Дарк. — Кажется, фирма «Черил» знает, куда гнет. Удивительная вещь, но нам до сих пор не удалось напасть на след доктора Престона. Под такой фамилией есть несколько врачей, но вряд ли кто-нибудь из них причастен к фирме «Черил». Один наш сотрудник три дня дежурил около фабрики в Стенморе, стараясь опознать его по вашим описаниям. Я надеюсь, что мы сможем выследить его автомобиль.

— Возможно, мне удастся увидеть его номер, — сказала Мери. — Это длинная, черная и довольно старая машина. Я два или три раза видела, как доктор выходил из нее утром, когда я была уже на фабрике.

— Это облегчило бы поиски, — сказал Дарк. — Мы, конечно, не имеем намерения похищать ни самого доктора, ни кого-либо из людей, причастных к этой истории, но чем больше фактов мы соберем, тем лучше. Если доктор Престон действительно такой талантливый, его имя должно быть хорошо известно в медицинских кругах. Он говорил вам что-нибудь о себе?

— Вообще, он разговаривает очень мало, да и то только общими фразами. К тому же я почти все время нахожусь под наркозом и не имею возможности много разговаривать с ним.

Дарк закурил сигарету.

— Все это весьма загадочно, — пробормотал он, — но у нас достаточно времени, чтобы распутать этот клубок.

К концу третьей недели даже самый невнимательный человек заметил бы, что с Мери Стенз происходит бурная метаморфоза. Казалось, что с лица и тела девушки спадает невидимая оболочка. Красота ее проступала не сразу: сначала стали смягчаться черты лица и посветлели глаза; темно-каштановые волосы приобрели бронзовый оттенок; глаже и шелковистее стала кожа. Так постепенно, день за днем, рождалась новая Мери Стенз. Она стала выше ростом, так как у нее удлинились ноги, и теперь даже плохо сшитое платье не могло скрыть того, что формы ее тела приближаются к пропорциям голливудских звезд. Мужчины на улицах стали с интересом оглядываться на нее.

Пенелопа, увлеченная своими «приятелями», не замечала разительных перемен в подруге, пока они не достигли той стадии, когда их уже невозможно было не заметить. Мери старалась как-то объяснить ей суть опыта, но Пенелопа только со страхом повторяла, что такого не может быть. А потом, сообразив, наконец, что это правда, громко воскликнула:

— Убей меня бог, если здесь все чисто!

Впрочем, возмущения Пенелопы хватило ненадолго, и вскоре она уже принялась возбужденно рассматривать обновленную Мери. Она не верила своим глазам.

— Ну, Мери, никогда бы не подумала, что такое может быть, — заявила она. — Я и не знала, что они способны на такие чудеса.

— Это особенный опыт, — скромно объяснила Мери. — Да и вряд ли сам крем даст такие результаты. Суть опыта состоит в том, чтобы показать, что может сделать «Бьютимейкер», примененный в клинических условиях в концентрированном виде.

— Что ж, я и сама с удовольствием выкупаюсь в этом концентрате! — весело воскликнула Пенелопа.

Все, кто был причастен к опыту, с восторгом следили за перевоплощением Мери Стенз. Только доктор Рафф, он же Престон, оставался спокойным, бесстрастным, ничем не проявляя своего удовлетворения, продолжал идти к цели. Фасберже все чаще наведывался в исследовательский отдел, чтобы своими глазами увидеть новое чудо. Клайв Роуз не знал, на что направить свою бурную энергию. Мак-Кинли продолжал требовать косметики, и Роуз наконец дал согласие.

— Хорошо. Цемножечко подкрасьте, но знайте меру. Эффект надо нагнетать постепенно, а самое разительное приберегите под конец.

На лицо Мери наложили немного косметики и дали ей более элегантное платье. Съемки не прекращались ни на один день — черно-белые и цветные, кино и фото. Продолжался и курс лечения — каждое утро сеансы под наркозом, а после них снова до самого вечера изнурительные съемки в павильоне. К концу четвертой недели Мери решила, что опыт приближается к завершению. Разглядывая себя в зеркале и на экране во время просмотра снятой пленки, она убеждалась, что стала совсем другой. Вместо неприметной, угловатой, небрежно одетой Мери Стенз она видела перед собой элегантную красавицу Лору Смайт.

Пол Дарк был просто ошеломлен быстротой и масштабами этой перемены.

— Эти дураки из фирмы «Черил», вероятно и не догадываются, что из этого можно сделать самую шумную сенсацию года, а не просто какой-то рекламный трюк, — сказал он. — Готов поклясться, что ничего подобного не бывало до сих пор.

— У них только одна цель — продажа крема «Бьютимейкер», — заметила Мери.

— Отсюда и вся таинственность, — сказал Дарк. — Этот опыт не имеет ничего общего с кремом «Бьютимейкер», как косметическим средством. Это курс клинического лечения, и никакой в мире «Бьютимейкер», хоть втирай его три раза на день, до еды и после еды, не даст таких результатов. Рекламировать и продавать косметическое изделие, основываясь на таком явном обмане, просто жульничество.

Мери улыбнулась и положила руки ему на плечи.

— Пол, меня не интересуют этические соображения относительно крема «Бьютимейкер», я предпочитаю подумать о себе. Вы действительно считаете, что они сделали меня красивой?

— Да, — без колебаний ответил он. — Они сделали вас настоящей красавицей, я даже не представлял себе, что такое возможно. Откровенно говоря, не вижу, чего еще не достает вам.

— Курс лечения будет продолжаться еще три или четыре недели.

Дарк выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда небольшую фотокамеру и складную треногу. Установив треногу посреди комнаты, он прикрепил к ней аппарат. Мери заметила, что Дарк хмурится.

— Вопрос теперь в том, как дать ход этой истории, — проговорил он. — Конечно, самое большое впечатление она произведет, если напечатать ее перед самым началом рекламной кампании. Фирма «Черил» обидится и почти наверняка снимет свои многочисленные объявления. Не скажу, чтобы это меня очень пугало, но материальные соображения тоже немаловажны.

— А нельзя ли опубликовать репортаж после того, как начнется кампания, или, по крайней мере, одновременно с ней?

— Почему же, они и потом смогут забрать свою рекламу. Но придется пойти на риск… Знаете, мы все же разыскали вашего доктора Престона. Его настоящая фамилия Рафф. Боюсь, что его биография сделает плохую рекламу фирме «Черил». — Мери вопросительно поглядела на него. Дарк сосредоточенно расставлял рефлекторы. — Когда-то он был под судом по довольно грязному делу — тайный аборт, — сухо продолжал он. — Его исключили из корпорации и посадили в тюрьму за то, что он погубил пациентку.

— Вот как… Трудно даже представить себе: доктор Престон, и вдруг…

— Ему просто не повезло. Но это усложняет мою задачу. «Обсервер» всегда пишет правду, не считаясь с последствиями. Своим успехом наш журнал обязан именно своей принципиальности.

— А вы… не считаете, что это будет во вред доктору? — нерешительно спросила Мери. — Если вытащить на свет его прошлое.

— Мери, — сказал Дарк с едва заметным неудовольствием, — я не могу скрывать факты в угоду рекламодателям. От всей этой истории весьма неприятно пахнет. Клинический опыт они положили в основу шумной рекламы косметического изделия, хотя это изделие никогда не будет иметь приписываемых ему свойств. Тот факт, что доктор Рафф-Престон был дисквалифицирован и посажен в тюрьму, только ухудшает дело. Возможно, я ошибаюсь, но считаю, что в интересах общества надо напечатать всю правду. Мы и раньше теряли рекламодателей, иногда весьма солидных, но журнал не обанкротился, а постепенно приобретал еще большую силу.

— Не знаю… — неуверенно отозвалась Мери. — Ей-бо-гу, не знаю.

Дарк мрачно поглядел на нее, затем сказал:

— Теперь я жалею только о том, что втянул вас в эту историю.

— А я нет, Пол, — с улыбкой произнесла Мери. — Не было бы меня, взяли бы какую-нибудь другую девушку. Я рада, что это произошло именно со мной.

— И все же, — невесело добавил Дарк, — мы напали на чудесный материал. И я очень благодарен вам за помощь. — Он решительно поднял затвор фотокамеры и отступил на шаг назад. — А сейчас приступим к делу, Мери. На серьезные рассуждения у нас хватит времени — впереди еще три недели.

X

Мери Стенз с каждым днем хорошела. Регулируя деятельность ее эндокринных желез и применяя сложные органические вещества, доктор Рафф деловито и педантично совершенствовал ее внешность. Хотя, как это ни странно, но всем, кто наблюдал это перевоплощение, казалось, что Мери не столько меняется, сколько все больше становится сама собой, как будто избавлялась от невидимых наслоений, которые до сих пор прикрывали ее подлинную красоту. Мери стала замечать, что ее присутствие действует на мужчин, как гипноз. Дейв Блант бродил по павильону словно зачарованный, и даже Клайв Роуз, несмотря на всю свою женственность, проявлял чисто мужские черты.

Ее красота была бесспорна. Биохимия совершила настоящее чудо. Женщина, которая смотрела на Мери из зеркала, была так хороша, что у нее самой дух захватывало. Теперь и Мери, так же, как неделю назад Пол Дарк, не могла себе представить, что она еще может измениться к лучшему, но доктор Рафф изо дня в день терпеливо проводил свой опыт, добиваясь совершенства.

На этой стадии опыта фирма «Черил» в лице Аманды Белл принялась украшать уже почти готовое произведение модным элегантным платьем и едва заметной долей косметики. Мери Стенз привлекала всеобщее внимание на улицах, и это начинало все более смущать ее. Однажды какой-то юноша, сидевший за рулем потрепанного автомобиля, так загляделся на нее, что наехал на фонарный столб.

Смущение и беспокойство первых дней постепенно уступали место неудовольствию. Мери казалось бессмысленным, что такая очаровательная красавица должна ходить пешком по улицам и пользоваться городским транспортом, как обыкновенная служащая. Если уж фирма «Черил» решила сделать ее в своей рекламе национальной знаменитостью, так пусть к ней и относятся соответственно: возят в автомобиле, снимают приличный номер в отеле или квартиру в Мейфейре… но сказать об этом Аманде Белл она не решалась, так как понимала, что ее работа для фирмы приближается к концу, и не представляла себе, что ждет ее в будущем. Она стала избегать многолюдных мест и по утрам пробиралась до станции метро тихими боковыми улочками, а потом всю дорогу до Стенмора прятала лицо за развернутой газетой.

К концу пятой недели произошло небольшое приключение. Однажды утром около станции метро «Саус-Кенсинг-тон» ее встретил высокого роста и приятный на вид молодой человек в новом сером костюме, с репортерской камерой через плечо.

— Простите, — вежливо сказал он. — Моя фамилия Джефкот. Я из редакции «Ивнинг Диспетч». Наша газета ежедневно дает подборку фото «Лондонские красавицы». Для этого мы снимаем на улицах города красивых женщин. — Он пристально посмотрел на Мери и добавил: — Но вы не просто красавица — вы самая красивая девушка, которую я когда-либо видел…

— Извините, но я спешу, — сухо ответила Мери, стараясь обойти его, но репортер преградил ей дорогу и снял с плеча камеру.

— Очень прошу, разрешите сфотографировать вас. Это отнимет всего несколько секунд.

— Нет, нет, не надо, — запротестовала Мери.

— Тогда, может быть, в другой раз, скажем, сегодня вечером? Если вы окажете такую любезность и назовете свою фамилию и адрес…

— Нет, — решительно ответила Мери. — Я не хочу, чтобы мое фото появилось в «Ивнинг Диспетч» или в какой-либо другой газете, и вообще не хочу, чтобы обо мне знали.

— Напрасно обижаете наших читателей, — смущенно улыбнувшись, заметил репортер. — Вы могли бы помочь газете увеличить тираж. Разрешите позвонить вам немного позже?

— Нет, благодарю.

Мери снова попыталась обойти его, но задела локтем камеру, и едва не вышибла ее из рук репортера. Она инстинктивно нагнулась, чтобы подхватить камеру, и в тот же миг ее сумочка выскользнула из рук, и все содержимое вывалилось на тротуар.

— Ой, простите, пожалуйста! — воскликнул молодой человек.

Положив камеру на тротуар, он стал помогать Мери собирать разбросанные предметы — кошелек, пудреницу, губную помаду, ключи, авторучку, несколько писем. Он поднимал их и виновато подавал ей, но, передавая одно из писем, на миг задержал его в руке. Конверт был голубым, с эмблемой в виде цветка с надписью «Косметическая фирма Черил», на нем были четко напечатаны адрес и фамилия. Репортер, вежливо улыбаясь, отдал письмо Мери.

— Еще раз прошу прощения, мисс Стенз, — сказал он. — При удобном случае я разыщу вас.

Мери ничего не ответила и, не обращая внимания на любопытные взгляды случайных свидетелей этой сцены, торопливо направилась к станции.

В тот же день перед началом съемок Аманда Белл пригласила Мери к себе. У миссис Белл был усталый вид, и сквозь ее обычную вежливость проступало легкое раздражение.

— Садитесь, мисс Стенз, — сказала она. Мери села. Миссис Белл сосредоточено занимала свое место за столом. — Мне звонили из «Ивнинг Диспетч», — сказала она без вступления. — Они каким-то образом узнали кто вы, и что работаете на нас. Потом проверили заказы на рекламу изделий «Черил», которые поступили через «Меррит и Хау>, и теперь стараются увязать одно с другим. Вряд ли следует говорить, что мы считаем это разглашением тайны, и я не могу даже представить себе, как это могло произойти… если, конечно, вы сами не дали для этого какого-то повода.

— Извините, — сказала Мери. — Все произошло совершенно случайно.

Она рассказала о своем утреннем приключении и объяснила, каким образом репортер по фамилии Джефкот добыл эти сведения.

Лицо миссис Белл еще более помрачнело.

— Такие письма лучше оставлять дома.

— Я взяла его с собой, когда впервы шла к вам, — объяснила Мери. — И с той поры он так и лежало в сумочке. Я просто забыла о нем.

Миссис Белл вздохнула.

— Ну что ж, теперь уж ничего не поделаешь. Наверно, было бы лучше, если бы вы позволили сфотографировать себя. Газетные фото недолговечны, на другой день их уже никто не помнит. Тогда не выплыла бы на свет ваша связь с фирмой «Черил»…

— Я поступила так, как считала лучше. Старалась избежать огласки.

— Если «Диспетч» не успокоится, огласка будет большая. Да и другие газеты сразу же подхватят новость. Вся беда в том, что доктор Престон добился, кажется, слишком большого успеха. Они, наверно, назовут вас самой красивой женщиной в мире, и тогда весь наш последующий план полетит в тартарары. Кого могут интересовать известные уже всем вещи?! — Миссис Белл, не сводя с Мери пристального взгляда, закурила. — К счастью, опыт почти закончен, — произнесла она. — Еще две недели и конец. К тому времени ваша красота не будет поддаваться никакому описанию. — В голосе миссис Белл зазвучали резкие нотки, и это не понравилось Мери. — Газетчики не знают о вас почти ничего, кроме фамилии, адреса и вашей связи с фирмой «Черил», но, вне всякого сомнения, будут охотиться на вас еще неделю-две в надежде добиться более подробных сведений. Вполне понятно, что от меня или кого-либо другого из персонала фирмы они ничего не узнают. Меня беспокоит лишь одно, — не удастся ли им выудить что-либо из вас, мисс Стенз.

Мери покачала головой.

— Я ничего не скажу им, миссис Белл, — решительно ответила она.

— Мы считаем, что лучше не рисковать, и потому мистер Фасберже решил прибегнуть к некоторым предупредительным мерам. Они будут стоить фирме немалую сумму, но это лучше, чем ставить широкую рекламную' кампанию под угрозу срыва со стороны назойливых газетчиков и фоторепортеров. Одним словом, нам кажется, что будет лучше, если до начала кампании вас никто не сможет застать дома.

— Понимаю, — пробормотала девушка, хотя на самом деле еще ничего не понимала.

— Мы считаем, что вам уже следует стать Лорой Смайт. Для вас заказан номер в одном из лучших лондонских отелей, где присутствие красивой девушки вряд ли будет возбуждать любопытство. Вы пробудете там две недели, оставшиеся до окончания опыта. Мы также наняли частного детектива, который будет следить, чтобы к вам никто не имел доступа, кроме меня, служащих фирмы и рекламного агентства. Каждое утро возле отеля вас будет ждать автомобиль, чтобы отвезти вас в Стенмор, а вечером — обратно в отель. Другими словами, мисс Стенз, или лучше сказать мисс Смайт, вы переходите на полное содержание фирмы.

— Благодарю, — неуверенно сказала Мери. — А что будет потом?

— После окончания опыта мы с месяц подождем, прежде чем начать рекламную кампанию. На это время вам лучше всего исчезнуть.

— Исчезнуть?..

Миссис Белл хитро улыбнулась.

— Поехать в месячный отпуск на Французскую Ривьеру, где красивая девушка никому не бросится в глаза. К тому времени, когда вы вернетесь, «Бьютимейкер» запустят в производство, рекламная кампания будет в разгаре, и тогда уж нам не страшны никакие выступления прессы,

— А потом?

— Потом вы сможете устраивать свою жизнь, как вам угодно. Перед вами, женщиной редкостной красоты, откроются чудесные перспективы. Возможно, время от времени вам придется обращаться к доктору Престону, чтобы поддерживать вашу красоту, так сказать, на постоянном уровне. И еще одно… — Миссис Белл грациозным движением тонких пальцев положила окурок в большую стеклянную пепельницу. — Возможно, фирма «Черил» в будущем захочет воспользоваться вашими услугами с целью рекламы того или другого изделия. Вы должны подписать контракт, что оставляете это право за нами. Совершенно понятно, что разрешить вам рекламировать косметическую продукцию другой фирмы — не в наших интересах. Надеюсь, это справедливо?

— Да, — согласилась Мери. — Справедливо. Когда я должна переехать в отель?

— Сегодня.

— Мне надо забрать из дома кое-какие вещи.

Миссис Белл сделала протестующий жест рукой.

— Они никуда не денутся. Все необходимое вы получите. Запомните, с сегодняшнего дня вы — Лора Смайт, красавица-манекенщица, которая только что вернулась… ну, скажем, из Америки. Частного детектива зовут Виллерби, Эрик Виллерби.

— Хорошо, запомню.

— Вы ни с кем не должны встречаться, кроме меня, мистера Фасберже, мисс Лури и мистера Роуза из рекламного агентства. Понимаете?

Мери нахмурилась.

— У меня есть друг, с которым я встречаюсь ежедневно, — сказала она. — Мне можно будет видеться с ним?

— Нет, — коротко ответила миссис Белл. — Ему придется на несколько недель отказаться от вашего общества. Говорят, разлука только укрепляет чувства.

— Но имею я право на какую-то личную жизнь?!

Миссис Белл нетерпеливо застучала пальцами по столу.

— Мисс Стенз, несколько недель ваша личная жизнь целиком будет принадлежать нам, — сказала она. — Наша фирма сделала для вас немало, полностью изменила ваше будущее. Думаю, мы можем надеяться и на кое-какие небольшие жертвы с вашей стороны. Кстати, от этого выиграем все мы.

— Что ж, хорошо, — просто ответила Мери. — Я сделаю так, как вы хотите.

— Вот и отлично, — произнесла миссис Белл, поднимаясь. — А теперь — сниматься.

XI

В тот же вечер шофер в униформе отвез Мери в блестящем черном лимузине из Стенмора в модернизированный высотный отель « Оникс-Астория», построенный в Мейфейре лишь год назад. В вестибюле ее встретил сам Эмиль Фасберже. На его жабьем лице с выпуклыми глазами было такое выражение, как будто он только и ждал случая наброситься на девушку и живьем проглотить ее. Он быстро подошел к Мери, крепко пожал ее руки и повел в американский бар. Они сели за небольшой круглый столик под пальмой, и шустрый официант в смокинге принес им напитки. Свет разноцветных ламп переливался радугой в брызгах миниатюрного фонтана. Воздух был прохладен, слегка пахло духами.

— Я решил, что мне следует самому посмотреть, как вас здесь устроили, — сказал Фасберже. — К тому же скоро должен появиться Виллерби, и я познакомлю вас.

— Благодарю, — пробормотала Мери, стараясь скрыть небольшое раздражение. — Здесь очень красиво.

— Это один из самых модернизированных отелей в Европе. Чудесные банкетные залы. Отличная кухня. Я убежден, что вам здесь понравится.

Мери медленно глотнула из рюмки, сожалея, что заказала джин, а не херес.

— Только я не совсем понимаю, мистер Фасберже, почему фирма «Черил» решила окружить меня такой заботой, словно какую-нибудь кинозвезду. — Она на миг задумалась, затем добавила. — Я хочу сказать, что совершенно достаточно было бы номера в небольшом отеле на тихой улице.

Фасберже сладенько улыбнулся и нежно похлопал ее по руке.

— На это есть несколько причин. Во-первых, пресса, кажется, уже кое-что разнюхала. Следовательно,' если ей удастся узнать еще кое-что о вас, так ради нашего престижа надо, чтобы все выглядело солидно. Пусть лучше они атакуют «Оникс-Асторию», чем вашу квартиру в Саус-Кенсингтоне. Это вопрос психологии.

— Понимаю, — сказала Мери.

— А к тому же еще и ваша внешность, дорогая… Откровенно говоря, мы не рассчитывали на такие поразительные результаты. Считали, что доктор… э… э… Престон сделает вас красивенькой, так сказать, по рекламнотелевизионному образцу, и ни на миг не допускали, что он на самом деле может произвести такое невероятное, фантастическое перевоплощение… — Фасберже замолчал и уставился на нее жадным, почти страстным взглядом. — Факт остается фактом: он сделал из вас ослепительную, сказочную красавицу. Не могу даже себе представить, какой вы будете, когда закончится опыт.

— Я весьма благодарна доктору Престону и фирме «Черил».

— Так вот, вы должны понять, как это сейчас некстати, что вами начала интересоваться пресса. Единственное, что мы можем сделать, — создать вам условия, достойные вашей красоты. Образно говоря, положить жемчужину на черный бархат. — Он игриво взглянул на Мери. — Известное дело, все это обойдется фирме гораздо дороже, чем мы предполагали, но я с большим удовольствием согласился на дополнительные издержки. У меня появилось такое чувство, будто я сам создал вас. И мне весьма приятно слышать ваши слова благодарности.

Мери робко улыбнулась, но ничего не сказала.

— Давайте выпьем еще, — весело предложил Фасберже и кивнул официанту. Заказав напитки, он продолжал: — Нам впервые выдался такой случай, Лора, поговорить с глазу на глаз. — Он улыбнулся. — Простите, что я осмелился так назвать вас, но это имя вам тоже дала фирма «Черил».

— Хорошее имя, — согласилась Мери.

— Прекрасное имя, — подтвердил Фасберже. — Прекрасное имя для прекрасной женщины. — Какую-то минуту он молчал. — Полагаю, что теперь, когда мы дали вам все, чего только может желать женщина, вы подниметесь высоко. Но не забывайте, что мир состоит из людей, а жизнь — из отношений между ними. А потому надо уметь ценить друзей. — Официант принес напитки. — Вы взрослая и разумная девушка, — продолжал Фасберже. — Иначе я и думать не посмел бы о том, что хочу сейчас предложить вам. — Он странно улыбнулся своими мясистыми губами. — Вы, вероятно, уже догадываетесь, что я хочу сказать.

— Нет, не догадываюсь, — настороженно ответила Мери.

Фасберже пожал плечами.

— Ну что ж, давайте посмотрим на вещи просто…

В это время в бар вошел высокого роста, атлетического телосложения мужчина и пристально огляделся кругом, словно разыскивая кого-то. Фасберже замолчал и поднялся из-за стола.

— Это Виллерби, — сказал он и взглянул на часы. — Пришел раньше времени.

Фасберже представил Мери детектива. В глазах Виллерби мелькнуло удивление. «Наверное, ему говорили, что я красивая, — подумала Мери, — но он не рассчитывал увидеть меня такой». Она вдруг почувствовала себя увереннее. «Почему я должна быть благодарной фирме Черил? Все, что они сделали, сделано из чисто корыстных соображений, а теперь эта толстая свинья разыгрывает передо мной благодетеля».

— Очень рад познакомиться с вами, мисс Смайт… Вы даже красивее, чем мне говорили, — произнес Виллерби с едва заметным южным акцентом.

— Благодарю, — тихо ответила она,

Фасберже раздраженно нахмурил брови.

— Обязанности мистера Виллерби состоят в том, чтобы не пускать к вам назойливых посетителей и сопровождать вас за пределы отеля. Он будет как бы связным между вами и окружающим миром.

— Понимаю.

— Что же касается служащих фирмы «Черил», — добавил Фасберже, — так здесь мистер Виллерби не вмешивается. Он четко знает границы своих полномочий.

Мери ничего не сказала, только коротко переглянулась с Виллерби, Она уже поняла, что он на ее стороне.

— Наши комнаты рядом, — сказал Виллерби, — и ваш телефон соединен с моим, так что я могу перехватывать все звонки к вам.

— А если буду звонить я? — поинтересовалась Мери.

— В принципе — тоже, но я уверен, мисс Смайт, что такой надобности не возникнет. Хочу надеяться, что вы не будете скрывать от меня ваших намерений.

Она кивнула головой.

— В таком случае, все будет в порядке, — сказал Виллерби.

Мери повернулась к Фасберже.

— Я снимаю комнату вместе с подругой, — сказала она. — Следовало бы позвонить ей.

— Ну, конечно, — охотно согласился Фасберже. — Только я думаю, лучше не говорить ей о том, где вы остановились. Не забывайте, что если она жила вместе с вами, ее тоже могут атаковать репортеры.

— Вы правы, — сказала Мери. — Я не буду вдаваться в подробности, но надо сообщить ей о себе, иначе она может встревожиться и обратиться в полицию.

Услышав слово «полиция», Фасберже щелкнул пальцами, подозвал официанта и велел подать телефон. К ним подкатили аппарат на маленьком никелированном столике, от которого тянулся длинный шнур к стойке бара. Мери взяла трубку, лихорадочно думая, что делать дальше. Конечно, телефона у нее дома не было, но, а как еще связаться с Полом Дарком, прежде чем полномочия Вил-лерби войдут в силу?! Во всяком случае, она вряд ли вызовет большое подозрение, если будет звонить в присутствии самого Фасберже.

Мери набрала номер квартиры Дарка, прикрывая рукой диск, чтобы ни Виллерби, ни Фасберже не могли увидеть цифр. Потом крепко прижала трубку к уху, чтобы они не услышали ответа на другом конце провода. Когда в трубке отозвался знакомый голос Дарка, Мери даже вздрогнула. Она решила играть наверняка, на тот случай, если Виллерби и Фасберже услышат мужской голос.

— Алло! Говорит Мери Стенз. Скажите, пожалуйста, Пенелопа дома?

В голосе Дарка прозвучало удивление.

— А почему здесь должна быть Пенелопа?

— Тогда, может быть, вы передадите ей несколько слов?

— Что случилось, Мери?

— Скажите ей, что меня несколько недель не будет дома. Я выезжаю из города с друзьями. Если ее спросят обо мне, пусть помалкивает.

— Откуда вы говорите? — допытывался Дарк.

— Я не могу сказать вам, где я, но обо мне здесь хорошо заботятся. Иногда я буду звонить ей. Будьте здоровы.

Она положила трубку, и официант забрал телефон.

— С кем вы говорили? — поинтересовался Фасберже.

— С приятелем Пенелопы. У него ключ от нашей квартиры.

Фасберже это объяснение, по-видимому, удовлетворило, но Виллерби покосился на нее, и в глазах его блеснули насмешливые огоньки, которые удивили и встревожили Мери.

Вдруг Фасберже неспокойно заерзал на стуле.

— Я хотел бы воспользоваться случаем и показать вам номер, — сказал он. — Если мистер Виллерби не возражает, — он многозначительно поглядел на детектива, — мы на часик оставим его одного.

— Хорошо, — согласилась Мери.

Фасберже подвел ее к лифту, и они поднялись на десятый этаж.

Номер был роскошный, с такой огромной и шикарной ванной, какой Мери никогда не видела. Из окон открывалась широкая панорама Вест-Энда с мерцающими огнями площади Пикадилли вдали. Телефон, как выяснила Мери, не работал — звонить можно было только через комнату Виллерби. Она обрадовалась, что успела позвонить Дарку. Хотя она и не смогла сообщить ему всего, однако теперь он по крайней мере знает, что ее забрали из дому и держат под наблюдением. Редакция «Обсервер» наверно найдет способ разыскать ее.

Оставшись наедине с детективом, Мери почувствовала себя неловко, но тот вел себя приятельски и дружелюбно.

— Не беспокойтесь, мисс Смайт, — сказал он. — Мое дело оберегать вас и служить барьером между вами и прессой. Я не выдам вашей маленькой тайны.

— Тайны? — растерянно переспросила Мери.

— Конечно. Я уже успел побывать на вашей квартире в Саус-Кенсингтоне и разговаривал с Пенелопой. Я отлично знаю, что телефона у вас нет.

Мери беспомощно посмотрела на него и ничего не сказала.

— Кстати, это моя работа, — продолжал Виллерби, — собирать мелкие факты и складывать их воедино. Но я не обязательно должен информировать клиента обо всем, что узнаю. Клиент получает то, за что платит деньги. Ни больше, ни меньше.

— О чем еще вы узнали? — тихо спросила Мери.

— Ничего особенного. Только то, что вы набрали номер ве-сорок два-сорок четыре. Существуют способы определять телефонные номера по клацанью диска.

Сердце Мери болезненно сжалось. Под вежливой, приветливой маской Виллерби она увидела лицо хитрого и коварного врага, но все же не могла разгадать его тактики.

— Почему вы не сказали об этом мистеру Фасберже?

— А зачем? — миролюбиво усмехнулся Виллерби. — Зачем беспокоить его мелочами? Если вам захотелось позвонить своему приятелю, так что же тут такого? А мистера Фасберже это могло бы встревожить. — Он на минуту замолчал и пристально поглядел на Мери.

— Моя личная жизнь вас не касается, так же, как и мистера Фасберже, — решительно заявила Мери.

— Конечно, нет, — добродушно согласился Виллерби. — Потому-то я и не сказал ничего мистеру Фасберже.

Мери мрачно взглянула на него, не зная, верить ему или нет.

— У меня чудесная идея, — вдруг предложил Виллерби. — Давайте поужинаем. Мне предоставлен свободный кредит за счет Фасберже, так почему бы нам не воспользоваться им?

— В этом баре?

— Нет, я вовсе не собираюсь ужинать здесь, — пояснил Виллерби. — Мы отправимся в Сохо.

— Хорошо, мистер Виллерби, благодарю.

И они поехали в Сохо.

XII

Пол Дарк принадлежал к тем людям, которые легко теряют спокойствие, и он не мог избавиться от непомерной тревоги за Мери Стенз. Телефонный разговор был слишком загадочным и, как видно, имел целью дать ему понять то, что девушка не могла сказать прямо. Похоже, что за нею установлено наблюдение, именно поэтому она звонила якобы подруге. Сам факт не вызывал сомнений, а вот причины были непонятны.

Но Дарк был более склонен к решительным действиям, чем к пустым рассуждениям. Он достал из ящика стола несколько папок с заметками и фотографиями для репортажа о креме «Бьютимейкер». Отыскав бумагу с домашним адресом Мери, он положил ее в портфель и засунул папки на место. Потом машинально запер ящик стола и положил ключ в карман.

Дарк закурил сигарету, глянул на себя в зеркало, вышел из квартиры, направился в узенький переулок, где стояла его машина, и поехал в Саус-Кенсингтон.

Улица, где жили Мери и Пенелопа, была широкой, обсаженной с обеих сторон деревьями. Дарк нашел нужный дом и пробежал глазами длинный ряд табличек у парадной двери. Рядом с фамилией Стенз в скобках стояла фамилия Дайсон — вероятно фамилия Пенелопы. Дарк ничего не знал о Пенелопе, кроме того, что раз или два о ней вспоминала Мери, но представлял ее себе эффектной подвижной блондинкой. Он позвонил.

Через минуту дверь открыла ожидаемая блондинка. Правда, она показалась Дарку скорее бледной и усталой, чем эффектной и подвижной. Ее живые зеленоватые глаза создавали красивый контраст с красным халатиком, который небрежно облегал ее стройную фигуру. Девушка глядела на Дарка с нескрываемым любопытством.

— Мисс Пенелопа Дайсон? — спросил Дарк.

— Да.

— Моя фамилия… — Он какой-то миг колебался, затем решил быть осторожным. — Я приятель Мери Стенз. И пришел к вам с поручением от нее.

— На самом деле? — сказала Пенелопа, пристально рассматривая его. — Может быть, вы зайдете, мистер… э…

— Бейкер, — быстро подсказал Дарк.

— Вы уже второй сегодня! И что она себе думает, эта Мери, хотела бы я знать. Проходите.

Дарк направился за ней в плохо освещенное парадное и по деревянной лестнице поднялся в квартиру.

— Может, сядете, мистер Бейкер? — спросила Пенелопа.

Дарк сел на шаткий стул, окинув взглядом убогую комнату — дешевенькую мебель, выщербленное зеркало, выцветшие обои на стенах. Он никогда не представлял себе, что Мери живет в такой жалкой обстановке.

— К сожалению, я не могу предложить вам что-нибудь выпить, — извинилась Пенелопа.

— Мисс Стенз просила меня передать вам, что ее не будет дома несколько недель, — заговорил Дарк, переходя к делу. — Сказала, что едет за город с друзьями. Со временем даст вам знать о себе.

— Я знаю, — ответила Пенелопа. — И еще я не должна разговаривать с репортерами, и вообще с представителями прессы. А откуда мне знать, что вы не репортер?

— Разве я похож на репортера? — спросил Дарк.

Девушка пожала плечами.

— Да нет, как будто не похожи. Но кто вас знает.

— Если бы я был репортером, вряд ли принес бы вам сообщение от Мери, — сказал он.

Пенелопа усмехнулась.

— Ах, вот как! Так вы, наверно и есть тот таинственный знакомый, к которому она ходила каждый вечер, тот, который живет в районе Найтсбриджа.

— Возможно, — согласился Дарк. — Разве Мери рассказывала вам обо мне?

— Да нет, не она. С тех пор, как ее начали делать красавицей, из нее слова не вытянешь. Я сама однажды проследила, куда она пошла — просто из любопытства. Ей очень повезло, правда?

— Да, ей, конечно, повезло. А скажите, мисс Дайсон, кто приходил к вам до меня?

— Какой-то мужчина. Такой носатый здоровило с усиками и в шляпе. Сказал, что он представитель фирмы «Черил» и что Мери долго не будет, и что я не должна разговаривать с газетчиками и вообще ни с кем.

— Он не сказал, куда она поехала?

— Сказал только, что фирма заботится о ее интересах.

— А фамилию свою назвал?

— Нет. Но я знаю номер его машины. Следила из окна.

— Вы умная девушка, — похвалил ее Дарк. — Так какой же номер?

Пенелопа поджала губы.

— А почему я должна говорить вам? Мне ничто не помешает сообщить и другому гостю ваш номер и так далее… Даже не опомнишься, как вскочишь в какую-нибудь неприятность.

Дарк нетерпеливо поднялся и заходил по комнате.

— Даю вам честное слово, что я друг Мери. Я считаю, что она попала в беду. Дело, в которое ее втянули, весьма нечистое и скоро должно лопнуть. Я хочу помочь ей, если смогу.

— Я не сказала бы, что это беда — стать красавицей и получить целую кучу роскошных платьев, — недовольно заметила Пенелопа. — Я и сама не отказалась бы от такой работы. Меня нисколько не удивит, если она отправилась с каким-нибудь мужчиной, старым толстосумом, который хорошо разбирается в красивых женщинах и умеет им угождать. Ей-богу, я не стала бы винить ее.

Дарк, к своему удивлению и наперекор здравому смыслу, вдруг почувствовал наплыв непонятного раздражения, весьма похожего на ревность. Одна мысль о том, что Мери уехала с каким-то мужчиной, возмущала его. «Наверно, это потому, что мы так часто бывали вместе», — подумал он, стараясь найти разумное объяснение своему раздражению.

— Это неправда, — решительно возразил Дарк. — Я скажу вам, что было на самом деле, если хотите. Мери причастна к одному секретному делу, связанному с рекламой нового косметического изделия. Об этом каким-то образом пронюхала пресса. И фирма «Черил» приняла профилактические меры. Вероятно, они куда-нибудь упрятали ее, чтобы газеты не смогли выудить более подробные сведения. А вам я бы посоветовал делать так, как они велят. Не разговаривать с репортерами и вообще ни с кем. Иначе, у Мери будут большие неприятности.

— И с вами тоже не разговаривать?

— Со мной можете, если хотите. Я друг Мери.

Пенелопа улыбнулась, и в глазах ее неожиданно появилось серьезное выражение.

— Знаю, мистер Бейкер, если вы на самом деле Бейкер. Я догадалась об этом по вашему выражению лица, когда я сказала про старого толстосума. — Пенелопа подошла к низенькому столику и взяла черную сумочку. — Я дам вам номер машины.

Покопавшись в сумочке, она подала Дарку клочок бумаги. Дарк быстро взглянул на него и спрятал в портфель.

— Благодарю, Пенелопа, — сказал он.

Вдруг раздался звонок.

Дарк подошел к окну и выглянул во двор. Но того, кто звонил, закрывала арка подъезда. Из соседней комнаты отозвался голос Пенелопы:

— Мистер Бейкер, посмотрите, пожалуйста, кто это.

— Хорошо, сказал Дарк и спустился по лестнице вниз.

В полумраке парадной он заметил стройного, красивого молодого человека. На плече у него висела репортерская фотокамера в коричневом кожаном футляре. Лицо его показалось Дарку знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда виделся с ним.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался молодой человек, — мисс Стенз дома?

— Нет, — коротко отрезал Дарк. — А кто вы такой?

— Джефкот, репортер «Ивнинг Диспетч». Я встретил мисс Стенз сегодня утром и пообещал зайти… — вдруг он запнулся и уставился на Дарка удивленными глазами. — Постойте… Держу пари. Да, ну, конечно, это вы. Пол Дарк из «Обсервер»?!

— Привет, Джефкот, — мрачно сказал Дарк. — Мир мал, негде разминуться.

— Уже пять лет прошло с той поры, как вы работали в «Диспетч».

— Да, пять лет. Простите, может быть, это невежливо с моей стороны, но у меня свидание. Что вы хотели?

— Я пришел к мисс Стенз.

— Ее здесь нет и больше не будет.

Джефкот улыбнулся, не сводя с Дарка подозрительного взгляда.

— Я так и знал, что здесь пахнет какой-то историей, — сказал он, — если уж ею интересуется «Обсервер», так, наверно, что-нибудь необычайное. В чем тут дело, Пол? Шепните коллеге хоть словечко.

— Для вас тут ничем не пахнет, — сказал, словно отрезал, Дарк.

— Вы напали на золотую жилу?

— На что я напал, пусть вас это не интересует. Оставьте в покое мисс Стенз. Для вас она не находка.

— Красивая девушка — всегда находка, а я, признаться, еще не видал такой красавицы. К тому же она связана с «Черил», а те замолчали, как воды в рот набрали. Чем тут пахнет, Пол?

— Ничем.

— Ну что ж, желаю вам быть первым на месте происшествия, — недовольно, но с уважением сказал Джефкот. — По крайней мере, теперь я знаю, что здесь есть за чем охотиться. У нас свои методы.

— Милости просим, — буркнул Дарк.

Он уже пошел закрывать дверь, как вдруг услышал голос Пенелопы.

— Кто это, мистер Бейкер?

Дарк быстро оглянулся и увидел, что Пенелопа в коротком зеленом платье, похожая на куклу с раскрашенным лицом и пышно взбитыми золотистыми волосами, спускается по лестнице.

— Пустяки, какой-то страховой агент.

Джефкот поднял брови и тихонько свистнул.

— Спокойной ночи, мистер Бейкер, — сказал он с иронией и, повернувшись, ушел.

Дарк подождал, пока Пенелопа спустится вниз. Она взяла его под руку и игриво улыбнулась.

— Ну, пойдем выпьем, — прощебетала она. — Мне это полезно.

— Мне тоже, — искренне признался Дарк.

И они отправились в ближайший погребок.

XIII

На следующий день Пол Дарк пригласил в свой кабинет мисс Мейсон. Она вошла, как всегда, твердой походкой, полная неисчерпаемой энергии, и села на стул напротив, пытливо глядя на Дарка через роговые очки. Тот, по привычке, подал ей сигарету, и она, поблагодарив, закурила.

— Что-то ты сегодня кислый, Пол, — сказала она. — С похмелья?

— Не совсем. Дело в том, что мы потеряли нашу райскую птичку.

— Ты про ту девушку, Мери Стенз?

— Да. Дельцы из «Черил» поспешили спрятать ее от посторонних глаз.

— Зачем?

— Где-то что-то выплывало на поверхность. Пронюхала «Ивнинг Диспетч», а возможно, и другие газеты. Мисс Стенз больше не живет дома.

— А где?

— Этого я не знаю, но хочу знать. Мне надо разыскать ее из чисто корыстных побуждений, чтобы поставить точку на этой истории.

Мисс Мейсон задумалась, попыхивая сигаретой.

— Полагаешь, что это похищение устроила фирма «Черил»?

— Сомнений нет.

— Что же они могли сделать? Ты говоришь, что девушка очень красива, значит, она должна привлекать к себе внимание. В то же время ей, очевидно, и до сих пор надо ездить на фабрику в Стенмор. Возможно, в автомобиле.

Она может жить или где-то в отеле, или у кого-нибудь из служащих фирмы.

— Скажем, у той же Аманды БелЛ, — высказал предположение Дарк.

— Или даже у самого Эмиля Фасберже, — цинично добавила мисс Мейсон.

Дарк нахмурился.

— Ну что ж, так или иначе, а это даст нам какой-то ключ. Послушай, Бренда, скажи Роджерсону, пусть поищет в лондонских отелях особу по имени Мери Стенз или Лора Смайт. Если к концу дня ничего не узнаем, я сам поеду в Стенмор и проведу небольшое частное расследование.

— Хорошо, — сказала мисс Мейсон. — И не забывай, что тебе нужно еще фото доктора Раффа.

— Плюс интервью, — добавил Дарк. — Но это мы оставим на конец. А пока что надо сделать еще одну вещь. — Он достал портфель, вынул оттуда небольшую сложенную бумагу и подал ее мисс Мейсон. — Это номер машины. Я хочу знать, кому она принадлежит. Возможно, Роджерсону удастся попутно выяснить и это, когда он будет проверять отели.

— Хорошо, — сказала мисс Мейсон.

Когда она вышла из кабинета, Дарк еще с минуту неподвижно сидел за столом, погрузившись раздумье. Затем, глубоко вздохнув, взялся за текущую работу.

К четырем часам Роджерсону ничего не удалось узнать. В списках больших отелей не значилось особы по имени Лора Смайт или Мери Стенз. Возможно, она была записана под другим именем. Что же касается номера автомашины, то сведения можно было получить только на следующий день.

Не имея иного выхода, Дарк решил действовать сам. Он вышел из редакции, сел в машину и поехал в Стенмор. В начале шестого часа Дарк был уже возле фабрики «Черил». Он поставил машину в удобном для наблюдения месте рядом с главным подъездом фабрики и стал ждать, выкуривая сигарету за сигаретой.

Приехал он не совсем вовремя: в половине шестого из фабрики начали выходить рабочие. Густой людской поток — мужчин и женщин, юношей и девушек — выливался из главных ворот и двигался к ближайшей автобусной остановке. За ним следовала колонна велосипедов, мотороллеров и автомобилей самых разных размеров и марок. Дарк, стараясь не пропустить Мери, с досадой думал, что, наверно, опоздал, и она вышла немного раньше.

Рабочие быстро разошлись, и вскоре фабрика стала молчаливой и безлюдной. В шесть часов Дарк окончательно потерял надежду и уже хотел включить мотор, чтобы уехать, когда на дороге появился небольшой серый автофургончик и, повернув к фабрике, остановился у главных ворот. На кузове фургончика была надпись ярко желтыми буквами: кинокомпания «Бельведер».

Дарк стал наблюдать. Шофер вылез из кабины, обошел фургончик и, открыв заднюю дверцу, принялся вынимать из кузова плоские круглые коробки, в которых, очевидно, была кинопленка. Он сложил коробки ровным столбиком и понес к воротам. Затем повернул к небольшой боковой двери фабричного здания и исчез.

Дарк облизал губы кончиком языка. В голове его лихорадочно заработали мысли. Конечно все, что он увидел, мало о чем говорило, однако, похоже было на то, что в съемочном павильоне еще работали, и, возможно, Мери до сих пор находилась на фабрике. А если нет, то все равно ему представляется случай, какого не пропустит ни один завзятый журналист. Когда наступит пора опубликовать репортаж о фирме «Черил», ему, безусловно, понадобится свидетельство очевидца об испытательном отделе фабрики, о съемочном павильоне и операционной, где ради славы крема «Бьютимейкер» была создана Лора Смайт. Дарк на миг пожалел, что не взял с собой фотокамеру, но затем подумал, что она могла броситься в глаза и вызвать ненужные подозрения. Кстати, если его вылазка кончится удачно, ее можно будет повторить.

Он неторопливо вышел из машины и закрыл дверцу. Потом размеренным шагом направился через дорогу, беспрепятственно прошел через открытые ворота и свернул в небольшую боковую дверь. Не колеблясь, толкнул ее и, переступив порог, оказался в длинном узком вестибюле с бетонным полом и голыми стенами. Дарк направился вперед.

Вдруг перед ним выросла фигура шофера автофургончика: шофер появился из-за угла и шел ему навстречу. Дарк отступил в сторону, давая ему дорогу.

— Добрый день, — сказал он.

Шофер коснулся рукой фуражки.

— Добрый день, сэр, — приветливо ответил он и пошел дальше.

В конце вестибюля Дарк остановился. Шофер вышел с правой стороны, значит, павильон был где-то там. Дарк уверенно и с деловым видом свернул направо. Несколько ступенек, раскрытая дверь — и он увидел широкий, застланный ковром коридор. Дарк пошел медленнее.

Коридор имел шагов двадцать в длину, и с каждой стороны в него выходили три или четыре двери. Над одной из дверей слева горела красная лампочка. Дарку показалось, что он слышит приглушенные голоса.

Он тихонько подошел к двери с красной лампочкой. На ней висела написанная от руки табличка: « Съемочный павильон. Вход воспрещен». Дарк хотел уже нажать на ручку, но заколебался и, подумав, направился дальше по коридору, оглядывая остальные двери. Вскоре он увидел табличку: «Доктор Престон».

Он осторожно приоткрыл дверь и, убедившись, что внутри темно, зажег свет. Дарк оказался в небольшой комнате, похожей на служебный кабинет. Увидев в застекленной перегородке еще одну дверь, открыл и ее и щелкнул выключателем.

Это была операционная. Мери о ней рассказывала, но любопытного здесь было гораздо больше, чем он представлял себе, и камера весьма пригодилась бы ему сейчас. Фотография операционного стола с портретом доктора Раффа произвели бы большое впечатление на читателей и привлекли бы их внимание к репортажу.

Дарк, не спеша, оглядел инструменты, бутылки и пузырьки в застекленных шкафах. В одном из ящиков он нашел папку со снимками лица и разных частей тела Мери Стенз. Были там также напечатанные на машинке и написанные от руки заметки о гормональных и биохимических инъекциях. Дарк быстро пробежал их глазами и некоторые интересные данные занес в свою записную книжку. Наконец он выбрал два снимка: изображение лица девушки, каким оно было две недели назад, с размашистыми пометками доктора Раффа, и снимок ноги, на которой была намечена желаемая форма колена. Он аккуратно свернул их трубочкой и положил в карман. «Наша мельница все перемелет, — подумал он. — Сделаем клише, а со временем я верну ему эти фотографии с приветом от редакции Обсервер».

Оглядев еще раз операционную, Дарк вышел в коридор. Над дверью павильона все еще горела красная лампочка — значит, съемки продолжались. Затаив дыхание, Дарк нажал на дверную ручку, заглянул внутрь, но увидел только грязную обратную сторону какого-то большого панно, подпертого деревянными стойками. Он проскользнул в павильон, подкрался к краю панно и выглянул из-за него.

Люди суетились вокруг камер и осветительных приборов в противоположном конце комнаты. Мери была в самом центре яркого круга и казалась еще более красивой, чем обычно. Она держала в руках букет цветов и медленно прохаживалась перед декорацией, которая, как видно, должна была изображать террасу парка. По рейкам медленно скользила передвижная кинокамера.

— Все! — прозвучал чей-то голос. — Можно проявлять.

Кто-то громко хлопнул в ладоши.

— На сегодня хватит. Завтра в эту же пору — цветные съемки.

Люди, стоявшие группой, разбрелись по комнате. Мери подошла к камере и отдала букет. Дарк решил ретироваться. Он тихонько выбрался из павильона, прошел обратно теми же коридорами и вскоре снова оказался за фабричными воротами, в серых предвечерних сумерках. Небо затянула тяжелая темная туча, накрапывал дождь. Фургончик уже уехал, но у главного входа кого-то ждал роскошный черный лимузин.

Дарк быстро вернулся к машине, включил мотор, чтобы прогреть его, потом закурил сигарету и стал ждать. Минуты через три из боковой двери вышли четверо и направились к автомобильной стоянке. И вдруг из главного входа появилась Мери. В тот же миг из лимузина выскочил шофер и открыл перед ней дверцу. Через несколько секунд машина уже выезжала на шоссе, которое вело в Лондон.

Дарк подождал, пока она удалится метров на триста, включил скорость и поехал следом. Неподалеку от Северного кольца, где движение стало оживленнее, он постепенно сократил разрыв и приблизился к лимузину. На какой-то миг он отчетливо увидел знакомое очаровательное лицо, которое глядело на него через заднее стекло, но не подал знака из боязни, что его заметит шофер, случайно взглянув в зеркальце. Мери должна была узнать машину, а может быть, увидела его.

Лицо больше не показывалось, но Дарк упорно не отставал от лимузина, который набирал скорость на свободном отрезке шоссе.

Все произошло так быстро и неожиданно, что Дарк не успел даже опомниться. Из лимузина на миг высунулась рука, и клочок бумаги затрепетал в воздухе. Дарк инстинктивно нажал на тормоза и, постепенно сбавляя скорость, пропустил вперед машины, ехавшие вслед за ним. Потом остановился, проводил глазами лимузин, а когда тот исчез вдали, вышел из машины и побрел под дождем обратно по шоссе.

Найти маленький клочок бумаги было нелегко, но Дарк все же увидел его — мокрая и смятая бумажка лежала в траве на обочине шоссе. Он поднял ее и расправил. Записка была короткой, поспешно нацарапанной рукой Мери: «Я в Оникс-Астории под именем Аманды Белл. Не надо ехать следом. М.»

Дарк задумчиво сложил записку, положил ее в бумажник, вернулся к машине и поехал домой.

XIV

— Я разыскал того господина, которого вы просили найти по номеру машины, — сказал Роджерсон, сидя на краю стола Дарка и протирая очки носовым платком. — Его зовут Эрик Виллерби, живет он в Хемстеде, в Швейцарском квартале. В телефонной книжке значится, как частный агент розыска.

— Именно то, что надо, — пробормотал Дарк, закуривая сигарету. — Навязали частного сторожа.

— Но послушайте дальше, это еще не все. После того, как Бренда Мейсон сказала, что эта Стенз в «Оникс-Астории», я снова сел на телефон, и что вы думаете?.. Господин Виллерби тоже снимает комнату в «Ониксе»! — Дарк пробормотал что-то невнятное. — Но имейте в виду, — продолжал Роджерсон, — в этом нет ничего противозаконного, если все делается с согласия девушки. Эти дельцы из «Черил» имеют полное право защищать свои интересы и ее тоже. Вряд ли они смогли бы удержать ее силой в таком месте. Вы понимаете, к чему я веду? Готов держать пари, что она уже на крючке — живет, как кинозвезда, имеет личного охранника и все такое прочее. Я бы с удовольствием поменялся с ней.

— Все, что вы говорите, — мрачно заметил Дарк, — совершенно справедливо, но есть еще одна мелкая, совсем мизерная деталь: Мери Стенз работает прежде всего на «Обсервер».

Роджерсон иронически усмехнулся.

— Это вы так считаете. А давайте-ка взглянем на вещи практически, Пол. Что она имеет от нас?

— Десять фунтов и гарантированный гонорар из расчета один фунт за каждое напечатанное слово.

— Значит, пока что десять фунтов, — повторил Роджерсон. — Мы не напечатали пока ни одного слова и, может случиться, не напечатаем. Еще неизвестно, что скажут редакционные юристы, может быть, все это дело не стоит наших усилий. Помните последний судебный вызов за поклеп? Он стоил нам двадцать тысяч фунтов. Слишком дорогая цена за разоблачительный репортаж.

— Каждое слово репортажа правдиво и защищает общественные интересы, — заявил Дарк. — Мы имеем более чем достаточно фото, чтобы это доказать.

— Что же, возможно и так, — сказал Роджерсон, разводя руками. — Я только пытаюсь взглянуть на все это глазами девушки. Фирма «Черил» сделала ее красивой и платит ей пусть не бог знает какие деньги, но, во всяком случае, больше, чем она зарабатывала до сих пор, и уж, наверно, не эти ничтожные десять фунтов, какими ее осчастливил «Обсервер». Они одели ее, как принцессу, поселили в фешенебельном отеле, дали роскошный автомобиль, который возит ее на работу и с работы. Мало того, когда ее красота стала привлекать всеобщее внимание, наняли частного детектива, чтобы отваживать не в меру любопытных. Чего еще может желать девушка? И что бы вы могли предложить ей взамен?

— Вы старый циник, Роджерсон, — резко заявил Дарк. — Мери Стенз не предает. Я знаю ее слишком хорошо.

— Возможно. Пока у нее не было ни красоты, ни денег. Но люди меняются, Пол. Все мы служим тем, кто нас кормит. На вашем месте я поставил бы крест на всей этой истории, оставил бы девушку в покое. Если вы попытаетесь напечатать памфлет на «Черил», это может разрушить все ее будущее.

— У нее есть красота, — упрямо заявил Дарк. — И эта красота останется при ней, независимо от того, разоблачу я фирму «Черил» или нет. Пока она красива, ее будущее надежно.

Роджерсон пожал плечами.

— Делайте, как знаете. Кстати, вы редактор. Если я смогу чем-нибудь помочь, скажите мне только одно словечко.

Дарк благодарно кивнул головой.

— Спасибо. Вы хороший парень, Роджерсон, вот только если бы поменьше рассуждали. Я нисколько не сомневаюсь, что репортаж надо напечатать, но для большей уверенности посоветуюсь со Стариком. Я не помню случая, чтобы он зажал интересный разоблачительный материал.

— Вы правы, — сказал Роджерсон, соскочив со стола и направляясь к двери. — Будьте здоровы.

— Будьте здоровы, — ответил Дарк.

«Старика» редко кто видел в редакции в повседневной суете, но именно его твердая рука все время лежала на пульсе журнала. Безил Бомон занимал должность ответственного редактора. Его служебные обязанности состояли в том, чтобы контролировать и согласовывать деятельность многочисленных редакторов отделов и таким образом поддерживать постоянное направление редакционной политики. Практически в их работу он вмешивался чрезвычайно редко, хотя и досконально вычитывал дранки каждого номера журнала, прежде чем передать их в печать. Это невмешательство должно было обозначать, что в общем редакторы отделов удовлетворительно выполняют свои обязанности.

Весьма редко тот или иной редактор обращался к Бомо-ну за советом по поводу материала, имеющего какое-либо отношение к политике или обвинению в клевете. Ответственный редактор был самой высокой инстанцией, хотя он в свою очередь подчинялся совету директоров издательского концерна. Чарльз Хеннигер — председатель совета — руководил всеми делами концерна «Стайн — Хеннигер», который, помимо журнала «Обсервер», издавал еще с полдесятка больших газет и журналов.

Выбрав время, Дарк неохотно пошел к Старику, чтобы поговорить о своем репортаже. Он понимал, что спрашивать разрешения у шефа — это ни что иное, как пытаться снять с себя ответственность. Он и сам хорошо знал, что можно печатать, а что нельзя. Но учитывая то обстоятельство, что репортаж этот затрагивает весьма сложные проблемы, он счел более благоразумным заручиться согласием Бомона.

Бомон был высокого роста, лет пятидесяти, с чрезвычайно буйной для его возраста темной шевелюрой. Он всегда носил светлые костюмы и очки без оправы, что делало его немного похожим на американца. Бомон приветливо встретил Дарка и внимательно выслушал содержание репортажа о фирме «Черил».

— Суть дела в том, что все это — чистейший обман, — сказал в заключение Дарк. — Биохимический медицинский опыт над молодой девушкой подается как результат применения крема «Бьютимейкер».

— Именно так они и говорят? — спросил Бомон.

— Немного другими словами. Старый трюк. «Бьютимейкер», мол, имеет в своем составе некоторые вещества, которые преобразили девушку в сказочную красавицу и сделают то же самое с каждой женщиной, которая применит его.

— Какие у вас есть материалы о клиническом опыте?

— Показания самой девушки, большая серия фото, плюс личный визит в исследовательский отдел фабрики «Черил». Мы располагаем также обстоятельными данными о докторе Джеймсе Раффе. Вполне понятно, что ни один уважающий себя врач не впутался бы в такую рекламную авантюру. Этого Раффа несколько лет назад исключили из корпорации, и он сидел в тюрьме за тайный аборт, который привел к смерти пациентки.

— Неплохо, — оживился Бомон, — а дальше что?

— Девушку держат в отеле «Оникс-Астория», по сути, как заключенную. Для охраны к ней приставлен частный детектив. Можно раздобыть факты, компрометирующие Фасберже, — у нас уже есть кое-какие сведения.

— Здесь будьте осторожны, — посоветовал Бомон. — Мы не имеем права рисковать. Нас могут обвинить в клевете, особенно, если факты не касаются данной истории. Вот если бы вам удалось доказать его связь с этой Смайт…

Дарк нахмурился.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Во всяком случае, я намерен встретиться с ней. А пока что мне нужно одобрение общего направления репортажа.

— Все в порядке, — весело произнес Бомон. — Действуйте. Это именно то, что нужно нашему журналу. Сказать откровенно, мы уже давно не давали ничего подобного.

— Благодарю, — бодро сказал Дарк. — Именно этого я и ждал.

— Если будут препятствия со стороны юристов, — добавил Бомон, — дайте мне знать. Когда вы думаете печатать репортаж?

Дарк на миг задумался.

— Окончательно я еще не решил. Возможно, стоит подождать, пока «Черил» начнет рекламную кампанию, и тогда уж разнести ее в дребезги. Но, с другой стороны, этой историей начинают интересоваться некоторые газеты, и я не хотел бы, чтобы они перехватили у нас добычу.

Бомон кивнул головой.

— Действуйте по своему усмотрению, Пол. Если что, приходите.

В свой кабинет Дарк вернулся повеселевшим. «Берегись, Эмиль Фасберже! — пробормотал он. — Я беру тебя на мушку!»

В тот же вечер, приехав домой, он решил пересмотреть материалы о фирме «Черил» и подошел к письменному столу. К его удивлению, замок не поддавался, и у него мелькнула мысль, что там что-то заело, но, нажав на ключ сильнее, он все же открыл ящик. Неясное подозрение, возникшее у него, постепенно рассеялось. Когда он проверил папки, все было на месте: напечатанные на машинке черновики, биографии, фото. Какое-то время он сидел над этими бумагами, стараясь определить, каких материалов еще не достает. Он наметил четыре существенных момента, которые требовали его внимания: 1. Дополнительные факты, компрометирующие Фасберже, и, при случае, интервью с ним. 2. Некоторые биографические сведения об Аманде Белл — вдохновительнице всей кампании «Бью-тимейкер». 3, Откровенный разговор с доктором Раффом. 4. Несколько серьезных вопросов рекламному агентству, которое осуществляло весь план.

Дарк уже хотел сложить папки обратно в ящик, но вдруг передумал и засунул их в портфель. В памяти его возник замок, который не хотел открываться, и, хотя он не имел никаких доказательств, все же подсознательно чувствовал, что в квартире побывал кто-то чужой. Пожалуй, надежнее будет сохранять весь материал в редакции.

Он сел, закурил сигарету и задумался. Теперь ему надо во что бы то ни стало увидеть Мери Стенз, решил он, хотя и не представлял, как это сделать, не вызывая подозрений Виллерби. «В конце концов, — подумал Дарк, — я могу поехать в Оникс-Асторию и пошататься по барам. Она почти наверняка сейчас в отеле и вряд ли будет сидеть все время в номере. Значит, я имею не менее пятидесяти шансов из ста увидеть ее. А если не повезет, придется действовать решительнее, все равно, будет там этот Виллерби или нет…».

Он докурил сигарету, вышел из дома и поехал в Мейфейр, Из осторожности он поставил машину за три квартала от отеля. В киоске на углу купил вечернюю газету, чтобы не привлекать к себе внимания, когда будет сидеть в баре.

В вестибюле и холле отеля ходили и сидели люди, но Мери там не было. Дарк медленно направился по роскошному коридору, пока не дошел до светящейся вывески с яркими зелеными буквами «Американский бар».

Он сразу же увидел Мери. Она сидела за небольшим столиком между жирной тушей, принадлежавшей, очевидно, Эмилю Фасберже, и высоким худощавым субъектом с маленькими усиками — судя по всему, Виллерби. Фасберже держал ее за руку и что-то серьезно говорил на ухо, а Виллерби тем временем тянул из стакана какой-то желтый напиток, вероятно, виски.

Мери заметила его не сразу. Только тогда, когда Дарк сел за столик, заказал стакан шотландского виски и развернул газету, он почувствовал ее взгляд. Мери не подала вида, что узнала его, а Дарк, скрывшись за газетой, украдкой наблюдал за ней.

Время шло. Дарк заказал второй стакан, а потом и третий. Фасберже поднялся и вышел из бара, но через несколько минут вернулся. Вскоре поднялась с места Мери и направилась к выходу. Проходя мимо Дарка, она выразительно поглядела на него.

Он не спешил и еще с минуту сидел, не отрывая глаз от газеты. Затем, едва заметно потянувшись, как будто устал сидеть, свернул газету, засунул ее в карман и вышел в коридор.

Мери ждала у выхода в вестибюль. На миг она прильнула к нему всем телом, крепко, почти конвульсивно, схватила за плечи…

— Пол, — прошептала она. — Я едва дождалась вас. Они совсем опутали меня.

— Вы можете выйти отсюда?

— Пока Виллерби здесь — нет. Он должен следить, чтобы я ни с кем не встречалась. Может быть, поздно ночью, когда он пойдет спать… скажем, где-то около часа…

— Я буду ждать вас поблизости, — пообещал Дарк. — Мы сможем поехать ко мне, а потом я отвезу вас обратно, пока Виллерби будет еще спать.

— Благодарю… — произнесла она. — Пол, я… мне так недоставало вас…

— Мне вас тоже, — тихо сказал он. Затем легонько поцеловал ее.

— Я должна идти, — прошептала Мери. — Они могут что-то заподозрить.

— До встречи, — сказал он.

Она торопливо пошла по коридору.

Дарк, не спеша, прошел в вестибюль, вышел на улицу и направился к своей машине, думая о том, не слишком ли завладела его чувствами красавица Лора Смайт. Но, как ни странно, его совсем не волновала совершенная красота девушки. Для него она была, как прежде, просто Мери Стенз, и сама мысль о том, что за ней ухаживает Фасберже, была нестерпима.

XV

На свидание она опоздала. Прошло уже столько времени после. условленного часа, что Дарк, неподвижно сидя в машине и выкуривая сигарету за сигаретой, начал уже думать, не оказался ли Виллерби более твердым орешком, чем они рассчитывали. Наконец без десяти два она появилась у выхода из танцевального зала отеля, тщательно кутаясь в меховое манто. Дарк открыл ей дверцу и повел машину в направлении Найтсбриджа. Дорогой они почти не разговаривали.

Уже в квартире, когда Мери сбросила манто, Дарк смерил ее оценивающим взглядом. На ней было темно-зеленое платье, новое и дорогое с виду, которое выгодно оттеняло ее лицо и фигуру. «Наверно, доктор Рафф уже закончил свой опыт, — подумал он. — Вряд ли можно добавить еще что-нибудь к такой совершенной красоте ».

— Это уже завершающая стадия, Пол, — сказала Мери, когда он наполнил рюмки. — Осталось еще недели две, а может быть, и неделя. Они решили, что будет лучше держать меня в отеле под охраной, потому что мною заинтересовалась пресса.

— Я знаю. Имел случай разговаривать с Джефкотом из «Диспетч».

Мери медленно тянула херес.

— Пол, — спросила она с беспокойством, — вы все еще хотите опубликовать этот репортаж?

— Конечно, — твердо ответил Дарк.

— Вы… вы считаете, это благоразумно? — Он с удивлением поднял на нее глаза. — Я хочу только спросить, — продолжала Мери, — чего вы хотите этим достичь? Рекламный трюк — обыкновенная вещь, и далеко не все другие фирмы чисты с точки зрения этики… Разница лишь в том, что этот трюк непосредственно касается меня.

— Да что это вы, Мери?

Она придвинулась ближе и серьезно заглянула ему в глаза.

— Я слишком много теряю, Пол. Если говорить откровенно, фирма «Черил» дала мне то, чего я никогда в жизни не имела. Когда-то я пробовала стать актрисой и меня постигла неудача. Теперь положение изменилось. Этот опыт мог бы открыть передо мной неплохое будущее.

— Но это будущее при всех условиях останется за вами, — заметил Дарк. — Пострадать могут Эмиль Фас-берже и его фирма, но лично вас это не коснется.

— Это представит меня в невыгодном свете, — возразила она.

Дарк терпеливо вздохнул и закурил сигарету.

— Послушайте, Мери, — сказал он. Давайте смотреть на вещи трезво. Прежде всего, вы работаете для журнала «Обсервер», помните? По сути, вы сотрудница моего отдела, которая должна поставлять сведения об этой рекламной авантюре. Правда, мы до сих пор ничего не заплатили вам, но я могу завтра же устроить аванс, скажем, фунтов пятьдесят…

— Да не о деньгах речь, Пол! — сердито возразила она. — Неужели вы не понимаете? Я взялась за это дело только ради интересов «Обсервер» — ваших интересов, если на то пошло. Но теперь это уже не просто собирание сведений для журнального репортажа. Я как будто родилась заново, такого я представить себе не могла, и меня это радует. Мне нравится быть красивой и носить шикарные платья. Это может стать для меня началом настоящей жизни, Пол. Очень прошу вас не разрушать ее.

Дарк с минуту молча ходил по комнате, печальный и мрачный.

— Это говорите вы или Фасберже? — спросил он наконец.

— Фасберже ничего о вас не знает. Он не знает, что я связана с вашим журналом. Да и, кстати, мне наплевать на Фасберже и на всех остальных…

— Вы думаете только о себе, — закончил он.

— Не только о себе. Я думаю и о вас. Неужели вы до сих пор не поняли, Пол? Я люблю вас.

— Остроумно, ничего не скажешь, — кисло пробормотал он. — Давайте влюбимся и забудем о разоблачении «Черил». Это идея Фасберже или ваша собственная?

— Я говорю правду, — просто ответила Мери. — Я не осмеливалась сказать этого раньше. Мне не хватало решимости. Я могу сказать об этом сегодня только благодаря тому, что сделала для меня фирма «Черил».

Дарк нежно взял девушку за руку и ободряюще улыбнулся ей.

— Давайте не говорить о любви, по крайней мере сейчас, — тихо произнес он. — Пусть только закончится скорее вся эта дьявольская история, и мы снова станем сами собой — тогда можно будет вернуться к вещам, которые действительно что-то стоят. А пока что мы оба втянуты в довольно неприятную историю и должны сохранять чисто деловые отношения.

— Все будет так, как вы скажете, — нехотя согласилась она.

— Сегодня я советовался с ответственным редактором. Он сказал примерно так: печатайте и пусть они сгорят.

— То есть, печатайте и пусть мы все сгорим.

Он закурил новую сигарету и задумчиво взглянул на Мери.

— Я хорошо понимаю вас. Понимаю, как вам хочется сохранить все, что дал вам этот опыт. Я тоже хочу этого. Если бы я хоть на миг допускал, что наше разоблачение серьезно повредит вам, я без колебаний отказался бы от него.

— Хотела бы я знать… — прошептала она, — хотела бы я знать, думали ли вы когда-нибудь обо мне не только как об источнике информации?

— Ловкий удар, — заметил он, криво улыбаясь. — Но поймите, что я должен делать свое дело до тех пор, пока у меня хватит сил.

— Вы очень упрямый человек, — сказала Мери.

— Правильно, — признался он. Они с минуту молчали, углубленные каждый в свои мысли. Наконец, Дарк спросил: — Полагаю, Фасберже ведет решительное наступление?

— Пожалуй, да, — согласилась Мери. — Странно, несколько недель назад он и не посмотрел бы в мою сторону, а теперь не сводит с меня глаз. Да и не только он — многие мужчины в павильоне невероятно настойчивы, и единственное спасение: их много.

— Вам надо привыкать к тому, что красивая женщина притягивает к себе мужчин, как мощный электромагнит, — сказал Дарк. — Еще будете иметь много хлопот, защищаясь от них.

Она печально улыбнулась.

— Есть только один мужчина, от которого я готова не защищаться…

Дарк пропустил этот намек мимо ушей.

— Пока вы здесь, Мери, можно мне сделать несколько снимков?

— Можно, — разрешила она.

Какое-то время он возился с фотокамерой и осветительными приборами, затем сделал серию снимков.

— Наверно, я не смогу больше прийти к вам, — сказала Мери. — Слишком часто исчезать рискованно. Раньше или позже Виллерби об этом узнает.

— Может быть, еще хоть раз, — попросил Дарк. — В самом конце.

— Постараюсь.

Он принялся убирать лампы.

— Как нам поддерживать связь?

— Вряд ли это возможно, — ответила она. — Телефонные разговоры Виллерби может подслушать. Наверно, лучше всего передать записку через Пенелопу. Так безопаснее.

— Пожалуй. Пенелопа славная девушка.

— И еще одно, Пол. Как только кончится опыт, они увезут меня отсюда, пока не начнется рекламная кампания.

— Куда?

— Кажется, на юг Франции.

Он вопросительно поднял брови.

— Зачем?

— Для безопасности.

— Похоже на то, что Фасберже понимает, чем это пахнет. То, что началось как ловкий рекламный трюк, превратилось в опасную взрывчатку, и теперь он делает все, чтобы кто-нибудь не поджег фитиль. Но он не предусмотрел одной детали, что «Обсервер» взялся за это дело раньше, чем оно началось, и что все это время мы получали сведения из первых рук. — Дарк взглянул на часы. — Ого! Четверть четвертого! Пора отвезти вас в отель. Вам надо хоть немного поспать.

— Да. Я действительно устала.

Дарк повез ее обратно по безлюдным улицам и остановил машину у самого отеля.

— Вскоре увидимся, — сказал он.

Мери придвинулась ближе к нему.

— Пол, пожалуйста, не делайте ничего во вред мне.

— Постараюсь.

Он обнял ее одной рукой и поцеловал.

— Спокойной ночи, Мери, — произнес он тихо.

Она печально взглянула на него.

— Спокойной ночи, Пол.

Дарк смотрел, как она входит в отель, — одинокая стройная фигура, совсем чуждая этому хищному миру роскоши и красоты, безжалостной коммерции и воинственной прессы, которые крепко опутали ее своими сетями. Он устало вздохнул, включил мотор и поехал домой.

XVI

Аманда Белл сняла телефонную трубку.

— У мистера Фасберже совещание. Не соединяйте никого с его кабинетом.

Она положила трубку и, откинувшись на спинку стула, повернулась к Фасберже. Навалившись локтями на бювар, он глядел на Виллерби, который просматривал какие-то пометки в небольшой записной книжке.

— Прошу продолжать, — холодно сказал Фасберже.

— Это началось еще в тот первый вечер в «Оникс-Асто-рии», когда вы, я и мисс Смайт сидели в американском баре. Вы, может быть, помните, она тогда звонила по телефону подруге.

— Конечно, помню.

— Так вот, в тот же вечер, но немного раньше, я побывал в квартире мисс Смайт и разговаривал с ее подругой, чтобы объяснить ей меры, принятые фирмой. В квартире телефона нет.

— Значит…

— На самом деле мисс Смайт звонила своему знакомому.

Фасберже наморщил лоб.

— Зачем же она притворялась?

— Вот именно. Зачем она притворялась? Очевидно, хотела скрыть от нас личность этого знакомого.

— Жаль, что мы не видели, какой номер она набрала.

— Она прикрыла диск рукой. И все же можно определить номер по щелканью диска.

— Значит, вы знаете этот номер?

Виллерби самодовольно улыбнулся.

— Конечно. Потом я сказал об этом мисс Смайт, чтобы увидеть, как она будет реагировать. Она вела себя настороженно, как будто что-то скрывала.

— Вы узнали, кто он такой?

— Да. Это было не так уж и трудно. Его имя есть в телефонной книжке. Зовут его Пол Дарк, живет в Найтс-бридже.

— Ага, — задумчиво произнес Фасберже. — А кто он такой, этот Пол Дарк?

Прежде чем ответить, Виллерби выдержал театральную паузу.

— Редактор отдела репортажей журнала «Обсервер».

Фасберже громко застонал и тяжело осел в кресло.

Ошеломленно уставившись перед собой, он начал ритмично постукивать пальцами по столу.

— А вы выяснили, с каких пор мисс Смайт связана с Дарком? — спросила Аманда Белл.

— Конечно, — живо ответил Виллерби, по-видимому довольный собой. — С начала опыта, а возможно и раньше.

— Вы подучили эти сведения от самой мисс Смайт?

— Нет, и не от мистера Дарка. По крайней мере, не от него лично. Вчера, когда девушка, была в Стенморе, а Дарк, по моим расчетам, находился в редакции, я взял на себя смелость посетить его квартиру. — Он смущенно улыбнулся. — У меня есть немалый опыт в таких делах. Вы, конечно понимаете, что я прибегнул к этому с чисто познавательной целью и. оставил там все, как было.

— Да, да, — нетерпеливо просопел Фасберже. — Так что вы нашли в квартире Дарка?

— Камеры, осветительные лампы и вообще всякие фотопринадлежности. А также большой письменный стол с закрытыми ящиками. Вот это была работа. Замок оказался чрезвычайно сложным, а у меня с собой не было ни ключей, ни других инструментов. И все же я открыл его.

— Ну и что?

— В ящике находилась папка с полным и детальным изложением плана компании «Бьютимейкер», а к тому же еще десятки фото и цветных пленок с изображением Лоры Смайт во всех стадиях ее, так сказать, метаморфозы. Я прочел все, что там было. В целом это весьма тщательно разработанное и безжалостное разоблачение всей операции «Бьютимейкер». Доктор Рафф предстает в весьма непривлекательном виде — вряд ли это ему понравится. Да и о вас, мистер Фасберже, там говорится достаточно неприятного, а также о рекламных агентах. Обратите внимание, что весь доклад довольно объективен и полностью обоснован, но слишком уж резок. Он может чувствительно пошатнуть авторитет вашей фирмы и уничтожить «Бьютимейкер», как косметическое средство еще до того, как оно будет выпущено в продажу.

— Это очень похоже на обычные методы этого журнала, — заметила Аманда Белл. — Но каким образом Пол Дарк узнал, что мисс Смайт и есть та самая девушка, над которой производили опыт?

— Ему не надо было узнавать об этом, — ответил Вил-лерби, заглядывая в свои заметки. — Дарк сам поручил Лоре Смайт устроиться на это место, как только в «Гардиан» появилось объявление фирмы « Черил». В докладе обо всем этом говорится подробно. Он, как и вы, искал девушку, которая могла бы подойти для вашего опыта. Через театральное агентство познакомился с несколькими статистками и остановил свой выбор на мисс Смайт, вернее, мисс Стенз. По прихоти судьбы случилось так, что именно ока получила это место, и «Обсервер» имел своего агента в вашем лагере. Девушка, которую вы наняли, на самом деле работала на их журнал, да и до сих пор работает.

— Где этот доклад? — сердито спросил Фасберже.

— В ящике письменного стола квартиры Дарка, — спокойно ответил Виллерби.

Фасберже раздраженно стукнул кулаком по столу.

— Вы должны были уничтожить его, мистер Виллерби! Или по крайней мере, взять с собой и отдать мне.

Виллерби решительно покачал головой.

— Кража не входит в мои обязанности, мистер Фасберже. Если бы доклад исчез из ящика, Пол Дарк сразу же заподозрил бы нас. В эту историю вмешалась бы полиция, и все получило бы весьма некрасивую огласку в печати. Лучше действовать осторожно.

— Согласна с вами, — сказала миссис Белл, пристально разглядывая свои розовые ногти. — Мне кажется, нам надо решить два вопроса: что делать с этим докладом и что делать с девушкой.

— Теперь мы ничего не сделаем с ней, — яростно произнес Фасберже. — Мы уже вложили в это дело кругленькую сумму и не можем позволить себе начать все сначала. Иначе «Обсервер» заявит, что он заставил нас признать свое поражение, и станет мешать всем нашим дальнейшим попыткам достичь цели. Мы уже держим эту девушку на привязи. Привяжем ее еще крепче, чтобы она и шагу не могла ступить без нас. А со временем просто избавимся от нее.

— Избавимся? — переспросил Виллерби.

— Вышлем ее куда-нибудь, где она не может повредить нам, и пусть себе делает карьеру на своей внешности. Кстати, мы дали ей нечто такое, чего не дал «Обсервер», — красоту. Она должна понимать это.

— Может, мне просто поговорить с ней? — предложила миссис Белл.

— Нет, — решительно возразил Фасберже. — Когда дело дойдет до разговора, я сделаю это сам. А пока, вероятно, лучше вообще ничего не говорить. Они и не подумают, что мы все знаем, и это даст нам в руки инициативу. Что же касается того отчета…

— Нельзя ли его уничтожить таким способом, который ни у кого не вызовет подозрений? — спросила миссис Белл, подняв глаза на Виллерби. — Скажем, пожар в квартире Пола Дарка? Ведь пожар — это чистая случайность…

Виллерби заерзал на стуле.

— Боюсь, что поджоги — это не совсем моя специальность.

— Но это можно устроить иначе. Совсем не обязательно вмешиваться лично. Допустим…

— Забудем о пожаре и насилии, — резко оборвал ее Фасберже. — Есть более простые способы устраивать такие дела. Скажите мне, кто издает «Обсервер»? Не корпорация ли «Стайн — Хеннингер»?

— Да, подтвердила миссис Белл, — и мы помещаем немало объявлений в разных изданиях этого концерна, в том числе и в «Обсервер». Можно припугнуть их отказом…

— Объявления не трогайте. Мы не будем прибегать к угрозам, потому что, в конечном счете, это ударит по нам.

— Что же тогда делать?

Фасберже задумался, что-то соображая.

— Пока ничего. Дело в том, что Чарльз Хеннингер и я принадлежим к одному «Деловому клубу» на Пэл-Мэл. Возможно, будет лучше, если я спокойно побеседую с ним за хорошим завтраком. Я уверен, что Чарльз поймет те проблемы, с которыми нам приходится сталкиваться в промышленности и торговле, так же, как я понимаю его трудности в руководстве издательским концерном.

— И вы на самом деле считаете, что вам удастся повлиять на него?

Фасберже протестующе поднял руку.

— Дело не во влиянии. Все мы конкурируем друг с другом в разных областях деятельности — мы должны это делать, чтобы остаться сильными и жизнеспособными. Иногда, бывает, между нами возникают конфликты по тем или иным вопросам. Но руководители всегда могут найти общий язык. Чарльз — глава концерна «Стайн — Хеннин-гер», и я уверен, что он также, как и я, захочет избежать мелочного конфликта. Я сейчас же позвоню ему и приглашу позавтракать со мной в «Деловом клубе». А пока… — Он быстро перевел взгляд с миссис Белл на Виллерби. — А пока ничего не делайте. — Фасберже взялся за телефонную трубку. — Благодарю вас, мистер Виллерби, за вашу бдительность, — добавил он. — Надеюсь, вы и дальше будете докладывать мне обо всем.

— Конечно, — ответил Виллерби.

Тон Фасберже вдруг стал официальным.

— Желаю вам удачи, — сказал он, показывая всем своим видом, что разговор закончен.

Виллерби понял намек и пошел из кабинета. Следом за ним вышла и Аманда Белл.

Фасберже подождал ответа дежурной на коммутаторе и сказал:

— Соедините меня с Чарльзом Хеннингером, главой издательского концерна «Стайн — Хеннингер».

Он с самодовольным выражением положил трубку и удобнее расположился в кресле в ожидании звонка телефонистки.

Это был великолепный с любой точки зрения завтрак, и к тому же достаточно дорогой. Распорядители «Делового клуба» давно уже поняли, что изысканность блюд соответствует солидным разговорам. Фасберже щедро заказывал коктейли и вина, и за столом все время царила откровенная, непринужденная атмосфера. Дружеский разговор переходил с конных скачек на политику, с космических ракет на женщин, и во всех этих вопросах Чарльз Хеннин-гер проявлял полную осведомленность.

Хеннингер был маленьким и подвижным человечком лет около шестидесяти, выхоленным и безупречно одетым, с круглым лицом, будто перерезанным тонкими губами. Более тридцати лет назад он нанялся на службу в небольшую издательскую фирму, владельцем которой был Роджер Стайн. После смерти Стайна, во время войны, Хеннингер был уже, по сути, полновластным самодержцем издательской империи «Стайн — Хеннингер», но он больше интересовался бухгалтерией, чем журналистикой. Его знакомство с типографским делом ограничивалось отпечатанными на машинке листами финансовых отчетов, а успех того или иного журнала определялся для него только тиражом и прибылями от рекламных объявлений. Он почти не знал в лицо никого из редакционных работников, оставляя оценку их способностей на ответственных редакторов. Ближайшим его сотрудником был главный бухгалтер концерна.

В конце завтрака, после короткого непринужденного разговора о гольфе, Фасберже сказал:

— Кстати, Чарльз, я хотел поговорить с вами по одному небольшому делу. Это касается нового изделия нашей фирмы, которое мы скоро выпустим в продажу.

Хеннингер принял заинтересованное выражение лица.

— Буду чрезвычайно рад, Эмиль, если смогу чем-нибудь вам услужить.

— Так вот, — сказал Фасберже, подав знак официанту принести сигары, — вы понимаете в экономике и хорошо знаете, как трудно бывает продвинуть новый товар на переполненный рынок. Но на этот раз мы надеемся одержать полную победу. Речь идет о косметическом креме под название «Бьютимейкер».

— Хорошее название, — одобрительно заметил Хеннингер. — Очень хорошее…

— Понятно, что этому предшествует широкая рекламная кампания в печати и на телевидении. Большинство ваших журналов помещает огромные рекламные объявления о креме «Бьютимейкер», особенно «Обсервер», который весьма распространен среди определенной группы читателей. — В глазах Хеннингера отразилось удовлетворение. — Нам удалось найти блестящий рекламный ход. Мы берем обыкновенную некрасивую девушку, подвергаем ее курсу лечения одной из активных составных частей крема, и, хотите верьте, хотите нет, она в течение нескольких недель превращается в сказочную красавицу,

— Фототрюк, — улыбнулся Хеннингер.

Официант принес сигары. Оба собеседника отрезали кончики и закурили.

— Представьте себе, что это вовсе не фототрюк, — объяснил Фасберже. — Мы действительно делаем девушку красивой, то есть совсем изменяем ее внешность. И это настоящая правда.

— Вы и в самом деле уже так сделали, Эмиль, или это только ваше намерение?

— Мы сделали это, Чарльз. Опыт уже завершен, Все зафиксировано на пленке и готово для телевидения и прессы.

Хеннингер поднял брови.

— Да, это любопытно. И теперь, конечно, вы хотели бы осветить это в прессе, в дополнение к рекламным объявлениям.

— Нет, — твердо ответил Фасберже. — Нам менее всего нужны какие-либо комментарии прессы. Но мы придаем чрезвычайно большое значение рекламе этого чудесного препарата. Одно лишь остается нашей тайной. Каким способом достигнуто это удивительное перевоплощение. Но оно абсолютно подлинное. — Он понизил голос почти до шепота. — Вам я, конечно, могу сказать, Чарльз. Весь секрет в новом препарате под названием стимулин, который применяется в соединении с другими сложными веществами. Это и преобразило серенькую некрасивую девушку в ослепительную красавицу. Каждый тюбик крема «Бьютимейкер» содержит определенный процент стимулина.

— Удивительное чудо, — заметил Хеннингер. — Но если вам не нужны редакционные комментарии, так чем я могу быть полезен?

— Вот в том-то и дело, Чарльз. Один из сотрудников журнала «Обсервер» потихоньку разузнал об этом деле и теперь знает нашу тайну. К тому же он раскопал подробности, которые касаются прошлого нескольких участников опыта. Знаете, как оно бывает — почти у каждого из нас есть за душой старые грешки.

— Еще бы, еще бы, — подтвердил Хеннингер, вспоминая собственное прошлое.

— Мы, конечно, ничего не имеем против ИСТИНЫ. Но если такой боевой журналист задастся целью настрочить статью… тут уж держись! Вы знаете… — Он поглядел на Хеннингера и шепотом промолвил: — Этот господин зашел так далеко, что намекает, как будто мы действовали неэтично.

Хеннингер нахмурился, затем хлебнул немного кофе.

— Кто этот журналист? — спросил он.

— Ваш редактор отдела репортажей Пол Дарк.

— Дарк… — пробормотал Хеннингер, — Пол Дарк… Ага, знаю. Цепкий парень. Возможно, чрезмерно горячий, но это неплохая черта, совсем неплохая, уверяю вас.

— Конечно, — согласился Фасберже. — Я сам всегда первый отдавал должное этому журналу. Однако в данном случае мистер Дарк портит нам все дело. При других обстоятельствах мы ничего не имели бы против, если бы тот или иной пронырливый журналист вытащил на свет божий какую-нибудь скандальную историю — ведь чем больше огласки, тем лучше. Но с кремом «Бьютимейкер» мы хотели бы избежать ее, так как это может отразиться на всей рекламной кампании. Опубликовать такую историю — почти то же самое, что выдать секрет весьма сложного фокуса.

— Значит, все-таки это фокус? — серьезно спросил Хеннингер.

— Ни в коей мере, — торопливо ответил Фасберже. — Но нечто наподобие того, вы понимаете? Как мне известно, мистер Дарк собирается напечатать такую же, как и в наших рекламных объявлениях, серию фото, которые показывают постепенное перевоплощение девушки, и объяснить, как все происходило. Откровенно говоря, мы предпочли бы рассказать эту историю сами, по-своему. Кстати, Чарльз, мы имеем собственный рекламный отдел. Так или иначе, но я не думаю, чтобы ваших читателей очень заинтересовал редакционный отчет, который явится чистейшим перепевом рекламных объявлений.

— Конечно, вы правы, — задумчиво произнес Хеннингер. — Но вы знаете, мои редакторы все время гоняются за чрезвычайными, сенсационными историями. Такова уж политика журнала «Обсервер». Я думаю, Дарк просто не понял сути этого дела, к тому же он журналист и, наверное, очень мало знает о ваших рекламных планах.

— Так же думаю и я, — сказал Фасберже, дружески улыбаясь. — Конечно, мы получаем всяческую поддержку со стороны прессы, особенно, когда речь идет о новом изделии. Должен признаться, я чувствую себя даже неловко. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я стараюсь повлиять на редакционную политику одного из ваших журналов.

— Что вы, что вы! — воскликнул Хеннингер, великодушно махнув рукой. — Очень рад, что вы сказали об этом. Такие недоразумения иногда случаются, и лучше своевременно улаживать их. Я позабочусь о том, чтобы секрет вашего крема был сохранен.

— Вы очень любезны, Чарльз.

XVII

Перенося папку с материалами о фирме «Черил» в редакцию, Пол Дарк ежедневно посвящал ей час или даже больше, просматривая черновики, редактировал и переписывал отдельные места рукописи — одним словом, решительно шлифовал ее, готовя к печати.

Бренда Мейсон была в восторге.

— В наши дни редко кому удается напасть на такой яркий случай наглого обмана, — говорила она. — Этот репортаж чувствительно пошатнет репутацию фирмы «Черил» и, наверное, уничтожит «Бьютимейкер» в самом зародыше. Единственная особа, которую мне искренне жаль, это Мери Стенз. Боюсь, что ее растерзают.

— Вряд ли, — возразил Дарк, — скорее наоборот, весь этот шум пойдет ей только на пользу. Кстати, ее красота настоящая, и этого никто у нее не отнимет. Она хочет стать актрисой и имеет для этого теперь все возможности.

— Сама красота еще не делает женщину актрисой, — возразила мисс Мейсон.

— Но содействует этому. Впрочем, я считаю, что у нее хватит и таланта. В известной мере это удар по крему «Бьютимейкер» может открыть перед ней широкие перспективы. Тысячи людей захотят сами увидеть девушку, которую сделал красавицей эскулап, отсидевший в тюрьме за подпольный аборт. Такая реклама в наше время имеет высокую цену. Завтра Мери Стенз может стать национальной знаменитостью.

— Будем надеяться, что выйдет по-твоему, — пробормотала мисс Мейсон. — Что касается меня, так я считаю, что ее ожидают тяжелые испытания.

— Меня это не интересует, — решительно заявил Дарк. — Единственное, что имеет для меня значение, — это репортаж.

На другой день перед обеденным перерывом его вызвали в кабинет ответственного редактора. Бэзил Бомон сидел за столом, от нечего делать рисуя что-то на клочке бумаги. Он указал Дарку на кресло.

— Послушайте, Пол, — немного смущенно заговорил Бомон. — Вы помните как-то на днях мы разговаривали с вами о репортаже, посвященном новому косметическому изделию «Бьютимейкер» или как там его?..

— Да, — подтвердил Дарк. — Работа подвигается успешно.

Бомон помолчал, потом глубоко вздохнул:

— Боюсь, что вам придется отказаться от него. Этот материал не для нас.

Дарк пристально посмотрел на собеседника, не совсем понимая его.

— Это распоряжение совета директоров, — объяснил Бомон. — А точнее говоря, самого Чарльза Хеннингера. Репортаж публиковать запрещено.

— Послушайте, Бэзил, — сердито произнес Дарк. — Ведь это не просто обычный репортаж, это серьезное разоблачение. Мы должны напечатать его, вы же сами так говорили.

Бомон пожал плечами.

— Понимаю, Пол, но ведь и я не председатель концерна «Стайн — Хеннингер». Я зарабатываю себе на жизнь, так же, как и вы. Шеф велел, чтобы до его дальнейшего распоряжения на страницах журнала ни словом не упоминалось о продукции фирмы «Черил».

— А знает ли Хеннингер, о чем идет речь в этом репортаже?

— Не мое дело допрашивать председателя концерна, — раздраженно ответил Бомон. — Если он запрещает печатать какой-то материал, для меня это значит, что материал не должен увидеть свет.

— Но почему? Почему?

— Не знаю. Может быть, он один из ведущих акционеров фирмы «Черил».

— Надо, чтобы кто-нибудь объяснил ему положение, — не успокаивался Дарк. — Я затратил на этот репортаж много времени и знаю наверно: это именно то, что нужно нашему журналу. Скажу даже больше: напечатать этот материал — наш гражданский долг. Хеннингер не имеет права запрещать такую важную публикацию.

— Он глава концерна и ответственный директор, — спокойно ответил Бомон. — Он платит нам деньги и имеет право на все.

— Но репортаж уже почти готов. Это несерьезно.

Бомон терпеливо вздохнул.

— Для нас с вами, Пол, гораздо более серьезно, будем ли мы и дальше работать в журнале. Наверное, у Хеннин-гера есть на то свои причины: возможно, какие-то политические соображения или нажим со стороны рекламодателей или, может быть, он знает каких-то лиц, причастных к этому делу.

— Я и сам знаю нескольких таких лиц, Бэзил. Одно из них — девушка, которой мы должны заплатить за ее участие в этом разоблачении. Я не могу ее оставить ни с чем.

— Ну, это не проблема. С нею заключен договор?

— Нет. Была устная договоренность.

— Хорошо. Мы не будем мелочными. Надеюсь, она согласится на некоторую взаимоприемлемую сумму — скажем, в пределах двухсот или трехсот фунтов. Самое главное сейчас то, что шеф наложил на репортаж абсолютное вето, и ни вы, ни я ничего не можем сделать.

— Разрешите мне поговорить с ним, — настаивал Дарк, — я могу показать ему рукопись и фотографии. Полагаю, он изменит свое решение, когда ознакомится с фактами.

— Нет, — ответил Бэзил. — Все уже решено. Я отвечаю перед Хеннингером за «Обсервер» и должен выполнять его приказы. Репортаж о креме «Бьютимейкер» не увидит света, потому что так сказал он, а теперь говорю я. Если вы попытаетесь действовать через мою голову, Пол, это ничего не даст вам, поверьте.

Дарк мрачно кивнул.

— Вот уж не думал, что доживу до такого дня, когда «Обсервер» побоится вскрыть явный обман, — с горечью произнес он.

— Дело не в трусости. У шефа есть свои причины. Весьма возможно, что это услуга какому-нибудь приятелю. Но концерном руководит он. Публикация репортажа исключена. Понятно, Пол?

— Понятно, — устало произнес Дарк. — Откровенно говоря, при таких условиях мне следовало бы уйти с работы…

— Но вы этого не сделаете.

Дарк промолчал.

— Почти все мы готовы уйти с работы, когда затрагиваются наши принципы, — сочувственно продолжал Бо-мон, — но никогда этого не делаем. Мы все склонны на компромиссы, цепляемся за насиженное место и… потом все проходит. Через несколько недель нас увлекает какое-то новое дело, и мы радуемся тому, что не покинули работу.

— Да, вы правы, — невесело произнес Дарк. — Да здравствует свободная печать. Будем бороться за истину, но только с разрешения хозяина.

— Вот именно, — усмехнулся Бом он. — Такова жизнь. Сильный гнет слабого.

Дарк не ответил улыбкой на улыбку.

Дней через десять после этого Дарк получил письмо от Пенелопы. Она виделась с известной ему особой, и известная ему особа обеспокоена тем, что он не делает никаких попыток связаться с ней. Опыт закончен. Известная ему особа вот-вот должна выехать на юг Франции, но надеется, что он встретится с ней до отъезда. Если Дарк сможет подождать ее в своей машине возле отеля « Оникс-Астория» сегодня ночью, примерно около часа, она будет очень рада, а он сможет сделать последние фотоснимки. Кроме того, добавляла Пенелопа от себя, если ему захочется немного развлечься, дверь квартиры на Саус-Кенсингтоне для него всегда открыта.

Дарк скомкал письмо и бросил его в корзину, затем налил себе виски. С той поры, как на репортаж о креме «Бьютимейкер» было наложено вето, он сознательно выбросил из головы какие-либо мысли о Мери Стенз. Его возмущение и обида не прошли и до еих пор, и он хотел, чтобы никто не напоминал ему об этой истории. Единственная его обязанность в отношении девушки, уверял себя Дарк, состояла в том, чтобы она получила денежное вознаграждение за свое участие в этом деле. Вообще для нее все сложилось хорошо с любой точки зрения, так же, как и для Фасберже и фирмы «Черил». Рекламная кампания должна была начаться в заранее назначенный срок, и, насколько Дарку известно, никакая газета так и не смогла добыть ни строчки информации.

Однако к вечеру его мысли приняли другое направление. Ведь девушка была только пешкой в хитроумной игре Фасберже. Несмотря на всю роскошь отеля «Оникс-Астория», несмотря на все дорогие туалеты и предстоящую поездку на Французскую Ривьеру, она, вероятно, очень одинока и растерянна, требует сочувствия и совета.

Поздно вечером Дарк отправился на машине в «Оникс-Асторию». Как и в первый раз Мери опоздала. Он не видел, как девушка вышла из отеля, только вдруг почувствовал, что она стоит рядом с машиной. На ней был строгий белый костюм и меховая шапочка. Она была прекрасна, необычайно прекрасна. Дарк восторженно уставился на нее, совсем забыв о том, что надо открыть дверцу машины. Лишь тогда, когда Мери тихонько постучала, он встрепенулся и нажал на никелевую ручку, чтобы впустить ее.

— И вы тоже, Пол, — сказала она, садясь рядом с ним.

— Ничего не могу с собой поделать… Что он сотворил с вами, этот доктор Рафф?.. Просто невероятно!

— Это окончательный результат опыта, — объяснила Мери. — Слава богу, все уже кончилось.

— Склоняю голову перед доктором Раффом!

— А я считала, что вы намерены разоблачить его дела… настоящие и прошлые.

Дарк ничего не ответил, только повернул ключ. Мотор тихо заурчал.

— Пол, почему вы не показывались? Мне так недоставало вас.

— По-моему, мы согласились на том, что это опасно, — ответил Дарк, — и уговорились встретиться еще раз в конце опыта…

— Я знаю. Но мне кажется, что если бы я не попросила Пенелопу написать вам, мы так и не увиделись бы.

Он опять промолчал.

— Вы не хотите меня видеть?

Дарк искоса взглянул на нее.

— Что вы! Кто не захочет увидеть вас!..

— Не будьте циничным, — укоризненно сказала Мери. — Вы говорите точно так, как все. Мне надоели восторги мужчин. Их интересует только моя внешность, потому что я красива. Они осыпают меня комплиментами, объясняются, вертятся вокруг меня, но все это пустое! Несколько недель назад ни один из них не уступил бы мне места в автобусе. А мне ужасно хочется поговорить с кем-нибудь, кто знает меня такой, какая я есть, кому безразлична моя внешность…

— К примеру со мной. Вы это хотели сказать?

— А разве я ошибаюсь, Пол?

Он включил мотор, и машина тронулась.

— Не знаю, Мери. Я видел все от начала до конца. Это было вовсе не мое представление. Надеюсь, в конечном счете вы будете иметь от него прибыль.

Мери потянулась к нему.

— Вы чем-то огорчены, Пол?

— Возможно, — согласился он.

— Из-за меня?

Дарк смущенно улыбнулся.

— Сейчас, когда вы со мной рядом, я чувствую себя менее огорченным.

— Вы говорите загадками, — сказала Мери. — Я не понимаю.

— Меня самого окружают загадки, — ответил он. — Откровенно говоря, я бы охотно сейчас выпил.

Дальше они ехали молча. До квартиры в Найтсбридже добрались в половине второго…

Они слегка чокнулись рюмками.

— За самую красивую женщину в мире, — произнес Дарк.

— За самого удивительного мужчину в мире, — ответила Мери.

Он печально покачал головой.

— Я думала, вы захотите сделать последние снимки, — сказала она. — Завтра я улетаю в Ниццу. Вернусь только через месяц.

Дарк закурил сигарету и задумчиво посмотрел на девушку.

— Кто вас будет сопровождать?

— Я еду одна. Торговые агенты Фасберже в Канне приготовили виллу возле Антиба. А через неделю ко мне присоединится Тони Лури — она руководит отделом сбыта фирмы «Черил» и приедет немного отдохнуть. Как я поняла, там уже есть какие-то друзья Фасберже. Ведь он француз, вы знаете?

— Все это выглядит очень заманчиво. А что будет, когда вы вернетесь в Лондон?

Мери ответила:

— Не знаю, Пол. Это зависит от вас. От того, что произойдет, когда в «Обсервер» появится ваш репортаж. От того, как будет реагировать на него Фасберже. Если он узнает, какую роль сыграла я…

— Он ни о чем не узнает, — возразил Дарк. — «Обсервер» не выступит с разоблачением. Сверху поступило распоряжение зарыть мой репортаж.

Девушка недоверчиво уставилась на него.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что кто-то нажал на кнопку, и председатель концерна «Стайн — Хеннингер» запретил его печатать. Все, как видите, очень просто. Репортаж зарезан и похоронен. Фасберже радуется, доктор Рафф в полной и абсолютной безопасности, и вам теперь беспокоиться нечего,

— Мне очень неприятно, — сказала она. — Я знаю, как много это значило для вас.

Дарк пожал плечами, стараясь казаться безразличным.

— Э… ничего оно не значило. Просто это был хороший репортаж, вот и все. Я потратил на него бог знает сколько времени.

Если хотите, меня больше возмущает сам факт — то, что какой-то хозяйчик имеет право вот так, по своему желанию, запретить слова правды. Но будем откровенны — такое делается всегда и везде. Это ловкая коррупция, которую создают телефонные разговоры, выпивки в фешенебельных клубах, дружеские похлопывания по плечу.

Я работаю в «Обсервер» уже пять лет и привык считать, что наш журнал независим и свободен от любых влияний. Мне и до сих пор тяжело поверить, что это не так.

Мери ласково коснулась его руки.

— Не принимайте это так близко к сердцу, Пол. Кстати, может быть, оно и лучше для вас и для меня, что так сложилось.

Какой вред оттого, что фирма «Черил» безнаказанно осуществит свою рекламную авантюру? Женщины будут покупать «Бьютимейкер» и радоваться этому. Как косметическое средство он будет не лучше и не хуже любого другого. Столько кругом обмана, так зачем же цепляться именно за «Черил»?

Из-за того, что они сделали меня красивой и теперь будут утверждать, что такой может стать каждая женщина, применяющая «Бьютимейкер»?

Да это же совершенно естественное желание в этом мире, в котором мы живем, — лги, перекручивай правду, делай все, что можешь, лишь бы заманить покупателя.

— Быть может, вы и правы, — нехотя признал Дарк. — У меня уже не осталось никаких иллюзий.

Мери обняла его за плечи.

— Вам надо отдохнуть, Пол, — прошептала она. — Почему бы вам тоже не поехать в Антиб? Мы были бы там только вдвоем — вы и я. Забыли бы про фирму «Черил» и про «Обсервер». Почему вы не хотите, дорогой?

Дарк долго и пристально смотрел на нее, напрасно стараясь побороть сомнения, затем снова налил рюмки.

— Нет, — коротко и решительно ответил он.

— Вы не любите меня?.. Нисколько?.. — спросила она.

— Если я и люблю вас, так вовсе не потому, что вы такая красивая.

А впрочем, люблю я вас или нет — это не имеет никакого значения. Сегодня вы козырь в руках Фасберже, и он выиграл. Сумел нажать на нужные кнопки.

— Почему вы никак не можете забыть о Фасберже? Теперь все это уже позади, мы оба свободны и ничем не связаны.

— Поезжайте в Антиб и отдыхайте, — сказал Дарк. — Это даст нам обоим время подумать. Теперь, если вы не возражаете, я сделаю последние снимки, которые вы обещали. Мне будет приятно вспоминать вас такой, какая вы сегодня.

Он подготовил камеру, освещение и сделал несколько черно-белых и цветных снимков.

Было три часа ночи.

Они вернулись в отель « Оникс-Астория», и Дарк, не выходя из машины, по-дружески поцеловал девушку.

— Поезжайте, развлекитесь немного, — сказал он.

— Постараюсь, — ответила она. — Вы не приедете?

— Не исключено. Я сообщу вам.

— Если мы не увидимся до моего возвращения, разыщу вас как только приеду.

— Вряд ли я смогу так долго ждать, — мрачно улыбнулся он.

Так они и расстались, вовсе не подозревая, какие ужасные и драматические события ждут их в недалеком будущем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Крушение

XVIII

Вилла « Лорен» — огромное кубическое здание, окрашенное в зеленый цвет, — стояла на самом берегу моря у подножия горной полосы на запад от Антиба. Несмотря на немного старомодный вид, это было вполне современное жилище, с такими новейшими удобствами, как кондиционированный воздух и искусственно охлажденная вода.

Вилла принадлежала мосье Жану Лайе, который разбогател на алжирских винах и коньяках, и от многолетней дегустации собственных изделий сам сделался как винная бочка.

Своей роскошной квартирой в Париже он и его жена Клодетта пользовались часто, но всегда раздельно.

В летние месяцы, а при возможности и в течение целого года, Жан Лайе сдавал помещение избранному кругу гостей за заранее обусловленную плату. Тогда вилла «Лорен» походила на небольшой неофициальный отель с прислугой и удобствами, рассчитанный на десять-двенадцать человек. Таким образом вилла сама окупала затраты на ее содержание и ремонт, да к тому еще приносила весьма чувствительную прибыль. Кроме того, Лайе получали возможность встречаться в домашней обстановке с широким кругом людей, имеющих вес в нужных им сферах. Жан Лайе весьма ценил такие связи и умел при случае пользоваться ими в деловом мире. Эмиль Фасберже, к примеру, хотя они познакомились лишь за несколько лет до этого, уже был косвенным инициатором трех больших экспортных операций Лайе в Англии и Швеции. В ответ на это Жан Лайе готов был помочь Фасберже чем только мог, и с удовольствием откликнулся на просьбу предоставить месячный приют красивой молодой женщине.

Среди восьми гостей, которые жили тогда на вилле, находился некий Сэм Вассерман с женой из Лос-Анжелеса. Он был не только другом Эмиля Фасберже, но еще каким-то его дальним родственником.

Сэм Вассерман — кинопродюсер, деятельность которого состояла главным образом в том, чтобы купить право на экранизацию той или иной повести или новеллы как можно дешевле, а затем перепродать это право голливудским кинофирмам как можно дороже. Время от времени он сам ставил какие-то фильмы, и хотя ни один из них не получил пока никакой премии, дела его шли неплохо.

Его жена (которую он называл Фис, что, вероятно, означало сокращенное Филис) была миловидной, хотя и чрезмерно полной блондинкой. Отличалась она невероятной болтливостью.

— Старик с ума сошел, — сказал Вассерман жене. — У него, видите ли, имеется красивая девушка. Ну и что? На Французской Ривьере красивыми девушками хоть пруд пруди. А в Голливуде — и подавно!

И все же Вассерман не поленился лично поехать на аэродром Ниццы в своем сияющем хромом «Кадиллаке», чтобы встретить протеже Эмиля. Узнать Мери ему не стоило никакого труда. В тот миг, как он увидел девушку, лицо его как будто окаменело от удивления, а тонкие губы раскрылись.

— Милый боже! — не веря своим глазам, выдохнул он. — Милый боже! Какая красавица! Эмиль — болван! Она не просто красива — она чудесна!

Он бросился вперед, словно запущенная в цель противовоздушная ракета, и одновременно схватил руку Мери и ее чемодан.

— Я Сэм Вассерман, — объявил он, не в состоянии скрыть своего восхищения. — Эмиль просил меня позаботиться о вас, и я, милочка, весь дрожу от нетерпения. — Затем, опомнившись, спросил: — Ведь вы Лора Смайт, не правда ли?

— Да, — ответила она немного смущенно. — А вы, наверно, друг мистера Фасберже с виллы «Лорен»?

— Совершенно справедливо. Настолько давний друг Эмиля, что даже вспомнить не могу с каких пор. Но такое огромное удовольствие он доставил мне впервые.

Вассерман повел девушку к «Кадиллаку».

— Прошу вас в мой межпланетный корабль, милочка. Боже мой, если бы я был лет на двадцать моложе!..

XIX

Оставшись в отведенной для нее комфортабельной спальне, окна которой выходили на Средиземное море, Мери быстро освободилась от сковывающего ее нервного напряжения, которое не давало ей покоя на протяжении последних нескольких недель. Ею овладело такое чувство, будто она вдруг оказалась вне времени.

До конца дня Мери успела перезнакомиться со всеми: с Жаном Лайе и его женой, любезными даже чрезмерно; с мистером Джеймсом Кристофером и его женой (он был писателем, который заработал пятизначную сумму на экранизации одного из своих романов, и теперь старался держаться подальше от Англии с твердым намерением избежать уплаты подоходного налога); с Вандергофами (молодыми голландскими супругами, которые вели паразитическое существование за счет свекра, имеющего пай в большом алмазном деле); с яркой средних лет женщиной — Джозефиной Джонс и ее лятнадцатилетней дочерью Дженнифер (мать была автором, а дочь — исполнительницей небольшой роли в многосерийной телевизионной постановке, в которой рассказывалось о том, как простая медицинская сестра неожиданно приобрела счастье и богатство); и, конечно, с самой Фис Вассерман, которая в полном соответствии с прогнозом своего мужа почти не закрывала рта, без всякого смысла переводя разговор с предмета на предмет.

Вообще жизнь на вилле была пустой тратой времени. Длинные, монотонные дни — только и дела, что купаться в голубизне Средиземного моря и загорать на пляже. А вечерами — поездки в Антиб в поисках развлечений: спектаклей, концертов, ночных кабаре. Мери всегда была в толпе, и это радовало ее, так как она еще не привыкла к постоянному вниманию, которое привлекала ее красота. Но постепенно она стала чувствовать себя увереннее.

Эта атмосфера неподвижной ленивой бессодержательности была до известной степени обманчива. Где-то за кулисами происходили события. Однажды в конце первой недели Сэм Вассерман поехал на своем «Кадиллаке» в Канны и вернулся лишь поздно вечером. На следующее утро он снова исчез. За завтраком Мери заметила, как миссис Вассерман тайком поглядывает на нее и многозначительно улыбается, но только после полудня, когда она лежала под горячими лучами солнца на пляже, Фис спустилась к ней в своем огненно-красном купальном костюме, который был ей слишком мал и делал ее похожей на воздушный шар.

— Вас, наверно, интересует, что замышляет Сэм? — произнесла она, тяжело опускаясь на цветное полотенце, разостланное на горячем песке.

Мери это нисколько не интересовало, и она промолчала.

— Он устраивает ваше будущее, Лора, — продолжала Фис. — Сэм насчет этого большой мастер. Он знает уйму людей, скажу я вам. У меня столько забот, когда приходится принимать их у себя в Лос-Анжелесе! А сколько надо прислуги!.. — Она махнула рукой. — Но это только для дела, и Сэм списывает все расходы как налоги, впрочем, это делает его бухгалтер. У Сэма опытнейший бухгалтер во всех Соединенных Штатах. Да и сам он немалый проныра, это я про Сэма. В свое время он устроил не одно хитрое дельце. Вспоминаю, как-то в Нью-Йорке…

— Вы сказали, он устраивает мое будущее? Как это понимать? — переспросила Мери, зная, что иначе миссис Вассерман может говорить несколько часов без устали.

— Я ведь к тому и веду. Просто готовит почву. Можете мне поверить, Сэм — стреляный воробей. Он знает мир кино, как свои пять пальцев. И если Эмиль сказал: «Продвинь Лору туда», — он сумеет это сделать.

— Эмиль?

— Конечно, Эмиль Фасберже. Он хочет создать вам имя, и чем скорее это произойдет, тем лучше для… как он называется, этот новый крем?

— «Бьютимейкер».

— «Бьютимейкер», вот именно. Так вот, этот Эмиль — вылитый Сэм. Он знает, какие кнопки надо нажать. Пото-му-то Сэм и отправился опять в Канны. Фирма «Парагон» ведет где-то там поблизости натурные съемки. Руководит ими Джулиус Айвенберг — вы, конечно, слышали о нем. Это один из ведущих голливудских режиссеров. В Каннах также и Эйб Шварц, известный телевизионный посредник, который за определенный процент от договорной суммы выискивает таланты для «Парагона». Потом еще Дейв Гартман из рекламного агентства «Гартман и Бауэр», работающий на косметическую фирму «Глория», — он отдыхает там. И еще Джо Меррит из кинокомпании «Зенит», Пол Бернард из пресс-бюро Национального телецентра… Говорю вам, Лора, весь этот народ кишит везде, и каждый из них только и ищет какого-нибудь миллионного дела. К тому времени, когда Сэм закончит обрабатывать их, они готовы будут драться за вашу подпись под семилетним контрактом.

Мери печально улыбнулась.

— Все это звучит слишком приятно, чтобы быть правдой. Когда-то я уже пыталась стать актрисой. Думаю, что у меня был талант, но не было красоты. Теперь я красива, но не уверена, что имею талант.

— В кино красота и талант — одно и то же. Вот погодите, пусть они возьмутся за вас как следует — это будет как взрыв водородной бомбы! Сэм надеется, что ему удастся заманить сюда кое-кого из этих людей и они пробудут на вилле субботу и воскресенье. А после этого вам останется только выбрать лучшее предложение и подписать контракт. Конечно, Сэм рассчитывает на свою часть потому, что он выполняет роль посредника, — это обычно составляет десять процентов. А если к делу присоединится Эйб Шварц — так будет еще десять процентов, но так уж заведено.

— Я полагаю, что мистер Вассерман будет избегать огласки, — поспешила вставить Мери, прежде чем Фис успела свернуть разговор на другую тему.

— А никакой огласки и не будет… По крайней мере, до того времени, когда начнется весь этот шум вокруг крема «Бьютимейкер». Сэм не позволит печатать, ни слова. А когда уж наступит пора, тогда он примется за дело по настоящему. Для этого надо будет нанять специального агента. Сэм знает одного дельного малого, зовут его Рей Сомерс, и он обойдется вам сущие пустяки. Этот малый устроит такую рекламу в прессе, что по сравнению с ней вся кампания «Бьютимейкер» покажется детской игрушкой. Потом вам понадобится личный секретарь, а также импрессарио — человек, знакомый с миром кино, — и еще вы не прогадаете, если наймете постоянную личную косме-тичку, чтобы быть уверенной, что вы всегда, в любое время дня и ночи, выглядите стопроцентной красавицей.

— Похоже на то, что быть знаменитостью — весьма дорогое удовольствие, — заметила Мери. — Когда все эти люди получат свою часть…

— Надо иметь большие планы, Лора. Чтобы много зарабатывать, надо много тратить. Нельзя стать кинозвездой, считая копейки.

— Все это выглядит довольно рискованно, — сказала Мери.

Фис пренебрежительно фыркнула.

— Крысиные бега всегда рискованны, но не для самых больших и самых ловких крыс. Так или иначе вам незачем беспокоиться о деталях. Положитесь на Сэма. Он все устроит. Он и сам из породы крыс, может, и не из самых больших, но, наверно, из наиболее ловких. К тому же, он весьма честная крыса. Это одна из черт, которая более всего мне нравится в нем.

— Конечно, — неуверенно промолвила Мери. — Я понимаю.

Фис встала и принялась массировать свой жирный живот.

— Вы держитесь за Сэма, — продолжала она. — Он знает все до тонкостей и сделает что угодно, чтобы услужить Эмилю. Только не рассказывайте ему о нашей беседе. Я знаю, он хочет, чтобы это для вас был сюрприз. Значит, если он заговорит об этом, притворитесь, что вы очень удивлены и рады. Я рассказала вам первая потому, что у меня получается обстоятельнее, и я не так болтлива, как Сэм. Он слишком любит слушать свой голос и часто забывает, с чего начал.

— Я запомню ваши советы, — пообещала Мери.

В тот вечер Сэм Вассерман вернулся из Канн вскоре после десяти. Почти сразу же он отвел Мери в сторону.

— Лора, — сказал он, — у меня для вас хорошая новость. Завтра кое-кто приедет сюда из Канн и останется на уик-энд. Они хотят посмотреть на вас. Я заложил прочные основы вашего будущего, милочка. Эти люди имеют вес в мире кино, и мы с вами можем устроить неплохое дельце.

— Благодарю, Сэм, — тихо произнесла Мери, притворяясь удивленной.

— Ведите себя естественно, будьте сами собой, — продолжал он, и ни в коем случае не говорите ни с одним из них о делах. В деловых разговорах с этими людьми необходима крайняя осторожность. Положитесь на меня. Пусть для них я буду вашим импрессарио. Вы понимаете?

— Да, понимаю.

— Конечно, они хотят посмотреть товар, прежде чем покупать его, но как только они увидят вас, милочка… — он выразительно закатил глаза и быстро добавил: — Я беру десять процентов от общей суммы плюс расходы. Согласны?

— Ну что ж, пусть так.

— Никаких «ну что ж». Я веду честную игру по отношению к Эмилю… И, само собой разумеется, по отношению к вам. Одна десятая плюс расходы — обычная плата, и я отработаю ее с избытком. Да, кстати, что значат какие-то там десять процентов, когда речь идет о миллионах долларов!

На этот раз удивление Мери было совершенно искренним.

— Сколько вы сказали? — переспросила она.

— Миллион долларов, милочка, а может быть и больше. Честное слово, вы стоите этого. Но вам нужен деловой человек, который будет вести переговоры. Я беру на себя все неприятные мелочи. Вам останется только считать деньги.

— Но… что я должна делать за этот миллион?..

Он хитро улыбнулся.

— Милочка моя, да за такие деньги большинство людей согласится сделать все, что угодно. Вам нечего беспокоиться: дела вам найдут больше чем достаточно. Если это будет записано в контракте — соглашайтесь, если нет — отказывайтесь. Вы понимаете меня?

— Да, Сэм, кажется, понимаю.

— Вы не только красавица, вы еще и умница, а это большой плюс в вашу пользу.

XX

Эйб Шварц, как только увидел Лору Смайт, сразу же категорически заявил, что она безусловно создана для кино. Она, мол, является самой большой сенсацией со времен Клеопатры — большей даже, чем Грета Гарбо и, если на то пошло, чем Мерилин Монро. Слову Эйба можно было верить: кто, как не он, открыл для кинематографа столько громких имен!

Меньше чем за полчаса они с Сэмом Вассерманом согласовали все вопросы, оставив Мери роль постороннего наблюдателя. Эйб должен был действовать как непосредственный агент девушки и отвечать за все переговоры, договоры и контракты, а Сэм — поддерживать связь с Эмилем Фасберже и заботиться о том, чтобы условия контрактов не расходились с интересами фирмы «Черил». Эйб не сомневался, что сможет сразу убить трех зайцев — кино, телевидение и рекламу, и с присущей ему энергией быстро подсчитал, что пять миллионов долларов — вполне достижимая цель. Сэм восторженно поддерживал его. Что же касается Мери, о ее эта цифра просто ошеломила.

Склонный к театральным эффектам, Эйб настаивал на том, чтобы до приезда гостей из Канн девушка куда-нибудь спряталась, а потом уже можно будет показать ее должным образом.

— Побудьте пока в своей комнате, мисс Смайт, — сказал он.

— Хорошо, — согласилась Мери. — Что мне надеть?

— Что-нибудь простое и элегантное. Зеленое, скажем, или темно-серое.

— Лучше зеленое, — решила она.

— Но это только для начала. Надо будет, чтобы купцы увидели товар лицом. Желательно, чтобы потом вы переоделись во что-нибудь легонькое — ну, хотя бы, купальный костюм. Возможно, мы все прогуляемся на пляж. Они захотят посмотреть ваши ноги, фигуру, цвет кожи… Не забывайте, что вы товар, а эти господа имеют право как следует разглядеть то, за что они платят деньги. Потом мы сможем начать торг. Не пройдет и дня, как ваше будущее станет таким прекрасным, что одной жизни вам покажется слишком мало.

Какой-то миг Мери нерешительно глядела на него.

— Скажите мне, мистер Шварц, — спросила она, — вы искренне верите, что все эти удивительные вещи на самом деле должны произойти?

— Абсолютно, — ответил он, разрубив рукой воздух. — Удивительные вещи для удивительной девушки. Все совершено логично.

— Дай бог, чтоб все было так, — с сомнением прошептала Мери.

Гости стали съезжаться после обеда. Джулиус Айвен-берг и Пол Бернард прибыли вместе в черном «Феррари». Джо Мередит подкатил в маленьком зеленом «Рено». Дейв Гартман приехал в старом такси. Из своей уютной комнаты с окнами на залив Мери наблюдала, как они один за другим подъезжали к вилле. Ожидая, пока ее позовут, она пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Все вокруг было наполнено предчувствием чего-то важного, неизбежного, и Мери напрасно старалась погасить непонятную тревогу.

Она тихонько вздохнула и отложила книгу. Подошла к окну и загляделась на безбрежный голубой простор моря и на ослепительно яркое небо. «Все очень приятно, — убеждала она себя, — но это не жизнь. Это больше похоже на побег из жизни. Чтобы достичь чего-то, надо действовать, бороться, а вместо этого все происходит само собой, хочешь ты этого или нет. Через несколько минут ты предстанешь перед кучкой ловких дельцов, которых никогда в жизни не видела, и они определят все твое будущее. Возможно, оно будет хорошим, а может быть, со временем обернется плохим. Так или иначе, а выбора у тебя нет: ты должна покориться, и даже Пол Дарк тебе теперь не поможет…»

Охваченная непонятной тревогой, она долго не сводила глаз с моря и неба, пока в комнату, постучав в дверь, не вошла мадам Лайе.

— Если вы готовы, мадмуазель…

Мери в последний раз взглянула на свое отражение в высоком зеркале над туалетным столиком и направилась вниз.

Они стояли как-то странно сбившись в кучку, в большой гостиной, и каждый держал в руках бокал. Казалось, подчиняясь какому-то непонятному, общему для всех человеческому инстинкту, они объединились для того, чтобы защищаться против возможной угрозы попасть под влияние женщины.

Когда Мери переступила порог, все, как по команде, повернулись к ней. В следующий миг кто-то уронил бокал. Звон стекла нарушил тишину. Еще через миг Эйб Шварц уже подходил к девушке. Рядом шел Сэм Вассерман, а за ними, как будто нехотя, устремились остальные.

Эйб взял руку Мери и торжественно поднял ее вверх.

— Господа! — объявил он. — Разрешите познакомить вас с Лорой Смайт.

Он представлял каждого по очереди.

Джулиус Айвенберг — маленький тучный человечек с лысой головой, заплывшими глазами и толстыми губами, все время приглаживал свои седые торчащие брови похожим на сардельку пальцем, который как будто делило пополам огромное сапфировое кольцо. На нем был строгий серый костюм безупречного покроя, сшитый, вероятно, у самого дорогого портного.

Дейв Гартман, рекламный агент фирмы «Глория», был моложе, лет тридцати пяти, одетый в легкие синие брюки и просторную шелковую рубашку. Если бы не слишком близко посаженные глаза, его можно было бы назвать красивым.

Пол Бернард, представитель пресс-бюро Национального телевизионного центра, был длинным и худым. Его близорукие глаза, спрятанные за выпуклыми стеклами очков, пристально глядели на окружающих.

Последним был Джо Мередит из кинокомпании «Зенит», которая специализировалась на экранизации театральных представлений и выпуске многосерийных фильмов для телевидения. Его красную рубашку украшал серебряно-серый галстук, завязанный большим неловким узлом, что никак не подходило к его тонкому орлиному профилю и пушистым светлым волосам.

На миг в гостиной наступила неловкая тишина, а затем заговорили все сразу.

— Должен признаться, в ней что-то есть…

— Ей-богу, я ждал какого-нибудь фокуса, а тут… Сэм, да это же настоящее дело…

— Она стопроцентная красавица!..

— Друг мой, она рождена для Голливуда!..

— Ее хватит на тысячу рекламных кампаний!..

— Вам, друзья, здорово повезло, — сказал Эйб Шварц, который с самоуверенным видом стоял позади девушки, засунув руки в карманы. — Через три недели Лора примет участие в широкой рекламной кампании нового косметического изделия. Сначала кампания развернется в Англии, потом в Европе и Америке. Мне не надо говорить, какое впечатление она произведет. Лора Смайт приобретет славу первой красавицы мира, и за нее будут драться толпы деловых людей. Это будет подлинная золотая лихорадка. Вы понимаете, к чему я веду?

Они понимали, к чему он ведет.

— Я полагаю, мы могли бы начать деловые переговоры, — поглаживая брови, произнес Айвенберг.

— Позже, — прервал его Эйб. — Сначала я хочу нарисовать вам полную картину и детальнее показать Лору. Имея дело с друзьями, я всегда веду честную игру. Да и, кстати, мы здесь в гостях, а не на ярмарке.

— Вам надо ближе познакомиться с девушкой, — включился в разговор Сэм. — У нее не только красивое личико, но хороший характер и талант. Мы здесь набросали небольшой план, который позволит вам весьма приятно провести время до вечера.

Вскоре на виллу прибыла еще одна гостья. Она подъехала на такси именно тогда, когда Мери намеревалась спуститься вниз к морю. Сначала Мери не разглядела ее — только увидела, что возле машины спиной к ней стоит какая-то черноволосая женщина, ожидая, пока шофер вытащит ее чемодан. Когда же она обернулась, чтобы направиться к вилле, Мери сразу узнала ее.

— Здравствуйте, мисс Лури, — произнесла она.

Тони Лури приветливо улыбнулась, но в глазах ее мелькнул холодок.

— Я совсем забыла, что вы тоже должны приехать сюда отдыхать, — снова заговорила Мери.

— Не только отдыхать, — ответила мисс Лури. — Я приехала по поручению мистера Фасберже. Его, естественно, интересует ваше будущее, и он считает, что здесь должен присутствовать представитель фирмы «Черил». — Она огляделась, обвела глазами виллу. — Должна признать, что здесь куда лучше, чем в моем кабинете на Парк-Лейн. — И, смерив девушку пристальным взглядом, добавила: — Вы загорели и, если это вообще возможно, стали еще красивее.

Мери почувствовала в этих словах иронические нотки, но пропустила их мимо ушей.

— Я иду на пляж, — неуверенно сказала она. — Здесь происходит нечто вроде делового совещания, и мне надо… — Она запнулась, не зная, как объяснить ситуацию.

— Возможно, я потом присоединюсь к вам, — сдержанно произнесла мисс Лури. — В купальном костюме я тоже достаточно привлекательна.

Она медленно направилась к вилле, оставив Мери на пути к пляжу, где ее уже ждали американцы, чтобы тщательно осмотреть взнос Фасберже в международный фонд красоты.

XXI

К вечеру второго дня, когда гости собирались разъезжаться, основные вопросы были улажены к превеликому удовольствию всех заинтересованных лиц. Эйб Шварц отправил длинную телеграмму своему адвокату в Лос-Анжелес с перечислением условий, которые могли бы стать основой для составления контрактов. Джулиус Айвенберг официально пригласил Лору Смайт сняться в определенном количестве кинофильмов. Пробы были назначены на следующую неделю в Каннах, где экспедиция фирмы «Парагон» вела натурные съемки.

Затем шло соглашение с Полом Бернардом, который представлял Национальный телевизионный центр, о серии выступлений в телевизионных программах, а также с Джо Мередитом — об участии в нескольких фильмах компании «Зенит». И, наконец, Дейв Гартман из агентства «Гартман и Бауэр» предложил заключить контракт с Лорой Смайт и фирмой «Черил», который позволял бы им рекламировать изделия косметической фирмы «Глория» в Соединенных Штатах. Тони Лури считала, что это может быть приемлемым для определенных косметических изделий, которые не имеют ничего общего с кремами, — как, скажем, лаки для ногтей, препараты для волос, шампунь, пудра и прочее, — но потребовала, чтобы в рекламных объявлениях была ссылка на «Бьютимейкер».

Гартман не проявил особого энтузиазма.

— Вряд ли наши заказчики согласятся просто так рекламировать «Бьютимейкер». Другое дело, если бы можно было установить непосредственную связь, скажем, фирма «Глория» получила бы от вас лицензию на изготовление крема «Бьютимейкер» в Соединенных Штатах.

— Мы уже имеем там собственные каналы сбыта, — ответила мисс Лури.

— Разрешите мне сначала переговорить с руководителями «Глории», — попросил Гартман. — Имея лицензию на «Бьютимейкер», они бы заполнили ими американский рынок, и, кстати, ваша фирма выгадала бы больше. К тому же, это облегчило бы использование мисс Смайт в рекламных целях.

Мисс Лури помолчала, обдумывая.

— Возможно, вы и правы. Я посоветуюсь с мистером Фасберже и сообщу вам. Уверена, что мы дойдем до соглашения на взаимно выгодных условиях.

Эйб Шварц был сдержаннее в оценке результатов своей двухдневной деятельности.

— Это только начало, Лора, — сказал он девушке перед тем, как отправиться обратно в Канны. — Мы с вами зацепили на крючок около двух с половиной миллионов долларов, но не пройдет и полугода, как мы утроим эту сумму. Правда, денег пока что нет. Все это на бумаге, но как только будут подписаны контракты, мы можем собирать авансы. А пока я договорюсь с Реем Сомерсом, чтобы он взял на себя рекламу. Скоро начнется кампания «Бью-тимейкер», и он завертит такое, что все ахнут. Возможно, устроит несколько шикарных приемов для представителей прессы. Вам надо быть готовой давать бесконечные интервью, позировать фоторепортерам, а потом Сомерс сам расскажет вам, что к чему.

— На данном этапе мы весьма заинтересованы в вашем будущем, — говорила Тони Лури, потягивая джин с вермутом из бокала.

Они с Мери стояли у одного из широких окон гостиной, созерцая тихую гладь залива, и, не обращая внимания на других гостей, тихо беседовали.

— На сегодня мы имеем такое положение: рекламная кампания полностью подготовлена, и ее можно начинать. Сначала мы думали только о рекламе, и вы были для нас не больше, чем манекенщица, которую мы собирались уволить сразу же после окончания опыта. Но доктор Престон блестяще справился со своей задачей, и теперь нам ясно, что значение этого эксперимента выходит далеко за пределы сбыта нового изделия. По сути, мы создали живую легенду, и эта легенда может стоить больше, чем само изделие. — Мисс Лури закурила сигарету и глубоко затянулась. С лица ее, как заметила Мери, не сходило едва заметное выражение холодного цинизма. — Поэтому мы считаем своим долгом руководить вашими поступками и попытаться определить ваше будущее. Если говорить откровенно, мне кажется, мисс Стенз, мы ведем себя по отношению к вам абсолютно честно.

— Я не жалуюсь, — ответила Мери.

— А позвольте вас спросить: вели ли вы себя так же честно по отношению к нам?

— По-моему, я старалась как могла.

— Но вы старались и для журнала «Обсервер».

— Значит, вы знаете…

— Больше, чем вы представляете себе. Нельзя служить двум хозяевам, мисс Стенз.

— Это произошло независимо от моей воли. «Обсервер» нанял меня.

— На роль шпионки.

Мери мрачно кивнула.

— Все это, наверно, Виллерби. Я никогда не верила ему по-настоящему.

— А он не верил вам.

— Репортаж в «Обсервер» запретили, — заметила Мери.

— Это сделал мистер Фасберже. К счастью, среди его знакомых нашелся человек куда более влиятельный, чем ваш Пол Дарк.

Мери какой-то миг колебалась, затем сказала:

— Мисс Лури, поймите, пожалуйста, что я ничего не делала с плохим намерением. Сначала я работала на «Обсервер». Теперь я вижу, что это была ошибка. Я рада, что репортаж запретили.

— Еще бы! — презрительно добавила мисс Лури. — Ведь первой жертвой огласки в прессе стала бы ваша распрекрасная персона.

— Об этом я не подумала, — призналась Мери. — Поверьте, я вовсе не враг фирме «Черил», и меня действительно радует то, что репортаж запретили. Когда-то мне казалось, что я влюблена в Пола Дарка, и это влияло на меня. Теперь я безразлична к нему. Единственное, чего я хочу — быть по возможности полезной фирме.

Мисс Лури слегка улыбнулась.

— Боюсь, что полного доверия к вам еще нет. Вот почему мы связываем вас дополнительными контрактами. Мистер Фасберже очень заинтересован в том, чтобы вы поднялись как можно выше и стали мировой известностью — и у вас для этого есть все основания. Понятно, фирма «Черил» тоже хочет быть причастной к вашим успехам. Мы будем помогать вам всеми возможными средствами. В ответ мы просим только безусловной лояльности.

— Это я обещаю вам, — ответила Мери.

— Решено, что Эйб Шварц будет действовать, как ваше доверенное лицо, — продолжала мисс Лури уже более деловым тоном. — Но он не сможет заключить ни одного договора без санкции Вассермана, который выступает от имени Фасберже.

— Я на все согласна.

— И еще одно. Вы уже подписали контракт с фирмой «Черил», который предоставляет нам неограниченное право на ваши услуги. Вы, конечно, понимаете, что это значит?

— Конечно. Он запрещает мне сотрудничать с конкурирующими фирмами.

— Он запрещает вам сотрудничать с кем бы то ни было, моя дорогая, без нашей визы. Совершенно понятно, ваша карьера весьма интересует нас и с материальной точки зрения. Ведь не секрет, что ваша красота стоила фирме немалую копеечку. Поэтому мы справедливо считаем, что какая-то часть этих затрат должна быть возмещена.

Мери ничего не сказала, только пристально посмотрела на собеседницу.

— Мы тщательно все обдумали, — продолжала мисс Лури, — и решили позволить вам заключать любые контракты, которые не затронут непосредственных интересов фирмы «Черил». За это нам отчисляется по пятьдесят процентов от договорной суммы каждого контракта.

— Пятьдесят процентов?! — переспросила Мери. — Не слишком ли это? Если прибавить десять процентов Вассерману и десять Шварцу, да еще гонорар рекламному агенту, импрессарио и так далее…

Мисс Лури небрежно щелкнула пальцами.

— Давайте смотреть на вещи трезво. Если ваши прибыли исчисляются миллионами долларов, вы все равно потратите семьдесят или даже больше процентов на услуги. Так не лучше ли распределить эти деньги между людьми, которые помогли вам их заработать? Даже если бы вам осталось только двадцать процентов… Два с половиной миллиона, деленные на пять… Ого, какая куча денег!

— Ну что ж, вероятно, вы правы, — признала Мери. — Откровенно говоря, я не такая уж жадная. Все эти миллионы кажутся мне очень далекими. Как будто они совсем не принадлежат мне.

— Вы умная девушка, — заметила мисс Лури, бросив окурок в раскрытое окно. — Единственно реальная ценность, которую нам надо беречь, — ваша красота. Без нее вы погибнете… все мы погибнем. Имея пятьдесят процентов от ваших миллионов, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам достичь вершины и укрепиться на ней.

— Я в ваших руках, — просто сказала Мери.

Мисс Лури, самодовольно улыбнулась.

— Если так, то вы в хороших руках. Теперь нам остается только ждать начала рекламной кампании. С этого момента, мисс Стенз, слава и богатство вам обеспечены.

XXII

«Бьютимейкер»! Это слово, как будто подхваченное стоголосым эхом, ошеломило публику, внезапно ударив по ней отовсюду: со страниц столичных и местных газет, вечерних выпусков, скромных еженедельников, с экранов коммерческого телевидения. Все было построено на последовательной экспозиции, которая наглядно показывала, как простая и некрасивая девушка-служащая благодаря систематическому употреблению крема «Бьютимейкер» стала несравненной красавицей. Каждая очередная серия была скомпонована так, чтобы читатель или телезритель с нетерпением ждал следующей серии — увидеть собственными глазами дальнейшие стадии чудесного перевоплощения мисс Смайт. В программах коммерческого телевидения солидный седоватый актер, который изображал врача, со знанием дела распространялся о биохимических свойствах стимулина в управлении деятельностью эндокринных желез.

Потом на экране появлялась Лора Смайт. Невзрачная, некрасивая, она сидела за пишущей машинкой в какой-то захудалой конторе, а голос невидимого диктора объяснял:

— Перед вами Лора Смайт. Не такая уж молодая, но еще и не старая. Так она живет изо дня в день — без радостей и тревог, в совершенной пустоте. Живет, не зная любви, никому не нужная…

Звуковые эффекты: сильный стук пишущей машинки и энергичный с американским акцентом голос произносит почти речитативом:

— Веселенькая жизнь, не правда ли?..

Большое во весь экран лицо врача. Его спокойный уверенный голос:

— Мисс Смайт, ваш организм совершенно здоров. Вам недостает только настоящей женской привлекательности, а это вопрос обычного гормонального равновесия.

Немного удивленное лицо Лоры Смайт, затем снова лицо врача.

— Вам незачем тревожиться, — ласковая профессиональная улыбка. — И не надо никаких лекарств или инъекций. Современная косметическая наука разработала полный курс лечения…

Он что-то пишет на листке бумаги и подает девушке.

— Сегодня же пойдите в ближайшую аптеку. Это будет стоить вам тридцать шиллингов и шесть пенсов за тюбик, но вы будете поражены результатами. Самое главное — не прекращать лечения ни на один день.

Камера отодвигается назад, показывая общий план обычной аптеки. Девушка за прилавком подает Лоре Смайт коробку крема «Бьютимейкер».

— Вот вам «Бьютимейкер», мисс. Тридцать шиллингов и шесть пенсов.

Эта реплика весьма важна — она повторяет название и цену.

Лора Смайт, держа тюбик прямо перед собой, идет на камеру. Этот прием повторяется в каждой последующей передаче, чтобы зрители отчетливо видели, как изо дня в день заметно изменяется ее внешность.

Комментарии:

— Итак, Лора Смайт сделала решительный шаг, которому суждено было изменить всю ее жизнь. В результате она стала красавицей. Завтра в этот же день и по этому каналу вы увидите, как «Бьютимейкер» начинает придавать ей подлинную красоту и очарование.

Женский голос добавляет:

— «Бьютимейкер». Только тридцать шиллингов и шесть пенсов. Сегодня же приобретите тюбик в ближайшей аптеке.

Наконец, ровный и спокойный мужской голос:

— «Бьютимейкер» сделает вас красивой!

«Если скажу им, как прекрасна ты,

Они не поверят, они не поверят…».

Реклама в прессе подавалась более сжато и не так драматизированно, но принцип был тот же. Основой служила история современной Золушки, в которой роль крестной матери-волшебницы выполнял «Бьютимейкер». Каждый день появлялись новые фотографии, но во всех объявлениях неизменно выделялся небольшой овал с текстом, где Лора и еще одна особа вели разговор о непревзойденном качестве крема «Бьютимейкер», Самый ход метаморфозы был немного сокращен вначале. Лора становилась настоящей красавицей через четыре или пять дней, а после того, как факт чудесного перевоплощения был в основном завершен, следующие перемены проявлялись уже медленнее. Тюбики крема быстро исчезали с прилавков магазинов по всей стране. Спрос на них возрастал, и производственные цеха «Черил» вынуждены были все время увеличивать выпуск. Рекламная кампания только развертывалась, а новое изделие уже получило полное признание.

Пол Дарк наблюдал за развитием событий с мрачной иронией. Он обратил внимание, что ни в одной газете не было редакционных комментариев и вообще каких-либо высказываний по этому поводу. Только «Ивнинг Диспетч» поместила небольшую едкую заметку, в которой говорилось:

«Где теперь Лора Смайт — девушка, чье лицо стало широко известно благодаря мощному рекламному буму всех времен? Она выехала в Голливуд, потому что там красота дает самые высокие материальные прибыли. Очевидно, лицо красавицы скоро появится в кинофильмах и на экранах американского телевидения в обмен на поток долларов в несколько миллионов».

Дарк, который после отъезда Мери в Антиб не имел от нее никаких сообщений, немедленно позвонил в «Диспетч» Джефкоту, надеясь получить от него какие-либо известия. Джефкот по-дружески предложил поговорить где-нибудь за кружкой пива. Через час они встретились в погребке на Флит-стрит.

— А я считал, что вы имеете ответы на все «почему», — подчеркнуто произнес Джефкот. — Когда мы встретились в последний раз…

— Тогда вокруг этого плелось до черта всяких интриг, — объяснил Дарк. — Шпионами и контршпионами.

Я действительно ничего не мог сказать. Но со временем был вынужден оставить это дело.

— Я и сам наткнулся на подобный барьер. Наш корреспондент в Лос-Анжелесе проговорился несколькими намеками, но мы не имеем права печатать ничего, что могло бы повредить рекламе. Этот тип Фасберже имеет огромные связи.

Дарк мрачно уставил глаза в кружку.

— Что вам известно о Мери Стенз, иначе говоря о Лоре Смайт?

— Очень мало. Ее поселили в большом особняке в лучшем районе Голливуда. Фирма «Парагон» подписала с ней долгосрочный контракт. Национальный телецентр тоже. Кроме того, заключен договор с косметической фирмой «Глория» насчет совместного производства крема « Бьютимейкер». Эта девушка — большой бизнес, Пол.

— Понятно.

— Любая огласка в прессе запрещена, как видно до особого разрешения Фасберже. Вы слышали о Рее Сомерсе?

— Слышал.

— Он заправляет прессой. Наш корреспондент пытался достать у него разрешение, но TOf даже разговаривать с ним не стал. Девушку они тоже прячут от посторонних глаз. Наверно, до тех пор, пока будет снято запрещение.

— А когда это должно произойти?

Джефкот пожал плечами.

— В любое время. Возможно, именно в этот момент.

Но он ошибся. Прошло еще четыре дня, прежде чем взорвалась рекламная бомба.

— С пятницы я в отпуске, — коротко заявил Бэзил Бомон. — Конечно, с благословения шефа. Итак, на две недели «Обсервер» остается без ответственного редактора. Это значит, что все мои обязанности ложатся на вас, Пол. Что и как делать, вы знаете. Наличного материала, полагаю, хватит.

— Хватит еще на месяц, а может, и больше, — сказал Дарк. — Все согласовано. Если не возникнет чего-нибудь нового…

— Можете действовать по своему разумению. Не обращайтесь к Хеннингеру, если этого можно избежать. Он не любит, чтобы его беспокоили повседневными редакционными делами.

— Обещаю не беспокоить, разве что случится что-нибудь чрезвычайное, вроде атомной ракеты над Нью-Йорком или же летающего блюдца в Гайд-Парке.

— В обоих случаях я мгновенно буду здесь, — решительно ответил Бомон.

Дарк закурил сигарету.

— Куда едете?

— В Алжир. Там у меня есть знакомые. Надеюсь, что смогу соединить приятное с полезным и раскопать на месте какие-нибудь интересные факты о внутриполитической ситуации в стране.

— Это было бы неплохо, — заметил Дарк. — Я и сам охотно поехал бы с вами.

— Хеннингер не разрешит. На ближайшие две недели «Обсервер» остается на вас. Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я.

— Не буду делать, — пообещал Дарк.

Но выйдя из кабинета ответственного редактора, он увидел уже в своем воображении будущий номер «Обсервер» с цветными фото прекрасного лица Лоры Смайт на обложке и яркой желтой строчкой внизу, на которой черными большими буквами выведено:

АФЕРА «БЬЮТИМЕЙКЕР»

ПОДРОБНОЕ СЕНСАЦИОННО РАЗОБЛАЧЕНИЕ

XXIII

Началось с шумного и шикарного приема, устроенного для прессы в одном павильоне студии «Парагон» в Голливуде, на который прибыли представители почти всех американских газет и журналов, а также многих международных агентств. Рей Сомерс не забыл пригласить корреспондентов радио и телевидения. Кроме того, в течение вечера среди гостей время от времени можно было увидеть целые созвездия перворазрядных звезд экрана, манекенщиц и других знаменитостей кино. Торжественное представление отличалось таким размахом, что не могло не получить широкой огласки.

Мастерски изготовленные из гипса и фанеры декорации превратили павильон в роскошный стильный зал с эффектным мягким освещением, в котором женщины выглядели привлекательнее, а мужчины — мужественнее. Торжественные звуки фанфар оповестили о кульминационном событии вечера. Темно-красный бархатный занавес, закрывающий небольшую эстраду в конце зала, раздвинулся, и усиленный громкоговорителями голос произнес:

— Дамы и господаї С большим удовольствием приглашаем вас познакомиться с новой яркой звездой фирмы «Парагон», самой красивой женщиной мира, мисс Лорой Смайт.

Вспыхнули юпитеры, бросив на девушку лучи ослепительного света. Телеоператоры нацелили на нее объективы своих камер. Одетая в роскошное вечернее платье цвета темного изумруда, Лора с минуту стояла неподвижно.

Из громкоговорителей полилась нежная сентиментальная музыка. Девушка медленно двинулась вперед, спустилась по ступенькам с эстрады и направилась туда, где стояли Джулиус Айвенберг и директора фирмы «Парагон».

Раздались аплодисменты. Это был стихийный, единый порыв, в котором чувствовались искренний восторг и удивление. Гости хлынули к эстраде, чтобы ближе разглядеть Лору Смайт.

В относительно тихом уголке Эйб Шварц, бледное лицо которого сияло от удовольствия, возбужденно говорил Рею Сомерсу:

— Она ошеломила их, Рей, просто ошеломила! И все это смотрели телезрители. А у этих стреляных газетных воробьев даже языки отнялись!

Эйб Шварц был прав: на следующий день большинство газет напечатали большие фото девушки. Почти все газеты поместили на первых полосах под жирными заголовками длинные отчеты о приеме.

Один листок объявлял: «Лора нокаутировала всех!» другие писали: «Красавица и репортеры»; «Несравненная Лора Смайт — сенсация приема в студии Парагон»; «Англия экспортирует свой лучший товар — стопроцентную женщину».

Все отчеты были написаны в восторженных тонах и единодушно признавали Лору Смайт сказочной красавицей, а помещенные тут же фотографии, хотя не все они были совершенны, наглядно говорили о том, что речь идет действительно о чрезвычайно красивой женщине.

Пол Дарк читал газетные сообщения с большим интересом, вырезал их и складывал в папку. Было совершенно очевидно, что объявления и рекламные телефильмы привлекут внимание широкого круга читателей и зрителей. Публике хотелось увидеть своими глазами последние ступени перевоплощения Лоры Смайт в первую красавицу мира — с помощью крема «Бьютимейкер», конечно. Американский корреспондент одной финансовой газеты сообщил, что косметический концерн «Глория» подписал с фирмой «Черил» договор, который предоставляет ему право производить «Бьютимейкер» в Соединенных Штатах и привлечь Лору Смайт к широкой рекламной кампании. Такие же кампании было предусмотрено со временем провести во Франции, Италии и Скандинавских странах. Похоже было на то, что «Бьютимейкер» в скором времени распространится по всему цивилизованному миру, — и это сделала девушка, которая, несмотря на свою красоту, мало чем отличалась от подопытного кролика.

Наконец, Дарк решился. Казалось, сама судьба предоставляла ему возможность восстановить справедливость. По воле случая Бомон выехал в отпуск в Алжир. Теперь он, Дарк, имеет драгоценные две недели, в течение которых «Обсервер» целиком зависит от него, и только он отвечает за то, что будет напечатано.

Времени оставалось не так уж много. Дарк снял трубку внутреннего телефона и позвонил Бренде Мейсон.

— Редактор бытового отдела, — ответила она.

— Говорит Пол, — быстро, как будто куда-то торопясь, заговорил Дарк. — Что ты собираешься давать на своих страницах в следующем номере?

— О, ничего особенного. Фотоочерк об итальянских моделях причесок, рассказ об антикварной мебели и еще небольшой материал о новейших способах утепления старых домов.

— Сними все это. Я забираю твои страницы под репортаж о креме «Бьютимейкер», — распорядился Дарк.

Наступила длинная пауза, затем в трубке послышался встревоженный голос:

— Разумно ли это, Пол? Ведь его запретил сам Хеннингер.

— Об этом там тоже будет сказано. О всех тайных ходах и поблажках мошенникам. Возможно, Хеннингеру репортаж не понравится, но «Обсервер» никогда не боялся говорить правду…

Он положил трубку и взял лист бумаги. Большими печатными буквами выписал:

АФЕРА «БЬЮТИМЕЙКЕР»

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ПЫТАЛИСЬ СКРЫТЬ

Потом выдвинул ящик письменного стола и вытащил из него разбухшую папку с рукописью и фотографиями, которые должны были нарушить самодовольный покой Фас-берже и его сообщников.

Аманда Белл писала письмо Лоре Смайт. Письмо было секретным, и она решила написать его сама, чтобы даже секретарша не узнала о его содержании. В письме говорилось:

«Дорогая мисс Смайт!

Как Вы знаете, Вам надо каждый месяц проходить дополнительный курс лечения у доктора Престона, чтобы поддерживать Вашу красоту на постоянном уровне. Мы считаем нежелательным, чтобы доктор Престон вылетал с этой целью в Голливуд, так как поездки эти неминуемо привлекут к себе внимание. Что же касается Вас, то Вы, безусловно, могли бы каждый месяц приезжать в Лондон под предлогом выполнения определенных договорных обязательств. Чтобы скрыть подлинную цель Ваших посещений, мы организуем через рекламное агентство соответствующие фотосъемки и прочее. В течение Вашего непродолжительного пребывания в Лондоне Вы будете встречаться с доктором Престоном в тайном месте.

Поскольку прошло почти два месяца с момента окончания основного курса лечения, мы считаем, что Вам следует как можно скорей приехать в Лондон. Если вы подтвердите свое согласие телеграммой, я отдам нужные распоряжения».

XXIV

Лора Смайт прибыла в Лондонский аэропорт к концу того дня, когда поступил в продажу «Обсервер» с разоблачением аферы «Бьютимейкер». Она прилетела из Голливуда в сопровождении молодого атлетического сложения американца Скотта Френкеле, помощника Рея Сомерса, который получил задание защищать Лору от английской прессы. Френкел, довольно приятный, почти красивый молодой человек лет двадцати трех, не имея большого опыта в журналистских делах, умел, все же, с надлежащим тактом и вежливой улыбкой отвечать на вопросы репортеров. Конечно, если бы Рей Сомерс мог предвидеть, как встретят в Лондоне его посланца, он полетел бы с Лорой сам или совсем отложил поездку.

Представители прессы заполнили аэропорт. Были там и Фасберже с Амандой Белл, и Тони Лури с четырьмя сотрудниками рекламного агентства. Все они держали в руках последний номер журнала «Обсервер».

Отряд фирмы «Черил» сосредоточился в пустой гостиной, перед дверью которой стоял здоровенный полисмен, чтобы держать газетчиков на расстоянии. Фасберже, доведенный до исступления вопросами и фотокамерами репортеров, весь кипел от ярости. Он ходил из угла в угол, время от времени поглядывая в журнал, как будто не веря глазам, и что-то сердито бормотал себе под нос.

Аманда Белл внешне была спокойна. Она молча сидела в кресле и внимательно просматривала журнал. Что ж, Пол Дарк нанес свой удар точно и ловко. Обложка с фотографией Лоры в апогее ее красоты была чудесна, но широкая желтая полоса под нею и жирная надпись: Афера « Бьютимейкер» возмущала до глубины души. Сам репортаж был напечатан в наиболее выгодном месте — в центре номера — и занимал пять щедро иллюстрированных страниц. Дарк не пропустил ничего, поместил даже фотокопию вырезанного из «Гардиан» объявления.

Еще хуже было то, что он рассказал, как Мери Стенз с самого начала нанялась работать на «Обсервер» и как после вмешательства сверху репортаж был запрещен. Он докопался до того, что Фасберже и Хеннингер принадлежат к одному клубу. Раскрыл темное прошлое доктора Джеймса Раффа, к тому еще детально осветил некоторые факты из частной жизни Фасберже и других лиц, принимавших участие в афере. Подробности опыта были описаны весьма ярко и иллюстрированы многочисленными фотографиями девушки, которые сделал сам доктор Рафф, с его собственноручными пометками.

На другой странице миссис Белл напала на абзац, в котором с холодной беспристрастностью отмечалось:

«Как эксперимент в области чистой биологии этот опыт имеет определенную ценность. Но представить то, что сделано медицинским путем на подопытной пациентке как результат применения косметического изделия с целью его рекламы и сбыта — грубое нарушение медицинской этики и уголовное преступление в отношении неосведомленной публики».

Аманда Белл, вздохнув, свернула журнал и поднялась. Из окна гостиной был виден самолет американской авиакомпании, медленно подруливающий к зданию аэропорта. Миссис Белл подошла к Фасберже, который все еще не мог успокоиться:

— Прибыл самолет, Эмиль, — тихо сказала она.

Фасберже сердито глянул в окно, затем перевел взгляд

на миссис Белл.

— Пусть ее сейчас же приведут сюда, — проревел он. — И по дороге — никаких разговоров с репортерами. Чтоб полиция и близко не подпускала их. Скажите, что это связано с большим судебным процессом о клевете и что она — главный свидетель.

Лора Смайт сходила с самолета вслед за Скоттом Френкелем. Они были удивлены такой встречей. Кругом стрекотали кинокамеры, вспыхивали фотолампы.

Не успела она ступить на землю, как репортеры сразу же ринулись вперед. Некоторые размахивали журналом «Обсервер».

— Мисс Смайт, «Обсервер» называет вас искусственной красавицей. Что вы на это скажете?!. Правда, что вы были подопытным кроликом?.. Вы и до сих пор работаете на Пола Дарка?.. Сколько заплатил вам Фасберже?.. Вы видели этот репортаж?..

— Обезумели они все, что ли, эти репортеры?! — возмущенно произнес Френкел. — Что это такое?

Фасберже, глядя в глаза девушки, подал ей свой экземпляр журнала. Он не сказал ни слова, но мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Мери быстро взглянула на обложку, пробежала глазами страницы репортажа. Достаточно было нескольких мгновений, чтобы она поняла его содержание.

— Но ведь я считала… — начала она и запнулась, не зная, что сказать дальше.

— Благодарю, — процедил Фасберже со зловещей иронией. — Без ваших доносов и фото, которые вы позволили ему сделать, Дарк никогда не осмелился бы это напечатать.

Мери посмотрела на него, едва не плача.

— Поверьте, мистер Фасберже, я и в мыслях не имела… Я считала, что репортаж запрещен… С тех пор я даже не слышала ничего о Поле Дарке…

— Сейчас вы пойдете туда, — твердо произнес Фасберже, ткнув пальцем в направлении главного зала аэропорта, где за полицейским кордоном толпились репортеры, — и сделаете заявление для прессы. Вы скажете, что напечатанный в журнале репортаж ложен от начала до конца и что фирма «Черил» возбуждает судебное дело о клевете. Вот и все. Ни на какие вопросы не отвечать. Понятно?

— Да, понятно, — ответила девушка, сбитая с толку и немного напуганная гневным и повелительным тоном Фасберже. — Но ведь, по сути, репортаж правильный. Все оно так и было…

Лицо Фасберже перекосилось от ярости.

— Ваше дело сказать, что это ложь! — заревел он, — Ложь от первого и до последнего слова!

Девушка неуверенно направилась к двери. В этот момент вперед выступил Скотт Френкел и простодушно, совсем по-детски улыбнулся.

— Мистер Фасберже, — сказал он. — Я представитель Рея Сомерса. Может быть, лучше мне самому поговорить с репортерами?

Фасберже со злостью посмотрел на него.

— Вас это не касается, — раздраженно отрезал он. — Я справлюсь и без вмешательства американцев!

Френкел смущенно отступил.

Мери Стенз вышла из гостиной и направилась в главный зал. В одну минуту зал наполнился беспорядочным гомоном — газетчики, перебивая друг друга, выкрикивали вопросы. Но девушка стояла молча, и шум постепенно затих.

— Господа, — произнесла Мери, стараясь преодолеть нервную дрожь. — Я должна сказать вам только две вещи. Во-первых, репортаж о так называемой афере «Бьютимей-кер» — чистейшая выдумка. Во-вторых, фирма «Черил» возбуждает против журнала «Обсервер» судебное дело о клевете.

События развертывались стремительно. В тот же вечер реклама «Бьютимейкер» была исключена из всех телевизионных программ. Объявлений фирмы «Черил» недоставало и на страницах многих вечерних газет. Пресса помещала только подробные иллюстрированные отчеты о прибытии Лоры Смайт в Лондонский аэропорт. Биржевые цены на акции косметических фирм катастрофически упали. Были организованы отряды репортеров для получения интервью у всех лиц, причастных к этой истории, и, в первую очередь, у самого Пола Дарка.

На следующее утро разразилась буря. Ведущие газеты сняли со своих полос все рекламные объявления о креме и дали огромные заголовки: «Творцов «Бьютимейкер» обвиняют в мошенничестве!», «Против «Обсервер» возбуждено судебное дело!», «Правда о Лоре Смайт!»

Казалось, история с кремом «Бьютимейкер» вдруг стала делом государственной важности.

«Гардиан» сообщила:

«Сегодня в палате общин будет сделан запрос по поводу злоупотребления рекламой, в связи с разоблачительным репортажем о косметическом креме «Бьютимейкер», напечатанном вчера в журнале «Обсервер». Рассчитывают, что председатель Совета торговли вынужден будет назначить комиссию для расследования фактов, указанных в репортаже».

Тем временем Дарк ожидал другой бури. Целое утро он просидел в своем кабинете, читая и перечитывая свой репортаж, стараясь оценить его со всех возможных точек зрения. Злободневно? Да. Правдиво? Безусловно. В интересах общества? Вне всяких сомнений. Но что будет с Мери Стенз? Как этот скандал отразится на ней? Впервые за много недель он был серьезно обеспокоен судьбой девушки, ему хотелось увидеть ее снова. Теперь, когда лихорадочное напряжение подготовки репортажа прошло, он стал осознавать, как ему все время недоставало Мери. Но вместе с тем ему казалось, что теперь она живет в другом, далеком и недосягаемом мире.

Ровно в половине двенадцатого на столе настойчиво зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Дарк слушает.

— Говорит секретарь мистера Хеннингера. Он просит вас немедленно прийти к нему.

— Сейчас иду.

Дарк положил трубку и задумчиво закурил. Важно было угадать, что скажет ему Хеннингер. Конечно, вряд ли он выскажет свое удовлетворение поступком Дарка, но, с другой стороны, жаждать крови ему тоже как будто неудобно. Как бы там ни было, правда остается правдой.

Наконец, он поднялся и нехотя направился в кабинет шефа.

Чарльз Хеннингер сидел за столом, держа перед собой переплетенные пальцы рук. Холодная вынужденная улыбка почти перерезала пополам его круглое лицо.

— Садитесь, садитесь, мистер Дарк, — произнес он. Дарк сел и закурил новую сигарету. Хеннингер сказал: — Как я понимаю, на время отпуска мистера Бомона вы выполняете обязанности ответственного редактора?

— Совершенно верно.

— А теперь скажите мне, мистер Дарк, не давал ли вам Бомон несколько недель назад особых указаний, чтобы на страницах журнала до поры до времени не упоминалось ни о каком изделии фирмы «Черил»?

— И это верно.

Хеннингер придвинул к себе экземпляр «Обсервер», и как бы невзначай, перелистал несколько страниц.

— Тогда почему же вы напечатали пятистраничный репортаж под заголовком «Афера Бьютимейкер»?

— Раньше или позже его все равно пришлось бы напечатать, — просто ответил Дарк. — Откровенно говоря, это действительно афера.

— Это зависит от точки зрения, мистер Дарк. Понимаете ли, что вы своим безответственным поступком вынудили эту фирму предъявить нам стотысячный иск?

— Ого, даже так! — воскликнул Дарк. — Странно, как Фасберже отважился на это?

— И, по-моему, только вы один должны отвечать за то, что напечатали материал наперекор распоряжению ответственного редактора и не согласовали его со мной.

— Каждое слово этого репортажа правдиво, — торжественно заявил Дарк, — и каждое слово служит интересам общества. В случае нужды, я могу вызвать Мери Стенз как свидетеля. А все, что связано с доктором Раффом, с юридической точки зрения никак не идет на пользу фирме «Черил».

— Меня не интересуют юридические толкования! Меня интересует факт непослушания со стороны подчиненного мне редактора. Ни в каком журнале не будет порядка, если в его штате находится бунтовщик. Я дал специальные указания, чтобы о фирме «Черил» не упоминалось в редакционных материалах. Вы же дождались, пока редактор уйдет в отпуск, и принялись действовать по-своему. Этим вы поставили наш концерн и меня лично в весьма сложное положение.

Дарк раздраженно встал и взглянул на Хеннингера.

— За все время своего существования «Обсервер» еще никогда не имел такой рекламы, — сердито сказал он. — Все газеты в стране подхватили этот репортаж. Будет сделан запрос в Палате общин. Все, в том числе сам Фасберже, знают, что правда на нашей стороне. Фасберже никогда не обратится в суд, так как отлично понимает, что у него нет для этого никаких оснований. Возможно, он предложит уладить дело без суда. Ведь я знаю, что он ваш приятель, что вы члены одного клуба и прочее. Единственное, что вам надо, — это угостить его хорошим завтраком, так же как сделал он.

— Мистер Дарк, — с огромным самообладанием произнес Хеннингер, — я жду от вас заявления об уходе.

Дарк вышел из кабинета и направился вниз, к Бренде Мейсон.

— Меня уволили, — коротко сообщил он.

Бренда печально взглянула на него.

Мери снова жила в « Оникс-Астории». Комната была другой, но такой же большой и роскошной. Виллерби тоже был там, охранял ее от репортеров. Казалось, время повернулось вспять. Голливуд как будто отошел в далекое прошлое.

Не отступал и Фасберже, непримиримый и властный Фасберже, в каждом слове которого звучали гнев и возмущение. Но одновременно это был и очень настойчивый Фасберже, который упрямо добивался ее личной благосклонности, несмотря на все беды, причиненные ему разоблачительным выступлением «Обсервера».

— Единственное, что я ценю в людях, и, особенно, в своих служащих, это лояльность, — подчеркнуто говорил он. — Будем говорить откровенно: фирма «Черил» способна выдержать и не такой кризис. Более всего поразило меня то, что именно вы стали непосредственной причиной неприятного положения, в котором мы оказались.

— Я уже сказала, что мне очень жаль, — вздохнула Мери. — Я никогда не думала, что Дарк все-таки напечатает этот репортаж. Он задевает меня не меньше, чем фирму «Черил». В одних газетах меня называют фальшивой, в других — подопытным кроликом. Боюсь даже представить себе, как это повлияет на мои дела в американском кино и телевидении.

— Никак не повлияет, — фыркнул Фасберже. — Американцы больше всего любят сенсации. То, что вы стали первой красавицей в мире благодаря курсу биохимического лечения, только усилит их интерес. Весь этот шум никак не отразится на вашей артистической карьере. Другое дело, что «Бьютимейкер», как товар, теперь не существует. — Он посмотрел на девушку с нескрываемой враждебностью. — Со дня появления репортажа мы уже получили более двух тысяч отказов торговых фирм и магазинов, заказавших нам большие партии крема. И это только начало!

Мери виновато поглядела на него, но ничего не сказала.

Фасберже подошел ближе к ней.

— Неужели у вас нет никакого чувства долга? — спросил он. — Неужели вас не грызут укоры совести? После того, как вы, по сути, погубили изделие, которое должны были рекламировать?..

— Вы хотите, чтобы я извинялась весь вечер?

Лицо Фасберже стало немного мягче.

— Конечно, нет, моя дорогая. Простите, пожалуйста. Этот проклятый «Обсервер» совсем вывел меня из равновесия. Сегодня, вероятно, такой день. Знаете, человеку иногда требуется какая-то разрядка… — Он немного помолчал и подошел к ней ближе. — А вы могли бы многое сделать для меня…

Мери отступила.

— Мистер Фасберже, — прямо спросила она, — чего вы от меня хотите? Мне не хочется быть нелюбезной, но единственный мой ответ — нет. Вы изменили мою внешность, но мои моральные принципы остались неизменными. Если говорить откровенно, мне противно смотреть на вас.

— Если хотите знать, — спокойно ответил Фасберже, — мне тоже противно глядеть на вас, хотя вы и такая красивая. А может быть, наступит еще время, когда вам самой противно будет взглянуть на себя.

Мери вопросительно посмотрела на него, не понимая, к чему он ведет.

— Человек почти не замечает повседневных перемен, которые происходят с ним. Когда я видел вас перед отъездом, вы были прекрасны. Прошло несколько недель, и теперь даже я, как бы ни был стар, могу заметить разницу.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она, нервно коснувшись рукой своего лица.

Фасберже улыбнулся еще шире.

— Вот уже почти два месяца, как вы последний раз виделись с доктором Раффом. Вот зеркало. Приглядитесь к себе более внимательно.

Она медленно подошла к большому зеркалу. Она была так же ослепительно красива, как и прежде. А впрочем… Ее пытливый взгляд не пропустил ни малейших деталей. Кожа показалась не такой свежей и упругой, под глазами появились едва заметные отеки. Мери вдруг увидела в своих глазах испуг.

Фасберже театрально вздохнул.

— К сожалению, доктор Рафф всегда был чрезмерно чувствителен к своему прошлому. Мы старались разыскать его, но он, кажется, еще вчера вечером упаковал свои чемоданы и уехал из Лондона. Возможно, даже за границу. Если говорить откровенно, я не осуждаю его. После этой скандальной истории… Ведь он честно хотел забыть свое прошлое и жить по-новому.

— Но доктора Раффа можно разыскать, где бы он ни был.

Фасберже пожал плечами.

— Возможно. Но это будет стоить денег. Полиция вряд ли пойдет нам навстречу. Доктора Раффа можно обвинить самое большее в неэтичном поведении, да и то весьма относительно. Никакого уголовного преступления он, безусловно, не совершил. Значит, чтобы найти его, надо прибегнуть к услугам частных сыщиков. А если он выехал за границу, так и они не помогут.

— Мистер Фасберже, оставьте меня в покое. Сегодня был очень тяжелый день. Мне нужно время, чтобы все обдумать и взвесить.

— Хорошо, — согласился Фасберже. — Обдумывайте и взвешивайте сколько вам угодно, но помните — ваше время бежит гораздо быстрее, чем вы представляете себе.

После того, как он ушел, Мери снова несколько минут пристально разглядывала свое лицо. Когда она отошла от зеркала, в глазах ее блестели слезы.

XXVI

Следующие несколько дней Пол Дарк сидел дома, привыкая к своему новому положению безработного и следя по газетам за развитием событий. Фирма «Черил» прекратила всякую рекламу крема «Бьютимейкер». Фасберже выступил с коротким официальным заявлением. Высказав свое сожаление по поводу того, что рекламные объявления фирмы были неправильно истолкованы, он признал, что перевоплощение мисс Смайт в красавицу, действительно, было осуществлено путем клинического применения сти-мулина, который входит в состав крема.

Совет торговли тоже опубликовал заявление, в котором критиковались, главным образом, методы рекламы, а не само изделие и, что после соответствующего анализа оно признано совершенно доброкачественным и продается по нормальной для данной группы товаров прейскурантной цене. Совет считает, что всякие вопросы связанные с нарушением этических норм в области рекламы, следует ставить перед соответствующими профессиональными объединениями.

Заголовки, посвященные результатам публикации репортажа, не сходили с газетных полос. В поисках новых сенсаций репортеры продолжали преследовать всех, причастных к этой истории. Внезапное исчезновение доктора Раффа было обнаружено очень скоро. «Творец искусственной красоты исчез», — сообщил один вечерний листок. Новость подхватывали другие газеты, выдвигая разные версии, как подкрепляемые фактами, так и просто выдуманные. Заголовки оповещали: «Рафф скрывается», «Доктор-мастер сбежал за границу!», «Где доктор Рафф?», «Создатель красоты задал стрекача!»

Из совокупности фактов и заявлений, раскопанных пронырливыми репортерами, получалось, что доктор Рафф действительно покинул Англию и, как полагали, нашел приют в одной из Скандинавских стран, где его опыты с гормонами вряд ли могли вызвать осуждение.

Но последующая новость была гораздо хуже. В течение нескольких дней газеты сообщали, что Лора Смайт находится в отеле «Оникс-Астория» и к ней приставлен частный детектив. Но вдруг к концу недели все лондонские вечерние газеты одновременно подняли шум: «Лора Смайт исчезла!», «Где искать Удивительную?», «Красавица сбежала! Но куда?»

Как оказалось, Лора Смайт покинула «Оникс-Асторию» среди ночи, когда даже неусыпного Виллерби на часок одолел сон. Она взяла такси до Хэлборна, оттуда другим такси доехала до Бейзуотера, но дальше все следы терялись. «У нее был весьма угнетенный вид, — рассказывал водитель одного такси, — а лицо она прикрывала вуалью, как будто хотела, чтобы ее не узнали».

Похоже на то, что и для Фасберже и других руководителей фирмы «Черил» побег Лоры Смайт был полной неожиданностью. Толпа журналистов двинулась к ее бывшей квартире на Саус-Кенсингтоне, где их приветливо встретила возбужденная Пенелопа, которую очень радовало такое внимание со стороны прессы. Но Лоры там не было. Нет, она даже не заходила. Честное слово. Пенелопа ничего не может сказать, куда она отправилась. О, она всегда была такая — никогда не знаешь, что она выкинет…

Тогда репортеры навалились на самого Пола Дарка, считая, что девушка могла зайти к нему или связаться с ним каким-либо другим путем. Дарк мрачно заверил их, что не видел «Удивительной» около двух месяцев и что он, пожалуй, последний человек, к которому она захочет обратиться. Потом, в свою очередь, он задал несколько вопросов репортерам. Не удалось ли узнать о чем-нибудь, и если да, так о чем именно? Чем они объясняют побег девушки?.. Но представители прессы не проявили большой склонности к разговору.

— Если бы у нас были факты, мы бы уже написали о них, — сказал один репортер. — Все молчат, как заколдованные. Все, чем мы располагаем — это одно-два предположения и полный мешок загадок. Мы уже полезли было в медицину, но все эскулапы говорят разное. Вы сами немного повертите мозгами… — Он замолчал и нерешительно поглядел на мрачное лицо Дарка. — Ну-ну… Она, как бы сказать, перевоплощается обратно. Ее красота слезает с нее, словно мертвая кожа. Поэтому она и сбежала куда-то, как раненое животное. Спряталась от мира, пока все это пройдет.

Дарк сердито посмотрел на него.

— Так почему же вы не оставите ее в покое, не перестанете гоняться за ней? Если она в беде, ей нужна помощь, а не преследование и шум.

Репортер пожал плечами.

— Она — легенда, которая принадлежит обществу. И вы, мистер Дарк, знаете это не хуже меня. Вы рассказали всем, как Рафф создал ее, поэтому вряд ли вам следует протестовать против того, чтобы мы рассказали, как вы уничтожили ее.

В течение нескольких последующих дней Дарк все больше тревожился и нервничал. Его возбужденный разум старался обдумать все спокойно, но из этого ничего не получалось. Все его мысли кружились вокруг неподвижного, словно окаменелого образа Мери, которая серым безликим пятном все время стояла перед его глазами, и Дарк не осмеливался добавить к нему ни одной живой черточки. Это было неотступное страшное видение, которое преследовало его днем и ночью, и даже тогда, когда его ненадолго одолевал тревожный сон.

Наконец, одно заокеанское информационное агентство передало официальное сообщение из Голливуда:

« Дирекция кинокомпании Парагон объявила, что контракт, подписанный фирмой с мисс Лорой Смайт, временно потерял силу до выяснения некоторых моментов, связанных с косметической фирмой Черил. Следует ожидать, что и другие американские кино-телевизионные компании, которые вступили в договорные отношения с мисс Смайт, прибегут к подобным мерам».

« Конец, — печально вздохнул Дарк. — Для Мери Стенз это равносильно смертному приговору. И в этом безусловно моя вина. Напечатав свой репортаж, я разрушил ее карьеру, а возможно, и красоту. Но этим самым я разрушил и собственную карьеру. Я не мог поступить иначе, каковы бы ни были результаты, — таковы уж правила игры. Эго был один из тех переломных моментов, когда человек должен сделать выбор между добром и злом, зная, что от этого выбора зависит не только его собственное будущее, но и будущее другого человека. И все же я считаю, что поступил правильно, и уверен, что если мне придется начинать все сначала, я поступлю так же. Разве это не лучшее мерило поведения, когда человек совершенно сознательно согласен повторить тот же поступок, зная заранее, какими страшными последствиями он грозит?.,».

Но чувство моральной правоты не развеяло угнетенного настроения, к которому примешалось еще сознание собственной беспомощности. Он налил себе полный стакан виски и закурил сигарету. Затем уставился в окно на серую улицу внизу.

— Бейзуотер… — произнес он вслух. — А что если…

Он стал мерить шагами комнату, не в состоянии привести в порядок нахлынувшие мысли.

— Абсолютно возможно… Ведь именно там видел ее в последний раз шофер такси. Беспомощная и никому не нужная, только туда она и могла отправиться — в единственное убежище, где никто ее не потревожит…

Дарк рассуждал так минут десять, затем быстро, как будто сразу что-то решив, надел пальто и спустился вниз к машине.

Нескрываемая враждебность в глазах Пенелопы не предвещала ничего хорошего. Пышная золотая прическа девушки сбилась на бок, и ее губы, обычно красные и приветливые, были крепко сжаты и не накрашены. Она стояла перед пустым камином в своей бедной квартирке, воинственно расставив ноги, — насколько позволяла ее узкая черная юбка.

— Садитесь, мистер Дарк, — холодно произнесла она.

Он остался стоять и, засунув руки в карманы пальто, мрачно глядел на девушку.

— У меня было время обо всем подумать, — начал он, — что сделано, того не вернешь. Но Мери нуждается в помощи, и я хочу помочь ей.

Пенелопа презрительно улыбнулась.

— Жаль, что вы не подумали об этом раньше. Но я лучше открыла бы ее убежище надоедливым репортерам, которые все время вертятся около меня, чем вам, мистер Дарк. Неужели вам не понятно, что вы — первый враг Мери. Она ненавидит вас.

Дарк устало вздохнул и сел.

— Да, — согласился он. — Она имеет все основания ненавидеть меня, но то, что я сделал, было решительной ставкой в игре. Это была дуэль между дельцами и прессой, между Фасберже и мной. Мери оказалась между двух огней, и никто не мог ее спасти.

— Значит, никто не победил, а Мери погибла. Тогда позвольте спросить вас, мистер Дарк, стоило ли бороться?

Он немного подумал, прежде чем ответить.

— Да, стоило. Дело — в принципе.

— И вы принесли в жертву Мери. Вы можете гордиться своей принципиальностью?

— Где она? — спросил Дарк.

Пенелопа отрицательно покачала головой.

— Послушайте, — терпеливо произнес он. — Мы с Мери были друзьями. Мы могли бы стать больше чем друзьями, но между нами все время стояла фирма «Черил». Потом Мери перестала быть сама собой и превратилась в блестящую искусственную куклу по имени Лора Смайт, которая жила на какой-то далекой планете. Ну, а теперь она вернулась обратно на землю, и ее ждет нелегкое будущее. Я нужен ей.

— А нужна ли она вам?

— Да, считаю, что нужна. Мы вместе с ней попали в эту историю и, если она захочет, также вместе выберемся из нее. По крайней мере, дайте мне возможность увидеться с ней и поговорить.

Пенелопа коснулась пальцами его рук, и в ее глазах появилось умоляющее выражение.

— Очень прошу вас, мистер Дарк, не надо разыскивать ее. Вы не нужны ей. Никто не нужен ей, даже я. Если бы вы увидели ее, вы поняли бы почему.

— Почему же? — настойчиво спросил Дарк.

Девушка несколько секунд молча смотрела на него, затем заплакала и выбежала из комнаты. Дарк остался стоять у камина, возбужденный и растерянный. Но вдруг ему в голову пришла одна идея — сделать последнюю хитрую попытку, которая, возможно, приведет его прямо к Мери. Он быстро вышел из квартиры и, хлопнув дверью, спустился к своей машине. Включив мотор, он отъехал немного, остановился за ближайшим углом и вылез из машины. Затем осторожно отправился обратно на улицу, которую только что оставил, зашел в телефонную будку и стал ждать.

Прошло минут десять. Дверь открылась, и на пороге появилась Пенелопа. Она быстро направилась к станции метро. Дарк подождал, пока девушка свернула за угол, и пошел следом за ней.

XXVII

Это была серая заброшенная улица с мрачными старыми домами. Кирпичные стены, когда-то красные, давно почернели от грязи и копоти, а краска на дверях и окнах облупилась и выцвела. Дарк остановился на углу, подождал пока Пенелопа постучит в дверь и ее впустят, затем неторопливо направился вперед.

Дверь была грязно-коричневая, с поломанной кнопкой звонка и большим ржавым молотком, висящим тут же. Никакой таблички с фамилиями жильцов не было. Дарк на миг заколебался, потом решительно взял молоток и дважды стукнул так, что дверь задрожала.

Прошла минута. Он хотел уже постучать снова, когда услышал топот ног и скрежет железной задвижки. Дверь немного открылась, и Дарк увидел перед собой высохшее костлявое лицо, заросшее седой щетиной и острые глаза за выпуклыми стеклами очков.

— Вам кого? пробормотал старик.

— Мне нужна мисс Стенз, — твердо сказал Дарк.

Старик покачал головой.

— Здесь таких нет, молодой человек.

— Я из полиции, — произнес Дарк, вынув свое журналистское удостоверение и повертев им перед лицом старика.

— А-а… — старик немного помолчал, поправил очки и пристально пригляделся к Дарку. — Как вы сказали ее фамилия?

— Стенз.

— Вон там, четвертый этаж.

Дарк медленно поднялся по лестнице, наощупь продвигаясь в темноте. Воздух стоял тяжелый, затхлый, разило плесенью. Он остановился перед дверью на верхней площадке, где кончалась лестница. Осторожно нажал на дверную ручку, но дверь была заперта. Дарк несколько раз стукнул кулаком.

Прошло несколько секунд, и он услышал голос Пенелопы:

— Кто там?

На какой-то миг у Дарка мелькнула мысль изменить голос, но здравый смысл подсказал, что это напрасно.

— Дарк, — ответил он. — Может, вы впустите меня?

Внутренняя дверь снова закрылась. Дарк немного подождал, затем еще раз решительно постучал. «Выломаю дверь, если так, — подумал он. — Теперь уж не отступлю».

Он снова забарабанил в дверь и даже удивился, когда она вдруг раскрылась. Перед ним стояла Пенелопа. Лицо ее было бледно и сердито, но голос звучал ровно.

— Заходите, — сказала она ледяным тоном.

Мери поднялась ему навстречу и стала посредине комнаты. Ее фигура четко вырисовывалась на фоне серого прямоугольного окна, прикрытого занавеской. Дарк шагнул к ней, едва сдерживая желание схватить ее в объятия и поцеловать, но сразу же застыл на месте, разглядев в сумерках лицо девушки.

— Боже мой… — произнес он и запнулся.

Кожа на ее лице была мертвенно-бледной, покрытой мелкими лишаями, а кое-где облезала лоскутками. Щеки ее запали, как будто они были из мягкого воска. Волосы, которые еще так недавно сверкали бронзой, свисали — темные и неживые. Даже фигура как будто расплылась, погрубела и теперь казалась почти бесформенной.

Дарк потянулся к девушке, чтобы взять ее за руку, но она отступила.

— Вот что вы сделали со мной, Пол. — В голосе ее не было обиды или упрека, она просто отмечала факт. — Вы начали это, когда наняли меня шпионить за фирмой «Черил», и довершили своим репортажем.

В ее дыхании Дарк почувствовал едва заметный сладковатый запах джина. На небольшом столике возле кровати он увидел две пустые бутылки и графин с водой; еще одна бутылка валялась на полу. В соседней комнате вдруг послышался пронзительный визглявый смех и звон разбитого стекла.

— Пенни, — сказала Мери, — пойди посмотри, что там такое, и пригляди за ней, пожалуйста. — Пенелопа быстро вышла из комнаты. — Моя мать, — горько объяснила Мери. — Когда вы пришли, мы думали, что лучше спрятать ее. Простите, что не могу предложить вам выпить. Она забрала бутылку с собой.

Дарк ничего не сказал, только пристально смотрел на нее. В предвечерних сумерках девушка казалась серой, истощенной. Губы ее скривились в иронической улыбке.

— Я никогда не была красива, Пол… — снова заговорила она. — Красота, которую они дали мне — искусственная, созданная с помощью гормонов и химических веществ. Я похожа на наркоманку. Без постоянных доз гормонов я блекну… и вот возвращаюсь назад к тому, чем я была, а может быть и к чему-то худшему.

Из соседней комнаты снова донесся истерический смех, за ним голос Пенелопы, который произносил какие-то ругательства, а потом — грохот упавшего стула.

— Вы, конечно, знаете о моей матери, — сказала Мери, как бы извиняясь. — Чтобы утихомирить ее, я должна без конца покупать джин, да и сама я иногда заглядываю в рюмку, чтоб не сойти с ума. Но мне некуда было пойти…

— Вы всегда могли прийти ко мне, — тихо произнес Дарк, все еще не придя в себя от шока.

— Вы мой враг, Пол, — ответила Мери.

— Я не враг вам, Мери, — горячо запротестовал он. — Я не мог поступить иначе…

— Я знаю… вы очень принципиальный человек. К черту человечность! Принципы — вот единственное, что имеет значение! Это весьма благородная принципиальность, но в данном случае жестокая и бессердечная. А если разобраться до конца — это самый настоящий эгоизм. Разве подумали вы когда-нибудь обо мне — о том, как могут отразиться ваши драгоценные принципы на моей карьере, на моей внешности, на моем будущем?!

— Да, — признался он, — я думал о вас, но не заглядывал слишком далеко вперед. Я не предполагал, чт6 доктор Рафф сбежит, и никогда не считал, что созданная им красота так скоро поблекнет. А впрочем, можно найти какой-то выход и без доктора Раффа. Должен же быть у нас врач, знакомый с гормональной терапией, который сумеет поставить все на свое место.

На этот раз улыбка Мери была искренней, хотя и немного смущенной.

— Я не смогла бы снова пройти через весь этот ужас, Пол. Единственное, чего я хочу, это статі/ такой, какой я была, — обыкновенной простой Мери Стенз. Как вы думаете, я стану когда-нибудь сама собой?

— Конечно, — серьезно ответил Дарк. — В конце концов, вы снова станете такой, как были, но ближайшие несколько недель будут весьма болезненными. Если вы сумеете пережить эту катастрофу, все будет хорошо. А пока что…

— А пока что?.. — перебила она его.

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной и остались у меня.

Она нерешительно прикоснулась пальцами к своему лицу.

— Между нами преграда, Пол.

— Единственной преградой была ваша красота. Она отделяла вас от меня, от обыкновенной повседневной жизни. Она подняла вас на недосягаемый пьедестал. Вы верили мне тогда, вначале, так почему же не хотите поверить теперь?

— Если бы я знала, что вы этого действительно хотите… — вздохнула она.

— Я этого хочу.

Мери включила свет. Ее лицо сразу же превратилось в ужасную маску.

— Посмотрите на меня, — сказала она. — Посмотрите как следует, прежде чем связывать себя словом. Для вас это может быть ужаснее, чем для меня.

Он вяло улыбнулся.

— Мери, если меня никогда не привлекала ваша красота, так почему я теперь должен пугаться вашей…

— Моего уродства, — подсказала она.

— И все равно я хочу, чтобы вы пошли со мной, — настаивал Дарк. — Вы сможете оставаться у меня сколько захотите.

— Благодарю, — прошептала Мери. — Вы настоящий ДРУГ.

Несколько последующих недель Пол Дарк жил в одном помещении с женщиной, внешность которой с каждым днем менялась все более ужасно.

Обратное перевоплощение было стремительным. Последние остатки недавней красоты быстро таяли, пока не осталось лишь жалкой пародии на женщину — некрасивого и бесформенного существа.

Дарк с трудом сдержал желание позвать врача, но он хорошо понимал, что всякая попытка возобновить шаткое гормональное равновесие, вызвавшее к жизни искусственную красоту, только оттянет то, что раньше или позже неминуемо должно произойти.

Лора Смайт умирала ужасной смертью, а вместо нее постепенно возрождалась Мери Стенз.

Тем временем шум вокруг крема «Бьютимейкер», который продолжался целую неделю, наконец, утих. Газеты совсем забыли эту историю, не было и никаких упоминаний о судебном процессе. Очевидно, посоветовавшись с юристами, Фасберже решил оставить свое намерение.

Вскоре Дарк узнал, что фирме «Черил» пришлось прекратить производство крема — спроса на него почти не было. Он почувствовал некоторое удовлетворение — все-таки его репортаж достиг цели.

Но, с другой стороны, что произошло бы, если бы он так и остался ненапечатанным?

«Бьютимейкер», нисколько не вредный сам по себе как косметическое средство, и до сих пор раскупался бы в магазинах. Он, Пол Дарк, остался бы редактором отдела репортажей «Обсервер», а Мери Стенз под именем Лоры Смайт делала бы свою карьеру в Голливуде, как первая красавица мира. Честное слово, как можно дать объективную оценку своим действиям в этом страшном мире, где все критерии так сомнительны!..

К концу пятой недели Мери так выглядела, что ей самой, по мнению Дарка, не следовало видеть этого. Он незаметно и тактично поубирал все зеркала в квартире. Девушка все время оставалась в четырех стенах, не осмеливаясь показаться людям. Она полностью положилась на Дарка и безгранично верила ему.

Потом она медленно стала выздоравливать, возвращаясь к своему прежнему облику. И по мере того, как происходило это перевоплощение, возрастала и ее уверенность в себе.

Линии фигуры заметно округлились, кожа стала глаже и свежее, а лицо постепенно приобретало знакомые черты, зафиксированные на первых фотографиях, которые сделал Дарк. Так шаг за шагом возрождалась Мери Стенз.

Вскоре она была почти такой же, как прежде, приятной и женственной, а самое главное — естественной и искренней.

— Я очень благодарна вам за то, что вы дали мне приют и опекали меня во время этой… катастрофы, — сказала она Дарку.

Он пристально посмотрел на нее.

— А еще больше благодарен вам за то, что вы все-таки пришли ко мне, когда считали, что у вас нет уже ни одного друга.

— Вы всегда были моим другом, Пол.

Дарк взял ее за руку и привлек к себе.

— А вы — моим, Мери.

Он нежно поцеловал девушку.

— Нравится вам фамилия Дарк? — спросил он немного погодя. Мери сделала вид, что раздумывает. — Мне пришла мысль, — продолжал он, — что когда-нибудь вы согласитесь переменить фамилию Стенз на Дарк?!

Она улыбнулась.

— Как это ни странно, Пол, меня совсем не пугает такая перспектива. Тем более, когда рядом вы.

Эльсе Фишер

Убийство на загородной вилле

Шел снег. Большие мягкие хлопья беззвучно падали с темного декабрьского неба, укутывая белой сверкающей пеленой окрестные леса, небольшие озера, холмы, болота. Кое-где виднелись крестьянские дворы, редкие замки и усадьбы и великое множество небольших и совсем маленьких домов, в которых доживали свой век любящие природу горожане.

Весь этот пейзаж немного напоминал цветную рождественскую открытку. И почтальон, поднимавшийся по тропинке к дому на опушке леса, еще больше усиливал это впечатление. Капюшон форменной шинели делал его похожим на самого Деда Мороза. Никто бы не упрекнул почтальона в том, что после долгого и утомительного рабочего дня он радовался при мысли, что этот маршрут последний. Будь он менее исполнительным, он мог бы просто пропустить этот дом из-за снегопада, но старик был ревностным служакой — и откуда же ему было знать, что доставка одного письма и двух вечерних газет для молодой художницы повлечет за собой такие «безделицы», как покушение, убийство и самоубийство. Нет, никто и ни в чем не смог бы упрекнуть старого почтальона. Он был лишь малым звеном в игре случайностей, необходимым, чтобы замкнуть цепь бессмысленных совпадений.

Впрочем, сам он не мог не подосадовать на утомительное путешествие к дому на опушке. Он считал, что молодые горожане поступают безнравственно, предаваясь покою деревенской жизни, не соблюдая полностью ее правил. И не потому, что художница Лотта Эскильдсен относилась к худшим представителям общества. Старик признавал, что она работала не покладая рук пять дней в неделю. Зато почти каждый уик-энд она наполняла свой дом толпой шумной молодежи, а то и сама отправлялась в город и возвращалась домой утром в понедельник, усталая и измученная, после нескольких суток лихорадочного веселья в гостях. Но девушка выглядела весьма недурно, стройная и длинноногая, как персонажи ее собственных рисунков, а если ее неправильному лицу и не хватало классической красоты, то об этом быстро забывалось, стоило с ней поговорить, хотя бы несколько минут. Уж очень она была славной, веселой и хорошо улыбалась.

Почтальон плотнее запахнул ворот шинели. Начинался ветер и, взглянув на темное небо, старик не мог не порадоваться, что все-таки дошел до этого дома, несмотря на непогоду: уж, конечно, прийти сюда еще раз удастся нескоро. Завтра все дороги здесь занесет, а если снегопад не прекратится, пройдет немало времени, пока машины не расчистят дорогу к лесу. Окоченевшие пальцы вынули из черной сумки две газеты и письмо, опустили их в дверную щель для почты. Тонкий белый конверт с американскими марками в последний момент заупрямился и упал на снег. Однако его заботливо подняли и снова воткнули в щель.

Художница Лотта Эскильдсен увидела в первый момент лишь светлый четырехугольник на коврике у двери. Одетая в элегантный дорожный костюм из твида, она спустилась по лестнице в холл, где объемистый чемодан уже ждал, когда его внесут в машину. Сводка погоды предвещала буран, и у Лотты не было ни малейшего желания оказаться отрезанной от всего мира в занесенном снегом доме. Сегодня утром она отправила заказчикам последние работы и считала, что с чистой совестью может немного отдохнуть в городе. Переходя из комнаты в комнату, она наводила последний лоск перед отъездом, и ее голубые глаза блестели от предвкушения городских развлечений. Огонь в большом камине еще не погас, и она поставила перед ним экран. Несколько комнатных растений, не переносящих мороза, перекочевали с подоконника на стол.

— Я брожу под дождем, — напевала она, натягивая меховые сапоги на узкие лакированные туфельки.

Лотта рассеянно собрала вечерние газеты и положила их в чемодан сверху. Также небрежно она сунула в карман костюма письмо, но оно оказалось слишком длинным. Ей пришлось вытащить это письмо и посмотреть на него более внимательно. Отдых или нет, но письмо было из Америки, а это, как правило, означало чек или новый заказ. Лотта быстро вскрыла конверт. Письмо содержало краткое сообщение о том, что в течение пятницы ей позвонят по телефону для обсуждения некоторых новых заказов. Сегодня — четверг. Поездка горела. Если заказ выгодный, досаду от сорвавшегося отпуска можно пережить. А когда сидишь и работаешь, погода не имеет никакого значения.

Лотта снова втащила чемодан наверх. Лучше побыстрее его распаковать и привести комнаты в жилой вид. Было только три часа, но сумерки уже начали сгущаться. Лотта зажгла свет. Чемодан был распакован, а платья — повешены на распялки. С газетой под мышкой Лотта спустилась вниз убрать в комнатах.

Дом был обставлен простой и удобной мебелью. Глубокие кресла и широкие диваны уютно группировались перед камином и большим окном, возле них стояли низкие столики: чтобы достать сигареты или пепельницу, стоило лишь протянуть руку. В библиотеке, гостиной и кабинете пол устилали толстые светло-серые ковры, заглушающие шаги. Это таило в себе некоторые неудобства: друзья часто неслышно прокрадывались через весь дом и с оглушительными криками радости неожиданно возникали уже за спиной. Стены в библиотеке закрывали книжные полки. На огромном письменном столе помещались пишущая машинка, телефон и блокнот для зарисовок. Если заказ делался по телефону, Лотта могла тут же набросать несколько эскизов. Но, кроме блокнотов, ничто не напоминало о работе в этой части дома. По другую сторону холла располагалась столовая. Она была слишком большой и обедали в ней редко. За ней шел большой спартански обставленный рабочий кабинет. Еще одна дверь вела из холла в просторную кухню, где за дубовым столом могли обедать восемь человек.

На первом этаже Лотта чувствовала себя прекрасно всегда: была ли одна или принимала тридцать человек гостей. Не то было на втором этаже: чтобы добраться по узкому коридору до собственной спальни, Лотте каждый вечер приходилось проходить мимо семи пустых и холодных комнат для гостей. Когда она поднималась наверх из теплых комнат первого этажа, от одной мысли об этих пустых и холодных спальнях у нее по спине пробегали мурашки. Зато в конце каждой недели Лотта брала реванш за свое одиночество и собирала полный дом гостей, воображая, как было бы прекрасно, если бы все комнаты были обитаемыми.

Мгновение Лотта колебалась. Неплохо бы позвонить друзьям и пригласить их сюда, чтобы сделать уик-энд более праздничным. Они бы привезли с собой лыжи и провели прекрасное спортивное воскресенье. И не страшно, если дом занесет снегом: в холодильнике всегда полно продуктов — хватит на всех гостей.

Я брожу под дождем, — напевала она, проходя по комнатам. — Я брожу…

Лотта остановилась у письменного стола и тяжело опустилась в кресло. Что-то беспокоило ее, но что, понять она не могла. Напрасно она приняла участие в этой глупой шутке с господином Петерсеном, владельцем усадьбы Ро-зенбринк. Не доведенный до конца розыгрыш всегда оставляет ощущение какой-то неловкости. А здесь дело обстояло именно так.

Лотта осторожно дотронулась до шишки на затылке и попыталась воспроизвести в памяти вчерашний вечер. Последнее, что она помнила до того, как свалилась в темноте с винтовой лестницы в Розенбринке, был сильный толчок, но кто и зачем ее толкнул, понять она не могла. И когда через несколько минут она пришла в себя, нападавший уже исчез, очевидно, нимало не интересуясь ее судьбой. Когда сталкиваешься с человеком в темноте, твой естественный долг удостовериться, не покалечился ли он. Прислуга в Розенбринке знала ее как близкого друга дома, а гости были ее лучшими друзьями.

Лотта зажгла сигарету и уставилась на мятущиеся снежные поля. Внезапно она поняла, что избегала мыслей о вчерашнем происшествии потому, что оно каким-то образом было связано с ее близкими друзьями. Глубоко в подсознании гнездилась уверенность, что ее толкнул один из друзей. Там же пряталось неприятное ощущение, что на долю секунды до падения она… Нет, она больше не хотела об этом думать. Ушиблась она не очень сильно.

Возможно, несколько минут она была без сознания, но, когда очнулась, голова была ясной.

Чтобы отделаться от навязчивых мыслей, Лотта отправилась на кухню и приготовила себе чай с гренками. Она не стала завтракать в расчете на основательный обед в городе. Лотта удобно уселась в кресле, развернула газету и протянула руку к чашке с чаем.

Если бы кто-нибудь заглянул в эту минуту в окно дома на опушке леса, он бы увидел весьма странную картину: казалось бы, нормальная девушка, внезапно превратилась в неподвижную восковую куклу. Он бы увидел руку, застывшую в воздухе с полной чашкой чая, в то время как секунды слагались в бесконечные минуты. Он бы увидел, как все краски сбежали с живого лица, а изумление на нем сменилось ужасом. Он бы увидел, как напряглись и заострились скулы, и повзрослело молодое доверчивое лицо. Но никто не заглянул в окно. Лотта была одинока как никогда. Читая в газете об ужасной новости, она впервые так остро ощутила свое одиночество. Она слышала, как ветви стучатся в окна. Она чувствовала, что снегопад превратился в настоящую снежную бурю, деревья в саду сгибались под порывами ветра, а обледеневшие сучья терлись друг о друга со зловещим скрежетом. Лотта медленно перевернула газету и опустила ее на стол. Как завороженная, она смотрела на чашку с чаем, которую все еще держала в руке.

Свет от лампы мягко освещал стол и лежащую на нем газету. Страшную газету, где черным по белому было напечатано, что Лотта разыскивается в связи с убийством господина Петерсена. Точнее, на первой странице газеты сообщалось, что владелец поместья Петерсен застрелен в ночь на четверг. На месте убийства найден узкий золотой браслет со звеньями в виде дубовых листочков. Лиц, знакомых с этим браслетом просят немедленно обратиться в полицию. Сообщение сопровождалось фотографиями поместья, кабинета Петерсена и браслета. Лотта не отрываясь смотрела на фотографии, а затем перевела взгляд на свое тонкое запястье. Браслет был ее. В этом не было никакого сомнения. Более того, он украшал ее руку еще вчера вечером, когда она отправилась в Розенбринк.

Как нужно поступить, когда вдруг поймешь, что тебя разыскивают в связи с убийством? Если бы речь шла о других, Лотта, не задумываясь, ответила бы, что надо немедленно бежать в ближайший полицейский участок и все объяснить. Но теперь, когда замешана была она сама, Лотта поняла, что принять мгновенное решение не так-то просто. Разумеется, она обязана дать и даст полиции объяснение, но вся эта история, такая простая и понятная друзьям, покажется посторонним странной.

Эта шутка с похищением началась совершенно невинно. Две недели тому назад у нее обедали друзья. Эрдель-терьер Ролло ходил колесом, чтобы понравиться гостям, и кто-то сказал, что он немного стоит как сторожевая собака. Петерсен, который тоже присутствовал на обеде, принялся расхваливать своих овчарок, провоцируя собеседников в своей отвратительной манере, при этом он заявил:

— Я сниму шляпу перед тем, кому удастся стащить у меня хотя бы зубную щетку.

Да, все началось именно так. Замечание прозвучало, как вызов, и они приняли этот вызов, чтобы посрамить надутого собачьего владельца. Едва он вышел за дверь, как друзья начали строить планы похищения зубной щетки, и как-то получилось, что, по общему мнению, Лотта была признана самым подходящим взломщиком, потому что собаки Петерсена, выдрессированные ее кузиной Френсис, всегда были с Лоттой в самых дружеских отношениях. Все казалось очень простым. Ей следовало лишь послать отказ от званого обеда. Вечером она проникнет в дом через дверь в башне, которую ей кто-нибудь оставит открытой, и на месте зубной щетки оставит записку: «Шляпу долой перед хозяйкой Ролло!» Но все вышло отвратительно. Когда она, благополучно миновав собак, вошла в башню, свет погас, и ее столкнули с лестницы, и самое ужасное, что, видимо, в то же время, был убит Петерсен.

Чем больше она думала о случившемся, тем непонятнее оно ей казалось. Произошло убийство, и ее браслет, найденный на месте преступления, свидетельствовал о том, что убийца хотел сделать из нее козла отпущения. Однако о визите Лотты в усадьбу в тот вечер знали только пять человек, и все пятеро были ее лучшими друзьями.

Во-первых, рыжеволосый Петер, некрасивый и милый, — ее антрепренер вот уже три года. Он хорошо зарабатывал на ее известных чуть ли не во всем мире иллюстрациях — слишком хорошо, чтобы желать ей зла. Но что она о нем знала? Он приходил и уходил, говорил о делах, был душой общества и знал все последние светские сплетни, но, кроме этого, из него нельзя было вытащить ни единого слова. Кто были его родители? Чем он занимался в прошлом? Она слышала, что детство он провел на плантациях в Сиаме, но сам он об этом никогда не рассказывал.

В свое время Лотта встретилась с ним у Ютты и Енса, единственной супружеской пары, замешанной в это странное дело. Ютту она знала, как свои пять пальцев. Они были неразлучны с первого класса школы до того дня, когда надели студенческие фуражки. Ютта вышла замуж за Енса. Оба были талантливыми инженерами-химиками и работали на известном заводе медицинских препаратов, строя далеко идущие планы, — когда-нибудь заполучить свой собственный.

Лотта встала и подошла к окну. Черные стекла окон неожиданно сделали ее комнату пустой и холодной. Темнота сгустилась. Только слабый отблеск света из комнаты смягчал снежное буйство за окнами. Лотта задернула тяжелые бархатные портьеры. Конечно, надо позвонить в полицию, но сначала ей бы хотелось послушать, что расскажут друзья о злополучном вечере в Розенбринке. Лучше всего позвонить Георгу. Он юрист и знает, как ей следует вести себя в полиции, чтобы об этом деле было поменьше разговоров. Он присутствовал на обоих злосчастных обедах и сможет подтвердить ее слова. Но из-за этой непогоды с ним можно говорить только по телефону, а кто знает не подслушивают ли здесь на телефонных узлах?

Нет, уж лучше не обращать внимания на буран и пойти к Бенту. Бент, лесничий, был ее ближайшим соседом. Правда, он немного сухарь, но Лотта была уверена в его доброжелательности. Не он ли и советовал с самого начала отказаться от этой авантюры? Или это был Георг? Во время яростных споров чей-то предостерегающий голос произнес несколько слов об опасности вторжения в чужой дом даже в шутку. Это все, что она могла вспомнить.

Плохо, что она забыла, кто именно произнес эти слова. С равным успехом это могли быть Ютта, Петер или Енс. Во всяком случае ей необходимо встретиться с кем-нибудь из них, и ближе всех живет Бент.

Скрепя сердце, Лотта оставила теплые светлые комнаты и позвала Ролло. Сняв туфли, она надела толстые шерстяные носки и лыжные ботинки. Сначала она решила идти к Бенту на лыжах, однако, поколебавшись, отказалась от этой мысли: было темно, к тому же она не очень хорошо знала дорогу. Накинув пальто, Лотта открыла дверь в кипящую снежную белизну.

По старой привычке Лотта засунула руки в карманы и теперь уже окончательно потеряла самообладание. Едва прикоснувшись к маленькому холодному предмету, она поняла, что это револьвер. Чтобы в этом убедиться, даже не надо было вынимать его из кармана. Она поняла это также отчетливо, как и то, что преступник рассчитывал, что в убийстве обвинят ее. Ого убийца столкнул ее с лестницы, это убийца положил ее браслет рядом с убитым. Это убийца опустил в ее карман револьвер. Убийца предполагал, что ее найдут на месте преступления с этими неопровержимыми уликами. Это было тщательно продуманное убийство, и она невольно помогла преступнику, появившись в нужный для него момент. На мгновение Лотта застыла, не замечая бьющего в лицо света. Снова подступило неприятное ощущение: будто она знает того, кто столкнул ее с лестницы. Она отчаянно напрягла свой мозг, пытаясь понять, кто же это был. Конечно, друзья могли бы помочь ей, но как обратиться хотя бы к одному из них, когда каждый мог оказаться убийцей!

Лотта зябко поежилась и побежала назад к дому. Все свидетельствовало против нее, но именно поэтому и следовало немедленно обратиться в полицию. Пусть думают о ней, что угодно. Рано или поздно ей удастся доказать свою невинность. Но ее объяснения будут звучать убедительнее, если она свяжется с полицией немедленно.

Внезапно Лотта вспомнила об убийцах, которые совершали новое преступление из страха, что откроется первое, А что, если убийца боится, что она его все-таки узнала? Лотту охватил ужас. Она позвала Ролло в дом и захлопнул а дверь. Пальто было сброшено по пути к телефону. Мокрые сапоги оставили следы на светлом ковре.

Лотта кинулась к телефону, как к последнему прибежищу в этом мире хаоса. И, когда она подняла трубку, произошли два события. Старый телефонный столб в нескольких километрах от ее дома упал под натиском ветра, лишив связи с внешним миром всю округу, и вкрадчивый голос за ее спиной произнес:

— Вот как, милая Лотта, потеряла свой золотой браслет?

Медленно, почти машинально, Лотта опустила трубку и обернулась.

Тридцатипятилетний инженер Енс Ергенсен закрыл тяжелую дубовую дверь современной загородной виллы за; тремя агентами уголовной полиции. Захлопнув французский замок, он тяжело прислонился к двери. Любезная улыбка, предназначавшаяся для уголовной полиции, как маска, сползла с его лица, и в углах рта пролегли горькие морщины. Он боялся полиции, боялся скандала, боялся будущего. Его нервы с трудом выдержали жестокий трёхчасовой допрос, к счастью Георг и Юта, присутствовавшие при этом, подтвердили его показания. В конце концов, только Георг и Ютта знали, как отчаянно запутался он в денежных делах с убитым Петерсеном, но они будут молчать.

Он глубоко вздохнул и вернулся в Комнату. Ютта стояла у камина и смешивала коктейли с энергией, достойной лучшего применения. Выглядела она великолепно. Темнокрасное бархатное платье и золотые босоножки нисколько не подходили для допроса, но кто же знал, что праздничный вечер будет нарушен тр» емя идиотскими полицейскими? Он подошел к Ютте и опустился на стул. Ее несгибаемая энергия немного поддержала его. Она ободряюще подмигнула ему, — перед ее серо-голубыми глазами никто не мог устоять. Потом налила ему крепкого виски и села рядом на диван.

Напротив в самом удобном кресле развалился Георг; из-за опущенных век он рассматривал супружескую пару. Счастливые! В этом мерзком деле они, по крайней мере, были вместе, а он должен бороться в одиночку, если все обнаружится.

Он прекрасно знал, что супруги запутались в долгах у Петерсена, но что значил для полиции этот жалкий мотив по сравнению с подозрениями, которые вызывают наследники? В убийстве всегда обвиняют наследников, а им с Петером предстояло получить по хорошему куску от этого пирога.

Хорошо еще, что они договорились заявить полиции, что ушли задолго до того, как Петерсен поднялся к себе наверх. Веселенькое дело, если бы обнаружилось, какой дикий скандал разыгрался у них с хозяином дома, и в какой ярости он бросился к себе наверх. Они ждали его часа три, ровно до двух ночи, и потихоньку убрались всей компанией, когда поняли, что разгневанный хозяин не вернется к гостям. Во время перебранки им пришлось услышать много неприятных вещей, однако для него самым ошеломляющим было заявление:

— Я изменю завещание. Я изменю его завтра же.

В это мгновение они с Петером переглянулись, он мог бы поклясться: Петер знал, что Георг тоже был наследником Петерсена. Пренеприятнейший момент! Он надеялся, что другие ничего не заметили, иначе они смогут предположить самое худшее, когда завещание будет вскрыто.

Нет, лучше взять быка за рога и поговорить начистоту. Георг лениво поднялся, сделал себе коктейль и сказал:

— Так или иначе, мы все под подозрением.

Ютта зажгла сигарету и задумчиво посмотрела на дым.

— Я не могу понять, почему полиция обязательно должна подозревать кого-нибудь из нас. Видит бог, я часто испытывала желание убить этого человека, но от желания до свершения — огромный шаг. В конце концов у Петерсена было больше врагов, чем друзей, поэтому несправедливо замешивать нас в этот скандал только потому, что мы, к несчастью, были там в тот вечер.

— Конечно, у него было много врагов, но не забывай, что он был надежно защищен от них крепкими замками и злющими овчарками, — сказал Енс.

Собравшиеся испуганно уставились друг на друга.

— Лотта, мы забыли про Лотту. Приходила ли она в тот вечер? — прошептала Ютта и продолжала будто про себя. — Интересно, как бы мы поступили, если бы похищали чужую зубную щетку, а ее владелец в этот момент в бешенстве вбежал в комнату. Я не обвиняю Лотту. Лотта мухи не обидит, но и мы тоже его не убивали, — добавила она кротко и подошла к телефону. — Во всяком случае, я спрошу, была ли она в Розенбринке и не заметила ли там чего-нибудь подозрительного.

Позвонили.

Енс сделал предостерегающий знак Ютте, и она быстро положила трубку. Енс вышел открыть дверь позднему гостю. Но это были не полицейские, а Петер, с ног до головы облепленный снегом. Не снимая мокрого пальто, он направился к столу, взял стакан с виски и тяжело опустился на стул.

— Я ждал перед домом два часа. Со мной они покончили уже к шести часам, и я бросился к вам предупредить, чтобы вы не впутывали Лотту в это дело. Перед домом увидел полицейскую машину и понял, что опоздал, но решил подождать, пока вы не освободитесь.

Петер испытующе посмотрел на них.

Они покачали головами.

— Мы ничего не сказали, потому что совсем забыли о ней, — проговорила Ютта с обезоруживающей улыбкой. — Если бы я вспомнила, я бы назвала ее, конечно, и понимаю, что ситуация для нее не очень-то выигрышная.

— Ясно одно. Нужно узнать, была ли она в Розенбринке вечером и видела ли там кого-нибудь?

Ютта снова подошла к телефону, назвала номер и в замешательстве опустила трубку.

— Говорят, линия не в порядке. Как нелепо! Бедняжка Лотта! Если она уже знает об убийстве, ей непонятно, почему никто из нас не связался с ней. — Ютта поежилась, будто от холода, хотя в камине пылал огонь. — Если бы я очутилась одна в пустом доме, то умерла бы со страху, зная, что убийца где-то поблизости.

— Ну, Лотта не из тех, кто поддается панике, и, если у Петерсена были враги, у Лотты их нет, — сказал Енс. — Давайте-ка немного встряхнемся и выпьем.

— Разумеется, мы знаем, что никто из нас не убивал, но кто же тогда? Кто из врагов Петерсена находился поблизости в это время?

Петер пожал плечами. Георг выпрямился на стуле.

— Наши уверения в невиновности не снимают с нас подозрений. Я убежден, что полиция старается доказать, что виновен именно один из нас, и считаю, что объединенными усилиями мы должны сколотить неопровержимые алиби. Пока все обстоит прекрасно. Но как только полиция узнает, что мы ушли через несколько часов после того, как Петерсен поднялся к себе, начнутся неприятности. Где мы были в течение этих трех часов? Слонялись по комнатам в ожидании, что хозяин все-таки спустится и вежливо скажет «до свидания», но не забывайте: все эти три часа мы провели вместе.

Правда, я выходил на минуту из комнаты вынуть из пальто стержень для чистки трубки, но смогу ли я доказать, что был именно там? Другие тоже выходили поодиночке, но куда и зачем? Возможно, в туалет, но разве полиция не может предположить, что они именно в это время убивали Петерсена? Сказать по правде, положение невыгодное для каждого из нас, но если мы будем держаться вместе, нам, пожалуй, удастся выпутаться из этого кошмара. Хорошо еще, что благодаря утреннему звонку Петера, мы смогли договориться и заявили полиции, что мирно распрощались с Петерсеном за несколько часов до убийства… Давайте смотреть правде в лицо. Возможно, сначала полиция и не заподозрит нас, но пока настоящий убийца не найден, нельзя чувствовать себя в полной безопасности.

— Все это прекрасно, — вмешался Енс, — но я все-таки настаиваю, что только Лотта поможет нам избавиться от подозрений полиции и избежать скандала в газетах. Мы все время забываем, что Лотта, видимо, была в доме Петерсена в то время, когда его убили. Может быть, она, хотя бы мельком, видела убийцу. Лотта очень наблюдательна, и никакая метель не помешает мне отправиться к ней и все разузнать.

Полузакрытые глаза Георга блеснули.

— В таком случае, я поеду с тобой. Если она видела убийцу, то сейчас ей быть одной в пустом доме очень опасно. И пока мы не знаем, кто убийца, лучше если ее будут охранять двое.

— Ты хочешь этим сказать… — лицо Ютты побагровело от бешенства, — ты хочешь этим сказать, что мой муж?..

— Я ничего не хочу сказать, абсолютно ничего, дорогая Ютта. Все мы друзья, а друзья должны хоть изредка помогать друг другу. — Голос Георга стал бархатным. — Бели Лотте угрожает опасность не лучше ли, если защищать ее будут несколько человек, а не один? В противном случае этот единственный может быть заподозрен.

Ютта переводила взгляд с одного на другого. На ее щеках горели пятна. Она прикусила губу и посмотрела на Енса, ища поддержки.

— Георг прав, — пробормотал Енс. — Не будем ссориться. Пока не найден настоящий убийца, все мы под подозрением, и нам лучше держаться вместе. Ради всего святого, поедем к Лотте и расскажем ей, что произошло в тот вечер.

Петер со стуком поставил стакан на стол.

— Предложение Георга может ошеломить кого угодно. Я хотел отправиться к Лотте прямо отсюда, и думаю, что ей удобнее принимать одного гостя, а не целое скопище. Но, чтобы убедиться, что вы не поотрываете друг другу головы, я поеду туда вместе со всеми.

— Давайте поедем как цивилизованные люди, — предложила Ютта. _ Сейчас расстанемся, чтобы захватить свои вещи. Нам не удастся вернуться домой сегодня ночью. Хорошо еще, если в такую погоду благополучно доберемся туда. Я оденусь, как на лыжную прогулку, и вам советую сделать то же самое. Если мы застрянем на несколько дней, лучше если полиция примет нас за компанию молодежи, которая приехала к подруге кататься на лыжах. — Ютта наморщила лоб, смахнула слезу и закончила: — И, ради бога, останемся добрыми друзьями. Кому будет легче, если мы вцепимся друг другу в волосы, оттого что какой-то сумасшедший бродяга убил Петерсена, которого ненавидели все?

Это был конец. Конец мира, который он так упорно создавал вот уже двадцать лет. Это было крушение всего. Теперь он замешан в деле об убийстве Петерсена. Полиция допрашивала его весь день, и, если бы Георг не позвонил как раз перед их приходом, он бы не знал, что отвечать.

Бент сжал кулаки так, что косточки побелели. Какой ужасный день. Он вежливо и спокойно отвечал на вопросы полицейских, но ему казалось, что он сходит с ума.

…Нет, он не был близко знаком с покойным. Он встретился с ним совершенно случайно на одном вечере несколько месяцев тому назад, и одна встреча повлекла за собой другую. Петерсен иногда заходил к нему в лесничество, а когда в поместье устраивались вечера для молодежи, Бента, разумеется, приглашали. С остальными он тоже не был знаком, пока не поселился в этой местности. В тот злополучный вечер они все вместе ушли домой около двух часов. Поэтому убийство было совершено, вероятно, после отъезда гостей.

Бент закрыл глаза. Да, во время допроса он хорошо справился со своей ролью. Уже не первый раз он играл роль немного скучного сухаря-лесничего. Молодого человека, который интересуется только своим лесом и книгами и наслаждается одинокой жизнью. К счастью, играя эту маленькую комедию, он находился в привычной обстановке. Когда нетвердо знаешь реплики, кулисы помогают очень хорошо. Маленькая квартирка лесничего была его настоящей крепостью. Здесь нет строгого порядка, но зато сразу чувствуешь себя дома. Полицейские отдыхали в его мягких кожаных креслах, они отказались от вина, но закурили его сигары и, как городские жители, по достоинству оценили закуску, которая была коньком фрекен Енсен.

От чашки чая не отказываются даже при исполнении служебных обязанностей, а если к чаю подается домашний пшеничный хлеб с салом и солониной, надо быть очень сытым, чтобы не отведать их. Официальный визит постепенно превратился в приятную мужскую беседу, но эта словесная дуэль могла окончиться его гибелью. Постепенно он понял, что ловушки таились даже в самых невинных вопросах.

Часто ли он ходит на охоту?

Да, он удачливый охотник. Не хотят ли они посмотреть его коллекцию оружия?

Разумеется, они захотели посмотреть коллекцию, и он привел их к старому дубовому шкафу и показал все свои отличные охотничьи ружья.

Нет ли у него револьвера? Или, может быть, был когда-нибудь?

Да, был, но после окончания войны револьвер был передан надлежащим властям. Они могут сейчас же позвонить по его телефону и спросить полицию в Орхусе, не значится ли револьвер в их картотеках, потому что он вовсе не хочет, чтобы подозревали, будто он не сдал оружие.

Боже упаси, они ничего такого и не думали, и они обязательно позвонят в Орхус, когда вернутся в свой полицейский участок. Калибр оружия и дата его сдачи были тщательно записаны.

Поскольку разговор зашел так далеко, Бент решил, что пришло время самому задать несколько вопросов. Невиновный должен задавать вопросы; лучше не стесняться и спросить — так его обязывает роль.

— А известно, когда был убит Петерсен?

— Нет, точное время определить не удалось, так как тело нашли уже утром, однако считают, что он умер между половиной первого и тремя часами ночи. Многое говорит о том, что его убили между часом и двумя, но, поскольку, пятеро свидетелей утверждают, что в это время он был жив и невредим, следует полагать, что его убили сразу же после их ухода.

Слова «пятеро свидетелей утверждают» были произнесены сквозь зубы, и Бент понял, что уголовная полиция не так доверчива, как могло показаться.

— А орудие убийства?

— Судя по всему, это был револьвер довольно малого калибра. Многое говорит за то, что он принадлежал самому владельцу поместья, так как известно, что у него был револьвер, и обнаружить его не удалось. Самоубийство тоже исключается, так как он застрелен на большом расстоянии. Странно, что убийца унес оружие с собой. Видимо, в панике он не подумал, что проще оставить его на месте, чем прятать.

Бент согласился с ними, и они еще немного посидели молча, пока Бент не кашлянул и как бы невзначай не обронил, что его дом, разумеется, к их услугам. Они могут осмотреть все, что им вздумается. Они не заставили повторить приглашение дважды, и, задыхаясь от бешенства, он вышел на улицу, пока они исследовали и переворачивали вверх дном его уютный дом.

Но, несмотря на злость, Бент чувствовал себя победителем. Необычайно ловко он обошел все рифы. Он сошел за молодого человека, которому нечего скрывать, и чем скорее они заподозрят кого-нибудь другого, тем лучше. Он уже чувствовал себя в полной безопасности, когда услышал через открытое окно слова полицейского:

— Да, здесь вроде все в полном порядке, но нужно все-таки разузнать о прошлом этого парня; пока у нас только его собственные показания о том, что он не знал Петерсена раньше.

Бент не понимал, как после этих слов он проводил полицейских так же спокойно, как и встретил. Он чувствовал, как напряжены его нервы, и даже не мог радоваться, когда фрекен Енсен без всякого приглашения влетела в комнату и рассказала полиции, что она слышала, как в ту ночь он вернулся домой пять минут третьего. Она лежала без сна, и, как только часы пробили два, услышала, что его машина въехала в ворота, и вскоре после этого он поднялся по лестнице в свою комнату. Часы отставали на пять минут, а доехать от Розенбринка до дома лесничего можно за четыре-пять минут.

Разумеется, ему подарили идеальное алиби. Во всяком случае, оно было идеальным, пока полиция верила в то, что Петерсен стоял на лестнице и махал гостям ровно в два часа ночи.

Но какая от этого польза, если они начнут рыться в его прошлом?

Бент без устали ходил взад и вперед по комнате. Он не мог собраться с мыслями. То, чего он ждал и о чем мечтал целых двадцать лет, произошло. Возмездие все-таки настигло человека, который довел его отца до разорения и самоубийства. Справедливое возмездие. Но желаемое редко превращается в действительность. Мысленно можно убить человека семьдесят раз и не навлечь на себя ни малейшего подозрения.

Бент прекратил свое неустанное хождение. У Петерсена было много врагов. У многих были такие же веские основания убить его. Почему Георг так старался дать ему надежное алиби? Они были только обычными знакомыми. Едва ли Георг поступал так из любезности. Конечно, если покопаться, то и с ним дело обстоит не совсем чисто.

Непонятно, что там произошло с Лоттой; они ничего не сказали о ней во время допроса, но была же она в ночь убийства в доме Петерсена. Что видела Лотта? И что она слышала?

Бент вышел в переднюю. Заменил домашние туфли лыжными ботинками, надел дубленку и натянул на уши шапку. Когда он открыл дверь, в переднюю ворвался вихрь. Снегопад превратился в настоящую снежную бурю, однако ни буря, ни тайфун, ни землетрясение не смогли бы сейчас помешать ему отправиться к Лотте и расспросить ее обо всем, прежде чем она успеет поговорить с кем-нибудь другим.

Петер в бешенстве нажал на педаль газа. Он безнадежно засел в сугробе, но все его усилия привели лишь к тому, что колеса еще глубже увязли в снегу. Уже во второй раз пришлось останавливаться. Единственное на что он надеялся: остальным ехать не легче, и он все-таки доберется первым.

Прекрасная идея Ютты отправиться по домам за необходимыми вещами была ему на руку. Из этой проклятой истории он может выпутаться, если первым успеет поговорить с Лоттой. Какое счастье, что и другие тоже не рассказали о ней полиции. Хорошенькое было бы дело, если бы Лотту допросили прежде, чем он встретится с ней. А вдруг полиция уже у нее? От этой мысли Петера бросило в жар, хотя вокруг бушевала метель.

Все коврики и резиновые маты были подложены под колеса. Он работал с утроенной энергией, пытаясь вытащить машину из снега. Пряди рыжих волос сосульками повисли на его лбу, всегда спокойное лицо исказилось от напряжения и бешенства.

Постепенно машина вылезла из сугроба. Петер испытал большое искушение ехать дальше, бросив здесь все эти маты и коврики, но, пожалуй, он опять может увязнуть в снегу. Ехать становилось все труднее. Начинался настоящий буран. Если бы он выехал хотя бы часом раньше, то доехал бы вовремя, но теперь повезет, если он вообще доедет.

Дворники уже не справлялись с толстым слоем снега. Чтобы разглядеть хоть что-нибудь, приходилось прижиматься носом к ветровому стеклу. Временами дворники вообще останавливались, и тогда нужно было вылезать из машины и счищать снег руками.

Петер в сердцах выругался. Пока он пробивался сквозь мрак и снег, уходило такое дорогое время. До сих пор все шло более или менее нормально. Разумеется, полиция подозревала их всех, однако до того, чтобы подозрение упало только на него, было еще далеко.

Не дай бог, если полиция заинтересуется им как наследником убитого, но, насколько ему известно, Георг тоже наследник Петерсена и разница между ними лишь в том, что Петер и раньше был достаточно состоятельным. Однако каждому ясно, что наследство в кругленький миллион все-таки немного подозрительно. Ему даже не удалось притвориться, будто известие о наследстве было для него неожиданностью. Георг знает, что оба они были наследниками. Это он увидел по его глазам, когда Петерсен в ярости крикнул, что хочет изменить завещание.

Да, притвориться ему не удалось, но эти деньги принадлежали ему, Петеру. Великолепный Петерсен никогда бы не сколотил такого большого состояния, если бы тридцать лет назад ему не помог отец Петера. Они были школьными товарищами, и отец Петера не мог не видеть, как тот медленно погибает в Сиаме.

Он принял в нем участие. Дал пристанище, пищу и одежду. Познакомил с влиятельными коммерсантами и одолжил денег, чтобы Петерсен открыл собственное дело. Петерсен оказался способным учеником, даже слишком способным! Прихватив большую сумму отцовских денег и отбив у него несколько лучших клиентов, он уехал из Сиама. Вот как было заложено состояние Петерсена. В последние десять лет он разыгрывал роль помещика и, надо отдать ему должное, ничего не боялся.

Через два года после возвращения из Сиама он прислал отцу Петера письмо, в котором признался, что обманул его на порядочную сумму. Ради старой дружбы он думал отдать эти деньги, но его дела идут отлично, и в настоящий момент ему не хочется вынимать деньги из оборота. Каждый день они приносят проценты, и поэтому он предлагает оставить деньги в деле, чтобы Петер в один прекрасный день смог их унаследовать.

Да, так Петер стал наследником. Отец был более склонен получить деньги немедленно, однако на его письма Петерсен каждый раз отвечал, что находит существующее положение вещей правильным и справедливым. Отец был тихим человеком, ненавидел публичную огласку и судебные дрязги, и на этом дело кончилось. Он жил на востоке в покое, а его сын Петер вынужден теперь пробиваться сквозь ужасную метель к девушке, которую звали Лоттой.

Она была милой, веселой, талантливой и хорошенькой, и он бы в любое время согласился бороться с пургой, чтобы только увидеть ее, но сейчас он ехал к ней не из-за ее превосходных качеств. Нет, одно лишь заставляло его отчаянно бороться с непогодой — Лотта была для него сейчас очень опасным человеком. Он должен был встретиться с ней, пока не приехали остальные. Лотта была в поместье в ночь, когда совершилось убийство. Никто не знал, где она находилась и что видела, но он-то боялся, что она видела его, когда он наклонился над трупом Петерсена в его спальне.

Машина свернула в сторону. Теперь до дома Лотты оставалось только пятьсот метров через поле. Лучше осторожно подойти с черного хода и посмотреть, нет ли у нее кого-нибудь. Возможно, он приехал первым, и он, и только он, узнает, что видела Лотта.

— Вот как, милая Лотта потеряла свой золотой браслет, и теперь довольно трудно объяснить, почему он валялся в спальне убитого Петерсена, — повторил вкрадчивый голос.

Лотта медленно обернулась.

— Как же ты ненавидишь меня, Фрэнсис, как ненавидишь и как ты любишь подкрадываться и пугать людей!

Ее кузина Фрэнсис бросилась в ближайшее кресло и задумчиво вынула пачку сигарет из кармана куртки. Она была одета в модный зеленый лыжный костюм. Светлые волосы были уложены назад в большой узел. Эту прическу она сохранила с тех пор, когда была одной из популярнейших фотомоделей Скандинавии. Автомобильная катастрофа изуродовала правую сторону ее лица и быстро покончила с ее карьерой, но никто не мог отрицать, что эта тридцатилетняя женщина еще сохранила некоторую гротескную красоту. Но Фрэнсис болезненно и извращенно подчеркивала свое уродство. Весьма эффектно одетая, она проделывала неизменный трюк: сначала старалась повернуться так, чтобы была видна лишь красивая сторона лица, и вдруг, резко обернувшись, демонстрировала всем изуродованную щеку и уже сидела так до конца вечера. Злые языки утверждали, что Фрэнсис унесла из прошлой блистательной светской жизни так много сомнительных чужих секретов, что могла теперь жить вполне безбедно.

Фрэнсис постучала сигаретой по длинному серебряному ногтю.

— Ненавижу тебя? — воскликнула она своим вкрадчивым голосом. — Боже мой, дорогая Лотта, почему же я должна тебя ненавидеть? Не потому ли, что у меня изуродовано лицо? Ты ведь не хочешь сказать, что я с моим безобразием конченый человек, тогда как перед тобой открыта вся жизнь?

Она прищурила глаза и злорадно наблюдала из-под длинных ресниц, как Лотта корежится под ее взглядом.

— Фрэнсис, ты хорошо знаешь, что я совсем не это хотела сказать, — начала Лотта.

— Почему я должна это знать? — сухо прервала ее Фрэнсис. — Почему я вообще должна пытаться понять, о чем ты думаешь? Сейчас я только хочу знать, каким образом твой браслет попал в ту комнату.

— Почему ты вообразила, что это мой браслет? — воскликнула Лотта в отчаянной попытке атаковать вражеский лагерь.

Фрэнсис рассмеялась.

— Милая Лотта верно забывает, что Фрэнсис бывает везде. Недавно я случайно увидела его на письменном столе Георга. Естественно, я спросила, кому он предназначается. Таким образом, нам троим известно, что браслет твой. Вы с Георгом, я полагаю, намерены молчать, но не следует рассчитывать на кузину Фрэнсис, которая считает, что закон есть закон.

— Замолчи, Фрэнсис, — прервала ее Лотта. — Ради бога перестань, или ты заставишь меня поверить слухам, которые о тебе ходят.

— Слухи о том, что зарабатываю не только на собаках, — Фрэнсис сдержанно засмеялась, — шантаж — прекрасное слово. Слово, которое мы не должны употреблять, дорогая Лотта. Подумай, как это может повредить фамильной чести.

— На свете сотни людей по фамилии Эскильдсен, — пробормотала Лотта, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Верно, но мы обе знаем только тех Эскильдсенов, которые жили в Розенбринке целых четыреста лет. — Фрэнсис улыбнулась. — Об этом не так-то легко забыть. Я не могу забыть твоей ярости, когда поместье несколько лет назад было продано Петерсену. Как ты тогда сказала? «Не страшно, что наша семья не владела поместьем последние семьдесят лет. Оно принадлежало порядочным людям. Но я могла бы хладнокровно убить мошенника, который присвоил его теперь». Да, — продолжала Фрэнсис с триумфом, — ты так и сказала: «Я бы могла хладнокровно убить». — Она подалась вперед. — Скажи мне, Лотта, ты убила хладнокровно или в состоянии аффекта?

Лотта встала.

— Перестань, Фрэнсис. Отдохни от своих выходок. Ты знаешь не хуже меня, что я никого не убивала. Могу тебе сообщить, что когда ты появилась, я как раз собиралась позвонить в полицию и признаться, что браслет принадлежит мне. К сожалению, телефон не работает, но утром я надену лыжи и сбегаю в деревню, чтобы выложить все начистоту.

— Странно, я почти готова тебе поверить, — процедила Фрэнсис. — Пожалуй, тебе трудно убить человека, но именно потому мне очень интересно, как же туда попал твой браслет? Впрочем, ты не отделаешься от меня сейчас, потому что в такую погоду не выгоняют и собаку. Знай я, что метель разыграется, никогда бы не пришла к тебе; не может быть и речи, что я в такую погоду отправлюсь обратно. Если ты ничего не имеешь против, я займу, как обычно, голубую комнату для гостей, и тебе придется одолжить мне пижаму и халат, потому что у меня с собой только то, что на мне.

— Можешь взять все, что тебе нужно, в моей комнате, — устало сказала Лотта. — Вещи, которыми я сама не пользуюсь, висят в шкафу рядом с зеркалом.

— Ну тогда я пойду наверх, — поднимаясь, сказала Фрэнсис. — Не ожидай, что я спущусь, если тебя вдруг навестит убийца — никакие силы не заставят меня открыть дверь, как только я запрусь в комнате для гостей. Мне кажется, тут могут быть два случая: ты убила Петерсена, и я не могу чувствовать себя в безопасности в одном доме с тобой; или, что более вероятно, его убил кто-нибудь из твоих замечательных друзей. Я знаю, что все вы были в Розенбринке вчера вечером. И я знаю также, — добавила она со злорадным смехоэд, — что никто из посторонних не может проникнуть в дом, когда его охраняют собаки. Не забудь, что я сама дрессировала этих псов, пока они не стали такими злыми, что я едва с ними справлялась.

Она хлопнула дверью, предоставив Лотту собственным мыслям.

Минуту Лотта, как потерянная, смотрела на закрытую дверь. Она чувствовала, что после разговора с Фрэнсис последние силы оставили ее. Бедная Фрэнсис, конечно, и наполовину не была такой ужасной, какой хотела казаться, но выносить ее было тяжело. Лотта давно бы порвала с ней, но не так-то просто выставить несчастную девушку, лишив ее привычного круга знакомых именно теперь, когда ей так трудно найти новых друзей.

Лотта вздохнула. Фрэнсис была наказанием. Она вечно сеяла раздор. Делала ядовитые замечания, которым сначала не придавала значения, но которые впоследствии оказывались гораздо опаснее ее прямых и злобных высказываний.

Что она сказала на этот раз? «Никто из посторонних не может проникнуть в дом».

Никто из посторонних не может проникнуть в дом… Фрэнсис хотела этим сказать, что убийство совершил один из них. К Лотте вдруг снова пришло то ощущение чего-то неясного, но хорошо знакомого ей, которое было у нее вчера, когда она упала в темноте с лестницы.

Боже мой, и телефон не работает! Единственно правильным было бы передать это дело в руки полиции. Лотта безнадежно уставилась на безмолвный телефон. Связь едва ли наладится раньше завтрашнего дня, а это значит, что ей придется сидеть отрезанной от окружающего мира с кузиной Фрэнсис, не слишком-то приятным компаньоном. Часы показывали только одиннадцать, и стрелки ползли йак улитки. Она протянула руку за чайником и налила себе чашку чая. Медленно и внимательно прочитала газетную статью еще раз. Никуда не денешься. Господин Петерсен был застрелен примерно в то же время, когда она вошла в Розенбринк, а револьвер теперь лежал в ее кармане. Конечно, это не говорило в ее пользу, но ведь должно же быть этому какое-то объяснение?

Она подошла к своему пальто, которое все еще валялось на стуле, там, где она его бросила. Вынула из кармана револьвер, внимательно рассмотрела его и заперла в угловой шкаф. Положила ключ в карман и повесила пальто в передней.

Когда она снова вошла в комнату, у нее возникло странное ощущение, что мир, несмотря на вьюгу за окнами, стал беззвучным, только тиканье больших настенных часов нарушало тишину дома.

Лотта подбросила в камин несколько поленьев. Ярче вспыхнул огонь и затрещали дрова. Чтобы прогнать зловещую тишину, она поставила на проигрыватель стопку пластинок. Но даже любимые мелодии не могли избавить ее от беспокойства, которое заставило напряженно прислушиваться к незнакомым звукам. Она почти ненавидела Фрэнсис за то, что та заразила ее своими подозрениями.

А ведь Фрэнсис еще не знала самого худшего. Она не знала, что золотой браслет был подброшен в комнату Петерсена, чтобы навлечь подозрение на нее, Лотту, а револьвер лежал здесь в угловом шкафу. Но кто бы мог с уверенностью сказать, что Фрэнсис не знала этого? С тем же успехом Фрэнсис сама могла прийти в Розенбринк: ей было легче всех пройти мимо собак.

Лотта быстро встала. Она решила подняться к кузине и прямо спросить, что ей известно о случившемся. Очень часто Фрэнсис знала гораздо больше, чем рассказывала.

Проигрыватель с шумом остановился, и в наступившей тишине Лотта вдруг услышала, как хлопает дверь черного хода. Дул восточный ветер, а Фрэнсис, очевидно, забыла закрыть дверь на крюк. Лотта почувствовала, что ее охватывает ужас. Ей чудилось, что в каждом темном закоулке кто-то притаился и следит за каждым ее шагом. Казалось, что дом, который только что был таким тихим, внезапно наполнился самыми странными, незнакомыми звуками. Может быть, это скрипят ступени или кто-то стучит в окно?

Лотта стремительно взлетела по лестнице и постучала в комнату Фрэнсис.

— Фрэнсис, проснись. Ты должна сойти вниз и закрыть черный ход. Ты оставила дверь открытой, я боюсь идти туда одна, — почти кричала она.

За дверью послышался издевательский смех.

— Вот как, спокойная Лотта начинает поддаваться панике? Если это тебя утешит, я сама на грани истерики. Этот дом наполнен самыми невероятными шорохами, к тому же я предполагаю, что убийца уже находится на пути сюда, если, конечно, это не ты, поэтому никакая сила не заставит меня выйти из комнаты до завтрашнего утра. Могу сообщить тебе, что я взяла в комнату Ролло для пущей безопасности.

Лотта снова побежала вниз. Она должна любой ценой закрыть дверь. Глухой звук хлопающей двери заставлял бешено стучать ее сердце. Она укусила себя за руку, чтобы не зареветь в голос. Наконец, она добралась до темного короткого коридора, который вел в прачечную. Дверь была распахнута настежь, и снег намел перед ней сугробы. Лотта схватилась за дверную ручку и выглянула в бушующую снежную стихию.

В нескольких шагах от нее с распростертыми руками стоял огромный снеговик, и не успела она закричать, как он начал медленно приближаться к ней.

Георг в сердцах громко выругался. Он собирался выбежать на улицу, когда телефонный звонок вернул его обратно, и это во второй раз. Сначала это был деловой разговор, от которого он никак не мог увильнуть. Он болтал, не спуская глаз с часов, битых двадцать минут, хотя мысли его давно уже были с Лоттой. Его большой «Мерседес» должен был доставить его за город гораздо раньше, чем Петер одолеет полпути на своем маленьком «Фольксвагене», поэтому Георг опять поднял трубку — на этот раз с весьма нелюбезным и грубым «алло».

— Алло, Георг, это Ютта. Знаешь, наша машина, к несчастью, совершенно замерзла, мы бились четверть часа, чтобы ее отогреть, но у нас ничего не вышло, и Енс спрашивает, не можешь ли ты сделать крюк и прихватить нас. Не сердись, мы ведь должны помогать друг другу в этой ситуации.

Мелодичный задушевный голос Ютты просто не допускал отказа, Георг против воли согласился, и теперь исчезла возможность первым поговорить с Лоттой.

Георг натянул свитер и спортивную куртку. Теперь, как и предлагала Ютта, он был похож на спортсмена, который выехал за город только для того, чтобы наслаждаться лыжами. Георг затолкал в машину лыжи и чемодан с необходимыми вещами, и чтобы поддержать свою репутацию предусмотрительного холостяка, пошел на кухню и наполнил ящик консервами, бутылками шерри и красного вина, чтобы Лотте не пришлось беспокоиться о продуктах при таком нашествии гостей.

Енс, одетый в лыжный костюм и нагруженный чемоданами, ждал на лестнице. При первом гудке машины из дверей виллы вышла Ютта, более очаровательная, чем когда бы то ни было, в ослепительном белом лыжном костюме и куртке из меха оцелота. Серо-голубой мохеровый платок закрывал темные волосы. Друзья предусмотрительно подготовились к поездке в холодной машине.

Георг включил радио, но танцевальная музыка не развлекала, а скорее усиливала мрачное настроение. Ютта пыталась вторить мелодиям, чтобы немного развеселить своих спутников, но скоро и она предалась унынию, умолкла. Почти час звуки радио и метели были единственными признаками жизни в машине. Наконец Ютта сказала:

— Хотела бы я знать, чего так испугалась Лотта и почему она сбежала. Интересно все-таки, что она видела в Розенбринке? Давайте я поговорю с ней первая. Едва ли Лотта расскажет о своих заботах вам, если, конечно, они не настолько серьезны, что ей пришлось данным давно рассказать о них полиции.

— Возможно, Лотта предпочтет рассказать обо всем полиции, — заявил Георг. — Лотта не глупа и едва ли станет скрывать обстоятельства, которые могут помочь раскрыть преступление, даже если при этом сама окажется в щекотливом положении. Впрочем, признаться, я буду рад, если мы приедем раньше полиции. Может быть, Лотта видела что-то совсем не имеющее значения для дела, но что может нас скомпрометировать, если мы вовремя ее не предупредим. Я уверен, что Лотта никогда не станет подслушивать, но представьте, что она хотела войти в комнату, но была остановлена запальчивыми голосами, доносившимися из-за двери. Должен напомнить, что мы все наговорили много лишнего и едва ли будет приятно услышать это в зале суда. Зная ваши отношения с Петерсеном, я полагаю, что и вам не очень бы этого хотелось.

— Не впутывай нас в это дело, — робко прервал его Енс. — Насколько мне известно, между нами и Петерсеном не было произнесено необдуманных слов.

— О, нет. — Георг пытался скрыть свое раздражение оттого, что его положение было более шатким. — Однако я припоминаю жестокие и обидные замечания с обеих сторон. Даже наша маленькая Ютта в ярости кричала, что Петерсен — ростовщик, когда тот заявил, что ссудные проценты надо бы повысить. Давайте лучше признаемся, что влипли в эту историю и нам нужно держаться вместе. И, конечно, следует уговорить Лотту молчать, если она видела или слышала что-то компрометирующее кого-нибудь из нас.

— Не думаешь ли ты всерьез, что убийцей может оказаться один из нас, пятерых? — запальчиво начала Ютта.

— Я ничего не думаю и ничего не знаю. Мои уши не слышат, глаза не видят, уста безмолвствуют, — заявил Георг. — Ясно одно, если убийца среди нас пятерых (или даже шестерых, так как Лотта тоже там была), разумнее всего держать наши подозрения при себе, пока мы не сможем уличить преступника. Человек, совершивший одно ловкое убийство, страшась разоблачения, легко совершит и следующее, и об этом надо помнить.

— Звучит угрожающе, — начал Енс, но внезапно умолк и уставился в стекло, за которым снежные хлопья неузнаваемо преображали ландшафт.

Они немного помолчали, затем Ютта сказала:

— Не мог бы ты ехать побыстрее? Так мы никуда не доедем. Мы двигаемся со скоростью улитки, а бедная Лотта сейчас совсем одна в доме. Пусть Енс сядет за руль, если ты боишься ехать быстрее при гололеде.

— Спасибо, я еду так, как позволяет дорога, и дальше намерен ехать так же. Кажется, не я просил вас ехать со мной, — огрызнулся Георг.

— Ну, послушай, так не годится. Мы не должны распускаться из-за того, что влипли в эту проклятую аферу, — воскликнул всегда уравновешенный Енс. — Давайте не будем браниться. Глупо, что три взрослых человека так распустились, что взрываются от любого слова.

— Извини меня. Я очень люблю Лотту и сам нервничаю из-за этой черепашьей скорости, но ведь мне приходится объезжать все сугробы, — ответил Георг. — Теперь мы скоро приедем. По-моему, на краю дороги стоит машина Петера. Он, видно, пошел в обход пешком через поле, но я думаю, что моя машина достаточно сильна, чтобы проехать по боковой дороге, и мы сможем добраться до самого дома с сухими ногами.

— Спасибо, все-таки ты милый, — сказала Ютта и поцеловала его в щеку. — Я сама погорячилась, ведь Лотта моя самая близкая и старая подруга.

Ютта плотнее запахнула воротник меховой куртки, крепче завязала платок на голове и приготовилась вылезти из машины, которая завернула на боковую дорогу, ведущую к дому Лотты. В сумерках под падающим снегом дом казался очень уютным и гостеприимным. Все окна были освещены, но Лотта не открыла дверь, когда машина с гудками остановилась перед окном. Было пустынно и тихо, так подозрительно тихо, что они выскочили из машины, забыв про багаж и чемоданы. Георг бросился первым, и в ответ на его звонки в передней послышались быстрые, но тяжелые шаги.

Когда Лотта очнулась, оказалось, что она лежит на собственном диване перед камином. Заботливая рука подложила ей под голову пару подушек и кто-то наливал в стакан какое-то питье. Несколько мгновений она лежала тихо с закрытыми глазами. Кошмарное ощущение, что она бегает по пустому дому, начало покидать ее. Ощущение какого-то зла, не поддающегося определению, зла, которому она должна воспрепятствовать, но над которым она не властна.

Она медленно открыла глаза. Поодаль у стола стояли Петер и Бент и, оживленно перешептываясь, наливали в большой стакан ее лучший коньяк. Их, видимо, совсем запорошило снегом. Даже сейчас на волосах и одежде все еще не растаяли комки снега. Лотта почувствовала себя неловко. Закричала, как в самых низкопробных фильмах, и брякнулась в обморок без всякой причины, только потому, что они были похожи на угрожающих снеговиков.

— Что произошло? — спросила она со смущенным смехом.

Бент поднес к ее губам стакан с коньяком и, заботливо поддерживая ее затылок, ответил:

— У тебя, очевидно, был нервный припадок. Это не удивительно, когда живешь так уединенно. У тебя был такой вид, будто ты подумала, что я собираюсь тебя убить. Я подошел к двери черного хода, но, прежде чем успел сказать хоть слово, ты тихо повалилась. Разумеется, меня было трудно узнать, но при виде меня потерять сознание — это уже слишком. Но я тебя понимаю. Ты чем-то травмирована и теперь тебе нужно отдохнуть. Мы здесь позаботимся о тебе. Очень удачно, что Петер подошел в тот момент, когда я поднял тебя на руки, и мы вместе внесли тебя в дом. — Он сделал небольшую паузу. — Мне кажется, что нам обоим пришла в голову мысль сделать тебе сюрприз, но приходится сознаться, что сюрприз получился неудачным, если мы напугали тебя до потери сознания.

Лотта переводила взгляд с одного на другого. Петер и Бент всегда были хорошими друзьями, но теперь они будто подстерегали друг друга. Они разговаривали преувеличенно вежливо, но в их голосах слышалась враждебность. Несомненно, они мешали друг другу, и она видела, что Петер открыл было рот, чтобы сказать резкость, но в этот момент яростно позвонили в дверь. Петер и Бент вопросительно переглянулись, и пока Лотта не спустила ног на пол, чтобы пойти открыть, никто из них не двинулся с места. Поскольку Петер находился ближе к двери, открывать пришлось ему, но, судя по тому, как он посмотрел на Бента, он сделал это без всякого желания.

— Лотта скажи мне… — Бент одним прыжком очутился рядом с ней, но в этот момент сзади раздался приглушенный смешок.

— Что должна сказать тебе Лотта и почему ты не спрашивал ее, когда Петер был в комнате? — Фрэнсис проскользнула в комнату из двери кабинета. Она была одета в лучший халат Лотты, длинные волосы падали ей на плечи. — Что должна сказать тебе Лотта? г— повторила она. — Если это государственная тайна, я охотно уйду. Если же Лотта должна поведать тебе интимные секреты, связанные с убийством, я останусь. Ты ведь знаешь, что я люблю секреты, дорогой Бент.

— О, дьявол! — прорычал Бент и залпом выпил свой стакан. — Если ты тоже здесь, то…

В этот момент дверь распахнулась. Ютта, Енс и Георг ввалились в комнату, в один голос спрашивая, не больна ли она. Лотта, которая только полчаса назад желала быть окруженной людьми, вдруг почувствовала, что нежные друзья готовы задушить ее своими заботами. Она встала с достоинством, плохо гармонировавшим с ее растерзанным видом.

— Могу я узнать, зачем вы все сюда приехали?

Последовало долгое молчание, наконец заговорил Георг:

— Сказать по правде, Лотта, мы приехали узнать, была ли ты в Розенбринке в ночь убийства и не видела ли чего-нибудь, что помогло бы раскрыть преступление. Мы все попали в щекотливое положение, и если ты, к примеру, виделй постороннего около усадьбы, для всех нас это было бы большим облегчением, потому что сняла бы с нас подозрение одним махом.

Лотта переводила взгляд с одного на другого. Ее друзья пришли к ней за помощью. Как же она могла хоть на секунду вообразить, что один из них убийца! Они были так озабочены своими собственными бедами, и все же беспокоились и тревожились о ней! Если бы она могла им помочь!

— Я не видела ничего, — вздохнула она. — Я совершенно ничего не увидела, потому что свет был погашен, когда я дошла до середины лестницы. Я почти дошла до площадки, когда сильный толчок свалил меня вниз. Нет, я не споткнулась, — воскликнула она, заметив их изумленные лица. — Меня кто-то сильно толкнул, и поэтому я сбежала в панике, как только пришла в себя. Зато я знаю, что как раз перед толчком меня что-то удивило. Это было что-то такое странно неопределенное, что мне следовало бы помнить. Это было что-то напомнившее мне об осени, но не спрашивайте меня, что это было и какое отношение имеет к делу. Я думала, как одержимая, целый вечер, потому что у меня есть смутное ощущение, что это очень важно понять. Но право же, я ничего не могу вспомнить.

Ютта пришла к ней на помощь.

— Бог мой! Дадим Лотте опомниться от нашего вторжения. Предлагаю обсудить это дело за ужином, а потом разойдемся по нашим комнатам. Если Лотта боится спать одна, я охотно останусь с ней, если нет — займем наши обычные комнаты.

— Это становится интересным, — растягивая слова, произнесла Фрэнсис и, обхватив руками колено, уселась на край стола.

— Что становится интересным? — резко спросил Георг.

— Прежде всего признание Лотты, что она была в Розенбринке. Мне-то она не сказала этого, и еще интересно послушать, как ее браслет попал в спальню Петерсена.

— Значит, полиция показывала нам твой браслет? — воскликнула Ютта со страхом уставившись на Лотту.

— Да, это мой браслет, — нервно сказала Лотта. — Мне его недавно подарил Георг, но я ума не приложу, как он очутился в комнате Петерсена.

Ожидая поддержки, она посмотрела на Георга, но он в этот момент, казалось, был поглощен своим коньяком.

После паузы, показавшейся бесконечной, он поднял голову и посмотрел на нее странно холодным и отчужденным взглядом.

— Если ты уверяешь, что это тот браслет, который я подарил тебе, видимо, так оно и есть, но я бы затруднился сразу определить, мой это браслет или чужой. По-моему, все браслеты выглядят совершенно одинаково, и должен сказать, что, когда полиция показала мне браслет, я его решительно не узнал.

— Но, Георг, ты же сам говорил, что этот браслет исключителен по своему рисунку. Помнишь, ты еще сказал, что купил его, когда в последний раз был в Швеции. И просто не мог его не купить, потому что каждое звено было выполнено, как настоящий дубовый лист.

— Я ничего этого не помню. — Георг сделал глоток и откинулся на спинку стула.

— Будущий адвокат суда первой инстанции дает ложные показания полиции, спасая свою возлюбленную. Забавно, но ужасно неоригинально, — пробормотала Фрэнсис.

— Ради бога, давайте поедим и пойдем спать, — сказала Ютта и отправилась на кухню.

Стол был накрыт в несколько минут, и за ужином они рассказали Лотте, как прошел злосчастный вечер в Розен-бринке.

— Ты понимаешь, его легко могли убить, когда мы еще были там, — начал Петер. — И именно это и делает ситуацию такой невыносимой. Если мы не найдем убийцу немедленно, мы сами быстро превратимся в обвиняемых. И действительно, заподозрить нас легко. Насколько я понял со слов полиции, со всех слуг снимается подозрение, потому что они всей компанией поехали на ночной праздник в трактир. Праздник начался в десять тридцать, и они отправились туда все вместе, как только подали нам вино. Посетители трактира могли дать им алиби почти до четырех часов утра, когда вся компания отправилась домой. Когда утром нагрянула полиция, мне позвонил дворецкий и рассказал обо всем. И я позвонил вам, чтобы мы придерживались одной и той же версии: Петерсен был жив, когда мы уезжали от Розенбринка. Разумеется, его убил посторонний человек, проникший в дом. У Петерсена было много врагов, и наша задача выяснить, кто в тот вечер был в поместье, кроме нас.

Резко выпрямившись, Фрэнсис пристально посмотрела на Петера.

— Ты сам не веришь истории, которую сочинил, — воскликнула она. — Я хотела подразнить Лотту, но шутка зашла слишком далеко. Я уже говорила Лотте, что закон есть закон. Тогда я смеялась, но сейчас не шучу. Я считаю, что версия, за которую вы уцепились, — незнакомец, проникший в дом, — абсолютно несостоятельна. Я сама выдрессировала этих трех зверей — овчарок Петерсена, и знаю: ни один посторонний не смог бы пройти мимо них после наступления темноты. Лотта единственная могла бы миновать их, потому что помогала мне в дрессировке, и, конечно, еще я сама. Но я-то не убивала Петерсена.

Остаток утра прошел в обычной домашней суете. Ютта сменила лыжный костюм на черные бархатные брюки и черный пуловер с высоким воротом, ловко завладела единственным нарядным передником Лотты и расхаживала по дому, как домовитая хозяйка в голливудских фильмах. Фрэнсис надела яркую рубашку, остальные облачились в более практичные серые халаты. Стремясь уйти от своих мыслей, они единодушно решили, что каждый хорошенько уберет свою собственную комнату и по одной из комнат первого этажа. Лотта сказала, что в своей мастерской уберет сама, а на долю Георга досталась большая кухня.

Время шло. По всему дому разносились веселое пение и свист. Никто из семи не был особенно привычен к домашней работе, однако они взялись за нее с усердием и энергией, будто речь шла о Нобелевской премии, и Лотта быстро поняла, что она сможет обойтись без генеральной уборки.

Лотта заглянула на второй этаж. Стулья стояли на столах. Ковры были скатаны в рулоны, а склонившаяся фигура в брюках свидетельствовала, что уборку здесь производил старательный мужчина. На лестнице слышались веселые возгласы:

— Дай мне метлу… Кто взял мой совок?.. Нет, теперь моя очередь мыть пол…

Дело было в надежных руках, и Лотта отправилась наводить порядок в своей мастерской. Она уберет свою спальню и ванную, когда другие кончат хозяйничать наверху. В мастерскую, свое святилище, Лотта не пускала никого, она терпеть не могла, когда кто-нибудь рылся в ее работах или клянчил забракованные рисунки.

Лотта гордо оглядела светлое помещение. Пришлось совершить титаническую работу, чтобы мастерская приняла теперешний вид. Только когда она сломала потолок верхнего этажа, помещение начало принимать нынешние очертания. Разумеется, требовалось много дров, чтобы обогреть комнату с таким высоким потолком, но зато освещение было прекрасным.

Лотта закрыла дверь на ключ. Она наслаждалась одиночеством и безопасностью, которые чувствовала здесь. В мастерской она даже не ощущала присутствия других, она была сама собой, одна со своими мыслями, со своими мечтами… и вновь вернувшимся к ней страхом. Страх подкрался к ней именно здесь, где ей лучше всего. Она не могла отделаться от своих мыслей и не смела разобраться в них. Что поняла Фрэнсис, внезапно покинув их за завтраком? Почему она побледнела, когда увидела перевернутое изображение в чайнике? Не было никакого сомнения в том, что Фрэнсис каким-то образом о чем-то догадалась, но о чем?

Лотта вздохнула. Как все запутывается, когда изо всех сил пытаешься уйти от правды! Фрэнсис не относилась к тем, кто закрывает глаза на неприятную правду. Она беспощадно смотрела ей в лицо и поэтому приходила к ясному выводу быстрее других. Не было никакого сомнения, что Фрэнсис считала, что убийца один из них, но не было сомнения и в том, что даже Фрэнсис потрясло это открытие.

Лотта присела на кончик стула, задумчиво покусывая ноготь. Кто из них мог так сильно ненавидеть ее, что желал обвинить ее в убийстве? На этот вопрос не было ответа, но именно это они обсуждали, когда Фрэнсис увидела в медном чайнике перевернутое изображение и ее поразило неожиданное открытие. Ненависти противоположна любовь. Но тут какая-то чепуха. Кто из-за любви будет обвинять другого в убийстве? Нет, бесполезно пытаться понять, что подумала Фрэнсис, Лучше спросить ее с глазу на глаз.

Лотта лихорадочно принялась за уборку. Она не выбрасывала мусор из корзины для бумаг, торопясь выполнить заказ. Она закончила рисунки к сроку и отправила их еще до бурана. Теперь ей было немного стыдно за ужасный беспорядок в мастерской. Содержимое корзины давно вышло из берегов, а паркетный пол усеивали забракованные наброски. Лотта решительно затопила камин и сожгла содержимое корзин листок за листком. Туда же отправились валявшиеся на полу рисунки. Теперь оставалось натереть пол электрическим полотером.

В дверь постучали, и кто-то взялся за ручку.

— Кто там?

— Я принес тебе горячего кофе, — прошептал голос за дверью, и в комнату с победным видом вошел взъерошенный и перепачканный Георг.

Внезапно Лотта почувствовала, что никогда еще не любила его так сильно. Сейчас он не был похож на снисходительного выхоленного адвоката. Ее всегда бессознательно раздражало, что Георг был таким образцовым. Он великолепно выглядел, был прирожденным спортсменом и душой любого общества. Конечно, и сейчас он был хорош, но в другом духе. Он казался далеко не таким самоуверенным и гораздо менее снисходительным. Он так трогательно гордился своей помощью! Глядя на его славное лицо с пятном на щеке, Лотта поняла, что сейчас не могла бы сказать ему «нет».

Георг осторожно поставил поднос на ее захламленный рабочий стол, наклонился и легко поцеловал ее в лоб, затем уселся в единственное удобное кресло.

— Я уже давно покончил и со своей комнатой и с кухней и хочу помочь тебе, — заявил он, но, говоря честно, если ты заставишь меня работать вместо того, чтобы предложить чашку кофе в этом прибежище мира и покоя, я буду разочарован.

Он вытащил вторую кофейную чашку из кармана пиджака и искоса взглянул на Лотту. Она бросила уборку и уселась на высокий чертежный табурет с чашкой на коленях, чувствуя, что с Георгом она может быть В ПОЛНОЙ безопасности.

— Здесь ты не можешь мне помочь, пей уж свой кофе, и я тоже немного отдохну.

Георг подошел к двери, повернул ключ в замке. Он присел на край стола и нерешительно взглянул на Лотту. Она заметила, что он нервничает.

— Лотта, можешь сердиться и буйствовать, можешь бить меня ногами, вышвырнуть отсюда, но только обещай ответить мне честно. Мне важнее всего, чтобы ты сказала правду, и что бы ты ни сказала, я буду поддерживать и защищать тебя и поставлю на карту все, чтобы спасти тебя.

— И ты, Брут, — вздохнула Лотта. — Не стоит прибегать к таким обходным маневрам. Ты ведь хочешь спросить меня, не я ли застрелила Петерсена. И я поистине не знаю, что тебе ответить, так как, что бы я ни сказала, у тебя останется искра сомнения, пока настоящий убийца не будет найден.

— Нет, я больше не сомневаюсь, Лотта, пойми же меня. Я тебя люблю и верю тебе больше, чем себе самому. Я в ужасе от того, что стараясь выпутаться, сделал все, чтобы отвести подозрения от нас пятерых — гостей Петерсена, и одна мысль, что я попаду на первые страницы газет как подозреваемый убийца, приводила меня в отчаяние; я боялся потерять последнюю надежду на тебя.

Ах, Лотта, я вел себя как колоссальный дурак. Я думал, что все просто, а теперь все настолько запуталось, что до правды добраться почти невозможно. Я рассчитывал, что преступник рано или поздно выдаст себя, и я, как великий криминалист, смогу сказать: «Стоп, мой друг, это ты убийца». Но убийца, очевидно, гораздо хитрее, чем можно было предполагать. Он поставил на тебя все свои козыри, и я не представляю себе суда, который мог бы тебя оправдать, если станет известно, что ты прячешь у себя орудие убийства. Поэтому я умоляю тебя, не говори полиции ни слова о револьвере. Расскажи им все, что помнишь до того, как тебя столкнули с лестницы, потому что можно считать доказанным: столкнул — убийца. Но забудь о том, что ты нашла револьвер. Я заставлю и других молчать об этом, если уговоры не помогут, я применю угрозы, а револьвер устраню тем или иным способом.

Георг вытер капли пота со лба.

— И еще я уверен, что мысль: « А может быть Георг сам убийца», рано или поздно засядет у тебя в голове, но ты должна гнать от себя эту мысль. Поверь мне Лотта, я единственный, на кого ты можешь положиться в этой ситуации. Теперь ясно, что каждый из наших добрых друзей может оказаться убийцей. Обещай не доверяться никому из них. Если что-нибудь покажется тебе подозрительным, подожди и расскажи об этом полиции, если боишься довериться мне. Но держи свои подозрения при себе до тех пор, пока не свяжешься с официальными властями. Видимо, мы имеем дело с очень хитрым преступником, и тебе угрожает опасность, пока мы его не найдем и не обезвредим.

Минуту Лотта сидела молча. Как хорошо, что у нее есть Георг! Он совершенно прав, она должна быть осторожной с другими и целиком положиться на него. Она уже хотела сказать, что во всем ему доверяет, но вдруг вспомнила осколок стакана с приставшим к нему порошком. Георг разбил стакан с невыпитым молоком. Разумеется, это могло быть случайностью, но могла ли она знать точно? Глаза Лотты потемнели от страха. Она посмотрела на Георга, и он показался ей совершенно чужим человеком.

— Мне безразлично, что подумает полиция, — медленно произнесла Лотта, — конечно, я не в восторге от перспективы быть обвиненной в убийстве, но намереваюсь передать револьвер первому попавшемуся полицейскому и объяснить, как попал ко мне этот револьвер. А теперь уходи, пожалуйста. Я хочу закончить уборку и немного побыть одной. — Ее голос дрогнул. — Извини меня, Георг. Я знаю, что ты один из моих лучших друзей и хочешь помочь мне, но, судя по всему, убийца тоже мой лучший друг, знающий мои привычки и мысли, так откуда мне знать, на кого я могу положиться!

Она подошла к двери и отперла ее. Георг взглянул на нее и понял: любые слова сейчас бесполезны. Он молча вышел, и Лотта повторила про себя: «Откуда мне знать, на кого я могу положиться!» На ее глазах выступили слезы, и самоуверенная Лотта никогда не позволявшая себе поддаваться чувствам, опустилась на стул и заплакала. Она положила голову на чертежную доску, стиснула руки и плакала безнадежными слезами, не приносящими облегчения.

Она успокоилась только тогда, когда пробили стенные часы. Из-за метели нельзя убежать от друзей из дому, но она все равно покажет, что не боится их. Спокойно и методично она начала убирать на чертежном и письменном столе. Неожиданно она с досадой обнаружила, что кто-то принес сюда пишущую машинку. Лотта рассердилась: никто не имел права входить в ее мастерскую, а если понадобится машинка, можно печатать на письменном столе в библиотеке, где она стояла всегда.

Если бы Лотта знала, что на этой машинке напечатаны ее собственное признание в убийстве Петерсена и предсмертная записка, она едва ли так спокойно отнеслась к этому открытию. Теперь же она только заперла пишущую машинку, поправила свои бумаги и вышла из мастерской, тщательно заперев за собой дверь.

Оставалось привести в порядок собственную спальню и ванную, после этого она готова встретить кого угодно.

Первым, кого увидела Лотта, поднявшись по лестнице, был Петер. Осторожно закрыв дверь ее спальни, он вышел в коридор. Увидев Лотту, он смутился и проговорил, немного запинаясь.

— Понимаешь, я глупейшим образом порезался, когда складывал свой бритвенный прибор, не нашел липкого пластыря и подумал, что смогу проскользнуть в твою комнату и взять пластырь из твоей аптечки. Я бы, конечно, тебе об этом сказал, как только спустился вниз, но ты пришла сама и застала меня на месте преступления.

Он похлопал ее по плечу и сбежал вниз по лестнице.

Во второй раз в этот день Лотта подосадовала, что у нее не было в доме места, куда бы никто не смел заходить. Друзья не могли или не хотели понять, что не должны бесцеремонно вторгаться в ее личные комнаты, ведь ей даже в голову не приходило входить в их комнаты.

Она рассеянно открыла дверь и остановилась, как вкопанная. Комната была убрана, кровать застлана, дверь в ванную распахнута; пол тщательно вымыт. Все следы молока и осколков исчезли. Как во сне, Лотта подошла к аптечке. Повернула ключ и убедилась в своем худшем предчувствии. Осколок стакана с белым порошком исчез и вместе с ним исчезла последняя надежда, что порошок в стакане оказался случайно. Кому понадобилось рыться в ее аптечке и убирать завернутый в бумагу кусок стекла? Никому из нормальных людей. Но человек с больной психикой, желавший ей зла, разумеется, имел все основания уничтожить следы неудавшегося покушения. Человек/-который, очевидно, готов пойти на все, чтобы скрыть какое-то обстоятельство, которое, по его мнению, она знала. Лотта рассеянно накручивала на пальцы прядь волос. Боже мой, ведь она ничего не знала! Только бы внушить убийце, что она вообще ничего не знает!

И все же что-то она знала. Она была абсолютно уверена, что человек, столкнувший ее с лестницы, убил Петерсена, и что убийца — один из ее пяти друзей, запертых метелью в ее доме. Она не может привести доказательств. Однако события последних суток не были случайностью. Не случайно в ее кармане лежал револьвер, и не случайно в ее стакан насыпали снотворного или чего-то там еще.

Лотта перестала терзать свои волосы и взглянула в зеркало: случайно ли Петер вышел из ее комнаты? Случайно ли Георг разбил ее стакан? Случайно ли Петер порезал палец в то время, когда у нее исчез осколок стекла? Конечно, все это могло быть простым совпадением, но может ли она в этом поручиться? Может быть, Петер и Георг были соучастниками, а может быть, один из них виновен, а другой нет? Откуда она вообще могла знать, был ли кто-нибудь из них невиновным? Надо было сразу же утром показать Ютте этот порошок. Инженер-химик, она могла незаметно произвести анализ, если бы сразу не определила, что это за порошок. Может быть, ей следовало довериться Ютте и Енсу или всегда спокойному Бенту? Один из них смог бы ей помочь. Ведь не могли же они все быть убийцами!

Лотта подошла к двери, чтобы позвать Ютту, но внезапно остановилась. Если заметят, что она шепчется с Юттой, убийца поймет, что ему следует быть осторожным. Лучше она отведет ее в сторону, когда никого при этом не будет. Лотта медленно опустилась на край кровати. Георг умолял ее никому не доверяться. Он бы, конечно, просил ее об этом, если бы и сам был убийцей, но не было ли, однако, в его словах зерна истины?

Георг и Петер. Именно они, два ее самых надежных друга, вели себя подозрительнее всех. А ведь они в последние годы так много значили для нее! Петер, благодаря своему исключительному коммерческому таланту и деловым связям, помогал ей продавать и рекламировать рисунки, утешал ее, когда были забракованы первые работы, часами объяснял ей, что требуется публике, — и вот теперь, в свои двадцать восемь лет она известная художница. Лотта всегда чувствовала себя хорошо и уверенно с Петером. Какое-то время она думала, что Петер в нее влюблен. Почти каждый вечер он звонил ей и приглашал куда-нибудь развлечься. Он любил трепать ее волосы, и когда они танцевали, он мог шептать ей на ухо самые пылкие любовные признания. Правда, он никогда не сватался к ней, и поэтому она не придавала им большого значения.

Георг принадлежал к ее постоянным поклонникам. Он сватался к ней каждый раз, когда видел ее, здороваясь и прощаясь, и, конечно, очень нравился ей. Она всегда говорила ему «нет», но была бы уязвлена, если бы он забыл посвататься хоть раз. Лотта понимала его страх быть замешанным в дело об убийстве. Разумеется, она ничего не знала об адвокатах первой инстанции, но могла понять, что для него предстать перед судом в качестве обвиняемого по делу об убийстве — серьезный удар. Уже по этой причине Георг не мог быть убийцей. Лотта вздохнула: разумеется мог. Убийца всегда рассчитывает остаться неразоблаченным. Если бы он на это не надеялся, он бы никогда не совершил убийства.

Когда же закончится этот ужасный буран? Пока она не выдворит всех гостей, она не в состоянии дать им ясную и холодную оценку. Пока они в ее доме, она не может чувствовать себя в безопасности. Однако, видимо, придется сидеть отрезанной от окружающего мира еще целые сутки, так как сводка погоды по радио была не слишком удовлетворительной.

Сутки не так уж много. Ночью она запрет и забаррикадирует свою дверь. Она будет осторожна с едой.

Лотта встала. Нужно спуститься на кухню и проследить за приготовлением завтрака. Она не съест ни кусочка, пока не попробуют остальные. Может быть, она сошла с ума, но ей нужно надеяться только на себя. Дрожащей рукой Лотта взяла гребень и причесалась. Вопреки обыкновению, она наложила немного румян на слишком бледные щеки. Если в доме убийца, он не должен заметить, что она об этом знает. Внезапно по всему дому разнеслись звуки ее сиамского гонга — подарка Петера. Веселые удары возвестили, что завтрак готов.

Кухня была пуста, и на ней царил беспорядок, но веселые голоса из столовой подсказали Лотте, где обосновались ее гости. Никто, видимо, не обращал внимания на то, что столовая была самым холодным и мрачным местом в доме. Стол был накрыт праздничной скатертью, уставлен ее лучшей посудой и украшен двумя большими бутылками водки. В камине трещали дрова. Но огонь лишь подчеркивал мрачность комнаты. Языки пламени неожиданно выхватывали какой-нибудь темный угол, на стенах плясали зловещие тени. Столовая находилась с подветренной стороны, и было слышно, как воет вьюга за стенами дома. Снежные сугробы теперь достигали окон, и старая яблоня, поваленная бурей в первый же день, теперь была покрыта снегом, так что наружу торчали только несколько голых сучьев.

Минуту Лотта разглядывала своих гостей, сидевших за слишком большим столом. Завтрак и водка, по-видимому, заставили их забыть о мрачной причине, которая свела их вместе. Они выглядели как компания беззаботной молодежи. Фрэнсис, вопреки обыкновению, не показывала изуродованную щеку и блистала холодной красотой. Гладко зачесанные волосы подчеркивали шелковистую нежность кожи. Она сменила живописную блузу на одну из лучших кофточек Лотты. В синих глазах светились нежность и доверчивость, совершенно не свойственные Фрэнсис. Ют-та, как всегда, была душой общества. От водки и внимания друзей щеки ее раскраснелись и глаза заблестели.

— Лотта, дорогая, иди к нам и выпей немного водки, чтобы согреться, — крикнул Петер, который уже пропустил несколько рюмок.

— Почему вы накрыли здесь? — спросила Лотта, ежась от холода.

— Ютта с Фрэнсис решили, что мы должны устроить праздничный завтрак. Они шептались и шушукались и не пускали нас в кухню, так что мы здесь совершенно ни при чем, — улыбнулся Георг, подавая Лотте стул.

— Мы решили есть и пить, пока не согреемся, — сказала Фрэнсис, которая сейчас напоминала довольную мурлыкающую кошку.

— Сейчас мы дадим тебе хорошую порцию нашей стряпни, — продолжала она и, прежде чем Лотта успела отказаться, наполнила ее тарелку.

— Я буду есть бутерброды, — резко сказала Лотта, и едва произнесла эти слова, поняла, что они прозвучали совершенно дико. Присутствовавшие устремили на нее изумленные взоры. Петер негромко присвистнул. Енс сдвинул очки на лоб, а Георг пролил водку.

— Ты очень странно выражаешься, — сказала Ютта, взглянув на нее. — Я готовила еду и могу тебя заверить, что там нет яда, если ты этого боишься.

— Ах, Ютта, ты хорошо знаешь, что я не это хотела сказать… Я… Я в последнее время не ем горячих блюд с соусом, потому что поправилась на несколько фунтов, — пролепетала Лотта.

— Конечно же, ты подумала про яд, — сказала Фрэнсис. — Это из тебя прямо выпирало. Но вина моя. Я напугала тебя за первым завтраком, и ты поверила, что убийца один из нас. Чепуха! Насколько я помню, мы сидели и рассуждали о психологии, я увидела перевернутое отражение, и это навело меня на совершенно посторонние мысли.

— Фрэнсис… — начала Лотта, но спохватилась и попросила кузину передать ей соль. Ее мозг лихорадочно работал. Как хорошо, что она не произнесла того, что вертелось у нее на языке! Тех слов, которые она бы сказала наедине с Фрэнсис, но которые ни при каких обстоятельствах не могла сказать при других.

Как бы они реагировали, если бы она начала умолять Фрэнсис не играть с огнем. Если бы она сказала: «Боже мой, а ведь я знаю, что в доме находится убийца. Он пытался меня убить, а доказательство — осколок с белым порошком — исчезло из моей аптечки ».

Лотта машинально начала есть. Она лишилась союзника, потому что убийца уже успел поговорить с Фрэнсис. Но кто говорил с Фрэнсис? Утром все могли поговорить с ней, пока Лотта была в мастерской. Лотта медленно обвела взглядом друзей. Она участвовала в разговоре, но мозг ее интенсивно работал. Она посмотрела на Енса. Тихий, спокойный Енс… Но разве не самые спокойные бывают самыми опасными, когда теряют рассудок? А Ютта? Она была очень вспыльчива. И оставалась самым обаятельным человеком, пока все шло так, как она хотела. Ютта могла поговорить с Фрэнсис, когда они были одни в кухне за полчаса до завтрака. Правда, Ютта не отличалась храбростью.

Лотта перевела взгляд на Бента. Он был хорошим стрелком, и она часто слышала, как он презрительно отзывался о покойном. Фрэнсис, сидящая рядом с Бентом, исключалась… А, может быть, нет? Лотта вздохнула и посмотрела на Петера. С ним она всегда чувствовала себя уверенно, но если она может подозревать Енса, Ютту, Фрэнсис или Бента, то точно так же можно подозревать и Петера.

Остается Георг. Георг любит ее и сватается каждый день. Видимо, он разбил стакан случайно. Георг не может причинить ей зла.

Георг поймал ее взгляд и поднял свою рюмку. В ответ она подняла свою — водка пробежала огнем по ее жилам. Все поплыло перед ней, и она подумала, что выпила слишком много. Георг оставался единственным трезвым человеком за столом. Он сидел, прикрыв глаза, но его взгляд был достаточно острым.

Под воздействием спиртного Фрэнсис быстро опьянела, а Енс и Ютта страшно развеселились.

— Нужно выпить кофе, — воскликнула Лотта. — Крепкого черного кофе, а то нас совсем развезет!

— Малютка Лотта считает, что напиваться уже за завтраком не комильфо, — сказал Петер.

На губах Фрэнсис заиграла злая, насмешливая улыбка.

— Нет, кузина Лотта лишь придерживается добрых семейных традиций. Разве не правы были наши предки, наполняя свой винный погреб благородными французскими винами, чтобы устоять перед плебейской датской водкой? — спросила она и продолжала, будто про себя: — Наши предки, прожившие в Розенбринке четыреста лет…

Ее слова не сразу дошли до гостей. Первым опомнился Бент:

— Ваш предки жили в Розенбринке? Почему же вы раньше никогда не говорили, что Розенбринк принадлежал вашей семье?

— Наша семья не владеет им уже семьдесят лет, — прервала его Лотта. — Почему же мы должны об этом болтать?

— Вероятно досадно, когда подлый тип, вроде Петерсена, владеет тем, что создавали твои предки, — задумчиво проговорил Енс.

— Досадно — не то слово. Когда Петерсен купил поместье, я сама слышала, как Лотта заявила, что готова хладнокровно его убить, — процедила Фрэнсис и налила себе еще рюмку.

На минуту воцарилось молчание. Все уставились на Лотту. Она почувствовала, как кровь ударила ей в голову. Часы в углу вдруг начали тикать нестерпимо громко. Мучительное молчание прервал Георг. Он с шумом отодвинулся от стола.

— Тебе все-таки удалось замарать Лотту, — процедил он сквозь зубы. — Теперь ты снабдила ее прекрасным мотивом, а уликами она была увешана и раньше. Может быть, ты их и организовала, или ты в сговоре с убийцей?

Фрэнсис рассмеялась ему в лицо:

— Дорогой, я Лотту вовсе ни в чем не обвиняю. Напротив, я сообщаю, что она из хорошей семьи. Разве этим не стоит гордиться?

— Перестань, Фрэнсис. — Стараясь усадить Георга на место, Лотта пыталась поймать взгляд кузины. — Перестань. Ты слишком много выпила, Неужели ты надеешься заставить кого-нибудь поверить, что я убила владельца Розенбринка только потому, что в далеком прошлом моя семья основала это поместье?

— Лотта права. Мы слишком много выпили. Отправимся в теплую комнату и перейдем к черному кофе, — предложила Ютта и встала.

— Спасибо, я еще не кончила есть, — сказала Фрэн

сис. — Не ждите меня.

— А мы и не собираемся, — сказал Петер и поднялся.

За столом осталась только Лотта, внезапно испугавшаяся за кузину. Если Фрэнсис узнала убийцу, она подвергается смертельной опасности.

— Фрэнсис, скажи мне, что ты узнала? Ради бога, Фрэнсис. Ты затеяла опасную игру. Если убийца обещал за молчание деньги, я охотно дам тебе еще больше. Откройся мне.

Фрэнсис подняла голову и посмотрела на Лотту удивительно честно.

— Я не позволю из тебя сделать преступницу, — сказала она. — Я не могу удержаться от злости, но знаю, что делаю. Небольшая атака должна была показать, что я на стороне убийцы. Это обезопасит меня в ближайшие дни, пока мы не уедем отсюда. Потом я потребую свои деньги и нанесу удар. Может быть, это и подло, но я не испытываю никакого сострадания к преступнику.

— Почему ты не хочешь открыть мне его?

— Я ничего не могу доказать, и убийца может вывернуться из любой ситуации. Кто поверит, если я объявлю, что убийца обещал мне деньги за молчание? Мне не предлагали никаких денег. Просто я получила очень выгодное предложение на дрессировку новой собаки. Мыс убийцей заключили соглашение, но для обвинения этого недостаточно.

— Почему все-таки ты не хочешь назвать убийцу?

— Вряд ли ты сумеешь притвориться, убийца поймет, что я проболталась, и я не получу ни гроша. Впрочем, вспомни, кто начал говорить, что следует все поставить с ног на голову.

— Ты говоришь, что вину убийцы нельзя доказать. Боже мой, а если у меня есть доказательства, почему ты не хочешь мне рассказать, что знаешь?

— Я думаю, — сказала Фрэнсис и встала. — Ты увидишь, кому я передам собаку на будущей неделе. Если дело к тому времени не разъяснится, ты сама можешь попытаться разгадать эту головоломку.

— Фрэнсис я отдам тебе все, что у меня есть в банке… — начала Лотта, но осеклась. В небольшом зеркале в конце комнаты отражался Георг. Она не видела, как и когда он вошел, но он без сомнения слышал ее последние слова.

— Могу я узнать, что происходит? — спросил он. — О чем должна молчать Фрэнсис, и за что ты хочешь отдать все свои деньги? — Он грубо схватил Лотту за руку и повернул к себе. — Оказывается, у малютки Лотты не такая уж чистая совесть! — в бешенстве Георг начал трясти Лотту.

— Перестань, Георг, — вмешалась Фрэнсис. — Во-первых, не подслушивай под дверьми, и, во-вторых, не делай неправильных выводов из того, что слышишь. Я хочу купить дом побольше и просила Лотту одолжить мне определенную сумму, и она обещала все деньги, которые у нее лежат в банке. Надеюсь, Лотта имеет на это право? Она сама зарабатывает деньги и сама себя кормит.

Георг выпустил руку Лотты и сел у стола, закрыв лицо руками. Фрэнсис выскользнула из комнаты.

— Извини меня, Лотта. Пожалуйста, извини. На мгновение я поверил, что убийца ты. Я мог убить тебя на месте, слишком сильно я люблю тебя. — Он посмотрел на нее. — Только теперь я понял, как много ты для меня значишь.

— Я сама ужасно боялась, вдруг убийцей окажешься ты, — сказала Лотта, пытаясь успокоиться. — Сейчас я этому не верю, но недоверие снова вернется. Мы все будем подозревать друг друга, пока не будет найден настоящий убийца.

— Я думал — это Фрэнсис, — сказал Георг. — Слишком яростно она всех обвиняет.

— Она старается казаться хуже, чем есть. Фрэнсис никогда не была особенно милой и симпатичной, однако это еще не значит, что она убийца.

— Она шантажистка!

— Ты думаешь? — Лотта уселась на колени к Георгу. — Вероятно, я защищаю ее, как родственница, но все же я не поверю, что она вымогает деньги. Просто у нее такая неприятная манера шутить. Она играет эту роль, чтобы убедиться в своей власти над людьми. Но денег она безусловно не берет. В глубине души она добрая.

— Ну, до глубины ее души мне не Достать, а примириться с тем, что она тебе досаждает, я не могу. — Георг обнял Лотту и крепко поцеловал.

Лотту охватила слабость. Сейчас она верила Георгу, как самой себе. Георг любил ее, и она его любила. Лотта теснее прижалась к нему. С ним она в безопасности. Она уже хотела просить его быть с нею и в эти трудные дни, и всегда, как вдруг сцена за завтраком всплыла в ее памяти. Фрэнсис уставилась в их перевернутые отражения. Ненависть — любовь. Ненависть противостоит любви. Может быть, Фрэнсис хотела сказать, что убийца был не тот, кто ненавидит, а тот, кто любит. Лотта с усилием освободилась от рук, в которых чувствовала себя в безопасности.

— Пойдем к остальным, — пробормотала она, целуя его. Она уже хотела убежать. Георг схватил ее за руку и посмотрел ей в лицо. Лотта спрятала глаза, Георг выпустил ее руку. — И все-таки это, может быть, ты, — выдавила она.

— Да, все таки это, может быть, я. — Георг попытался поймать ее взгляд, но она не смотрела на него. Он тихо пошел к дверям и сказал: — Ты права, лучше вернуться к остальным. Невыносимо быть наедине, когда мы так далеки друг от друга.

После холодной столовой гостиная показалась Лотте удивительно теплой и уютной. Темно-зеленые бархатные портьеры обрамляли снежный ландшафт за окнами; в камине весело трещали березовые поленья. Енс уселся в самое удобное кресло, придвинул к себе столик и разливал кофе, булькающее в стеклянной колбе. Рядом с ним сидела Ютта, поглощенная последним номером французского журнала мод, а у окна Петер и Бент поставили шахматный столик и начали небольшой турнир на личное первенство.

Фрэнсис — прекрасный игрок — сидела на подоконнике и следила за их игрой, но ей было трудно удерживаться от замечаний, и вскоре она отошла от них и поставила на проигрыватель несколько пластинок. Некоторое время Лотта неподвижно сидела, глядя на языки пламени. Георг поставил на ручку ее кресла кофе. Ютта вышла из гостиной.

— Можно подумать, мы участвуем в спектакле «Семейная идиллия в доме пастора», — простонала Фрэнсис. — Господи, хоть бы погода немного улучшилась, мы вышли бы на воздух.

— Судя по всему, метель утихает и завтра можно будет покататься на лыжах, — заявила Ютта, появляясь с бутылкой шерри.

— Судя по всему, Ютта надеется уже завтра продемонстрировать свой новый лыжный костюм, — подал реплику Енс.

Все засмеялись. Лотта вдруг стала серьезной:

— Судя по всему, я завтра смогу сбегать на лыжах в полицейский участок, если не исправят мой телефон. Ко-ечно, не очень-то хочется признаваться, что мистический Икс с золотым браслетом я, но лучше через это пройти.

— Стоит ли тебе признаваться? — спросила Фрэнсис.

— Во всяком случае, не следует упоминать о револьвере, — заявил Георг.

Бент, видимо, хотел возразить ему, но промолчал. Петер после некоторого раздумья повернулся к Георгу.

— Попытайся на минуту забыть, что ты поклонник Лотты. Вспомни, что ты адвокат. Как чисто юридически будет выглядеть дело, когда она выложит револьвер и скажет, что сбежала с места преступления?

Георг рывком поднялся и нервно заходил по комнате.

— Дело выглядит мерзко, очень мерзко. Если в скором времени убийца не будет найден, а Лотта вылезет с револьвером, браслетом и туманной историей о похищении зубной щетки, ей придется туго.

— Боже мой, мы обязаны помочь Лотте, — воскликнула Ютта. — Сколько раз в жизни она выручала меня! Я в отчаянии при мысли, что теперь ей придется выпутываться в одиночку. Мы должны что-нибудь придумать.

— Надо забыть о револьвере. Я постараюсь его убрать, и Лотта может признаться полиции, что браслет принадлежит ей, а Петерсен брал его, чтобы снять копию.

— Нет, на это я не пойду, — сказала Лотта. — Убийца на свободе, и полиция его никогда не найдет, если все будут о чем-то умалчивать из страха навлечь на себя подозрение. Мой долг рассказать обо всем, что я знаю, даже если я сама на какое-то время и попаду в неприятное положение.

— Давайте относиться к этому спокойно, — сказал Енс. — В конце концов, настоящий убийца может быть давно пойман, почему же нам пока не занять выжидательную позицию? Разумеется, никто из нас и не подумает упоминать о револьвере, если вы считаете, что так лучше. Но, может быть, мы понапрасну волнуемся. Узнаем более подробно о расследовании и тогда решим, что говорить.

Лотта потянулась за кофейной чашкой и сделала несколько глотков. Она встретилась взглядом с Фрэнсис. Взгляд Лотты просил о помощи. Фрэнсис тоже знала, что убийца среди них. Только она могла бы возразить Енсу. Конечно же, убийца не был найден. Убийца — в этом доме и выдал себя Фрэнсис, обещав ей сказочную сумму за обыкновенную собаку. Однако Фрэнсис не хотела помочь Лотте, а одна Лотта ничего не могла поделать. Возможно, завтра погода улучшится, и тогда она доберется до полицейского участка. Ночью она возьмет Ролло к себе в комнату и запрет дверь. Все-таки Фрэнсис, несмотря на молчание, была ее союзником.

Ютта встала и подбросила дрова в камин.

— Может быть, хватит говорить о возможном аресте Лотты? — пробормотала она. — Ненавижу неприятные разговоры. Лучше делать вид, что ничего не произошло. Сидя здесь, мы все равно бессильны что-либо предпринять, а если Лотта не хочет слушать разумных доводов и спрятать револьвер; мы ничем не можем ей помочь. Я не стала бы так стремиться в полицию. Откровенно говоря, на месте Лотты я бы упаковала свой чемодан и убралась из страны на первом самолете. Рано или поздно они найдут настоящего убийцу, или дело само затухнет, и тогда можно вернуться и все объяснить.

— Женская логика, — простонал Георг. — Сбежать из страны, это худшее, что может сделать Лотта.

— Моя Ютта никогда не отличалась храбростью, — улыбнулся Енс и притянул Ютту к себе. — А когда она трусит, логика у нее совсем отказывает.

Ютта засмеялась.

— Предоставь мне любовные хитросплетения, избавь от преступных интриг, и я проживу прекрасно.

Лотта почувствовала внезапное раздражение от того, что ее подруга мгновенно прикинулась беззащитным котенком. Ютта умеет выпутываться из затруднительных положений. Она была трусливой, но быстрой в решениях. Лотта вспомнила многочисленные случаи, когда Ютта разыгрывала из себя «пай-девочку» или просто предоставляла расхлебывать неприятности другим. И в том, что убийца не Ютта, не было никакой гарантии. Конечно, она лучшая подруга Лотты, но человек она ненадежный и может потерять голову, если ей начать противодействовать.

— На твоем месте я бы немного отдохнул. — Ход мыслей Лотты прервал Георг. — Ты выглядишь совершенно измученной, а впереди еще длинный день. Поспи несколько часов и почувствуешь себя гораздо лучше. Я дам тебе легкое снотворное, чтобы ты немного подремала и не клевала носом остаток дня.

Лотта посмотрела на Георга. В глубине души она смертельно боялась, что убийство совершил он. Правда, поводов к этому у него было меньше, чем у остальных. Но разве все криминальные романы не доказывали, что убийцей является самый невиновный? Все улики вели к Лотте, а как раз Георга заподозрить было почти невозможно. Но очень странно, что за день до убийства он подарил ей злополучный браслет. Характерный браслет, который рано или поздно приводил к нему, а следовательно, и к ней. Лотта вздохнула и отвела взгляд от озабоченных глаз Георга. Глаза, казалось, умоляли взять белую таблетку, лежащую на протянутой к ней ладони. Разумеется, она могла взять таблетку и попросить Ютту или Енса произвести анализ, однако, выглядело бы странно, если бы она не проглотила ее на месте. Она покачала головой.

— Спасибо, я не люблю лекарств, а выгляжу усталой потому, что сегодня не была на воздухе. Впрочем, я вспомнила, что нужно прогулять Ролло. Ветер больше не дует в дверь черного хода, мы сможем выскочить на минуту.

— Я пойду с тобой. — Георг решительно поднялся и пошел к двери.

Лотта испугалась. Она не хотела выходить вместе с Георгом в тесный коридор прачечной. Она вообще не хотела выходить с кем бы то ни было.

— Нет, лучше оставайся в тепле, — улыбнулась она. — Глупо выходить из-за такой ерунды.

Георг уже взялся за дверь.

— Я пойду с тобой, — упрямо повторил он.

Лотта посмотрела на Фрэнсис, но не дождалась ответа на свой молчаливый вопрос. Фрэнсис взглянула на нее так бегло, что она ничего не могла понять.

— С тем же успехом ты можешь идти один. Мне незачем мерзнуть, если ты пойдешь с собакой, — пробормотала Лотта и снова уселась в кресло. Она пыталась изо всех сил смягчить свои слова безмятежной улыбкой, однако хорошо понимала, что маневр ее не удался.

Георг хлопнул дверью. Ютта посмотрела на нее с изумлением. Фрэнсис криво улыбнулась, не поднимая взгляда. Бент протяжно свистнул:

— Один уже погорел.

Прошло несколько минут, в комнате слышались лишь завывание ветра да тикание часов. Наконец, Фрэнсис зевнула и заявила, что никогда еще так не скучала.

— Помоги мне мыть посуду, — предложила Лотта.

— Никто сегодня не заставит меня заниматься домашней работой, — ответила Фрэнсис и подняла свой бокал с шерри. — Я устроюсь в библиотеке с хорошей нагоняющей сон книгой. Позовите меня к обеду.

— Я помогу тебе, — сказал Петер, оставляя шахматную доску.

— И я, — сказала Ютта. — Енс, сонный осел, давно собирается поспать, так что на его помощь рассчитывать нечего.

— Я тоже записываюсь в сонную бригаду, — сказал Бент, потягиваясь.

Бент и Енс поднялись по лестнице, остальные принялись наводить чистоту в кухне и столовой. В разгар работы вошел Георг и предложил свою помощь. Его допустили к работе только после того, как он стряхнул снег с Ролл о. Насквозь промокший пес укрылся в свою корзину. Вскоре кухня была убрана.

— А теперь мы заслужили доброго старого виски, — заявил Георг. — У меня в чемодане прекрасное шотландское виски. Принесите стаканы и лед, а я схожу за бутылкой.

Он исчез из кухни, остальные отправились за стаканами и льдом. Все было готово, когда вернулся щедрый рыцарь.

— Интересно, хотела ли Фрэнсис, чтобы ее разбудили только к обеду? — сказала Лотта, удобно усевшись в кресло.

— Фрэнсис не любит виски, я предпочитаю не будить ее, — сказал Георг. — Впрочем, трудно не услышать наших приготовлений, пусть сама решает, хочет она с нами пить или нет.

Ютта раздала стаканы, Георг разлил виски. Лотта встала и задвинула на окнах толстые портьеры. Петер и Бент зажгли торшеры. Енс задумчиво протирал свои очки. Тихо и спокойно угасали последние часы дня. Георг и Лотта вполголоса беседовали обо всем, кроме того, что занимало их мысли. Ютта и Енс развлекались, составляя химические формулы. Бент и Петер играли в шахматы. Не было только Фрэнсис, и они подсознательно чувствовали некоторое облегчение от того, что на несколько часов избавлены от ее злого языка.

Часы пробили шесть. Фрэнсис все еще не появлялась. Лотта решительно направилась будить кузину. Она просунула голову в дверь и уже было кликнула: «Эй, Фрэнсис», — но слова застряли у нее в горле. Она не могла произнести ни звука, в ужасе застыв в проеме двери. Фрэнсис сидела, уткнувшись в твердый мраморный обвод камина. Голова ее была разбита, и не нужно было звать врача, чтобы убедиться, что она мертва. Лотта не знала, прошли секунды или часы, прежде чем она вернулась с хриплым криком:

— Она мертва! Она мертва!

Не знала, прошли секунды или часы, когда потрясенные они все оказались в библиотеке.

Как всегда, Георг был решительнее остальных. Он наклонился над Фрэнсис, пощупал пульс и печально покачал головой.

— Ничего сделать нельзя, решительно ничего, — сказал он, поднимаясь. — Она мертва уже несколько часов и, видимо, умерла мгновенно при падении. Бедняжка не страдала, она не успела даже ничего понять.

— На ней твои домашние туфли, может быть, из-за них Фрэнсис подскользнулась? — вмешалась Ютта. Вдруг она побелела и закричала: — Прикройте ее, прикройте же ее!

— Нет, так не пойдет, — сказал Бент и схватил ее за руку. — Отправляйтесь с Лоттой в другую комнату. А Георг и Петер перенесут Фрэнсис.

Бент выдворил женщин из библиотеки. Георг и Петер осторожно подняли Фрэнсис на одеяле и отнесли наверх. Их шаги гулко прозвучали в холле. И словно для нагнетания ужаса, в кухне завыл Ролло.

Дрожащая и бледная Ютта повернулась к Лотте.

— Заставь замолчать свою проклятую собаку, — с ненавистью прошипела она. — Эго твоя собака, и все это твоя вина, твоя вина. — Ее голос оборвался в истерике. Лотта хотела ее успокоить, но разъяренную Ютту не так-то легко было утихомирить. — Не подходи ко мне, убийца! — закричала она. — Ты думаешь, мы не знаем, что ты убила Петерсена и навлекла на нас все эти несчастья? — Внезапно она остановилась и зажала рот. — Прости, Лотта, прости, я не хотела этого сказать, не хотела, — простонала она, протягивая к ней руки. Лотта отвернулась. — Я не хотела этого, Лотта!

— Тогда давай забудем об этом и постараемся вести себя прилично, — ответила Лотта. — Если хочешь выпить, пей, но прекрати истерику, всем и так тяжело.

Лотта отвернулась. Она не могла выносить подругу ни одной секунды больше, и все же знала, что ни в чем не может упрекнуть Ютту. Все были подавлены, а тут еще этот вой Ролло.

— Займись женщинами, а я успокою собаку, — сказал Бент и исчез так стремительно, будто боялся, что его задержат.

Енс пытался успокоить Ютту. Лотта слышал, как он налил в стаканы виски, и знала, что ей следует подойти к ним и сказать несколько примирительных слов, однако она была не в состоянии это сделать. Она могла думать только о том, что Фрэнсис мертва. С ее смертью Лотта лишилась единственного человека, на которого могла положиться. Общаться с кузиной ежедневно было не легко, но в минуту опасности Фрэнсис пришла бы ей на помощь, и Фрэнсис знала, кто убийца.

Фрэнсис знала… И потому мертва.

Можно предположить несчастный случай, но это убийство. Отвратительное, грязное убийство из-за угла; оно было совершено, когда остальные мыли посуду. Фрэнсис была борцом по натуре и конечно бы сопротивлялась. Значит, ей нанесли удар раньше, чем она поняла, что в комнате кто-то находится. Убили ее, видимо, кочергой. Их много в доме. Кочергу быстро вытерли и поставили на место. Лотта застонала. Если бы она знала! Если бы она знала, на кого из друзей можно положиться. Если бы она могла довериться хотя бы одному.

Она заметила, что ей в руку вложен стакан виски. Георг, Петер и Бент вернулись в комнату, а она этого и не слышала. Над ней озабоченно склонился милый рыжий Петер. Она благодарно улыбнулась ему. Он-то не мог совершить убийства. Он был вместе с ней все время и помогал мыть посуду. Или нет? Лотта вздохнула — конечно, мог. Он несколько раз выходил из кухни, и Ютта с Георгом выходили тоже. Енс и Бент, очевидно, были наверху, но кто знал, говорили ли они правду. Нескольких минут было достаточно, чтобы прокрасться вниз по лестнице и убить Фрэнсис.

Георг тяжело опустился на стул напротив нее. Неподвижно уставившись в стену, он вытирал лоб платком. Ютта тем временем пришла в себя, залпом выпила виски и снова протянула свой стакан.

Лотта думала и курила, курила и думала. Ролло начинал тихо скулить. Но сколько она ни думала, решение не приближалось. Часы текли, и пепельница уже переполнилась, когда Лотта рывком села на кровати. Ее мысли нарушил очень тихий звук. Она посмотрела на Ролло, но он лежал спокойно, положив голову на лапы. Лотта напряженно прислушалась, она так хорошо знала все звуки в доме, что сразу поняла, кто-то тихо крадется внизу. Слабый скрип лестницы сливался с шумом бури, однако сомнений не могло быть.

Лотта спустила ноги с постели и воткнула в пепельницу последний окурок. Разумеется, ее друзья имеют право ходить ночью по дому, однако хотела бы она знать, кто это там разгуливает? Слишком много загадок. Должна же она, наконец, понять, что происходит в ее собственном доме. Не дав себе времени подумать, она всунула ноги в мягкие комнатные туфли, оттолкнула Ролло и выскользнула в коридор. Минуту она стояла прижавшись спиной к стене. По контрасту с воем бури дом был тихим, как кладбище.

Стоя в холодном коридоре, Лотта невольно вздрогнула. Может быть, убийца уничтожает внизу свои следы. Времени было достаточно, чтобы удалить отпечатки с орудия убийства. С того орудия, которым ударили ничего не подозревающую Фрэнсис.

Внезапно Лотта страшно рассердилась. Фрэнсис убили, она стоит тут в нерешительности, а убийца заметает следы. Она посмотрела на закрытые комнаты для гостей. Везде темно. Может быть, позвать на помощь? И все же она далеко не убеждена, что в гостиной прячется убийца, и пока ничего нельзя доказать, опасно открыто подозревать кого-нибудь. Лотта бесшумно спустилась с лестницы и услышала, как где-то тихо закрылась дверь. Она не поняла, что это была за дверь, поэтому спряталась под лестницей и несколько мгновений, показавшихся ей бесконечными, напряженно прислушивалась. В доме снова стояла мертвая тишина — такая тишина, что Лотта начала сомневаться, не ошиблась ли она. Медленно выйдя из своего укрытия, боясь зажечь свет, она стала ощупью пробираться вдоль стен. Неожиданно Лотта наткнулась на распахнутую дверь гостиной.

Лотта пробралась в теплую комнату. Угли в камине бросали мягкий отсвет на ковер, здесь было не так темно, как в холле, и ждать дальнейших событий лучше здесь. Она съежилась в глубоком кресле, сама не понимая, чего ждет. Однако знала, что должна довести дело до конца. Лотта вдруг почувствовала страшное напряжение бесконечно длинного дня. Она начала клевать носом. Она не знала, долго ли дремала и дремала ли вообще. Видимо, прошло совсем немного времени. Вдруг Лотта насторожилась. В комнате кто-то был.

Лотта вжалась в кресло, пытаясь стать совсем маленькой и плоской. Она боялась, что ее выдаст громкий стук сердца, она едва смела дышать. Теперь Лотта поняла, что ее одинокая вахта была сумасшествием. Она напрягла зрение, однако темнота была совершенно непроницаемой — давящая, удушающая, ужасная темнота. Лотта прислушалась, но услышала только тиканье часов и биение собственного сердца. И тем не менее, она твердо знала, что в комнате была не одна.

Время шло. Вдруг в противоположном углу она услышала шорох: кто-то ощупью шел вдоль стены. Лотта успела лишь подумать: «Стенной шкаф! Револьвер», — как послышалось щелканье замка, в котором повернули ключ. Звякнули чайные ложки, чья-то рука шарила в темноте. Снова стало тихо, но чуткое ухо Лотты уловило почти неслышный звук: кто-то осторожно закрывал дверцу шкафа.

Теперь наступило время действовать. Необходимо узнать, кто этот непрошенный ночной гость. Лотта выждала, пока неизвестный по ее предположению оказался рядом с дверью, затем осторожно встала с кресла и шагнула в темноту. По прямой от ее кресла не было никакой мебели, поэтому, когда рука Лотты наткнулась на что-то мягкое, она подумала, что пошла не в ту сторону. Лотта схватилась за препятствие, чтобы определить, где она находится, и только сейчас поняла, что неосторожно поспешила. Ее пальцы ощутили не обивку кресла. Перед ней был человек, очень рослый человек, одетый в грубошерстный пиджак. Вместо того, чтобы выпустить рукав, Лотта в отчаянии вцепилась в него еще крепче. В безумной надежде что она ошиблась, и это все-таки кресло. Но она не ошиблась. Чья-то рука мгновенно схватила ее за руку, и мягкий голос сказал:

— Это ты, Лотта? Зажги свет, не будем играть в прятки.

« Если я выпущу его руку, он может застрелить меня в темноте», — пронеслось в голове Лотты, и она закричала. Она кричала, зная, что крик ее разбудит весь дом, не слушая, что говорил ей мужчина, стоящий перед ней. И через долю секунды произошло удивительное. Комната ярко осветилась и она увидела бегущего к ним Петера. Он бежал не из холла, а из библиотеки и держал в руке кочергу. Увидев целую и невредимую Лотту, он опустил кочергу и крикнул в волнении:

— Что здесь происходит? Что значит этот вопль?

Лотта посмотрела на человека, которого все еще держала за руку. Это был Бент. Бледный, как смерть, Бент, пытавшийся спрятать револьвер, который он держал в руке. И все же он овладел собой раньше других. Выпрямился, сунул револьвер в карман, хотел что-то сказать, но наверху завыл Ролло, и комната внезапно наполнилась людьми.

Первой появилась Ютта. Она быстро вышла из кухни, держа тарелку с бутербродами, ее лицо было растерянно. Затем примчался Георг, видимо, одолевший лестницу одним прыжком. Он оказался столь же стремительным, как Ютта, к тому же был одет, а она была в пижаме. Вскоре по лестнице неловко спустился совершенно сонный, зевающий Енс с возбужденным Ролло. Все уставились на Лотту, она же смотрела только на Бента.

— Я пошел вниз за книгой и в темноте наткнулся на Лотту, — начал он.

— Неправда. Ты взял револьвер, — почти крикнула Лотта.

Бент посмотрел на нее странным сострадательным взглядом. Взгляд говорил: дурочка, теперь ты все испортила.

— О-кей, — сказал Бент и вынул револьвер из кармана. — Я пошел вниз вот за этой штукой, испугавшись, что вы выполните вашу идиотскую затею спрятать его от полиции. Я вовсе не хочу, чтобы Лотту арестовали, но ночью понял, что Лотта совершенно права, от полиции ничего нельзя скрывать, если мы хотим, чтобы это мистическое дело было раскрыто. И поэтому я стащил револьвер, чтобы вас опередить. Из-за прискорбного недостатка опыта по части краж мне не повезло, и я попал в руки к хозяйке дома. — Он повернулся к Лотте. — Прости, я напугал тебя, но так уж получилось.

Бент снова сунул револьвер в карман и направился к двери. Резкий голос Петера вернул его обратно.

— Тебе не кажется, что револьвер следует отдать Лотте и ей предоставить решать, что с ним делать?

Мгновение они смотрели в глаза друг другу.

— Если бы я был уверен, что решение примет сама Лотта, я бы не колебался ни секунды, — ответил Бент, но не успел договорить, как Георг выхватил револьвер из его кармана, спокойно направился к стенному шкафу, запер его там и кинул ключ Лотте.

Бент проследил за ним взглядом и снова посмотрел на Петера.

— А теперь я хотел бы знать, откуда ты возник так мгновенно, — сказал он.

Георг переводил взгляд с Лотты на Петера.

— Вы были здесь вместе?

— Очевидно, но я этого не знала, — ответила Лотта.

— Я спустился вниз за книгой и нечаянно задремал на диване, — ответил Петер.

— Здесь на диване ты не лежал, — возразила Лотта.

— А кто говорит, что это было здесь? Я лежал на диване в библиотеке, если хочешь знать.

Мгновение было совершенно тихо. Мучительное молчание прервала Ютта.

— Нет, вы посмотрите, бедный Енс совсем спит, а я еще спускалась на кухню, чтобы покормить его бутербродами, — сказала она с улыбкой. — Боже мой, как я испугалась, услышав крик Лотты, но раз выяснилось, что ничего не произошло, давайте поднимемся наверх и хорошенько выспимся.

Когда Лотта проснулась, часы на ночном столике показывали десять. Впервые за эти нескончаемые, ужасные дни она почувствовала себя в некоторой безопасности. Теперь она знала твердо, что не Георг навлек несчастья на ее дом. Он не мог быть преступником, и при первом удобном случае, когда они останутся одни, она ему доверится. Если Фрэнсис убили, именно он сможет это расследовать. И вдруг Лотта поверила, что скоро удастся разрешить все проблемы. Бели бы только погода позволила ей сегодня добраться до ближайшего полицейского участка, а ее друзьям отправиться к себе домой. Тогда бы она осталась наедине с Георгом!

Лотта вскочила с постели и подбежала к окну. Казалось, счастье всей ее жизни зависело в это утро от погоды, однако погода была не на ее стороне. Она отодвинула портьеру, в комнате забрезжило серое зимнее утро. Вторые сутки земля сливалась с небом. От холода и расстройства Лотту начала бить дрожь. Мысль провести еще один день в обществе друзей, из которых один — убийца, показалась ей невыносимой. А тут еще эта ужасная погода. Лотте захотелось на весь день запереться в своей комнате. Она нехотя пошла в ванную. Радость и спокойствие исчезли, на душе заскребли кошки. Лотта знала, что следует торопиться, что и этот, второй день следует зорко следить за друзьями и попытаться разгадать убийцу; однако она бессознательно тянула время.

Медленно и тщательно Лотта закончила свой утренний туалет. Хорошо бы поговорить с Георгом без свидетелей. Давным-давно нужно было рассказать обо всем Георгу, и он бы сделал все, чтобы помочь ей. Лотта отправилась вниз; Ролло следовал за ней по пятам. Проходя мимо комнаты Фрэнсис, Лотта невольно отвернулась, но легче от этого ей не стало. Лотта тяжело вздохнула. Судя по звукам, все уже на кухне, и, хотя убийца там, разумнее всего присоединиться к обществу. Изобразив подобие улыбки, она заглянула в дверь кухни и при виде друзей почувствовала некоторое облегчение. Трудно представить, что один из этих милых, озабоченных людей, хлопотавших вокруг стола, — убийца. На секунду Лотта забыла все заботы. Об убийцах думаешь наедине со своими мыслями, но когда ты не один, мрачные подозрения отходят на задний план.

Сердечно поздоровавшись с друзьями и слегка улыбнувшись Георгу, Лотта заняла свое место за столом и налила себе большую чашку душистого чая. Георг вынул из холодильника кувшин с апельсиновым соком, а Ютта гордо поставила на стол свежеиспеченные булочки. Бент, привыкший к более солидной пище, положил себе большую порцию овсяной каши, и Лотта, принимаясь за домашнюю булочку, с восхищением созерцала его волчий аппетит.

Разумеется, все разговоры вертелись вокруг погоды. О Фрэнсис не упоминали совершенно, но Лотта все же почувствовала, что все потрясены этой ужасной смертью. В непринужденную домашнюю беседу вплеталась едва уловимая напряженная нота; ее звучание все усиливалось; казалось, все были внутренне насторожены. Лотта поняла, что на самом деле все подозревали друг друга, и вежливость, всегда отличавшая ее друзей, была просто щитом, за который они прятались теперь, когда нервы были готовы им отказать.

Например, не было ничего странного в том, что Бент попросил у Георга нож, так как его оказался тупым. Ничего не было странного и в том, что Георг попросил вернуть нож, когда он не будет нужен Бенту, но все это происходило совершенно неподобающим образом. Странными были и короткие паузы, во время которых Георг, слегка приподняв брови, передавал нож Бенту, и вопросительное, насмешливое выражение на лице Бента, когда он протягивал нож обратно. Лотта понимала, что следит за странствием ножа с волнением, совершенно не соответствующим мирному завтраку. Не было ничего необычного в том, что кто-то задел чашку Ютты, и она пролила кофе на чистую рубашку Петера. Это была случайность, но преувеличенная вежливость, которую проявили при этом инциденте обе стороны, внушила Лотте зловещее предчувствие какого-то зла, которое она не могла предотвратить. Сам эпизод прошел довольно тихо. Лотта смотрела в другую сторону, когда Ютта воскликнула:

— Ты что толкаешься?

— Я? У меня и в мыслях не было, это, наверное, Бент, или ты сама неудачно повернулась, — ответил Петер и раздраженно схватил платок, чтобы вытереть пятно.

— Извини, Петер, я днем выстираю твою рубашку, если Лотта позволит воспользоваться ее стиральной машиной, — нашлась Ютта. — Могу постирать и другим.

Пребывание здесь, по-видимому, затягивалось, поэтому все захотели, чтобы им выстирали рубашки. Лотта услышала свой голос:

— Я постираю сама. Вы ведь знаете, что я не разрешаю другим трогать новую машину.

Ютта кинула на нее благодарный взгляд, и Петер необычайно тихо исчез из кухни, чтобы переодеться.

Собственно, все это было ерундой, и все же напряжение не оставляло присутствующих. Лотта пыталась убедить себя, что виной всему были ее собственные нервы. Она поднялась.

— Я хочу здесь убрать, — сказала она, надеясь остаться наедине с Георгом; однако Енс и Бент в один голос заявили, что раз они увильнули от работы вечером, теперь их черед работать.

Убрав кухню, Лотта отправилась вместе с Юттой и Георгом в гостиную. Через несколько минут к ним присоединился Петер, и скоро они принялись разжигать камин и наводить порядок. Георг и Лотта все время пытались держаться поближе друг к другу, но настоящего разговора не могло получиться, пока в комнате были другие, и вся ситуация с внезапной смертью в доме запрещала им проявлять недавно открытую любовь. Они могли лишь слегка пожать друг другу руку или обменяться беглой улыбкой. И едва Георг нашел предлог уйти из комнаты, Ютта предложила играть в бридж; стол она поставила у окна, чтобы было видно, что творится на улице.

Лотта не выносила бридж, но Георг и Ютта были хорошими игроками, а Петер тоже был явно не прочь убить время, и она села с ними за карточный стол. Вскоре пришли Енс и Бент и принялись за шахматы. Медленно потянулись утренние часы: все делали вид, что их мало интересовало то, чем они занимались.

У каждого дома есть свое уязвимое место, и образцовое жилище Лотты не было исключением из этого правила. Ее подвал, и она первое признавала это, был ниже всякой критики, но поскольку она использовала его только в качестве чулана и прачечной, ей не хотелось приводить его в порядок. Собственно, настоящий подвал был только под ее мастерской. Под остальной частью дома было просто оставлено полуметровое полое пространство. Стоило спуститься вниз по крутой лестнице и глазам представал обширный захламленный подвал. В длинном помещении кучами громоздились старые картонные коробки, газеты, книги и журналы. Из этого помещения вели две двери — в прачечную и сушилку.

Прачечная, где стояла гордость Лотты, суперавтоматическая стиральная машина, представляла собой неказистую, темную комнатушку без окон, но если держать дверь открытой в сушилку и чулан, света было вполне достаточно. Однако сегодня окна были почти занесены снегом. Лотта включила освещение, зажгла газовый водогрей и быстро положила белье в машину.

Пока машина работала, Лотта пошла в сушилку и вытерла пластиковые шнуры, чтобы они не запачкали белье, когда она его повесит. Лотта всегда радовалась, что сам процесс стирки продолжался только полчаса, но сегодня ей казалось, что время тянется невыносимо медленно. Она поймала себя на том, что прислушивается к подозрительным звукам, но из-за шума машины она, конечно, ничего не могла услышать. Странное предчувствие беды вновь овладело ею. Больше всего сейчас ей хотелось закрыться на ключ в собственной комнате. Подвал, который никогда не был уютным, теперь внушал ей страх. Хотя стирка еще далеко не была закончена, Лотта выключила на несколько минут машину и быстро вынула белье, чтобы сразу же повесить его сушить. Наступившая тишина показалась ей более страшной и зловещей нежели шум от машины. Лотта с лихорадочной поспешностью развешивала белье. Она напряженно вслушивалась в эту зловещую тишину и вдруг резко остановилась. Она услышала тихий звенящий звук, доносящийся из прачечной.

Ошибиться было невозможно. В подвале кто-то был. Лотта с молниеносной быстротой обвела взглядом пол в поисках оружия защиты. Вдруг она заметила обломок швабры, который милостью судьбы оказался на полу сушилки. Минуту Лотта стояла неподвижно. Она хотела предоставить врагу, кем бы он ни был, сделать первый и решающий шаг. Она стояла, прижавшись спиной к стене с жалким подобием оружия в руке, и чувствовала себя в относительной безопасности. Секунды тянулись медленно, но Лотта еще раз поблагодарила судьбу, что осталась в сушилке. Сугробы перед окнами, разумеется, почти не пропускали света, но сумрак был ей на пользу. Там, где она стояла, ее трудно было заметить, а она могла разглядеть того, кто войдет в помещение. От страха привлечь к себе внимание Лотта едва смела дышать. Она посмотрела на дверь, ведущую в чулан и на лестницу, но дверь, как обычно, была надежно заперта снаружи, и Лотта могла выбраться отсюда, только набравшись мужества и пройдя через прачечную.

Вдруг в мертвой тишине послышался странный свистящий звук, и затем дверь между прачечной и чуланом осторожно закрылась. Лотта прислушалась. Она решительно ничего не понимала. Если кто-то спустился сюда, чтобы причинить ей зло, было очень странно, что он исчез, ничего не сделав, а если кто-то из друзей пришел помочь ей стирать, почему он не окликнул? Шипящий звук усиливался и внезапно Лотта поняла, какую смерть выбрал для нее убийца. В маленькой комнате растекался тошнотворный запах газа. Следовало немедленно пойти и закрыть газовый кран. Лотта понимала, что убийца сам не намерен отравиться газом и уже успел скрыться. Однако здесь была какая-то неувязка. Ведь убийца должен догадаться, что рано или поздно она пойдет и выключит газ? Лотта подождала еще секунду, затем, набравшись мужества, пробралась по стенке в маленькое темное помещение.

После каждого шага она останавливалась и прислушивалась. Жалкий обломок швабры, казалось, был ее последней соломинкой. Лотта до боли сжимала его в руке. Медленно и бесшумно она прокралась в прачечную. Постепенно ее глаза привыкли к темноте. Лотта смогла убедиться, что в прачечной никого нет. Решительными шагами Лотта подошла к газовому водогрею — выключить газ. Она плохо видела в темноте, но точно знала, где находится кран, и ее проворные пальцы быстро нащупали это место. И только теперь она поняла, что убийца был хитрее, чем она думала. Кран на старом аппарате был просто-напросто отвинчен и перекрыть газ было совершенно невозможно.

Она подбежала к двери, которая вела в чулан на лестницу и к спасительному главному газовому крану, однако убийца предусмотрительно закрыл дверь на засов снаружи, так что ничего нельзя было сделать. В сушилке есть окна, и их, несмотря на сугробы, можно открыть. Лотта бросилась в сушилку, но невидимая рука медленно закрыла перед нею двери; задвижка с внешней стороны защелкнулась.

В тишине и темноте подвала прозвучал крик. От ужаса Лотта не поняла, что это кричала она сама. Крик оборвался в кашле. Рассудок Лотты стал холодным и ясным от бессильной ярости. Значит, ей суждено быть убитой в собственном подвале собственными друзьями. Но она не собиралась укорачивать свою жизнь, расходуя последний кислород на бесполезные крики о помощи. Если ей суждено умереть, она сделает все, чтобы отсрочить смерть. Никто во всем доме не сможет услышать ее крик, так что лучше использовать силы на то, чтобы выбраться отсюда. Она заметила, что все еще сжимает в руке палку от швабры, и изо всех сил принялась колотить ею в дверь, чтобы пробить дырку в крепких досках. Но двери в доме Лотты были старыми и основательными. Там не было тонких фанерных филенок, которые можно было бы пробить палкой. Лотта прекратила бесполезные попытки и легла на пол так, чтобы ее нос и рот находились против узкой щели между полом и дверью.

Она знала, что рано или поздно ее хватятся. Вопрос заключался только в том, успеет ли помощь прийти вовремя. Лотта заметила, что начинает слабеть. Ею овладела блаженная сонливость, и больше всего на свете ей захотелось лечь на спину и заснуть. В сущности, ей было очень хорошо, следует только о чем-то вспомнить. Что-то связанное с лестницей и осенью; это очень важно вспомнить. Воспоминание пряталось где-то в глубине ее мозга, но его трудно вытащить наружу. Зачем думать о чем-то серьезном, когда погружаешься в такой приятный сон? Глаза Лотты закрылись, тело обмякло, и она откатилась от спасительной щели. Теперь в темном подвале слышались только шипение газа и тяжелое дыхание, которое становилось все слабее и слабее.

Примерно в четыре часа гости Лотты снова собрались в гостиной. Бент и Енс уселись за шахматы, Ютта и Петер болтали, а Георг расположился в самом удобном кресле перед камином, лениво наблюдая за языками пламени.

Впрочем, вскоре Георг заявил, что не позволит лишить себя дневного чая, даже если хозяйка дома собирается спать целый день, и, бросив на ходу: «Кто хочет мне помочь?» — отправился на кухню в сопровождении Петера и Ютты. Через несколько минут они вернулись обратно, нагруженные чашками, тарелками и печеньем, и Бент, на секунду оторвавшись от шахматной доски, заметил: не может быть, чтобы Лотта спала, он слышал, как она тихо спустилась по лестнице, когда все отдыхали.

— Значит, она в прачечной, — воскликнул Георг, и Ютта заявила, что пойдет вниз и поможет Лотте закончить стирку.

— Она ушла уже давно и должна сейчас вернуться. Ведь современная стиральная машина стирает только полчаса, — вставил Енс и передвинул шахматную фигуру.

Бент, опасавшийся поражения в этой интересной партии, сделал несколько ходов, потом заметил:

— Тогда она должна была вернуться давным-давно. С тех пор, как она спустилась вниз, прошла целая вечность.

Наступила пауза. И вдруг замечание Бента дошло до сознания присутствующих. Дальнейшие события разворачивались молниеносно. Георг и Петер уставились друг на друга. Ютта пробормотала:

— Только бы ничего не случилось, — и все бросились по длинным коридорам вниз, в подвал.

— Оставьте дверь на лестницу открытой и распахните дверь на улицу, — крикнул Бент, первый проникший в наполненный газом подвал. Петер догадался закрыть главный газовый кран по пути вниз с лестницы, кто-то зажег свет.

Еще не успев понять, что произошло, они перенесли безжизненное тело Лотты в гостиную и принялись приводить ее в чувство. Временами им казалось, что все их усилия тщетны, и они впадали в полнейшее отчаяние, но вдруг кто-нибудь вспоминал, что искусственное дыхание иногда дает результаты лишь через час, и тогда они вновь с утроенной энергией принимались за работу. Четверо мужчин работали по очереди, а Ютта бегала с грелками, которыми они обкладывали холодное тело Лотты. Время от времени они хватались за мертвый телефон в надежде, что связь восстановлена, но безуспешно. Они были предоставлены себе именно в тот момент, когда врачебная помощь решала все. Порой они думали, что их усилия напрасны, и тем не менее продолжали свою работу. По их лицам катился пот, они работали ритмично и спокойно, чтобы наполнить легкие Лотты свежим воздухом. Работая, они настороженно следили друг за другом; теперь доверять можно было только себе.

И чудо свершилось. Бледное до зелени лицо Лотты стало розоветь. Легкий выдох и стон подтвердили, что их тяжелый труд был не напрасен. Ободренные этими первыми признаками жизни, они начали работать с новой энергией, и через полчаса Лотту уже можно было отнести в ее комнату; они уложили ее в постель, обложив еще партией грелок. Их взгляды скрестились поверх ее постели. Четверо мужчин и одна женщина молчали. У них не было времени осмыслить несчастье, и они еще не успели хорошенько обдумать ситуацию. Вдруг они увидели большой белый конверт, который был прислонен к настольной лампе. Надпись гласила: «Ютте, Енсу, Петеру и Бенту». Георг протянул руку, но Петер взял письмо, не спеша открыл его, пробежал глазами и, бросив взгляд на спящую Лотту, сказал:

— Мы обсудим это внизу. Я думаю, Лотту можно оставить на несколько минут?

Его взгляд был так серьезен, что Георг не стал протестовать. Ютта возразила, что Лотта еще очень слаба и ее не следует оставлять одну, но как она ни протестовала, Петер заставил ее спуститься в гостиную вместе с остальными. Занятые Лоттой, они забыли про камин. Большие головни почти догорели, и Георг подложил новую охапку дров, затем повернулся к Петеру и сказал:

— Читай! Я надеюсь, ты не собираешься скрыть от нас его содержание? Ведь оно адресовано всем.

Петер, опустошенный и измученный событиями последних часов, медленно развернул письмо и прочел:

«Мои дорогие!

Это прощальное письмо объяснит вам, почему я лишила себя жизни. Не стоит причислять убийство Петерсена к ряду неразрешимых загадок, поэтому я прошу вас передать письмо полиции после того, как вы сами его прочтете.

Мне очень трудно писать эти строки: я знаю, что все вы — мои друзья, а признаваться друзьям, что ты — убийца, да еще пытавшийся избежать наказания, — совсем не весело. Видимо, кто-то вчера догадался, что убийца Петерсена я. Мой рассказ о падении с лестницы, конечно, был вымыслом запутавшегося и отчаявшегося человека, и я прекрасно понимаю, что он совершенно неправдоподобен. В свое оправдание я могу лишь сказать, что убийство было несчастным случаем. Я была в спальне Петерсена, когда он вбежал с револьвером в руке, и в его глазах я прочла намерение убить. Мне кажется, в тот момент он был сумасшедшим. Он кричал и вопил, и я поняла, что у него надо отобрать этот дурацкий револьвер. Я попыталась вырвать револьвер, и когда овладела им, он нечаянно выстрелил.

Когда я увидела, что Петерсен упал, меня охватила паника. Он был мертв, я ничем не могла ему помочь, и, вместо того, чтобы позвать вас, я схватила револьвер и засунула его в карман. Если бы вы случайно не наткнулись на него, я бы давно от него отделалась.

Простите меня за неприятные минуты, которые вы пережили, когда нашли меня, но у меня не было другого выхода. Я не смогу пережить тюрьму и позор. Я прожила очень счастливую жизнь, а за это ведь тоже надо платить».

Письмо было подписано: «Лотта».

Пятеро потрясенно глядели друг на друга. Ютта опустилась на стул и зарыдала. Георг побелевшими губами бормотал:

— Боже мой, это невозможно… Это невозможно…

Петер без конца убирал со лба прядь рыжих волос, которая вдруг стала ему мешать.

— Бедная маленькая Лотта. А мы из себя выходили, чтобы вернуть ее к жизни. В законодательстве должен быть параграф, по которому она может получить более мягкое наказание. Георг, ты обязан сделать все, чтобы она получила самое мягкое наказание.

— Может быть, нам настаивать на том, что она помешана? — предложил Енс. — Психопаты всегда дешево отделываются. Мы можем уговорить ее разыграть в суде дурочку.

— Почему она не доверилась никому из нас? — воскликнул Георг. — Ведь знала же она, что мы ее друзья и всегда поможем ей.

— Надеюсь, мы и дальше будем помогать ей, — заметил Петер. — Если мы протянем еще сутки, пока дороги не станут проезжими, она поправится, и мы обсудим с ней это дело, прежде чем вмешается полиция.

— Суток в нашем распоряжении не будет, буран стихает, и если полиция пронюхала, что с Лоттой неладно, они усердно примутся расчищать сугробы и вломятся сюда сегодня же ночью или завтра утром, — сказал Енс. — Но нам никто не мешает обсудить все и без Лотты.

— Конечно, прежде всего, надо уничтожить револьвер, а потом мы должны внушить ей, несмотря на ее полубессознательное состояние, что она не должна говорить о нем ни звука, — заявил Георг.

— Попытку самоубийства мы изобразим как несчастный случай с газом, — сказал Петер.

— Мы заставим ее отрицать все.

— Мы скажем, что она одолжила браслет Петерсену, потому что он хотел снять с него копию.

— А может быть, полиция и не придет?

— Если нет доказательств и будешь все упорно отрицать, тебя никогда не осудят.

Волны спора вздымались несколько часов. Каждый вносил гениальные, по собственному мнению, предложения, и все предложения при ближайшем рассмотрении обнаруживали просчеты и недостатки. Разумеется, самым уязвимым было то обстоятельство, что никто не знал, согласится ли Лотта на это предложение. Она была чрезвычайно прямолинейной особой и едва ли потерпела бы сильное давление. Она была честной и искренней, и никто из пятерых не мог представить себе, чтобы Лотта согласилась уйти от ответственности за свой поступок.

— Не забывайте, именно поэтому она и пыталась покончить самоубийством, — напомнила Ютта. — Она не могла дальше скрывать от нас правду, а мы были здесь так недолго. И в школе она была такой же. Как ни боялась она наказания за свои сумасшедшие проделки, она сознавалась всегда и терпеть не могла, чтобы ее считали лучше, чем она есть.

— Придумал, — почти закричал Петер. — Если нам повезет и мы избегнем встречи с полицией, мы отвезем Лотту на аэродром, и я полечу с ней в Бангкок. В северном Сиаме у меня плантация, где она сможет жить, я уговорю ее молчать об убийстве. Если она согласится быть моей, я ей быстро растолкую, как мало значит такое убийство. Ведь фактически она убила при самозащите, и если мы только уговорим ее не признаваться на первых порах, то в новой обстановке она быстро забудет все дурное и начнет новую жизнь. Насколько мне известно, ее паспорт в порядке, и полиция не имеет права вернуть ее в страну для допроса по одному подозрению.

— Эта идея хромает на обе ноги, — возразил Георг. — Во-первых, я люблю Лотту, и Лотта любит меня, а, во-вторых, нельзя тащить такую полубесчувственную девушку на аэродром и транспортировать ее в Сиам, не возбуждая сильных подозрений. Не говоря уже о том, что ее жизнь все еще в опасности. Ей пришлось перенести очень много, и я думаю, что еще целые сутки ее жизнь будет под угрозой. Переезд в такую погоду может ее убить, если ехать не в карете скорой помощи.

Стенные часы пробили семь ударов. Комиссар уголовной полиции Берг выругался. Он уже трое суток работал над этим проклятым делом с убийством хозяина поместья Розен-бринк и не добился ничего. Перед ним на столе громоздились кипы актов по этому делу, и допросы истекшего дня показали, что он с самого начала взялся неправильно.

Казалось, все ясно и понятно. У Петерсена было много врагов, и за восемь дней до убийства один крупный делец был совершенно разорен Петерсеном. Поскольку этот делец в присутствии слуг кричал Петерсену о мести и убийстве, очень легко было принять за виновника именно его. Особенно, когда оказалось, что делец бесследно исчез из своей квартиры в середине дня убийства и, по-видимому, скрывался где-то и в последующие дни. Поэтому весь сыскной аппарат был брошен на поиски этого человека. Допрашивались знакомые и друзья Петерсена, немного побеседовали с некоторыми из гостей, которые были у него в последний вечер, однако вся работа была направлена на поиски исчезнувшего дельца.

И вот теперь он найден, и Берг рвал на себе волосы, оттого что потерял столько времени и труда. Оказывается, этот тип тихо и спокойно сидел в горном отеле под Лилле-хаммер, и, по утверждению свидетелей, находился там с того момента, как вылез из самолета трое суток тому назад, то есть за восемь часов до убийства Петерсена. Короче говоря, этот человек был невинен, как новорожденный младенец, и, в то время как на него тратили время, у настоящего убийцы была возможность спрятаться, выдумать алиби или исчезнуть из страны.

Берг глубоко вздохнул и вопросительно посмотрел на своего сотрудника, ассистента уголовной полиции Лунда; тот мрачно потянулся за кипой актов, лаконично заметив:

— Придется начать сначала.

Почти два часа они перечитывали заново многочисленные протоколы допросов. Закончив чтение, они обменялись материалами и стали не спеша вычеркивать лишних свидетелей.

— Судя по бумагам, все выглядит очень просто, но мне не нравится адвокат, который был в гостях у Петерсена. Насколько мне известно, он был и адвокатом убитого, — пробормотал Берг. — Удалось выяснить, не совпадают ли отпечатки его пальцев с отпечатками, обнаруженными в спальне убитого?

— Его отпечатки вообще не были взяты, — сознался Лунд. — Все это дело с самого начала казалось таким очевидным, что мы не уделили ему должного внимания.

Берг побагровел от ярости. Он прекрасно сознавал, что с самого начала нацелился на этого проклятого дельца, но его подчиненный именно по этой причине мог бы быть более старательным.

— Неужели я сам должен думать обо всем? — взорвался Берг. — Что это за детский сад? Даже не взять отпечатков у гостей, присутствовавших на том вечере? Я требую, чтобы это было сделано и немедленно…

Лунд вылетел за дверь. Связался с техническим отделом и попросил их безотлагательно взяться за дело.

— И ради бога, у всей компании, — шепнул он. — Очевидно, убийца кто-нибудь из гостей, и, пока не доказано противное, я не хотел бы оказаться на месте этих молодых людей.

Через десять минут вернулся немного сконфуженный Лунд:

— Похоже, что наше подозрение относительно молодого адвоката подтверждается, — сказал он. — В его квартире никто не отвечает на звонки, а в конторе заявили, что не видели его несколько дней.

— А как насчет остальных? Быстро найди мне других гостей. Это его друзья, и они должны знать, где он находится, — взорвался Берг.

Телефоны и дверные звонки звенели в пустых домах и квартирах, но в конце концов полиции повезло. В квартире лесничего трубку взяла верная фрекен Бнсен и сообщила кратко, ясно и точно, что, по ее мнению, лесничий должен находиться по такому-то телефону. А затем полицию вновь постигла неудача: номер не отвечал. Телефонистка сообщила, что сильный буран повредил линию и раньше завтрашнего дня нечего и рассчитывать на восстановление связи. Спешно позвонили в справочную и выяснили, что телефонный номер принадлежит известной художнице Лотте Эскильдсен.

Лунд медленно опустил трубку на рычаг:

— Интересно! Меня нисколько не удивит, если обнаружится, что эта молодая дама имеет какое-то отношение к золотому браслету. И если нам повезет и окажется, что она знает владельца усадьбы Петерсена и его гостей, может статься, мы на правильном пути.

Они положили браслет перед собой на стол, зажгли трубки и принялись сопоставлять некоторые факты. Лесничий был знаком с художницей. Лесничий знал адвоката, и теперь возникал вопрос, не знал ли адвокат художницу. Позвонили в контору адвоката, установили, что знал. Молодая конторщица, которая очень хотела угодить полиции, рассказала, что часто заказывала цветы для художницы.

— В конторе болтают, — добавила она, — раз его нигде не найдут, должно быть, он у нее в доме.

Спросили, не знает ли она чего-нибудь о золотом браслете. Девушка немного помялась, потом позвала коллегу, и тот с уверенностью заявил, что видел необычный браслет на столе адвоката на прошлой неделе после его возвращения из Швеции.

Теперь все внимание полиции было направлено на загородный дом Лотты. Пытались добраться до него на машинах с севера. Пытались добраться до него на машинах с юга. Пробовали послать лыжный патруль, но из-за ужасной метели все попытки были напрасны. Однако Метеорологический институт сообщил, что метель ослабевает, и, значит, к вечеру можно будет осилить дорогу: снегоочистительные машины и тракторы были приведены в боевую готовность, чтобы тронуться в путь, как только утихнет вьюга.

Но на этом Берг не закончил свою деятельность. Он поручил своим сотрудникам исследовать связи адвоката, и в своем усердии зашел так далеко, что заодно изучил подноготную всех прочих гостей Петерсена. Если он рассчитывал обнаружить признаки взяток в делах адвоката, его ждало разочарование, зато он обнаружил другие немаловажные детали. Оказалось, что адвокат и мистический сиамец были наследниками убитого. Молодой инженер и его жена были по уши в долгу у Петерсена, а лесничий двадцать лет тому назад взял фамилию матери, потому что его отец, разоренный Петерсеном, покончил самоубийством. Это было уже чересчур. Берг бы прекрасно обошелся и одним мотивом. Он взмок от старания, но каждый раз, когда он был готов сказать: «Вот убийца», — входил Лунд с новым, не менее убедительным мотивом, который свидетельствовал против кого-нибудь еще.

Опять пригласили на допрос старого слугу Петерсена, который переехал в гостиницу поблизости от полицейского участка. На прежних допросах Берг в основном интересовался случаем с разгневанным дельцом. Теперь все начали сначала и слугу расспрашивали только о гостях последнего вечера. Узнали, как они приехали, как вели себя.

Слуга рассказал, что уже во время обеда между хозяином и гостями установились странные, натянутые отношения. Комиссар Берг проводил слугу до дверей и, только закрыв за ним дверь, позволил себе улыбнуться довольной улыбкой, которой боялись многие преступники. Берг шел по следу, а когда он шел по верному следу, ничто не могло его остановить, пока преступник не оказывался под замком.

В темной комнате второго этажа Лотта боролась со сном. Она была еще в том зыбком состоянии между бодрствованием и глубоким сном, когда собраться с мыслями ужасно трудно, но в ее памяти осталось смутное ощущение пережитого кошмара и опасности, которая уже миновала. Медленно, с большим трудом Лотта открыла глаза. В комнате было темно, однако она видела слабую полоску света под дверью. Значит, ночь еще не наступила. Остальные, должно быть, не спали, но почему, собственно, она лежит здесь? Собрав силы, Лотта повернула голову и посмотрела на часы со светящимся циферблатом. Еще нет шести. Как прошло это время? И что вообще произошло? Лотта попыталась приподняться, но снова потеряла сознание. Когда она очнулась, было уже семь часов. Голова стала более ясной, но Лотта чувствовала себя совершенно измученной, как будто работала без отдыха много месяцев. Она попыталась собраться с мыслями, и вдруг события последних часов нахлынули на нее во всей их безысходности. Убийца охотился за ней снова, и на этот раз ему почти повезло.

Лотта прислушалась. Где-то скрипнула ступенька лестницы, где-то отворили дверь. Снизу донеслись приглушенные голоса, такие тихие, что нельзя было разобрать слов, но их звучание было успокаивающим и приятным.

Если бы не эта слабость. Как ей хочется встать с постели, спуститься вниз и узнать, кто же был убийцей. Слава богу, его поймали. Пускай это один из ее лучших друзей, все равно хорошо, что его поймали. Но почему он пытался ее убить? Значит, она может отгадать загадку? Если бы она ничего не знала, вряд ли он стал бы покушаться на ее жизнь. Лотта вздохнула. Но ведь она ничего не знает. В том-то и ужас, что она ничего не знает об убийстве Петерсена. Ничего, кроме того, что уже рассказала.

Освещенную щель под дверью закрыла тень. Кто-то медленно повернул ручку. Лотта с надеждой посмотрела на дверь. Сейчас она все узнает. Она должна знать, кто же дважды за последние сутки пытался ее убить. Дверь отворилась. На нее смотрел Георг.

— Ага, ты проснулась, — прошептал он. — Я думал, ты спишь. Тебе что-нибудь надо?

— Георг, — начала она слабым голосом, — все это так ужасно.

— Да, — ответил он, — но не думай сейчас об этом, не волнуйся и постарайся скорее поправиться. Я позабочусь о том, чтобы у тебя не было никаких хлопот.

Он наклонился над ее постелью. В эту минуту дверь отворилась и в комнату заглянула Ютта.

— Как дела? — прошептала она.

— Она в сознании, но очень слаба, — ответил Георг и поправил подушку Лотты.

— Бедняжка Лотта, — Ютта подошла ближе и осторожно присела на другой конец постели.

Они долго сидели молча.

— Как хорошо, когда тебя понимают, — прошептала Лотта.

Георг и Ютта переглянулись. Лотта молча лежала с закрытыми глазами. Почему они не рассказывают, кто же пытался ее убить? Ведь спрашивать самой так трудно.

— Как вы это обнаружили? — спросила она.

— Просто мы тебя хватились, — сказал Георг. — Мы собрались пить чай, а ты все не приходила, и мы спустились за тобой в подвал.

Мысли Лотты вернулись к ужасным минутам в подвале.

— Все это так тяжело, — пробормотала она.

Ютта ласково похлопала ее по руке.

— Мы тебя хорошо понимаем, не думай об этом, пока не поправишься.

В дверь постучали и в комнату вошел Петер.

— Если Лотта пришла в себя, объясните ей, что мы сожгли письмо, — прошептал он.

Лотта ничего не понимала. Она очень удивилась, что и Петер здесь, значит, Георг и Петер не могли быть убийцами, как она было подумала. Следовательно, это Бент или

Енс. Но едва ли это Енс, иначе Ютта не сидела бы здесь так спокойно.

— Это Бент? — спросила она.

— Нет, — ответил Петер, — это сделал я. — Но с тревогой заметив, что лицо ее исказилось от страха, он поспешил добавить: — Не бойся, малышка. Я дотла сжег это проклятое письмо, и мы твердо решили о нем забыть.

Лотта подумала, что она сошла с ума: почему все с улыбкой слушают, как Петер пытался ее убить? И что это за болтовня о каком-то письме? Нужно разобраться во всей этой чепухе. Однако она была так слаба, что не могла больше бороться со сном. Глаза ее закрылись, она только успела спросить:

— Какое письмо?

Присутствующие переглянулись. Георг слегка покачал головой и положил ей руку на лоб.

— Тебе надо отдохнуть, любимая, — пробормотал он. — Сейчас мы уйдем, а ты немного поспишь. Енс и Бент ждут нас с едой. Петер хотел сказать, что сжег твое признание. Мы боимся, что полиция уже на пути сюда, и сейчас пытаемся сочинить убедительную историю, чтобы они тебя не забрали. Письмо, в котором ты сознаешься в убийстве Петерсена, и твоя отчаянная попытка покончить с собой не оставляют нам никаких шансов на то, что тебя оправдают. Однако предоставь все нам. Мы выпутаемся из этой истории наилучшим образом.

Он повернулся и вышел из комнаты вместе с остальными, и все надежды Лотты рухнули, как карточный домик. Мысли в ее усталой голове роились в хаотическом беспорядке. Сначала она не поняла ни одного слова из того, что говорилось, но постепенно мысли начали выстраиваться в систему, как длинные шеренги марширующих солдат, и из сумбура стали вырисовываться более или менее четкие линии. Лотта пришла к весьма справедливому выводу, что ее жизнь все еще под угрозой. Что бы она ни говорила, как бы ни поступала, убийца явно убежден, что она узнала его, и потому Лотта представляла для него опасность. Лотта с ужасом посмотрела на открытую дверь. В любой момент может войти убийца и покончить с ней тем или иным способом. Нужно запереть дверь до наступления ночи. Или лучше сейчас.

С огромным трудом Лотта спустила ноги с кровати. Страх придал ей силы подняться, но на большее она не была способна. Она лишь убедилась, что переоценила свои силы. Она успела только посмотреть на спасительный ключ, который нужно повернуть. Больше она ничего не чувствовала, предметы стали удаляться, и наступила тьма.

Пятеро гостей Лотты обедали на кухне за длинным столом. Еда была превосходной. Чтобы рассеять мрачное настроение, Ютта украсила стол горящими свечами, а Георг открыл две бутылки хорошего красного вина. На первый взгляд все это напоминало приятную дружескую трапезу, но забыть о пустующем стуле Лотты было невозможно. Гнетущее молчание нарушил Георг:

— Она чувствует себя лучше, — заявил он, — но не стоит больше утомлять ее сегодня вечером. Она выглядит недостаточно крепкой и едва ли столько выдержит, лучше будем навещать ее поодиночке.

— Мне кажется, она выглядит ужасно, — вставила Ютта. — Боюсь, она погаснет, как свечка, и я этого почти хочу: не могу себе представить, что Лотте придется закончить жизнь в тюрьме.

Петер с серьезным и расстроенным лицом сказал:

— Она показалась мне почти сумасшедшей. Подумать только, забыть о письме, которое сама же написала. Если бы я совершил неудачную попытку самоубийства, то прежде всего подумал бы, где мое прощальное письмо.

Бент, странно молчавший с того момента, как нашли Лотту, вмешался в разговор.

— Она не помнит о своем прощальном письме? Удивительно. Вообще в этом самоубийстве меня что-то поразило. Я думал об этом, когда мы принесли Лотту наверх, но, убейте меня, не могу вспомнить сейчас. Там было что-то никак не вязавшееся с самоубийством, я только хотел сказать об этом, как мне велели делать искусственное дыхание. Потом я был так занят оживлением Лотты, что эта мысль от меня ускользнула, но, помнится, она была очень важной и совершенно сбивала с толку. Он замолчал и погрузился в глубокие размышления.

— Уж лучше бы полиция приехала сейчас, — заявил Енс. — Пока Лотта в полубессознательном состоянии, она им не выложит никаких дурацких признаний, и мы сможем ее выгородить так, что они никогда ее не заподозрят. Гораздо хуже сидеть и ждать. Скорей бы все ее объяснения были позади. Будем держаться как можно ближе к правде, не рассказывая, конечно, об убийстве и самоубийстве, совершенных Лоттой, и мы дешево отделаемся.

Некоторое время они молчали.

— Мне кажется, Енс прав, — сказал Георг. — И для нас, и для Лотты будет лучше, если полиция явится сейчас, и мы сможем дать собственные показания. Пока Лотта без сознания, у нас стопроцентная гарантия, что она не вмешается в эту историю, но когда она придет в себя, ручаться нельзя ни за что. Она станет рваться совершить признание, и это будет для нее концом.

Петер встал и принялся вышагивать по кухне. Он остановился перед спущенными шторами и, приподняв их, посмотрел в окно.

— Метель прекратилась, и луна светит. Не поехать ли мне в город? Полиции покажется подозрительным, что мы все собрались здесь и даже не сообщили у себя в конторах.

— Думаю, нужно остаться здесь еще на одну ночь, — ответил Георг. — Сугробы еще очень большие, нам не удастся проехать, пока тракторы и плуги не проложат дорогу. Может быть, сегодня вечером исправят телефонную линию, тогда ты позвонишь своей секретарше и скажешь, где находишься.

Петер опустил штору.

— Ты прав, разумеется, но если мы сами не можем уехать, тогда нужно послать за врачом для Лотты.

— Я могу это сделать, — вмешался Бент. — Я видел у черного хода лыжи и при всех обстоятельствах собираюсь отправиться домой сегодня вечером. Если мой телефон работает, я позвоню врачу. Если телефон не исправен, сбегаю за врачом — это пять километров. Правда, он пожилой человек, но я знаю, что он может стоять на лыжах. Так или иначе, я притащу его сюда.

— Ты собираешься отправиться сейчас? — спросил Петер.

— Надо бы, но я хочу еще подождать. У меня не проходит странное ощущение, что головоломка не сходится, — отозвался Бент. — Если я не решу ее сейчас, я, конечно, отправлюсь домой. Раз мы вернули Лотту к жизни, не так уж важно, когда приедет врач — часом раньше или часом позже.

— Надо помочь твоей памяти, — сказал Енс. — Я присутствовал однажды на докладе, и профессор утверждал, что всегда можно вспомнить ускользнувшее из памяти, если приложить усилие. Садись и думай, как одержимый, а мы будем играть в двадцать вопросов.

— Это произошло до или после того, как Лотта отравилась газом? — начала Ютта. — Это то, что она говорила в течение дня? — продолжал Петер. — Не связано ли это с убийством Петерсена?.. Это что-нибудь, что говорили мы?.. Имеет ли это событие отношение к нам?.. Связано ли это с подвалом, в котором мы ее нашли?..

Бент поднял голову. Он был очень бледен.

— Может быть, я ошибаюсь. Господи, как бы я хотел ошибиться! Письмо подействовало на меня так убедительно, что я в тот момент ему поверил. Но в суматохе в подвале меня что-то поразило. Я думал из всех сил. Я был в таком же состоянии, как бедняга Лотта, когда она никак не могла вспомнить, что случилось на лестнице. Она знала, что вспомнить чрезвычайно важно, и я знал, что в глубине моего мозга скрывается доказательство того, что вся наша головоломка не сходится. — Он сделал паузу. — Лотта не хотела покончить с собой. Ее пытались убить. Потому что дверь в подвал была заперта снаружи. — Он колебался. В мертвой тишине было слышно равномерное тиканье часов. Когда он заговорил, в его голосе прозвучали недоверие, страх и отвращение. — И убийца — один из нас.

После ошеломляющего замечания Бента никто не посмел раскрыть рта. Никто не смел протестовать, потому что все в глубине души знали, что он прав. Они медленно вышли из-за стола, избегая смотреть друг на друга. Прежде таких сплоченных друзей охватило гнетущее чувство недоверия. Они не знали, куда смотреть и что говорить.

Теперь они предоставили ведущую роль Бенту, он сел перед камином, они мрачно расположились рядом. Среди них был убийца, и в первую секунду он чуть не поддался панике. Все выношенные планы, казалось, рухнули, однако надежда еще оставалась. У Бента, очевидно, не было определенного подозрения, а он был тугодумом.

— Я знаю, что соображаю не так быстро, как вы, — сказал Бент, словно в ответ на мысли убийцы, — и поэтому прошу вас постараться вспомнить, что произошло в тот вечер, когда мы были у Петерсена. Мы должны воспроизвести события того вечера и, тем самым, логически установить, что произошло, что видела Лотта, и кто мог быть убийцей.

— Мы ведь все с ним ругались, — пробормотал Георг.

— Да, мы все с ним ругались, а он поднялся в свою комнату и разыграл обиженного, — вставил Енс.

— Он ушел в гневе и не возвратился обратно, потому что его убили, — прервал его Бент. — А теперь я хочу, чтобы каждый вспомнил, где он находился после ухода Петерсена. Сперва Георг!

— Честно признаюсь, что на какой-то момент выходил из комнаты, — сказал Георг. — Я уже говорил, что искал ершик для чистки трубки, но, убейте меня, не помню, который был час и как долго я отсутствовал. Я бродил, занимался всякими мелочами, разглядывал книги и трубки.

— Я тоже уходил на минуту, — заявил Енс. — Ты сам меня попросил найти шахматную доску, и я тоже не могу сказать, на какое время отлучался из комнаты.

— Я вышла в туалет подновить мой «мейк-ап» и думаю, что отсутствовала несколько минут, — сказала Ютта. — К сожалению, я тоже не помню точного времени.

— Видимо, все это безнадежно, — сказал Бент. — Ведь я сам в какой-то момент отсутствовал. Я был в библиотеке и искал одну книгу по лесоводству, о которой говорил Петерсен. И это заняло определенное время. А ты, Петер?

— Если мы хотим из этого кругового допроса извлечь истину, нужно быть абсолютно честными, — побелевшими губами проговорил Петер. — Если ты непременно хочешь знать, я отвечу тебе, что я не только выходил из комнаты, но был наверху в спальне Петерсена. Я видел его. Он лежал на полу и был совершенно мертв. До этого мы ожесточенно спорили с ним, поэтому мне совсем не хотелось оказаться в положении человека, нашедшего труп, и я молчал. Я никогда особенно сильно не любил Петерсена, и поэтому не рвался подвести кого-нибудь из вас под монастырь за убийство. Вы для меня значили больше, чем он. А потом я, как дурак, поверил, что его убила Лотта. Но теперь, когда выяснилось, что убийца пытался покончить и с ней, теперь, когда я знаю, что он в совершенном отчаянии и ему наплевать на других, я первым расскажу полиции, что нашел Петерсена, и что он в тот момент был мертв. Я предусмотрительно посмотрел на часы. Было несколько минут первого.

— Ну вот, мы и вернулись к тому, с чего начали. Лотта и только Лотта знает что-то об убийце, — сказал Бент, — Мы должны помочь ей вспомнить. Ведь на свете не так уж много вещей, связанных с осенью… — Вдруг он замолчал. — Кажется у меня есть идея, — сказал он. — Какими же мы были глупцами. Я должен немедленно поговорить с ней и хочу, чтобы вы были свидетелями, что я не буду задавать ей наводящих вопросов.

Они нерешительно поднялись по лестнице. Судя по всему, через несколько секунд обнаружится, прав ли Бент со своей новой теорией. Бент тихо открыл дверь и, забыв о всякой осторожности, кинулся в комнату. Остальные только успели увидеть, как он поднял с пола бесчувственную Лотту и понес ее на кровать.

— Она пыталась встать, но, к счастью, это просто обморок, — сказал он и быстро приказал наполнить грелки горячей водой. Он тщательно укутал Лотту и исследовал ее пульс, остальных он выставил из комнаты. — Придется подождать не меньше часа, пока я смогу задать Лотте свой вопрос, — сказал Бент, выходя из комнаты. — Подождем внизу. Там вы все будете у меня на глазах, и мы не испугаем Лотту, когда она очнется. Мы сделали для нее все, что могли, давайте посидим в гостиной. Мои подозрения еще очень слабы, — продолжал он. — Я буду рад, если вы сообщите мне все, что помните о том вечере.

Собравшиеся смотрели на огонь в камине. Наконец Ютта не выдержала тягостного молчания.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложила она шепотом.

— Это как раз то, что нам сейчас необходимо, — сказал Петер.

Георг поднял палец и сказал:

— Спасибо, мне шерри.

Через несколько минут они уже были на кухне, и Бент крикнул им вдогонку, что предпочитает пиво. Они были страшно заняты. Ютта несла рюмки, Енс тащил бутылки, Георг вытаскивал пробки, Петер разливал. После долгих минут, когда они молча сидели в каком-то трансе, было приятно заниматься обычными будничными делами. Они уселись поудобнее и больше не казались такими скованными. Ґеорг, воспользовавшись этой минутой, сказал то, о чем думали все:

— Бент, расскажи нам о своей теории. Если она несостоятельна, не стоит утомлять ею Лотту, а если она верна, мы можем узнать о ней и сейчас. Если несколько человек исходят из одной и той же предпосылки, то больше шансов прийти к финишу.

Бент кинул на него печальный взгляд.

— Не думай, что это меня забавляет, — сказал он. — Это страшнее, чем ты думаешь. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что смерть Фрэнсис не была насильственной, если теперь мы знаем, что один из нас — убийца? Если моя теория надежна, дело в действительности удивительно простое и ясное, — продолжал он, отхлебнув глоток пива. — Это, конечн… — Его голос сломался. Он безуспешно пытался что-то сказать, но у него начались судороги, и прежде чем до присутствующих дошло, что случилось, преступник расправился еще с одной жертвой.

— Боже мой, это цианистый калий, — простонал Енс, и остальные в отчаянии уставились на стакан с пивом, который все еще сжимала мертвая рука.

Бента отнесли наверх, в его комнату. Четверо оцепеневших людей, один из которых был убийцей, положили труп на кровать и покрыли его простыней, затем снова спустились с лестницы, подальше от страшного второго этажа, где двери скрывали два неподвижных тела.

Из своей комнаты Лотта слышала тяжелые шаги по коридору. Она слышала бормотание в комнате Бента, и снова тяжелые шаги, которые как будто замедлились в нерешительности перед ее дверьми, а затем уже глуше зазвучали внизу. Даже в своем полубессознательном состоянии Лотта поняла, что случилось что-то нехорошее. Ей хотелось позвать кого-нибудь, но она не посмела. Страх завладел ею, она едва решалась открыть глаза.

Она знала, что была в комнате одна, и все же ее не покидало ощущение, что кто-то ее подстерегает. Она боялась смотреть на тяжелые портьеры. Они висели немного криво, и ей чудилось, будто за ними кто-то прячется. Еще больше она боялась смотреть на приоткрытую дверь ванной. Тихий дом был наполнен негромкими, но пугающими звуками: где-то заскрипело рассохшееся дерево, а когда забулькала вода в радиаторе, Лотта и вовсе замерла от ужаса. С большим трудом она сползла на пол. Чтобы понапрасну не расходовать силы, ползком, часто отдыхая, она добралась до двери, повернула ключ и забаррикадировала дверь стулом.

Внизу, в большой гостиной страха было не меньше. Четверо поочередно подходили к бездействующему телефону. Они поднимали трубку и нажимали на рычаг в надежде, что их сигнал услышат на сельском телефонном узле, но телефон молчал. Наконец поднялся Петер и заявил, что сделает то, что намеревался предпринять Бент: возьмет лыжи, попытается добраться до города и приведет полицию и врача.

— Прекрасно, — заметил Енс, — но откуда мы знаем, что ты не убийца и не собираешься вовремя скрыться? Насколько я припоминаю, у тебя и раньше был великолепный план посадить Лотту на самолет и отправить ее в Сиам, пока полиция не напала на след. Случайно, это не тот план, который ты разработал для себя?

— Конечно, у нас у всех есть основания подозревать друг друга, но надо же что-то делать!

— Я придумал, — сказал Георг. — Мы выйдем во двор и откопаем мою машину, затем двое поедут за помощью, а двое останутся здесь. Если один из двоих и окажется

убийцей, ему будет трудно одолеть другого в открытой борьбе. Силы у нас примерно равные. Если дойдет до схватки, обоим будет одинаково трудно.

Енс задумался.

— Я склонен с тобой согласиться. Конечно, мы вздохнем с облегчением, если вы уберетесь из дома, но кто гарантирует, что вы не в сговоре друг с другом?

— Я гарантирую, — резко сказал Петер.

— Смешно, — ответил Георг.

— Енс прав, — отозвалась Ютта. — Мы должны все вместе оставаться здесь или все вместе отвезти Лотту на машине.

— Пойдемте посмотрим, можно ли вообще вырыть машину из снега, — предложил Георг.

— Мы останемся здесь, — возразил Енс. — Убежден, что утром телефон исправят. Я вовсе не хочу подвергать свою жену, не говоря уж о тяжело больной Лотте, опасной поездке в машине в компании одного или двух убийц.

— Не волнуйся, мы выдадим тебе револьвер, чтобы ты мог защищать женщин и самого себя, — насмешливо сказал Георг.

— Протестую, — возмутился Петер. — Я знаю, что не совершил ни первого, ни второго убийства и не покушался ни на чью жизнь, а Енс, которому не терпится обвинить нас всех, вполне и сам может оказаться убийцей. Так зачем же давать ему револьвер!?

Четверо с ненавистью смотрели друг на друга. Ютта протянула руку к своей рюмке с шерри и поднесла ее к губам. Подумала, понюхала и поставила ее обратно.

— Кто, собственно, наливал рюмки? — спросила она.

— Если хочешь знать, наливал я, — ответил Петер, с трудом сдерживая бешенство. — Но не забывай, что у нас всех была точно такая же возможность подсыпать яду в его стакан. Около бара совсем темно, и мы все ходили взад-вперед. Ошибиться было невозможно, потому что пива попросил только бедняга Бент. Если бы он, как другие, попросил шерри, было бы трудно дать рюмку с ядом именно ему.

Они уставились на стойку бара, где все еще стоял недопитый стакан Бента. Пролитое пиво образовало на светлом

ковре темное влажное пятно, кто-то предложил спрятать стакан, как важную вещественную улику. В чем именно должен был уличать стакан, никто толком не знал. Все они так или иначе прикасались к нему, и на нем остались отпечатки их пальцев, однако теперь никому бы не пришло и в голову притронуться к нему.

— Если мы будем сидеть здесь и глазеть в пространство, пока телефонная компания не восстановит связь, держу пари, мы все спятим, — сказал Георг. — Я все-таки хочу выйти и посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать с машиной. Вы прекрасно понимаете, что при таких сугробах я не смогу исчезнуть.

— Я помогу тебе и немного разомнусь, — предложил Петер, на что Георг с деланной беззаботностью ответил:

— Нет, пожалуй, я еще немного подожду.

Они со злостью посмотрели друг на друга, и снова в комнате наступила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Сейчас они даже не думали о происшедших убийствах — сейчас они пытались разрешить две загадки: что знал Бент и что знала Лотта. Совершено, по крайней мере, два убийства. Внезапная смерть Фрэнсис тоже, видимо, не была случаем. Эта мысль пугала всех, однако пока Лотта была без сознания, преступник чувствовал себя в безопасности. При некоторой ловкости не очень трудно заставить ее умолкнуть навеки, прежде чем она вспомнит, что же напомнило ей об осени. А кого же можно осудить без улик? Убийца молчал, как все, и выжидал, а время шло…

Наконец, Георг сказал:

Пойду посмотрю, как там Лотта, — и, он оказался у двери, прежде чем до остальных дошли его слова.

— Да, Лотта, мы совсем забыли про Лотту. Я тоже пойду к ней, — воскликнула Ютта. Енс встал и заявил, что не отпустит свою жену с убийцей.

И Георг повел себя так, будто он и правда был преступником. Он бросился к Енсу, словно желал убить его, однако быстро взял себя в руки и сказал холодно:

— В таком случае, и Петер должен идти с нами. В конце концов, убийцей может оказаться и он, зачем же предо-ставлять ему возможность удрать, когда мы все будем наверху?

Все вместе они тихо поднялись наверх, и через четверть часа им также тихо пришлось спуститься вниз. Лотта заперлась и, как они не просили открыть, ее не удалось уговорить.

Наверху в своей комнате Лотта удивлялась, что никто не идет спать.

Смущенные ее поступком или из врожденного такта, они не сказали ей об убийстве Бента. Они умоляли Лотту открыть дверь, спрашивали, не нужно ли ей чего-нибудь, но никто даже не заикнулся о трагической судьбе Бента.

Лотта заметила, что голос Бента не слышался в общем хоре, но успокаивала себя тем, что он отправился домой на лыжах, и радовалась при мысли, что он установит связь с внешним миром. Если он верил, что она убила Петерсена, он, конечно, даст знать полиции, а если убийцей был он сам, его по крайней мере нет в доме, и ей не нужно бояться новых покушений. Она ни за что не отопрет дверь своей комнаты до утра. Если не Бент был убийцей, она абсолютно уверена, что полиция явится сразу же, как только дороги станут проходимыми, и, хотя ее собственное положение было весьма шатким, никто так не ждал полицию, как она.

Тишину вновь нарушил звук хлопающих дверей. Она слышала, как кто-то вышел на кухню, она слышал крадущиеся шаги на лестнице. Кто-то осторожно тронул дверную ручку. Голос, которого она не смогла узнать, шепнул:

— Лотта, ты спишь?

Лотта заколебалась. Разумеется, надо бы ответить, но ей не понравилось, что она не узнала голоса. Голос явно хотели изменить. И вообще она не желает разговаривать ни с кем. Лотта снова откинулась на подушки, выжидая, когда шаги удалятся.

Но вдруг она поняла, что ее молчание было воспринято тем, кто стоял за дверью, как благоприятный знак. В замочную скважину просунули какой-то предмет и ключ, который она добросовестно и надежно повернула в замке, начал угрожающе шевелиться, Лотта закричала, но события этого дня так сказались на ней, что пронзительный крик, который должен был бы поднять на ноги весь дом, прозвучал, как шепот. Однако, он подействовал на того, кто стоял за дверью. Затаив дыхание, Лотта слышала, как предмет был осторожно вынут из скважины. Свет и тень переместились под ее дверью, крадущиеся шаги стали удаляться по коридору, и где-то тихо открылась и закрылась дверь.

Лотта ни за что не смогла бы определить, что это была за дверь, однако ясно было одно: убийца все еще находится в доме, и он не отказался от намерения свести с ней счеты.

Шли часы ночи. Четверо в гостиной сидели и полулежали в креслах. Горела одна настольная лампа. Ее дрожащий отсвет отбрасывал на пол и потолок причудливые пляшущие тени. Казалось, эти четверо спали, но, присмотревшись, можно было заметить настороженный острый взгляд под опущенными веками. Когда в камине падала головня, они открывали глаза и смотрели друг на друга холодно и испытующе. Старинные часы пробили половину третьего ночи. Но никто не собирался ложиться спать. Никому и в голову не приходило нарушить новый неписаный закон ненависти, который заставлял их держаться вместе. Так они сидели. Четверо друживших многие годы: они всегда воспитывали друг в друге хорошие качества, но теперь это не мешало им с лупой выискивать слабости друг у друга.

Мозг убийцы тоже работал напряженно, отыскивая у других слабые стороны. Две неудачные экспедиции к двери Лотты не дали результата, однако ночь еще была долгой, хотелось думать, достаточно долгой. Петер встал и подложил в камин полено, Все взгляды устремились на него, и только когда он подошел к окну и поднял штору, они поняли, что тишина вот-вот будет нарушена звуком, который доносился извне. Издалека придвигался шум работающего трактора. Можно было разобрать жужжание мотора, вот машина остановилась ненадолго, затем проехала еще немного.

— Приближается спасение, помощь или судный день, — тихо сказал Петер. — Насколько я понимаю, полиция на пути к нам с тракторами и снеговыми плугами…

Они бросились к окну.

— Я пойду к ним навстречу, — сказал Георг.

— И я, — сказала Ютта и вопросительно посмотрела на Енса.

— Никто никуда не пойдет, — сказал Петер.

— Хотел бы я посмотреть, кто это меня не пустит, — ответил Георг и пошел к двери.

— Я не пущу, — сказал Петер. — Как только мы окажемся в темноте, убийце удастся скрыться, и, раз мы продержались вместе до сих пор, я не хочу рисковать.

— Послушайте эту угнетенную невинность, — с издевкой сказал Енс и выпрямился с тем достоинством, которое ему позволяла его долговязая, тщедушная фигура. Он поправил свои большие роговые очки. — Малыш Петер, очевидно, хочет доказать свою невиновность, спихивая свои грехи на других. Очень ловко, Петер. Чрезвычайно ловко, но у тебя было достаточно времени за долгую ночь, чтобы высидеть эту идею. Однако не тебе одному приходят в голову удачные мысли, — продолжал он жестко. — У меня тоже есть хорошая идея, и к тому же я придумал ее еще вчера вечером. Я хочу задать тебе, мой дорогой Петер, один небольшой, но весьма неприятный вопрос. — Его рука нырнула в глубокий внутренний карман пиджака и появилась снова с револьвером, которому полагалось лежать в стенном шкафу. Другой рукой он схватил Ютту и пихнул ее себе за спину. — Три шага назад, мой милый Петер и ты, Георг, тоже. Я никому из вас не доверяю. Сядьте в свои кресла, и ты, Петер, отвечай на мой вопрос. Не из-за тебя ли вчера вечером Лотте пришлось спускаться в этот проклятый подвал, оттого, что на твою драгоценную рубашку посадили пятно?

Краска отлила от щек Петера.

— Да, — выдавил он, — но мог ли я подумать, что такое простое дело, как стирка, повлечет за собой покушение на убийство?

— Да, да, мог ли ты это подумать? — издевался Енс, затем направил револьвер на Георга. — А теперь ты, Ге-opr, — продолжал он. — Вчера, когда я проходил по коридору, ты вышел из мастерской Лотты с каким-то письмом. Перед этим я слышал стук пишущей машинки. Как ты это можешь объяснить?

Георг густо покраснел.

— Не думаешь ли ты всерьез, что я напечатал признание Лотты? Черт возьми, что ты! Я же люблю ее. Я всего-навсего напечатал деловое письмо, которое отошлю, как только попаду в город.

— Можно посмотреть?

Георг вынул из кармана сложенный лист бумаги и протянул Енсу. Енс не спеша развернул бумагу и прочел.

— Да, выглядит весьма убедительно, но это еще не доказывает, что ты не напечатал и другого письма.

— А нельзя ли спросить, почему ты здесь размахиваешь револьвером, который должен лежать в шкафу? — спросил Петер.

Енс устало провел рукой по волосам.

— Потому что я боюсь, — сознался он. — С того момента, как Бент вспомнил, что дверь подвала была заперта. Прежде чем его убили, я понял, что необходимо какое-нибудь оружие, чтобы защищаться от такого отчаянного преступника. Я не могу равняться с вами физической силой, однако револьвер дает мне недостающую силу. Когда мы были наверху у Лотты, я воспользовался случаем и достал ключ от шкафа и, если вы пошевельнетесь в своих креслах до прихода полиции, я буду стрелять. Как видите, ваша безопасность представляется мне несколько иначе.

Не спуская глаз с Петера и Георга, Енс подошел к окну и поднял шторы, чтобы свет из окон освещал дорогу тем, кто продвигался со стороны шоссе.

Со стороны наполовину занесенный снегом дом напоминал замок Спящей красавицы, и комиссар Берг, заметивший свет, льющийся из окон, с досадой подумал, что опять ошибся. Дом казался воплощением самых идиллических рождественских сказок. Немыслимо, чтобы здесь скрывался убийца. Он поднял воротник, открыл дверцу и выпрыгнул в глубокий снег. Немного помедлив, Лунд последовал за ним. Собачий холод пробирал до мозга костей, а двумя минутами раньше или позже — какая разница. Полицейские двинулись к дому, даже не подозревая, с каким нетерпением их ждали: они шли распутывать дело об убийстве Петерсена. Но когда входная дверь распахнулась и стройная девушка крикнула:

— Ах, скорей же, скорей! — они поняли, что паника и страх давно поселились в уютном доме.

Увязая в глубоком снегу, но при этом пытаясь соблюсти максимальное достоинство, они взбежали по главной лестнице и были почти впихнуты девушкой в огромную комнату с камином. Их глазам предстал молодой мужчина, державший под дулом револьвера двух других. Берг и Лунд запыхались от пробежки по снегу и были измучены трудной поездкой из города, но они были людьми действия и одним прыжком набросились на человека с револьвером. Вырвали револьвер, завернули руки назад так, что он скорчился от боли. И только после того, как все это проделали, до них дошло, что девушка, открывшая им, колотит их кулаками и кричит:

— Отпустите его! Отпустите! Это мой муж, он не причастен к убийствам. Он задержал убийц, когда увидел, что вы приближаетесь.

Берг предоставил свою жертву Лунду, выпрямился и произнес:

— Убийцы? Что вы хотите этим сказать? Совершены другие убийства?

Ютта закричала истерически:

— Полиция спрашивает, не совершены ли другие убийства?! Поднимитесь наверх и загляните в спальни, вы найдете два трупа и полумертвое тело. Мы сами остались в живых по чистой случайности, является полиция и хладнокровно ломает руки моему мужу, а двое убийц сидят и радуются.

Георг с расстановкой сказал:

— Пока эта молодая истеричная дама не выплеснула других обвинений, я хотел бы сказать вам несколько слов наедине, господин комиссар.

— Я тоже, — вмешался Петер.

— У вас будет возможность поговорить со мной обо всем, — резко ответил Берг. — Вам не удастся избежать разговора со мной, и скажу вам наперед, когда мы закон-чим разговор, я узнаю всю правду о том, что здесь произошло. В нашем распоряжении дополнительная бригада и люди из технического отдела. Обещаю, что никто не отделается лживыми историями. Отпустите же этого человека, — зарычал он на Лунда, который все еще держал Енса. — Впустите наших людей. Я слышу, что они уже здесь, и хочу оставить парочку полицейских, чтобы эти молодые люди перестали ссориться. — Он повернулся к Ютте. — Есть в этом доме помещение, где можно без помех провести небольшой предварительный допрос? Я хочу поговорить со всеми поодиночке и предупреждаю, что все, что вы сообщите, может быть использовано против вас.

— Мастерская Лотты самое лучшее место, — ответила Ютта, показывая дорогу и пытаясь толково объяснить, что произошло в последние дни.

Дом Лотты постепенно превратился в нечто среднее между тюрьмой и полицейским участком. Уголовная полиция была внизу и наверху, внутри и снаружи. Гости Лотты по очереди приглашались на допрос к Бергу и по очереди сидели в гостиной под неусыпной охраной Лунда, который следил за тем, чтобы они ни словом не обменялись друг с другом.

Всегда подтянутый Берг за один час превратился в потную развалину. Из показаний следовало, что все четверо могли убить Петерсена. Все в какой-то момент выходили из комнаты, и у всех был мотив. Что касается покушения на художницу, Берг располагал только заверениями, что в момент этого трагического происшествия все спали в своих комнатах — и опять он не продвинулся ни на шаг. Смерть девушки тоже была весьма загадочной и утопала в объяснениях о несчастном случае. Отравление лесничего ставило под подозрение супружескую пару, которая работала на большом химическом заводе, однако при более тщательных допросах выяснилось, что и адвокат, и парень из Сиама во время войны были в Англии в специальных войсках. Под сильным давлением оба сознались, что в их воинском подразделении не любили, чтобы враг брал пленных живыми, поэтому им выдавали ампулы с цианистым калием. И снова Берг был в тупике.

Допрос молодой художницы тоже был весьма трудным делом. Она, очевидно, получила тяжелое воспаление легких, и половина из того, что она говорила, было неразборчивым бормотанием. Однако она все время твердила об исчезнувшем белом порошке и осколке стакана, поэтому Берг послал своих людей обыскивать дом, а сам тем временем попытался восстановить обстоятельства убийства лесничего.

Каждый из гостей получил приказ точно воспроизвести свои действия. Они взяли бутылки и рюмки и беспорядочно задвигались в темноте у бара, но даже подозрительный Берг затруднился бы определить, кому можно предъявить обвинение. Их сфотографировали в креслах, в которых они сидели тогда, и ассистент Лунд изображал лесничего, но все напрасно.

В тот момент, когда Берг уже почувствовал, что ему надо разводить кур в деревне, а не работать сыщиком, произошел небольшой эпизод, представляющий интерес. Прибежали люди, исследовавшие подвал, и в возбуждении сообщили, что газовый кран водогрея старой конструкции отсутствует. Берг приказал бригаде, которая занималась обыском дома, искать не только осколок, но и кран. После этого события стали развиваться с молниеносной быстротой. Однако не совсем так, как ожидал Берг: два вещественных доказательства были обнаружены в разных комнатах. Газовый кран нашли у сиамца, а осколок лежал в портфеле адвоката.

Лунд, почувствовавший себя на высоте, шепнул Бергу, что это именно то, о чем он все время говорил. Эти истории свидетельствовали о сговоре, но Берга это не убедило. Конечно, оба парня были наследниками Петерсена и поэтому имели некоторое отношение друг к другу. Однако Берг склонялся к тому, что все убийства совершил один из них, а вину пытался свалить на другого. Ошибка состояла в том, что убийца не избавился от другой улики, впрочем, это было вполне закономерно. По опыту Берга, все преступники рано или поздно совершали ошибки, а в данном случае убийца едва ли предполагал, что полиция прибудет так скоро.

История с осколком произошла раньше покушения в подвале, так что, с точки зрения чистой логики, наиболее вероятно, что тут действовал сиамец: он устранил осколок до того, как отвинтил газовый кран. По каким-то причинам у него не было возможности спрятать кран у адвоката вместе с осколком. У Берга от мыслей лопалась голова. Его теория была великолепна, но доказательств не было. И Лунд со своей версией о сговоре тоже мог оказаться прав. Ясно было одно. Обоих надо везти в город для дальнейшего расследования. Берг уже послал в ближайшую деревню за каретами скорой помощи и полицейскими машинами. Надо было увезти трупы, а больную отправить в больницу.

Берг устало потер лоб. Ночь выдалась длинной, и день едва ли будет короче, если он не найдет какую-нибудь решающую улику. Художница много говорила об осени. Надо выяснить у этих двух, что она имела в виду. Может быть, один из них сватался к ней осенью, может быть, это у них какой-то символ. Он должен все узнать.

Несмотря на усталость, он приказал вывести этих двоих. Машина уже ждала. Карета скорой помощи уже побывала здесь и забрала трупы, однако старый деревенский врач отказался везти больную, пока у нее не спадет жар. Берг бросил прощальный взгляд на дом. Он снова казался уютным и надежным. Комиссар приказал Лунду оставаться с молодыми супругами, они должны были ехать в город на следующей машине. Супруги обещали побыть здесь, пока найдется сиделка для больной, впрочем, в таком комфортабельном доме не так уж трудно провести несколько лишних часов.

У Георга не выходила из головы больная Лотта. Девушка, которую он любил, но заподозрил в убийстве, а потом так плохо защищал. Только бы ей не проговорились, что его увезли в префектуру. В теперешнем состоянии это ее убьет.

Он глубоко вздохнул. Тяжело любить и знать, что, может быть, в этот момент твоя возлюбленная узнает, что тебя обвиняют в убийстве. Еще тяжелее сознавать, что не справился со своей задачей. Надо было не спускать с нее глаз, чтобы лишить Петера всякой возможности покушаться на ее жизнь. Он с ненавистью посмотрел на Петера — убийца, который к тому же пытался свалить вину на него, подбросив осколок стакана. Страшное дело с этим стаканом. Кажется, это тот самый, который он вчера утром по своей неуклюжести разбил в ванной. Сразу надо было догадаться, что в нем снотворный порошок. Господи, если бы он только знал! Он с легкостью поубивал бы всю компанию, прежде чем они приблизились к Лотте.

Единственное облегчение, что Петер тоже сидит в машине. Если бы Петер не был настолько глуп и не забыл про газовый кран, Георг ехал бы сейчас с ужасным сознанием, что убийца все еще рядом с Лоттой. Георг слегка улыбнулся. В сущности, даже хорошо, что сам он едет в машине, в твердой уверенности, что каждая минута уносит «убийцу Петера» все дальше и дальше от его любимой Лотты.

Петер отвернулся от окна и посмотрел на Георга. «Поразительно хладнокровие, — подумал он, заметив, что тот улыбается. — У человека, должно быть, стальные нервы. Он виновен не меньше, чем в трех убийствах, и еще может улыбаться. Вероятно, он воображает, что он такой талантливый адвокат, что всегда защитит себя. Он не представляет, что ему предстоит. В сущности, даже жаль его, должно быть, он сумасшедший. Три убийства и одно, вернее, два покушения на самую замечательную девушку на свете. Если бы я мог предвидеть, я бы вовремя его притормозил, но все мы крепки задним умом».

«Он не особенно хитер, — продолжал свои мысли Петер. — Если бы он был законченным убийцей, он бы постарался подбросить мне и осколок и кран. Что-то не сработало в его голове, ведь осколок у него был раньше, чем кран. В этом есть что-то противоестественное, — размышлял Петер. — Разумеется, даже самый ловкий преступник может совершить ошибку, но такая явная ошибка не вяжется со всегда логичными поступками адвоката. Однако все это позади, и следует благодарить небо, что убийца найден. Путаница с ним самим разъяснится, когда Георг раскиснет и сознается, и, в сущности, можно порадоваться, что он сам, Петер, сидит в машине и видит, как каждая минута уносит убийцу все дальше и дальше от Лотты и ее милого дома».

Комиссар Берг беспокойно заерзал на сиденье. Тридцать лет службы в уголовной полиции научили его тому, что не все доказательства надежны, и не все, что видишь, очевидно. Он сидел в машине с двумя убийцами, у него была куча улик, следовало бы чувствовать себя уверенно и спокойно, однако ни радости, ни уверенности он не испытывал. И чем дальше они ехали, тем ему трудней становилось верить, что он поймал преступников. Инстинкт Берга часто наводил его на след опасного преступника, но на этот раз инстинкт молчал, и это беспокоило. Его мысли все чаще и чаще возвращались к оставшимся в доме, и он ругал себя, что не прихватил всю эту банду. Да, в этом было что-то сомнительное, беспокоящее, но что именно, он никак не мог определить. Может быть, то, что все улики свидетельствовали против этих двоих, которых он сам подозревал с самого начала. Старая истина, что подозрение часто падает на невиновных, промелькнула в его мозгу, но он в ярости отбросил ее. Хватит, он везет убийцу, и чем раньше он возьмет его в работу, тем лучше для всех.

Машина завязла в сугробе, и трое полицейских, сидевших на переднем сиденье, вылезли с лопатами. Георг с интересом наблюдал за их работой. Петер скользил взглядом по белому ландшафту и задумчиво насвистывал популярную мелодию, пока Георг в ярости не прошипел:

— Замолчишь ты, наконец?

— Тебе не по вкусу мелодия?

— Мне она совершенно безразлична, но я не могу собраться с мыслями, когда ты без конца повторяешь одно и то же. В точности, как вчера днем, когда все спали, а я пытался собраться с мыслями, но это было совершенно невозможно, потому что ты без конца насвистывал этот проклятый мотив. Не можешь ли ты придумать что-нибудь другое, или я… — Он оборвал себя на полуслове. — Вчера днем, когда все спали, — прошептал он. — Когда все спали. Боже мой, значит, ты не мог в это время быть в подвале, потому что я все время слышал, как ты свистел. — Он выпрямился и беззвучно произнес: — Петер, я все время тебя слышал, господи, это невозможно. — Он стремительно повернулся к Бергу: — Господин комиссар, — простонал он. — Поверните машину, клянусь вам всем святым, что я не убийца, и я сейчас понял, что и Петер не убийца, потому что в то время, когда в подвале пытались убить Лотту, я все время слышал, как он насвистывал. Поверните машину, — умолял он. — Пристрелите меня на месте, если считаете меня преступником. Делайте со мной, что хотите, но, ради бога поверните машину и спасите Лотту, потому что убийца все еще в доме.

Берг и Петер уставились на Георга. Перед ними был или великий актер-или человек, говорящий чистую правду. По искаженному ужасом лицу Георга катился пот. Петер быстро спросил:

— Что я еще насвистывал?

— Ты начал с «Long ago» и через полчаса перешел на «Tipperary» и закончил «Over there».

— Бог мой, он говорит правду! — вскричал Петер и схватил Берга за руку. — Я думал, что убийца он, но тогда бы он не знал, что я насвистывал.

Берг колебался лишь мгновение.

— Я не верю вам ни на йоту, — сказал он. — Видимо, вы убивали сообща, а теперь любым способом пытаетесь выкрутиться. Однако никто не может сказать, что полиция бездушна, — продолжал он, вынимая из кармана служебный револьвер. Левой рукой он откинул складное сиденье и сел напротив с револьвером наготове. Громовым голосом, как будто провозглашая судный день, он крикнул полицейским на переднем сиденье: — Поворачивайте машину и ходу! Кажется, мы ошиблись, а если это так, да поможет нам небо.

— Да поможет нам небо, — прошептал Георг, вглядываясь в ночь, беспомощно сжимая и разжимая кулаки.

В спальне Лотты ассистент Лунд удобно растянулся в голубом кресле. Он смотрел в окно, но теперь остановил взгляд на спящей Лотте. Сейчас эта девушка выглядит лучше. Дыхание почти нормальное, можно биться об заклад, от укола пенициллина, который сделал ей врач, жар уменьшился. Нет никакого сравнения с тем, как она выглядела, когда он ворвался в ее комнату. Любой бы испугался до смерти, если бы забаррикадированная им дверь внезапно распахнулась и стул бы с грохотом опрокинулся.

Со стулом она неплохо придумала, он как раз подпирал ключ. Было чертовски трудно отпереть дверь. Лунд сунул руку в карман, нащупывая трубку. Ему хотелось пойти покурить, но врач запретил оставлять больную одну. Подруга больной обещала немного посидеть с ней.

Как бы в ответ на его мысли в дверь тихо постучали. В комнату заглянула Ютта.

— Час освобождения приближается. Я приготовила завтрак для вас и мужа, а свой прихватила сюда. Отдохните немного, а я подежурю. Бедняга, у вас ужасно измученный вид.

Лунд улыбнулся.

— День выдался тяжелый, но и вам досталось. Не хотел бы я когда-нибудь быть запертым в одном доме с убийцами. Хорошо, что мы так быстро обнаружили улики. Что бы эти господа ни говорили, им придется туго на суде присяжных. Теперь надо поставить на ноги эту молодую даму, чтобы она в конце концов сказала решающее слово.

Ютта отвернулась и посмотрела в окно.

— Да, — ответила она. — Мы не должны об этом забывать. — Они немного помолчали, глядя на Лотту, которая видимо спала. — Надеюсь, она выживет, — сказала Ютта, — но, честно говоря, я в это не верю. Чтобы перенести отравление газом, да еще такое сильное воспаление легких, нужна крепкая конституция, а бедная Лотта всегда была слабенькой.

БЕДНАЯ ЛОТТА ВСЕГДА БЫЛА СЛАБЕНЬКОЙ.

Лотта собралась протестовать. Она лежала в полусне, но ей не хотелось открывать глаза и отвечать на вопросы. Но что за чушь несла Ютта? Она всегда была выносливой, как лошадь. Она по пальцам могла сосчитать дни, когда за последние годы болела.

Лотта задумалась. Голоса Ютты и Лунда стали сливаться в неясное бормотание. Лотта пыталась понять непостижимое: как Георг мог стать соучастником в убийствах. Она знала, что полиция увезла его и Петера, и чувствовала, что здесь произошла какая-то вопиющая ошибка. Георг никак не ассоциировался с осенью. Во всяком случае, с тем неуловимым воспоминанием, которое таилось в глубине ее сознания с тех пор, как она упала с лестницы в Розенбринке.

Единственное, о чем она могла вспомнить, связанное с Георгом и осенью, — это приятные прогулки в лесу: голубое небо высоко-высоко, а листва на деревьях пламенеет. Как она любила эти прогулки! Они болтали о пустяках или обсуждали серьезные проблемы. Когда она была вместе с Георгом, ей казалось, что весь мир принадлежит ей. Как часто она хотела сказать «да», когда он просил ее руки. Странно, что она давным-давно не сказала этого. Ведь она любила Георга. Да, она любила Георга, а теперь его разоблачили как убийцу.

А Петер, он всегда был другом ей. Если думать о нем и осени, на память приходит горящий камин. Петер ходит взад и вперед по комнате, что-то внушает и объясняет ей. Ему принадлежит большая доля в ее успехах: он точно знал, что требуется от художника-иллюстратора, он заставил ее работать так, что она приобрела настоящую известность, несмотря на свою молодость.

Покойного беднягу Бента она подозревала больше всех. Так естественно связать воедино лесничего, лес и осень. Если бы она доверилась ему после эпизода со стаканом молока!

Если бы они действовали заодно, едва ли дело обернулось так скверно.

Или ей следовало довериться Ютте и Енсу? Они дружили с Юттой много лет. Когда она думала о Ютте и осени, ей на память приходили их веселые нашествия на универмаги. Каких только дурацких модных тряпок не покупали они за эти годы! И непременно каждый раз приобретали что-нибудь одинаковое.

Этой осенью они купили пару великолепных нижних юбок из трех слоев нейлона, они так забавно шуршали…

Мысли Лотты прервал звук закрывшейся двери: это Лунд отправился завтракать.

О чем это она думала? Мысль была очень важной. Что-то о новых нижних юбках, они забавно шуршали, словно кто-то сметал в кучу опавшие листья. Это было похоже на шорох осенних листьев, и это она услышала перед тем, как ее столкнули с лестницы.

На лестнице была Ютта. Значит, это была Ютта! Сердце Лотты билось так, будто вот-вот разорвется. Убийца — Ютта! И сейчас она с ней наедине… Лотта открыла глаза и в ужасе уставилась на подругу, та медленно приближалась к постели. Лотта пыталась закричать, пыталась выскочить из постели. На лбу у нее выступил пот, но она смогла лишь поймать взгляд Ютты.

Ютта подошла ближе.

— Значит, ты, наконец, вспомнила, — сказала она бархатным голосом. — Жаль, что ты не. вспомнила немного раньше.

Право, я даже хотела, чтобы ты вспомнила: все было бы проще, если бы меня взяли сразу. Я убила Петерсена по несчастной случайности, как и писала в признании, которое выдала за твое. Мне его не жаль, он был мерзким типом, просто я решила немного запутать следы, подложив тебе револьвер.

Сначала я не хотела ничего предпринимать, но тут появилась ты со своим дурацким замечанием об осени, и, хотя оно еще ничего не доказывало, я. поняла: чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, нужно устранить тебя.

Все это получилось очень легко, слишком легко, стоило только начать. Мне жаль, что Фрэнсис и Бенту пришлось умереть, но инстинкт самосохранения гораздо сильней, чем ты думаешь, Лотта, гораздо сильней.

Лотта закричала что есть силы, но крик прозвучал, как хриплый шепот, и бархатный голос продолжал:

— Ты хорошо знаешь, что это не поможет, Лотта. Из кухни тебя не услышат. — В умных глазах Ютты мелькнуло безумие.

— До сих пор никому и в голову не приходило подозревать меня, — сказала она. — Ты одна можешь разрушить мои планы, и поэтому я вынуждена тебя убить.

Это необычайно просто, я их убедила, что ты болезненна от природы и едва ли справишься с воспалением легких.

Она была уже рядом с постелью, и Лотта едва успела увидеть выражение ее глаз, как к ее лицу была прижата подушка.

Лотта изо всех сил пыталась освободиться и глотнуть воздуха, но руки крепко держали подушку. В ушах у Лотты зашумело, перед глазами заплясали красные блики. Она погрузилась в темноту.

Внезапно мрак был разорван режущим белым светом. Послышались взволнованные голоса, крики и топот. Голос Георга отчаянно звал ее издалека, с шумом захлопнулась дверь.

Захлопали другие двери, и кто-то закричал еще громче. Лотта разобрала слова: «Она мертва», — и пыталась сказать, что она еще жива, и, хотя могла только хрипло бормотать, кто-то понял ее, кто-то пожал руку, и голос-Георга сказал:

— Они говорят не о тебе. Спи.

Николас Фрелинг

Загадка белого «Мерседеса»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Розенграхт — улица в Амстердаме. «Грахт» означает канал между домами; дома там до сих пор еще стоят, но канал уже засыпали — уступка уличному движению. Сейчас, увы, — это, идущая от центра города, широкая и скучная магистраль, по которой движутся трамваи и машины. На полдороге еще высится изящное сооружение — Западная башня, одна из красивейших в Европе.

Все улицы в этом районе носят названия цветов, да и сам район Наполеон назвал «1е jardin» — сад. Зто шутка, так как здесь традиционный район голландских «кокни», здесь живут те «истинные» амстердамцы, которые бедны, потому что слишком умны, чтобы работать, и выживают они только благодаря своей хитрости, сметливости и самым острым во всей Голландии языкам. Шутка эта злая, потому что улицы «сада» — Пальмовая, Лавровая, улица Роз, улица Лилий — старые трущобы, переполненные людьми.

Голландцы исказили французское слово, и «jardin» в Амстердаме называют «Жордаан». Район очень изменился, но амстердамец все еще уверен, что обитатели его никогда не работают и не стригутся; и здесь все еще случаются всякие забавные происшествия; по-прежнему бродит, хотя и бледный, призрак тех дней, когда закон не имел здесь никакой силы. Даже в преступлениях, совершаемых в Жордаане, есть нечто комичное.

Ван дер Валк, инспектор амстердамской полиции, работающий в Центральном бюро расследований, прогуливался по Розенграхт и, как всегда, с удовольствием посмотрел на Западную башню. Снова опустив глаза, он заметил лежавшую на тротуаре картофелину и с наслаждением поддал ее ногой. «Всю прелесть этого паршивого городишки, — подумал он, — понимаешь только после того, как побываешь в каком-нибудь другом месте. Возвращаешься и думаешь: ну и мерзкая же дыра».

Из бара, где готовили крокеты, до него донесся тошнотворный запах растопленного сала. «Ну и город! Сплошная вонища! И все-таки приятно, после этого проклятого свежего воздуха!» Ко всем этим запахам добавился еще мелкий жирный дождик. Так, он это предвидел: ревматизм в левом бедре все утро давал себя знать. Ну что ж, вот хороший предлог, чтобы принять лекарство; джин — лучшее средство от ревматизма. «Надо беречь почки», — сказал он своему отражению в витрине, и с чувством облегчения скрылся в кабачке.

Дело было забавным, но на него оно нагоняло скуку. Уличную драку на Северной площади разогнали агенты из местного «жордаанского» отдела. И только через двадцать минут после того, как все утихло, шофер фургона обнаружил, что из кузова утащили меховые манто на триста или четыреста фунтов стерлингов. Грузовик стукнул по заднему бамперу фургона — с этого и разгорелся весь сыр-бор, — и от толчка запертые дверцы распахнулись. Кто-то стащил меховые манто; кто-то, у кого хватило ума не встревать в маленькую драку и большой разговор, последовавший за пыльным механическим поцелуем. И стащил очень спокойно и аккуратно: никто ничего не заметил, естественно — все были слишком поглощены обменом мнений и энергичной жестикуляцией. Шофер фургона, у которого был разбит рот и повреждено ухо, бесился так, что хоть смирительную рубашку надевай. Страховая компания тоже, хотя ущерб был нанесен только ее карману. Но ван дер Валку, с недоверием выслушавшему нагромождение чудовищного вранья, смирительная рубашка была не нужна, ему было просто скучно.

«Дело будет не таким уж и сложным, — думал он. — А каким станет вкус джина, — новая фантазия, — если положить в него сахара и добавить тонизирующего? — Вкус оказался омерзительным. — Ключом ко всему был транспорт. Манто запихали в какой-нибудь автомобиль или грузовой самокат для развозки товаров. Черт возьми: семь меховых манто! Не пойдешь ведь, небрежно перекинув их через руку; во всяком случае не на Северной площади и не в середине мая. А может их быстренько пихнули в чей-нибудь мусорный ящик, здесь же на углу? — Ему было неинтересно: шутовское дело. — Кого, кроме страховщиков, — а он презирал эту категорию людей за то, что они наживаются на страхе и жадности других, — кого интересует паршивая шкурка какой-нибудь богатой дамы?»

Вот эта история с итальянцами, что произошла вчера вечером, — тут речь шла о людях, и это ему было куда интересней. Интересней, хотя особой проблемы и не представляло; дело было ясное, как божий день. Три итальянца — полно у нас сейчас итальянцев — проходили через Лейдсплейн вместе с девушкой-голландкой. Стоявшие за зданием церкви парни, из тех, что околачиваются на углах улиц, — было их человек шесть, не меньше, — выразили свои эмоции по поводу того, что голландскую девушку сопровождают итальянцы; и сделали это громко, не стесняясь в выражениях. Возмущение итальянцев. Нападение парней. Столкновение темпераментов и кулаков. Один из итальянцев получил здоровую рану в бедро и окровянил весь Лейдсплейн. Загрохотали тяжелые сапоги полицейских, и теперь вся компания сидит в «холодной». Кроме девушки. Никто не нашел подходящего предлога, чтобы задержать девушку, хоть она и дала такую затрещину одному из парней, что тот влетел прямо в витрину цветочного магазина.

Ван дер Валк всегда интересовался человеческими слабостями, но интерес его значительно вырос, когда он услышал имя девушки. Агент Вестдийк записал его в своей книжечке под рубрикой «нарушение общественного порядка и спокойствия». Когда было произнесено это имя, ван дер Валк стоял, ничем особенно не занятый, лениво потягивая кофе.

— Лю-сье-на Эн-гле-берт, — выговорил по слогам агент Вестдийк. — Что это за имя? Бельгийское? Она отлично говорила по-голландски. Но это не голландское имя.

— Вы полагаете, она не может быть голландкой, потому что ее имя не Кейке или что-нибудь в этом роде, отдающее скотным двором? — съязвил ван дер Валк.

Минхер Вестдийк благоразумно промолчал; ван дер Валк был старшим инспектором и очень большим начальником над ним. Кроме того, каждому полицейскому в Амстердаме он был известен как человек со странностями. Все эти оскорбительные замечания о голландском «провинциализме » и «изоляционизме» вызывали подозрение и недоверие у его коллег. А то, что он «рубил с плеча», не скрывая своего презрения к аккуратной кальвинистской ортодоксальности голландцев, повредило его карьере, задержав продвижение по службе; в этом можете не сомневаться.

И все-таки генеральный прокурор, — а когда он говорит, к нему прислушиваются, — однажды сказал — пусть и ворчливо, — что не так уж плохо иметь хотя бы одного полицейского с воображением. После этого ван дер Валк заметил все возрастающую склонность начальства смотреть сквозь пальцы на его нонконформизм, даже признавать за ним право на всякие вольности. Правда, в отместку к нему стали относиться чуть-чуть как к шуту. Надо признать, что ему случалось проявлять свой талант. Но он знал, что никогда ему не подняться выше главного инспектора полиции.

Ему подбрасывали сомнительные дела. Кого-нибудь со странным именем или странным составом преступления. Или если требовалось знание чужих языков; разве он не заявил, что голландский — язык для птичниц, сзывающих кур. По существу, начальники перестали питать к нему отвращение. Теперь они просто не одобряли его. Он подавал дурной пример младшим по службе, это верно, но кое в чем оказывался силен. В результате он был, пожалуй, единственным полицейским в Голландии, который мог безнаказанно пить при исполнении служебных обязанностей, и громко смеяться, и не носить серых костюмов и галстуков в крапинку.

Поняли они, наконец, что ему наплевать? Может, они даже стали питать к нему какое-то невольное уважение?

В конце концов, от него была польза. Должна ведь быть польза от парня, который читает стихи, говорит по-французски и даже немного по-испански. Естественно, итальянцев подкинули ему. Вместе с Люсьеной Энглеберт. Ему не пришлось выпрашивать ее. Не понадобилось упоминать о том, что он видел ее раньше, при иных обстоятельствах. Когда через много лет он стал подводить итог всему делу, — а между отдельными эпизодами проходили месяцы, даже годы, — и ему нужно было связующее звено, он мог бы написать: «Различные обстоятельства, при которых я встречал Люсьену Энглеберт». Но это не название для книги. Будь у него более литературные наклонности, он мог бы назвать ее «Романтическая история». Потому что с начала до конца эта история была романтической, и на всем ее протяжении он сам вел себя романтично, абсурдно. Это было очень глупо с его стороны; хорошие полицейские так себя не ведут. Они не романтичны. Справедливости ради следует добавить, что он старался понять эту романтическую историю.

В первый раз он увидел Люсьену шесть месяцев тому назад. Выехав из Утрехта, он спокойно вел свою машину. Впереди был развилок, пользовавшийся недоброй славой, и он рассеянно отметил про себя, что обогнавший его серый «Ситроен ДС» идет с недозволенной скоростью. Когда фургон марки «Фольксваген» женственно и небрежно вильнул из-за угла, помедлил, дрогнул и врезался прямо в акулий нос «Ситроена», у ван дер Валка хватило времени сказать себе, притормаживая, что он не удивлен.

У девушки был рассечен лоб там, где начинается линия волос, из разреза медленно стекала кровь. Она была в полуобморочном состоянии.

— Ничего страшного, — подумал он.

Мужчина скорчился, как старый мешок, под рулем «Ситроена». Можно ли ему чем-нибудь помочь? Сомнительно. Тяжелые повреждения груди. Плохой пульс, плохой цвет лица, очень плохое дыхание. Слабая реакция на свет. Передвигать нельзя. Но, ожидая карету скорой помощи и патрульную машину, ван дер Валк сделал все, что мог. Из содержимого бумажника он узнал имя мужчины: Адольф Энглеберт. И он знал это имя, как должен был бы узнать и лицо, которое столько раз глядело на него с конвертов патефонных пластинок. «Дирижер. Особенно хорош у него Малер. Буду ли я еще когда-нибудь получать удовольствие от его пластинок? Прекрасный стиль, пожалуй, напоминает Вальтера».

Неожиданно глаза открылись и попытались остановиться на ван дер Валке, затем попробовали перевести взгляд. Мускулы гортани еще функционировали. Гортань, зев, даже губы. Даже мозг еще как-то работал.

— Я разбился, — сказали губы по-немецки, слабо и тихо, но четко. В тоне не было ни удивления, ни возмущения.

— Да.

— И я умираю.

— Да.

— Придется вам отпустить мне грехи. — В голосе не было иронии.

— Мы сделаем все, что сможем. Они уже выехали.

— Моя дочь?

— С ней все в порядке. Слегка порезалась и только.

— А. Неважно. Все мы умрем. Ничего.

— Я — полицейский. Могу ли я что-нибудь сделать для вас, что-нибудь передать?

Глаза задумались.

— Нет. Но спасибо. — Неожиданный проблеск юмора. — «Готовься к смерти», — сказал он по-английски.

Слова были почему-то знакомы: где он их слышал? Но больше голос ничего не сказал. Мужчина погрузился в спокойную задумчивость воспоминаний и, быть может, сожалений.

— Зря теряем время, — заметил патрульный, перегнувшись через капот своего маленького «Порша» и уставясь на ван дер Валка взглядом опытного профсоюзного деятеля. — Его отсюда нельзя вытаскивать, сразу умрет.

— Конечно, — сказал санитар. — Ребра вдавлены, есть повреждения брюшины. Прободение селезенки, а, может, и печени тоже. Безнадежно!

И действительно, он умер через четверть часа, все еще погруженный в тихую задумчивость. Девушку отвезли а Академическую клинику в Утрехт. Только шок, ушибы и легкое сотрясение мозга. На порез пришлось наложить три шва.

Приехав домой, ван дер Валк разыскал цитату, хотя на это понадобилось некоторое время. Шекспир. «Мера за меру»:

«Готовься к смерти, а тогда и смерть

И жизнь — чтоб ни было — приятней будут».

— Очень разумно, — сказал он жене, вошедшей в комнату с селедкой в овсянке.

— Нет разве перевода Шекспира? — Арлетта говорила по-английски хорошо, но не очень литературно. Перед Шекспиром она пасовала.

— Говорят, есть хороший русский. Французские переводы не блещут.

— Уверена, что они лучше голландских, — Арлетта тотчас же встала на защиту своей Франции.

— Это ничего не значит. Голландцы читают только «Венецианского купца», и то лишь для того, чтобы знакомиться с методами венецианских купцов; это может пригодиться. Тяжелое разочарование для них.

Он был занят тогда, слишком занят, чтобы разузнать, что случилось с Люсьеной Энглеберт. Теперь он, может быть, это выяснит. Он даже нанесет ей визит. У агента Вестдийка есть ее адрес, аккуратно записанный в его треклятой маленькой книжечке.

Большое здание вблизи от Релоф Хартплейн; тяжелое неуклюжее здание из тех, что уродуют весь юг Амстердама. Большая, довольно мрачная квартира. И очень враждебный прием.

— Кто вы? Ах, полиция, конечно. Помешать вам войти я, наверно, не могу, но не ждите, что я предложу вам сесть.

Люсьене Энглеберт было лет девятнадцать. Высокая, цветущая блондинка; надменное — а идите вы все к черту — классическое, страстное лицо, сейчас наэлектризованное яростью. Он решил, что надо как-то попытаться обезоружить эту «парашютистку», эту лунную деву: еще пырнет ножом.

— Ваш отец говорил со мной перед самой смертью. Я оказался там случайно. Он сказал, чтобы я был готов к смерти.

Она чуть-чуть смягчилась.

— У него была такая поговорка. Но вас это не касается.

— Я помог выудить вас оттуда.

— Видимо, я обязана вас поблагодарить. О, черт, ну уж садитесь, раз так.

— Он был готов к смерти?

— Да. Он любил гнать машину вовсю. Он не хотел умирать без боя. Как Клайбер. Он действительно хотел умереть за работой.

Так-то лучше. Он не садился, а бродил по комнате. Враждебность он растопил. Удастся ли установить какое-то подобие взаимопонимания? Придать ей немного уверенности? На патефонном диске он увидел пластинку с записью Пиаф и взял ее в руки.

— Мне она тоже нравится, но этой пластинки я не знаю.

— Эта — великолепная.

— А вы знаете песенку об аккордеонисте? Ту, где она в конце кричит: «Прекрати»?

— Прекрати музыку. Да. Но это старая… Вы пьете? — спохватилась она, как будто немного устыдясь своей прежней грубости.

— Да. Но, к сожалению, я должен и о деле тоже поговорить.

— Наверное, вам иначе нельзя, — сказала она задумчиво.

Он предложил ей сигарету, которую она взяла и не выпускала изо рта, как мужчина. В центре комнаты все еще стоял концертный рояль с фотографией ее отца, снятого за работой. Внизу была подпись: «Фрейшитц — Вена». Очевидно, она любила отца. Хороший признак.

— «Фрейшитц», «Фигаро» и «Фиделио».

— Да, — сказала она с нежностью. — Знаменитая троица Эриха. А вы менее ограниченный человек, чем я думала. — Это прозвучало наивно.

Она наливала белое вино и делала это изящно; хорошая хозяйка, когда захочет. И двигалась она с достоинством и свободой, которые ему нравились. Вино было немецкое, совсем не сладкое, и это ему тоже было приятно.

— Хорошо, — сказал он искренне. — Вы знаете, вы ведь могли бы избежать этой неприятности. Блошиный укус, но теперь это досаждает. Эти вещи раздуваются. Они попадают в газеты и приобретают неестественную значительность.

— Меня оскорбили, — сказала Люсьена резко, — и эти мальчики, которые умеют себя вести, будучи итальянцами, возмутились. Разве это преступление?

— А, оскорбили, — сказал ван дер Валк миролюбиво. — Вы обидчивы, мадмуазель, это ни к чему. Они просто дразнили итальянцев.

— Они говорили непристойности.

— Я могу понять, что вы не привыкли к ним, как, скажем, я. Если бы знали их лучше, вы бы поняли, что эти мальчишки всю свою жизнь испытывают потребность оскорблять людей, чтобы, как они думают, самоутвердиться. Да они просто не могут не возмущаться теми, у кого манеры и образование лучше, чем у них. Hcf воспринимать их всерьез — это уже просто ребячество. Они только этого и хотят; спровоцировать именно эту реакцию. Но то, что они ведут себя, как дети, еще не основание для того, чтобы вы так себя вели. Однако — эти трое юношей… Вы были с ними, почему — это меня не касается. Но теперь они попали в беду, во всяком случае — один из них. Я их еще даже не видел. Но там была какая-то игра с ножом.

— Этот глупый Нино, — с комичным, материнским выражением лица, — он же совсем еще мальчишка!

— Вот именно. Игры с ножницами или ножами опасны для маленьких детей. Полицейский поднимет шум из-за этого ножа, а судья, возможно, будет склонен отнестись к этому серьезно. Остальные двое будут просто оштрафованы на пару фунтов за драку, правда, им объяснят при этом, что если они окажутся замешаны еще в чем-нибудь, то разрешение на пребывание их здесь аннулируют. Это проще, понимаете ли, чем условный приговор или что-нибудь в этом роде. А подтекст таков: не показывайтесь на публике с голландскими девушками, это не одобряется.

Ее глаза метали искры.

— Я стараюсь делать именно то, что не одобряется! А на тех, кто не одобряет — я плюю.

Он засмеялся.

— О, как я согласен с вами, и как часто я говорил то же самое. Но беда в том, что это произошло в чужой стране. Нужно проявлять больше такта, чем у себя дома. А особенно в Голландии. Мы чувствительны; то, что прошло бы незамеченным во Франции или в Германии, здесь вызывает скандал. Мы мелочны и ограниченны; вам бы следовало это знать. К вам это, конечно, отношения не имеет, никто вам ничего не скажет. Может быть, судья несколько неодобрительно посмотрит на вас поверх своих очков.

— Потому, что я голландка.

— Досада, верно? Я сам это часто испытывал.

— Но я же в Голландии, я — дома. Никто не может мне указывать, с кем мне появляться на улице.

— Никто и не пытается, — миролюбиво сказал ван дер Валк. — Я только высказываю предположение, очень осторожно намекаю, что если вы будете менее разражительной, то вашим спутникам легче будет проявлять такт. Вы же умны, вы сами убедитесь в этом.

Она промолчала. Он изучал обстановку. Несколько дорогих вещиц, скорее всего — подношения. Энглеберт был блестящим, более того, известным музыкантом, которым восхищались. Немножко чересчур драматичным, пожалуй, чуть-чуть театральным. Но превосходным. Зарабатывал массу денег, но то, что легко нажито, легко и тратится. Великий охотник до женщин — с его-то красивой, яркой внешностью. Как это должно было отразиться на его дочери? Поймет ли она когда-нибудь, что вся эта возня с бабами придала музыке Энглеберта крошечный оттенок фальши, какой-то намек на неискренность? В изысканных рамках из крокодиловой и змеиной кожи было много фотографий женщин; повсюду — серебро, кожа, хрусталь. Богатая, игривая, довольно вульгарная атмосфера.

— Одна из этих женщин ваша мать?

— Нет. Все они любовницы. — Небрежно. — После недолгого официального траура я намерена выкинуть всю эту кучу. Они ничего не значат для меня, и я не собираюсь любоваться ими.

Н-да, все эти женщины, а жены нет. Чья же она дочь? И вообще, кто смотрел за квартирой? Кто отвечает за нее теперь, когда ее отец мертв? Жива ли еще ее мать? Он хотел знать. Она примет его за невежу, всюду сующего свой нос, но ему все равно. Его дело было удовлетворить свое полицейское чутье, а что-то в этой девушке его беспокоило: она была не из кротких.

— Где ваша мать? — спросил он в упор, но безразличным голосом. Он не любил запугивающих, неодобрительных интонаций, которыми злоупотребляют иные полицейские.

Она осталась невозмутимой.

— В Южной Америке. Может быть, в Мексике. Или в Калифорнии — по-моему у нее есть постоянная виза в Соединенные Штаты. Честно говоря, меня не интересует, где она может быть.

— Ах, вот как!

— Да, так, — согласилась она мрачно.

— Кто ж ведет у вас здесь хозяйство?

— Приходящая прислуга, которую нанял мой отец и которая была очень предана ему.

— А кто оплачивает счета?

— Управляющий банком. Напыщенный зануда.

Он почувствовал некоторую симпатию к этому управляющему банком.

— А что это за банк?

— Я даже не знаю его дурацкого названия. На улице Рокэн.

Губы его дрогнули в усмешке: дело было ясное. Она причинит немало забот папиным правопреемникам и душеприказчикам. Несомненно, какому-нибудь нотариусу, который будет склонен преподать молодой даме добрый совет. Может быть, он будет даже так любезен, что пригласит ее пообедать с ним; ван дер Вал к готов был держать пари, что бедняга проведет неловкий вечерок.

— Ладно. Просто дело в том, что я хотел немного узнать о вас, чтобы я мог решить, как обойтись с мальчишками. Посмотрим, что можно будет предпринять, чтобы вытащить их из бетонного дворца; это не должно оказаться слишком сложным.

Она взглянула на него, все еще чуть-чуть угрюмо.

— Я не хочу, чтобы вы делали мне одолжение.

— Кто сказал что-нибудь об одолжении? Я просто пытаюсь оставаться человеком. Если бы я начал всем делать одолжения, то скоро оказался бы без работы.

Такой тон с ней будет лучше, чем любые добрые слова, — это он понял. Она еще в том возрасте, когда считается, что вся эта вежливость — не больше, чем лицемерие. Он поднялся, чтобы уйти. На длинной стене висел ее детский портрет. «Хороший портрет, — подумал он. — Хорошо написан».

Под портретом были книжные полки. Полицейский не испытывает угрызений совести, удовлетворяя такого рода любопытство, и он никогда не проходил мимо книжных полок, не рассмотрев их. Они всегда многое говорили ему о своем владельце. Ряды технических и специальных книг; Энглеберт серьезно относился к своему делу. Еще ряды, но теперь карманные издания, мягкие переплеты бульварных романов, французских, немецких и английских. Но серьезных книг немного, если не считать книг по музыке. Ни истории, ни биографий, ни литературы или философии. Он не был удивлен. Музыканты часто оказывались поразительно ограниченными и несведущими. Эта девушка, вероятно, совершенно необразованна. Знает пять языков и неграмотна на всех пяти. А, ладно, что он может с этим поделать?

— Хорошее вино, — сказал он тоном знатока. — И спасибо за компанию.

— Не стоит благодарности, — ответила она безразлично.

Вернувшись в свой кабинет, он послал за парнями. Банальное дело. Все, вероятно, разъяснится за полчаса работы, и он немедленно позабудет об этом. Такие происшествия были ходячей монетой. Не стал бы он терять времени и заходить к ней, если бы не знал ее имени. Но теперь, когда он заинтересовался ею, его стали интересовать и эти три итальянских парня. Что же они такое сделали, в конце концов, чтобы отнимать день у инспектора полиции? Это ведь дело для простого агента. В любом другом месте на подобную историю по существу и внимания бы не обратили; ограничились бы хорошей нотацией и условным приговором. Даже здесь только голландская недоверчивость усложняла это. Двойное недоверие. К иностранцам внутри Голландии в целом — слишком нас самих много, чтобы нам было удобно на доступном нам маленьком пространстве — и автоматическое недоверие ко всему одаренному живым воображением, необычному, нешаблонному.

Он вздохнул; да, жизнь, конечно, занудливая штука. День был недостаточно напряженным, в этом вся беда. Меховые манто обнаружили засунутыми в грузовой самокат, принадлежащий булочнику. Очаровательно! Бедняга; минутное искушение, а теперь за него возьмутся всерьез. И все вина… — чья? Не водителя грузовика, не шофера фургона, да и не владельцев ведь тоже. Этот несчастный рассыльный булочника со своим ничтожным жалованьем — вот еще один, кому жизнь сегодня утром покажется нелегкой.

Трое юнцов сидели теперь перед ним в ряд; у них были приятные манеры, у этих итальянцев. Они отказались от его французских сигарет, — находят их слишком крепкими, — объяснили они вежливо. Охваченный сочувствием, он разыскал мятую пачку «Гоулден фикшен», чем сразу же расположил их к себе. Больше с ними не будет трудностей: они и так уже здорово притихли после ночи, проведенной в тюрьме.

Ну так кто же из них, — так, с первого взгляда, — парень Люсьены? Не маленький Троччио, которого они зовут Нино. Это он вытащил нож. Даже и сейчас, присмиревший, он был болтлив, просто отвратительно болтлив. Низенький коренастый мальчишка с вьющимися волосами. Официант. Лицо неинтеллигентное, но приятное, несколько одутловатое. Несомненно, занимается гимнастикой по утрам, чтобы развить мускулы, знает все модные песенки и никогда не перестает трепать языком.

Второй — это более вероятно. Тоже официант, но не настоящий: жил на этот заработок, чтобы иметь возможность чему-то там учиться. Атлетически сложенный, красивый юноша; сонные движения, но живое, нервное лицо. Высокий; гладкие иссиня-черные волосы, нуждающиеся в стрижке; благородная бледность; очень привлекателен — должно быть, он. Ван дер Валк решил начать с него и развернул паспорта, лежавшие на письменном столе.

— Вальмонтоне, Дарио, родился третьего апреля тридцать девятого года в Милане.

— Правильно. — Спокойный голос; его французское призношение, мягкое, как у южан, было приятнее на слух, чем резкий лильский выговор ван дер Валка.

— Ваш отец, насколько я понимаю, электромеханик. А вы приехали сюда учиться чему-нибудь?

— Диплом переводчика. Я знаю французский и немецкий, но диплома переводчика с английского еще нет.

Превосходно, это он и есть. Но он ошибся. Сразу же, когда он осторожно упомянул имя Люсьены, вмешался третий юноша, светловолосый.

— Нет, ее друг — это я.

Неуверенная французская речь; спокойный голос. Ниже ростом и шире в плечах, чем городской юноша, но на крестьянина не похож; больше смахивает осанкой на жителя гор. Размеренные манеры воспитанного человека. Светлые волосы подстрижены очень коротко. Родился в Триесте, проходит ученичество в фирме, изготовляющей вермут, вблизи от Болзано; здесь находится временно, работает на винокуренном заводе.

— А! Вы здесь пытаетесь научиться еще каким-нибудь трюкам, как это у вас называется? Всяким фокусам с вином?

Юноша ответил утвердительно; у него была приятная улыбка, открывавшая два золотых зуба.

— Различные способы добавлять — как это сказать — травы и цветы в вино или водку. Разные сорта, чтобы приготовить аперитив, например, хинное дерево или для аппетита, анис. Это сложно и тонко.

Забавный мальчик, с приятной, поучающей манерой говорить, как будто он считает, что всем все должно быть интересно.

Нино все время перебивает. И, конечно, воинственный: из тех, что носят с собой нож без всякой на то причины и фатально склонны бахвалиться, вытаскивая его по любому поводу. Нужно будет дать ему хороший шлепок, слишком он самоуверенный. В суде его отрезвят.

Двое других были явно безвредными, тихими ребятами, которые не причинят беспокойства. И явно его не причинили. Просто старались вести себя, как полагается джентльменам, пока были с Люсьеной. Когда вы с дамой и вы смелы, то не пристало бежать от кучки неотесанных болванов, которые выкрикивают непристойности в ваш адрес. Ну, он уж постарается обеспечить холодный душ упомянутым болванам.

— Скажите мне, как вы познакомились с мисс Энглеберт?

— Я очень интересуюсь музыкой, — чопорно ответил воспитанный мальчик. — Часто посещаю концертный зал и был абонирован на концерты этой весной. Синьор Энглеберт был очень любезен — он заговорил со мной по-итальянски, а его дочь была с ним, и он представил меня. Когда он так печально погиб, я пишу ей письмо с соболезнованиями, и она отвечает.

— Понимаю.

Он составил протокол, объяснив, что это касается только скандала с ножом. Соответственно, Троччо будет задержан, остальные же могут идти. Им придется предстать перед судьей «полицейского суда», где им, вероятно, устроят небольшую головомойку. На это последовала широкая ухмылка Дарио, городского парня из Милана (не в первый раз он видит уличную драку, — подумал ван дер Валк), серьезное порицающее выражение лица у прилежного Франко, уныние поникшего маленького Нино.

Его занимал вопрос — отпразднуют ли они сразу же свое освобождение вместе с Люсьеной? Наверняка отпразднуют.

Несколько дней спустя у него снова оказался свободный час. И разве не всегда одно и то же? То ты собственную душу не можешь назвать своей, так ты занят, а через минуту уже возишься со всякой канцелярщиной. Ван дер Валк ненавидел канцелярщину; он нашел предлог, чтобы пройтись до Рокэн. Из праздного и грубого любопытства он намеревался совершить нечто аморальное, что случалось делать всем полицейским. Он собирался использовать официальное положение, чтобы удовлетворить личное желание — получить информацию. Если бы кто-нибудь спросил, почему же его так интересует Люсьена Энглеберт, почему он всерьез испытывает любопытство, ему было бы трудно найти ответ. Но узнать, какой банк вел дела Энглеберта, должно быть, совсем несложно.

— Это официальный запрос? — спросил директор с неодобрением, лишь слегка замаскированным учтивостью.

«Деловому человеку, — подумал ван дер Валк, — приходится признавать существование полицейских, но после их ухода всегда кажется, что в вашем милом и чистом кабинете остался слабый запах разложения».

— Ни в коей мере, — ответил он Небрежно. — Совершенно неофициальный, отеческий интерес.

— И каким же образом моя клиентка оказалась связанной с вами, господа? — любезным тоном. Отеческий интерес не вполне удовлетворил директора.

— Да никаким. Она оказалась косвенно связана с одним происшествием. Официально нас интересует только одно — выяснить, какой она ведет образ жизни и обеспечена ли материально, учитывая недавнюю смерть ее отца.

Это объяснение, видимо, оказалось вполне приемлемым.

— В подобных случаях я не обязан ничего сообщать. Однако, учитывая то, что вы мне сейчас сказали, что ж, она в настоящее время обеспечена нормально. Что же касается личных ее обстоятельств, то вам лучше будет спросить о них у нотариуса. Если ваш интерес простирается так далеко, — добавил он довольно сухо.

— Именно. А кто он?

Директор колебался, — не то, чтобы это что-то значило, — просто людям не хочется давать полиции какие бы то ни было сведения.

— Минхер ван Харт с улицы Франса ван Миериса.

— Очень вам признателен, — вежливо.

Директор слегка наклонил голову, наподобие коронованной особы, которой подносят абсолютно ненужный ей подарок.

Только на следующий день обстоятельства привели его в район Франс ван Миерис. Несмотря на то, что его занимало сейчас многое гораздо более важное, интерес его не ослаб. Его немного удивляло собственное упорство; оно было несколько непрофессиональным.

Франс ван Миерис — скучная улица, довольно типичная для этого района. Тихие, громоздкие здания со множеством бархатных портьер и слишком большим количеством чересчур часто полируемой мебели, — и это всего в двух минутах ходьбы от почти неаполитанского шума улицы Альберта Кейна. Вполне подходящая для нотариуса улица, почти полностью отданная во владение дантистам, агентам незаметных предпринимателей, филателистам. Для сутенеров, подпольных акушеров или модных фотографов она была недостаточно фешенебельной.

Ван дер Валк наслаждался мрачным достоинством улицы, словно подвыпившей и натянувшей на себя парик. Пыльные деревья, две или три скучающие собаки и бизнесмен, в нервной спешке отводивший свой запыленный «Мерседес» от тротуара с таким виноватым видом, будто он воровато крался из сдаваемых на час номеров. Но минхер ван Харт оказался моложавым лысоватым мужчиной, не подвыпившим и без парика.

— Он не был, конечно, деловым человеком. А маленькая Люсьена… прелестное дитя; немного трудное, правда, и, как вы упомянули, без матери.

— Значит, вас не удивило мое посещение?

— Никогда ничему не удивляюсь, минхер э-э… Но я надеюсь, что ваш интерес не содержит в себе ничего угрожающего?

— Интерес связан совсем с другим делом. Мне пришло в голову, что могут возникнуть обстоятельства, при которых эта девушка причинит нам беспокойство.

Тусклые, зеленовато-серые глаза рассматривали его с профессиональным интересом.

— Но подобные обстоятельства не возникли?

— Никоим образом.

— Ну что ж, думаю, что могу быть с вами откровенен. — Нотариус слегка вздохнул. — У меня мало возможностей приказывать, даже просто советовать своенравной двадцатилетней девушке, которая была гордостью своего отца, но которую, боюсь, очень избаловали. Я уговаривал ее предпринять шаги, чтобы самой начать зарабатывать на жизнь. Движимости хватит на то, чтобы обеспечить ее на некоторое время, даже на то, чтобы она смогла подготовить себя к какой-нибудь полезной работе, но на долгое время этого не хватит. Его жизнь не была застрахована. Вот и все, что тут можно сказать. Я дал ей какие мог советы, собственно те, которые были бы приемлемы для нее, — таковых немного. А в дальнейшем ее будущее в ее руках.

Ну, так он и думал. И что пользы от того, что он узнал?

Прошло более года, был уже не май, а октябрь; скверное лето неожиданно сменилось чудесной осенью. Все высовывались из окон, чтобы насладиться восхитительным сочетанием теплых лучей солнца и прохладного чистого воздуха. Ван дер Валк переправился на пароме через Эй; он только что побывал в аду, в Северной зоне Амстердама; грязная работа среди вонючих задних дворов фабричных зданий. И теперь не мог вдоволь насладиться солнцем, сверкавшим на медлительных водах внутренних гаваней; остановился у Центрального вокзала, испытывая детское желание прокатиться обратно на пароме: на воде было так изумительно.

И как ребенок, остановился, чтобы посмотреть на пароход, отправляющийся в деревню Маркен, поглазеть на толпу взъерошенных туристов в темных очках, проталкивающихся в речной трамвай. Когда он увидел Люсьену, сидящую в одиночестве на террасе рядом с пристанью, за пустой кофейной чашкой, не столько любопытство подтолкнуло его к ней. Это был хороший предлог, чтобы остаться посидеть на солнышке.

Она прекрасно выглядела. В обрамлении этого серого с золотом дня, со своими белокурыми волосами и серым платьем, она как будто сошла с полотен Сислея. Она не узнала его, но и она тоже изменилась. «К лучшему, — подумал он, — кажется тоньше, стройнее, красивые глаза стали больше«. Прическа была другой; ни украшений, ни косметики, и так гораздо лучше, — с его точки зрения. Люсьена тоже любовалась солнцем над танцующими водами, но в глазах ее не было блеска, и вид у нее был мрачный. Все же она приняла от него сигарету, и что-то теплое появилось в изгибе ее широкого рта.

— Первая за неделю. Хорошо!

— Бросили курить?

— Нет, экономила. Покупаю одну пачку на уик-энды. Я ведь теперь бедная, знаете ли.

— И вас это очень беспокоит?

— Конечно. И дело даже не в бедности, к ней привыкаешь. Но отсутствие денег делает человека рабом, — это меня беспокоит. Вся моя жизнь состоит из сплошного притворства, потому что мне хватает только на прожитие. О вещах я не думаю, но я мечтаю иметь пять тысяч в год и быть свободной. — Она оперлась подбородком о крепкую руку и серьезно взглянула на него. — Можете вы это понять, или вы такой же, как все эти крестьяне, которые могут обладать миллионами и все-таки оставаться рабами?

— Да, могу это понять.

— Но я не собираюсь так продолжать.

Эти слова вызвали в нем какое-то странное чувство родства с нею. Чем-то они были похожи друг на друга; пожалуй, она могла бы сойти за его маленькую сестренку. И в ее возрасте он думал точно так же, разве нет?

— Вы теперь зарабатываете себе на жизнь?

— Да. Есть один торговец пианино — минхер Маркевич, на Сарфатистраат. Он знал отца; хороший старик. Я у него работаю — продаю пластинки, ноты, я все это умею, хотя никогда и не обучалась. Сладенькие, легонькие мазурочки для неуклюжих школьниц. Но я предпочитаю это, чем быть рабыней-машинисткой в какой-нибудь паршивой страховой компании. И на этот заработок я могу прожить, правда, только-только. Это платье стоило мне двадцать один пятьдесят у Брома; на это мне наплевать, но вот за хорошую помаду я бы много дала. Чем краситься дешевой, я предпочитаю совсем не пользоваться помадой. Какие есть серьезные расходы у девушки? Чулки? Но за прилавком я их никогда не ношу. Парикмахер? Меня причесывает один из моих знакомых итальянцев, бесплатно. Что же остается? Плата за квартиру, еда и починка туфель. С этим я кое-как справляюсь.

Он засмеялся.

— Но, наверное, ваш отец оставил вам какие-то деньги?

Теперь была ее очередь смеяться.

— О, из-за этого был грандиозный скандал. Я у них выцыганила деньги, продала все, что было в квартире, и все промотала. За шесть месяцев объехала вокруг всей Европы, чувствуя себя свободной, как ветер. Я чертовски хорошо провела время и делала все, что только хотела. Это… это было моим образованием, скажем так.

— Да. И вы вернулись, наполненная своими богатствами.

— Вернулась к такому существованию. Уик-энд с пачкой сигарет, бутылкой вина и кусочком бри: и с трудом наскребаю даже и на это. О, прожить я могу, но как это кончится?

— Я не знаю, как это кончится.

— Вот именно! Похоже на песню. Это не жизнь. Я все еще получаю бесплатные билеты на концерты, но продаю их в магазине, где служу. Что мне делать на концертах?

Он простился с ней с таким чувством, будто ему пришлось смотреть, как чистокровный скакун тащит тележку пивовара; и ему хотелось пожать плечами от удивления, вызванного тем чувством симпатии, которое он испытывал к ней.

— Минхер ван дер Валк? — тихо сказал ему в ухо незнакомый голос. Голос был мягок и вежлив. Он держал трубку, думая: «Голос воспитанного человека, это — редкость», — а вслух сказал:

— Да.

— Мне назвали ваше имя, и поскольку, как выяснилось, мне нужен полицейский инспектор, я позволил себе побеспокоить вас.

— Можете ли вы сказать, что у вас за дело?

— Я бы предпочел не говорить этого по телефону. Могу ли я просить вас уделить мне четверть часа?

— Это срочно? — ван дер Валка заинтересовал этот воспитанный голос.

— Думаю, что могу назвать это срочным.

— Ваше имя и адрес, если позволите?

— Маркевич. Сарфатистраат, семьсот. Музыкальный магазин.

— Я буду у вас через четверть часа. «Ну, ну».

У минхера Маркевича было серое, круглое, как луна, лицо с великолепным лбом, превосходно изготовленными золотыми очками под стать зубам, и седыми усами, как у Тосканини. Какой-то понурый тип глядел на разобранный им на части кларнет, явно удивленный достигнутым результатом. Люсьена тоже была в кабинете; она сидела, подперев подбородок рукой и глядя в окно, точно так же, как глядела на воду при последней их встрече. Минхер Маркевич уселся с усталым видом и предложил ему тонкую, зеленоватого цвета сигару с превосходным ароматом, затем снял очки и закрыл глаза.

— Я был вынужден прибегнуть к образу действий, который мне в высшей степени неприятен. Ко мне пришел мой постоянный покупатель; он утверждал — и должен добавить, доказательно — что моя служащая дважды недодала ему сдачу. Он заметил это в первый же раз и для проверки заплатил снова, на этот раз крупной ассигнацией. И до него ко мне обращались с подобными жалобами. Я возместил им недостачу и раздумывал, что предпринять, но этот человек не оставил мне никакого выбора; либо я заявляю на эту девушку, — сказал он, — либо он сам подаст официальную жалобу в полицейское бюро. Дружеские отношения с моими покупателями являются краеугольным камнем всей моей жизни. Я не могу отрицать или замазать это дело. Ах, Люсьена, почему ты не крала у меня?

— У вас я не стала бы красть.

— Моя бедная девочка, то, что ты сделала, гораздо хуже. — Ван дер Валк молчал, он наслаждался сигарой. — Я спрашивал ее, что я должен делать. В конце концов она назвала мне ваше имя.

Ван дер Валк посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом.

— Не думаю, чтобы вы назвали мое имя в надежде на то, что это облегчит ваше положение. Вы полагали, что я пойму, а? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Может быть, я понимаю, может, и нет, это ничего не меняет. Заявление — это вещь, написанная на бумаге, а бумага ничего не понимает. Протокол — формальное действие, вроде нажатия на электровыключатель. Это — первая ступень в судебном механизме, и как только его запустили в ход, я ничего не могу приостановить или изменить; не могу ни на что повлиять. Объясняю я все это для того, чтобы вы поняли, что я не могу выносить здесь какие-нибудь решения. Пока что я вообще ничего не знаю. Если мне будет предложено дать ход делу, я составлю протокол; обвинение должно быть подкреплено конкретными фактами. Ясно?

— Ничего подобного я не сделаю, — решительно заявил Маркевич. — Я отказываюсь преследовать судебным порядком дочь старого друга, которая сверх того является моей служащей и, таким образом, как бы вверена моему попечению. За эту историю отвечаю я сам. Мне не следовало вас звать.

— Вам не о чем жалеть, — сказал ван дер Валк. — Я здесь только как частное лицо; как полицейский я просто не существую: на мой выключатель не нажали.

— Значит ли это, что вы можете, уйдя из этого дома, забыть все, что здесь слышали, или я неправильно вас понял?

— Именно так, и вы поняли правильно.

— Если мне позволено будет сказать, не проявляя неуважения к вам или к вашей профессии, то вы мне оказали бы этим большую любезность.

— Нет, — неожиданно сказала девушка. Она наклонилась к старику. — Вы дали слово покупателю. Вы обещали передать дело полиции. Если он этого не сделает, сделайте вы, — обратилась она к ван дер Валку. — Вы ведь знаете, что я права.

— Ничего я не знаю. И не взывайте ко мне.

— Люсьена, — сказал старик, — ты продолжаешь делать глупости. Пожалуйста, оставь в покое мою совесть и совесть этого джентльмена тоже.

— Я прекрасно знаю, что я должна делать, — более спокойно. — Я готова к аресту.

— Только без героических жестов, — сказал ван дер Валк через плечо. — Решение принимать не вам. Заткнитесь, сядьте и молчите.

Старик в первый раз улыбнулся.

— Приятно, что у меня в конторе сидят два таких славных человека, — сказал он. Это было несколько неожиданно. — Я не хочу спорить с тобой, Люсьена, в конце концов, у тебя хорошие побуждения. Ты поступила плохо, тебе и должно принадлежать право выбрать себе наказание. Но подумай как следует, не поддавайся эмоциям. Офицер полиции представляет аппарат правосудия, с этим ты не должна шутить.

Наступило минутное молчание. Девушка встала и пошла к двери.

— Я жду вас, — сказала она таким тоном, каким приказывают мальчику-слуге в отеле открыть дверь. Минхер Маркевич переводил свой пылающий взор с одной на другого, не говоря ни слова. Ван дер Валк не улыбнулся, не пожал плечами, но тоже поднялся и пошел, тяжело ступая. В лавке понурый субъект все еще был поглощен разглядыванием кларнета и вертел его в тонких, поросших волосами руках, вылезающих из довольно грязных манжет рубашки.

В машине ван дер Валк обратился к Люсьене вежливым, скучающим тоном:

— Лучше я отвезу вас сначала домой. Вы сможете переодеться. Наденьте брюки и теплый свитер; это может занять день-два.

— Мне и так хорошо.

— Все-таки сначала вам надо заехать домой. Возьмете носовые платки и зубную щетку. Если и будет пара личных вещей, никто вам ничего не скажет.

У себя в кабинете он спокойно исполнил свои профессиональные обязанности. Коротко и сухо сформулировал вопросы и записывал все полностью, аккуратным почерком; сигарета мирно дымилась между пальцами левой руки. Изо рта Люсьены дым шел ровной, вертикальной линией. Кончив допрос, он положил шариковую ручку на стол и позволил усмешке расползтись по лицу.

— Минимум суеты; это у вас хорошо получилось. А теперь вам лучше постараться понять, что будет дальше. Это будет перепечатано, и я вам прочитаю, вы одобрите и подпишете. На этом неприятная часть кончается. Записывать эти вещи противно, слушать еще хуже. После этого больше ничего делать не надо. Вы ждете, пока начнут вращаться колеса, что иногда происходит быстро, а иногда мучительно медленно. Вам придется побывать во Дворце правосудия, а через день-два после этого вы предстанете перед судьей в местном суде. За подобное дело вас подержат под стражей, и вы, вероятно, получите несколько дней тюремного заключения, в зависимости от того, какое впечатление произведете. Во всем этом ничего особенно неприятного нет, но у вас будет смутное ощущение того, что вы находитесь в мире, где людей — в полном смысле этого слова — нет. Это смущает, пока не привыкнешь.

— А вы действительно привыкли? — спросила Люсьена холодно.

— Нет, мадмуазель, я не привык. Но это моя работа, а в каждой работе есть вещи, которые неприятны, так что не подумайте, что я жалуюсь. Ну, вот и все. Вы были правы, поступив так, как поступили, но вероятно, вы еще пожалеете об этом. Теперь на вас заведено дело в полиции: не говорите, что я вас не предупреждал.

После того, как защелкали двери и замки перед арестованной, он откинулся на стуле и зевнул, закинув руки за голову. Он устал. «Странно, я ведь не делал ничего утомительного, — подумал он. — Нехватало еще разволноваться из-за этой девушки».

Люсьену присудили к несколько большему штрафу, чем заслуживал ее проступок, видимо, она произвела не слишком благоприятное впечатление во Дворце правосудия. Бунт надо подавлять. Они видели только холодное и враждебное лицо. Ну, а что касается судьи в полицейском суде, то у него и не было возможности увидеть нечто большее: молодой даме следует преподать урок, и он утвердил приговор. Может быть, он полагал, что этим содействует лучшему воспитанию собственной дочери, — она была того же возраста, что Люсьена, и причиняла ему немало беспокойства, которое он тщательно скрывал.

Поскольку Люсьена ничего не отрицала, бумаги, подготовленные ван дер Валком, были единственными уликами. Она не нашла нужным что-нибудь сказать. Минхер Маркевич написал маленькое письмецо, которое не фигурировал о на судебном заседании. Минхер ван Харт с улицы Франса ван Миериса сделал, что мог, но его обескураживало создавшееся у него впечатление, что Люсьена испытывает к нему антипатию и ни капли благодарности. Она не прислушалась к его добрым советам — значит, она неблагодарна. Ему не приходило в голову, что она могла испытывать безразличие, нет, дело было в ее антипатии к нему. И все же он пригласил дорогого адвоката, который изрекал оправдания поступку Люсьены голосом, полным небрежной страсти. Судья вежливо выслушал его и пожал плечами. У Люсьены нет ни отца, ни матери? Верно. Но разве она не была интеллигентной молодой особой, которая получила хорошее воспитание и которой следовало вести себя иначе? Разве ей не помогали, не давали советов со всех сторон? Разве не проявили к ней доверия, которое она сразу же предала? Нет, нет, это его долг, четырнадцать дней.

Почему ван дер Валк чувствовал себя затронутым? Ведь так много людей проходило через его руки в том же направлении. Потому ли, что ее отец умер в сером «Ситроене ДС» в пригороде Утрехта? Потому, что он помог выудить бесчувственное тело девушки из-под обломков? Потому, что он сам в двадцать лет также отвергал буржуазные представления о респектабельности? Ему повезло; в военное время можно было дать выход этим чувствам, мчась вперед во весь опор с заряженным ружьем. Или просто потому, что она походила на него внешне? Какая разница, почему? Он ненавидел фразы, начинающиеся словом «потому что».

Он увидел ее снова вскоре после того, как ее освободили. Она шла по Вэтеринг-шанс; он ехал на велосипеде, довольно сердитый; не было машины, и день был неприятный — пасмурный, промозглый, холодный, настоящая ноябрьская погода. Воспаленное красное солнце бесполезно нависало над коньками крыш, придавая им мертвенный, зловещий вид. Он ощутил легкое нежелание заговаривать с нею, не похожее на обычное для полицейского безразличие к тому, хочется кому-то видеть его или нет. Но она усмехнулась, заметив его, и он слез с велосипеда с облегчением, которого не мог бы объяснить. Уж не лишился ли он своей привычной отчужденности из-за этой беспокойной девчонки?

— Пойдемте куда-нибудь выпьем.

— Разве полисмены пьют с людьми, на которых заведено дело?

— Не знаю, как остальные. Лично я только этим и занимаюсь. Невозможно же разговаривать на улице, опираясь на этот чертов велосипед. Пошли в «Виниколь», это недалеко. — Она колебалась. — Полицейские никогда там не бывают, слишком дорого.

— Тогда ладно. — Она не выказывала смущения, не пыталась нервно острить.

«Для своих двадцати лет она выглядит девчонкой, но умеет владеть собой», — подумал он.

В баре он окинул ее медленным пристальным взглядом, который у любого, кроме полицейского, показался бы грубым. Она была мило одета, в чулках сегодня, нарядные туфли, помада, серьги.

— Перно?

— Безусловно!

— Помада, я вижу. Полный парад?

Она усмехнулась.

— Это стало необходимо. Пребывание в тюрьме омерзительно, не так ли?

— Я ведь пытался вас предостеречь.

— Пытались, и я вам благодарна.

— Мне очень нравится ваш костюм.

— Да, от Кастильо. Вам этот жаргон понятен?

— Достаточно, чтобы знать, что это означает кучу денег.

Она с наслаждением пила перно.

— Означает значительно выросший уровень нравственности. Я сэкономила кое-какую сумму — последнее из того, что осталось от отца. В банке были так любезны, что позволили мне взять ее, — со свирепым ударением. — И я страшно расчетливо потратила все на строгие туалеты, которые не выйдут из моды. Как я ненавижу банки! — Она посмотрела на Лейдестраат равнодушными глазами. — Пусть они все лопнут?

— Что?

— Пусть они лопнут. Вы поглупели, или что?

— Я понял. Меня это тоже касается?

— Да, вас тоже.

Он усмехнулся.

— Эта идея — не что иное, как хорошо известная реакция на пребывание в тюрьме.

— Может быть. — Она пожала плечами. — Но я думала об этом и до тюрьмы. Во всяком случае, здесь я не останусь. Я еду в Брюссель. В Бельгии или во Франции девушка может работать кем угодно; и на нее при этом не смотрят, как на сумасшедшую. Я могу получить работу подсобницы в гараже. Я хорошо разбираюсь в машинах. Мне все равно, что делать, но я отказываюсь быть секретаршей или ресторанной «хозяйкой», или еще чем-нибудь таким же дурацким, что здесь считается приличным для девушки. Все это унизительно; это просто вид благопристойной проституции, все эти профессии. И никто этого не понимает! Посмотрите на себя, на лице вежливое недоверие! Вы, наверное, даже не поверите, что я до сих пор девушка. Теперь, когда я побывала в тюрьме, я уже, вероятно, ни на что не гожусь, кроме как стать высокооплачиваемой проституткой, выезжающей по телефонному звонку. Но мне наплевать! Я хочу быть сама себе хозяйкой. Я устала быть леди! Я бы с удовольствием поехала строить дороги куда-нибудь, где умеют с уважением относиться к женщине!

— А здесь никто не умеет, не так ли? — Да, это было очень по-детски, но он понимал, что она хочет сказать; в этом и была его беда: он всегда понимал, что другие имеют в виду.

— Нет, никто. Но все-таки спасибо за выпивку. Чего им теперь ждать от меня? Я была в тюрьме, значит я — падшая женщина.

Он смотрел, как она скользила по мостовой. Не так уж она и хороша собой, но в ней есть свое очарование; очень приятно смотреть на эту стройную красивую фигуру в элегантном костюме. Он представил ее себе в комбинезоне; а что, — в нем она тоже будет хорошо выглядеть, перегнувшись, чтобы протереть ветровое стекло. Он засмеялся. Нет, серьезно, — она хорошо будет выглядеть: аристократичная и независимая, презирающая эти большие сверкающие машины. У нее была хорошая идея; он согласился с ней и полагает, что она добьется успеха. Ей будут давать хорошие чаевые, и у нее наверняка будет более здоровый образ жизни, чем у этих болезненных маленьких машинисток.

Он рассмеялся опять при мысли о том, что любой жирный делец, который осмелится пошлепать по твердому мальчишескому заду Люсьены, получит хорошую оплеуху и добрую порцию жаргонных словечек впридачу.

За два года он ни разу не видел Люсьену, хотя временами вспоминал о ней. Как у Роберта Браунинга: «Что же с Уэйрингом случилось с той поры, как он исчез?» Слишком о многом надо было ему подумать. И чаще всего — о скучных деталях грязных дел. Обыденное существование служащего полиции в большом городе, вопреки ожиданиям, редко может показаться интересным любителю. Даже читатель криминальных романов, в конце концов, пресыщается трупами, а в реальной жизни они обычно жалки и противны.

Мало захватывающих событий было у него на протяжении этих двух лет. Иногда бывали дела, связанные с контрабандным провозом морфия, или шантаж, или торговля женщинами — ему досталось только одно из них, но оно оказалось скучным и противным. У него, конечно, не было таких дел, которые попадают на первые страницы газет, что обычно является хорошим способом привлечь к себе внимание начальства. На это нужно везение.

Когда он столкнулся с белым «Мерседесом», то был, естественно, доволен, почти взволнован, по той недостойной причине, что почуял — это дело потянет на газетные заголовки. «Пусть только попробуют оттащить меня от него, — думал он. — Как раз то, что мне надо, — поздравлял он себя, — прямо на заказ! Таинственный, богатый, фотогеничный; публика ни черта в этом не поймет. Правда, я тоже, в данный момент, но, вероятно, все окажется не труднее обычного». И появилось это дело в подходящую пору, когда ничего особенного не происходило — история с бешеной собакой уже утратила новизну. Потом, годы спустя, ван дер Валк часто не без горечи смеялся над тогдашними своими размышлениями.

Все началось с полицейского, шагающего по Аполлола-ан. Он заслуживает внимания потому, что если бы не он, то никто не заметил бы машину, и ее бы украли, и тогда ван дер Валк мог бы сесть в галошу. Он остался благодарен этому полицейскому.

Полицейский тихо прохаживался безо всякого дела, убивая время до конца смены. Мундир его полинял, швы на спине побелели, а бриджи были скользкими на сиденье, как мокрое мыло. Кепи выглядело приплюснутым, а кобура револьвера была удобно передвинута на поясницу. Он наслаждался прогулкой; ему очень хотелось бы засунуть руки в карманы. Это несущественно, но он прослужил семь лет, и по действующим правилам был переведен на должность старшего агента. Он никогда не совершал ничего такого, чем бы заслужил это повышение, но именно теперь, хотя он этого и не подозревал, ему предстояло начать.

Увидев белый «Мерседес», он остановился, чтобы на досуге поразглядеть его. Это была новейшая модель, 220Е, с инжекторным двигателем: прекрасная машина! Однако, он уже видел их раньше. Внимание его привлекала скорее окраска. В Голландии белыми машинами не обзаводятся. Немцы или французы, у них часто бывают белые машины, но, как известно, в Голландии каждому, все немцы вульгарны, и все французы легкомысленны. Маленькая машина может, пожалуй, быть красного или желтого цвета, или даже оранжево-терракотового, — у вас дешевая машина, так что с вас спрашивать! Но большая машина — машина крупного дельца — должна быть черной или серой, ну, в крайнем случае, темно-синей, хотя и на это смотрят неодобрительно. Все же остальное — просто неприлично!

Была и еще одна причина для того, чтобы уставиться на машину; и пока полицейский разглядывал ее и размышлял, перекатывая свои мысли, как жевательную резинку, он и решил, что надо действовать.

Аполлолаан — тихая широкая улица, на которой стоят тихие богатые дома. Посередине улицы — широкий газон с деревьями и скамейками. Здесь можно спокойно поставить машину надолго. Если бы машина оказалась «Фольксвагеном» или «Ситроеном», или даже маленьким «Фордиком», никто бы не обратил внимания на то, что она очень небрежно поставлена, как-то косяком, футах в трех от тротуара, с передними колесами, нахально глядящими в сторону мостовой. Но потому что это был белый «Мерседес»-купе, самим своим существованием наносивший оскорбление голландской нравственности (ибо голландцы, подобно англичанам, видят нечто неприличное в открытых машинах), полицейский решил, что следует что-то предпринять. Возможно также, что нравственность его была не слишком задета, а ему просто захотелось нарушить однообразие своей жизни.

Он оглядел дома. Машина стояла между двумя: большим и маленьким. Маленький был расположен за тротуаром, позади небольшого славного садика, сильно заросшего и запущенного. Разросшиеся кусты вторгались на дорогу; вьющиеся розы нуждались в том, чтобы их подрезали, а большое дерево чубушника будущей весной не даст свету проникать в окна. Шторы на всех окнах были спущены. Странно. Это в десять часов утра. Он стал искать дощечку с фамилией: ее не было. Но за домом смотрели — медь на звонке сияла. Он дважды нажал кнопку звонка — никакого ответа.

Разочарованный, он обернулся к большому дому, массивному, квадратному зданию, выходящему прямо на тротуар. Этот дом был куда лучше: кирпич в прекрасном состоянии, целомудренно подстриженная небольшая живая изгородь из самшита, сверкающие белой краской оконные рамы. На большой медной дощечке имя известного хирурга, профессора крупной клиники. Полицейский позвонил, немного волнуясь, — дом этот слегка ошеломлял атмосферой богатства, комфорта и крайней респектабельности.

Горничная в очках, странным образом несоответствовавших ее облику толстоногой деревенской девки, уставилась на него, на машину, потом опять на него. С резким акцентом — она ничего не знает, ничего не понимает, она позовет мефроу. Мефроу вышла, не очень довольная. Она с отвращением разглядывала его бриджи, он упорствовал.

— Что там такое с машиной?

— У минхера, может, есть «Мерседес»?

— Есть, но не могу я спросить, какое…

— …вам до этого дело; именно. — Он был взволнован. — Э-э, какого типа?

— Откуда я знаю, какого типа. Большой.

— Белый?

— Конечно, нет. Черный.

— Но за дверью стоит белый.

Мефроу было очень жаль, но она не имела ни малейшего представления, и, если она еще задержится, то опоздает на примерку. Это была особа, затянутая в корсет, и бюст ее, внушительных размеров, часто заставлял ее глубоко вздыхать. Полицейский утешил себя мыслью, что скоро наступит время его смены. А вернувшись в отделение — чтобы показать, что он все-таки там не спал, — упомянул о случае с машиной.

— Бригадир, на Аполлолаан, прямо на дороге, стоит машина. Большой белый «Мерседес».

На бригадира это не произвело большого впечатления.

— Какой-нибудь врач второпях…

— Я тоже так думал. Врач там действительно живет, но ничего об этой машине не знает.

— Ладно, какой номер? — бригадир занес номер машины в рапорт; в этот день записей было мало, и эта вполне годилась, чтобы пополнить страницу.

Рапорт был прочитан бригадиром следующей смены, и на место был выслан агент на велосипеде. Машина все еще стояла там. Более того, она была не заперта, и в ней были ключи. Вот это странно. Машину наверняка бы уже украли, не будь она такой приметной. В семь часов вечера, за отсутствием чего-либо более интересного, решено было что-нибудь предпринять, и очень вежливый агент постучался в сверкающую парадную дверь к доктору Байсу.

— Да, я видел ее. Ничего о ней не знаю. Насколько мне известно, ни у кого по соседству такой нет.

— Вы знакомы с вашим ближайшим соседом, доктор?

— Только в лицо. Кажется, он как-то связан с кино.

— А какая у него машина?

— «Линкольн-седан», — сказал хирург с видимым удовольствием. — Темно-зеленый. Обивка под леопарда, довольно красивая. — Ему самому хотелось бы иметь такую машину, но он уверил себя, что не был бы по-настоящему счастлив, сидя на леопарде. К тому же дорогие коллеги из клиники Вильгельмины Гастуйс не преминули бы сделать едкие замечания, как в тот раз, когда он поставил шины с белыми бортами.

— А на другой стороне?

— Маленький домик? Какой-то старый юнкер, как же его зовут… Снук, Снек, нет, не так. Но, по-моему, он уехал. Я его уже несколько месяцев не видел. Мне кажется, кого-то я видел: какой-то тихий вкрадчивый тип слонялся тут, похож на агента по продаже домов или что-то в этом роде.

Агент в штатском не добился ни ответа из-за запертой двери, ни особой помощи от соседей через дорогу. Кое-какие сплетни, ничего полезного. Несколько озадаченный, он позвонил в отделение. Помощник бригадира не пришел в восторг от его сообщения.

— Не можем же мы оставлять такую дорогую машину так, с ключами, без присмотра. А сообщения о краже такой машины тоже не поступало. И вы говорите, в доме никого нет, но прошлым вечером там кто-то был?

— Понимаете, я нашел человека, который прогуливал вечером свою собаку; он говорит, что в восемь часов там горел свет, и он думает, что кто-то там живет; он часто видел свет, когда выходил с собакой.

— Хорошо бы узнать, кто же владелец… — Помощник раздраженно почесал затылок. — Не нравится мне это, как-то подозрительно звучит; пожалуй, надо позвонить в Бюро расследований и узнать, что они думают.

Телефон ван дер Валка позвонил в тот самый момент, когда он мечтал, чтобы что-нибудь случилось.

— Ван дер Валк. — Хм, отделение на Бетховенстраат, что их взволновало? Он слушал, постепенно заинтересовываясь. — Кто там из ваших?.. В данный момент у меня никого… Я приеду сам. Да, сейчас же.

Движение на улицах было небольшим, и уже через десять минут он читал донесения и слушал доклад. Он решил, что надо ему самому посмотреть. Сообщая телефонному бюро справок свое местопребывание, он взглянул на юношу в штатском.

— Как вас зовут? Новичок, да?

— Фогель, инспектор.

— Поедете со мной. Проверим, в чем дело. Наверное, буря в стакане воды, знаете.

— Работали с ним когда-нибудь? — спросил помощник у бригадира, когда дверь закрылась, и сморщил нос от волны аромата, оставленной французской сигаретой ван дер Валка.

— Слава богу, нет. Помешанный!

— Не понимаю, как ему все это сходит с рук.

— Умен, однако, и образован.

— Наверное; но я бы иначе взялся за это дело.

Машина все еще стояла на прежнем месте. Минхер Фогель опасался, как бы она не исчезла в его отсутствие.

Или еще хуже — как раз тогда, когда он прибудет с такой важной особой, как инспектор, появится весьма почтенный и внушительный владелец и пожалуется на назойливых чинуш… Но машина, слава богу, была все еще здесь.

«У нее какой-то торопливый взволнованный вид, — подумал ван дер Валк. — Почти презрительный вид. Почему же кто-то бросил такую машину на улице, как старую тряпку? Оставил на целые сутки с торчащими ключами… Либо это кто-то очень богатый и надменно барственный, плевал он на машину — да остались ли еще такие люди? — либо кто-то был в весьма взвинченном состоянии». Он с интересом посмотрел на заброшенный сад, тоже не очень обычный: как и машина, он не был похож на голландский. Кажется, дело доставит ему удовольствие.

— Обойдем дом сзади. Я хотел бы попасть внутрь; этот дом меня интересует.

Задняя сторона дома ничего не сулила: никаких удобных открытых окон, дверь выглядела непристойно прочной, если пнуть ее, то хуже от этого будет только ноге. Он бродил вокруг; все в порядке, ничего разбитого, поврежденного. Наверняка, взлома тут не было.

— Как же попасть внутрь? Ну-ка, посмотрим. Дайте мне на минутку ваш фонарик. Ага, кухня… Шпингалет на этом окне чуточку выступает; похоже, что он не совсем вошел в паз. А что, если мы подергаем его немножко… Может отойти. — Он щелкнул лезвием ножа и стал деловито ковырять окно. — Нет подходящей точки опоры, но оно все-таки поддается… Нужно что-то покрепче, ну-ка посмотрите в багажнике моей машины… Да, теперь лучше; теперь можно просунуть подальше… Порчу раму… Ага, пошло.

— Мы чертовски шумим, — сказал с беспокойством минхер Фогель.

— Действительно, это наглость с нашей стороны. — Ван дер Валк поставил колено на подоконник, подтянулся и со стуком свалился в комнату. — Дьявольски удачливый вышел бы из меня грабитель. Ключ в двери, подождите, я отопру.

Они дошли до столовой. Молчание встречало их повсюду; дом был чист, прибран и не пах затхлостью. Ван дер Валк открыл дверь столовой, зажег свет и так и застыл на месте с вытянутой рукой. Из-за плеча выглядывал Фогель, тяжело дыша разинутым ртом.

Ощущение страха, волнения, шока при виде мертвого тела там, где никого не ожидаешь увидеть, — сколько бы раз ты раньше их ни видывал. Профессиональное возбуждение, инстинктивное, натренированное переключение наблюдательности «на высшую скорость» и повышенная восприимчивость. Чувство удовлетворения от того, что не ошибся — это будет интересное дело. Ван дер Валк ощутил все это; но в то же время действительность резко одернула его. Вот человек, который несколько часов назад был живым, дышащим, с живыми глазами, ушами, носом, со своей общественной жизнью и жизнью частной, и со своей внутренней, скрытой от всех жизнью. И теперь он лежит, как мешок, готовый к тому, чтобы его толкали и трогали, фотографировали, раздевали и щупали. Чтобы, наконец, быть поданным в горячем виде на завтрак пяти миллионам буржуа. Вращается теперь в пространстве, вместе со скалами, камнями и деревьями. Без движения, без усилий.

— Спокойнее, — сказал ван дер Валк. — Мы вломились сюда, как мужики, теперь нам придется ступать чуточку полегче.

Поглядев на шторы, он включил больше света. Мужчина лежал наполовину в кресле, наполовину на полу, лицом вниз, со свесившейся головой, расслабленный. Ван дер Валк мягко прокрался вперед, дважды обойдя вокруг кресла кошачьей походкой. Комок вздувшейся на шее вены был жирным и страшным, как у свиньи, висящей в морозильнике мясной лавки. Он вовсе не был расслабленным, он был закостеневшим и скрипучим под своей мягкой одеждой. Ван дер Валк отошел к двери, все еще ступая, как кот, и с любопытством втягивая носом атмосферу смерти.

— Ладно, сынок, мчитесь назад в отделение и заставьте этих напыщенных типов пошевелиться. Это их разбудит. Мне нужна вся вспомогательная служба, врач, санитарная машина, аварийная бригада. Фотографии, отпечатки, ребята с инструментами; тут понадобится вся современная техника. — По его голосу трудно было судить, такой ли уж он страстный поклонник современной техники. — И мне немедленно нужен полицейский в форме, чтобы он стоял у входа и не пускал сюда народ и чтобы никаких грязных пальцев на этой машине.

Минхер Фогель имел возбужденный вид, ван дер Валк выглядел взволнованным не больше, чем кондуктор трамвая, принявший фунтовую бумажку за четыре пенни. Печально. «Странный тип», — подумал минхер Фогель; и он был не первым, кто так думал.

— Газетчики не заставят себя ждать, как только соседи заметят появление наших ребят. Это им придется как раз по вкусу. Ну, не стойте же, малыш. Давайте, действуйте!

Ему не хотелось сидеть или расхаживать по комнате; он стоял, заложив руки в карманы, ему и курить не хотелось. С надеждой пошарил он в кармане и обнаружил две мятные лепешки, завернутые в обрывок фольги. Не долго будет окружать его тишина. Этот парень скоро вернется. Ему хотелось как можно лучше использовать то, что у него было. Он пососал свои лепешки.

« Этот малый мертв уже порядочно времени; с прошлой ночи, вероятно. Машина, видимо, его. Когда он висит вот так, вверх ногами, мне не видно, что же послужило причиной его смерти. Пистолет малого калибра, быть может? Умер совсем внезапно. Если здесь и были какие-нибудь интересные запахи, они уже давно выветрились. Жаль. Есть ли что-нибудь в этой комнате, что не будет через несколько минут зацапано фото-вспышками, моментальными снимками? Нет. Слишком поздно. Жаль. Все утратило свежесть. Кровь высохла, шампанское выдохлось, огонь погас, духи испарились, празднество окончено. Ничего не опрокинуто, ничего не помято. Никаких признаков спора, не говоря уже о драке. Здесь были двое; и один из них умер, а второй ушел. И снаружи машина. Почему снаружи машина? »

Когда минхер Фогель вернулся, несколько запыхавшись из опасения, что он что-нибудь пропустит — это было его первое убийство, и он очень старался припомнить все, чему выучился в спецшколе, — и обнаружил, что инспектор все еще стоит там, где он его оставил, жуя, — нет, хуже, посасывая — мятную лепешку, из него словно воздух выпустили. Мало того, ван дер Валк еще сильнее возмутил его, послав в ближайший автомат за новым тюбиком мятных лепешек. Если бы он знал, что его пошлют покупать сласти, как шестилетнего малыша для мамочки, он бы так не торопился.

«Любопытная комната, — думал ван дер Валк. — Кое-что в ней сразу же вызывает вопросы. Много было затрачено денег и усилий, чтобы сделать ее удобной и пригодной для жилья. Но она абсолютно не выглядит обжитой. Здесь жил богатый человек, но что он здесь делал? Почему он здесь жил?»

В комнате был открытый камин — прихоть богача в Голландии. Он был сделан из больших неотшлифованных камней, скрепленных известкой. И тут же. широкая каминная доска из дуба, грубо сработанная на вид. Большая старинная кочерга и каминные щипцы из кованого железа. Полуобгоревшие поленья, много золы. Возле камина старинные голландские часы Заанзе с медным рельефным циферблатом и гирями на цепях. Все это должно было создавать иллюзию сельского домика. Старая карта в раме. Толстые свечи в подсвечниках. Два тяжелых дубовых кресла. Комплект карт для игры в таро в рамках над каминной доской. Ковриком перед камином служила шкура белого медведя.

Это была большая длинная комната, разделенная одним из книжных шкафов красного дерева, застекленных с обеих сторон. Часть ее, примыкающая к двери, была обставлена по принципу полного контраста. Здесь мебель была современной и дорогой. Длинная, низкая и широкая. Кресла и диван-кровать, обитые красной кожей. Лампы с цилиндрическими абажурами из плетеной травы, кофейный столик. «Достаточно длинный, — подумал он угрюмо, — чтобы установить на нем гроб».

Японский поднос с шотландским виски, вермутом «Лиллей» и бутылкой перье. На длинной стене висела написанная яркими красками картина. Похоже на Брейт-нера, неужели это подлинник? Хотелось бы ему это знать. Бутылка шампанского лежала в ведерке для льда, два хрустальных бокала. Очень мало книг. Никаких признаков профессиональных занятий. Никаких признаков жены, — да и вообще женщины, если на то пошло.

На улице с шумом появились машины. Ворвался фотограф, будь он проклят!

— Хэлло! Что у нас тут? Любовное гнездышко?

— Возможно; я еще не был наверху.

— Его застрелила женщина?

— Жду, что скажет доктор.

Вспышка за вспышкой этого жесткого, ужасающего света; почерневшие лампочки бесшумно упали на ковер.

«Интересно, может ли это быть подлинный Брейт-нер?» — думал ван дер Валк. Он бегло оглядел верхнюю часть дома, но больше трупов не обнаружил.

У доктора не было никаких ложных чувств и очень мало сожалений.

— Сделали свои снимки, вы, Картье-Брессон, известный французский фотограф-художник? Тогда помогите мне. Возьмитесь-ка за него и переворачивайте. Достаточно окостенел. Поставьте его, как шезлонг, вот так. Теперь давайте посмотрим, ух ты!

В груди мужчины, посланный вверх, между ребер, либо с ужасающим везением, либо с ужасающей умелостью, торчал карманный нож с лезвием на пружине. Заколоть человека ножом не так легко, как это может показаться на первый взгляд.

— Н-н-у-у, — разочарованно протянул фотограф, — никакого тебе любовного гнездышка. Это не женщина сделала.

Ван дер Валк ничего не ответил.

— Сделайте мне один из этих снимков…

— Наверху ничего?

— Нет. Все чисто и прибрано. Как там дела у парней с пуховками?

— Много отпечатков. Женские — полагаю, что уборщицы; пальцы, которые чистят картошку. Мужские — вероятно, его. Никаких таинственных незнакомцев пока что… Можно его забрать, инспектор?

— Ловко, — сказал доктор с восхищением. — Немножко многовато крови, на наш деликатный вкус, но ловко! Может, просто очень удачный удар, но чертовски хорошо. В левый желудочек, снизу. С очень близкого расстояния, вот так. — Он с увлечением продемонстрировал на фотографе. У него были широкие, крепкие и поразительно чистые ногти; в его опытной руке даже пилочка для ногтей казалась грозной. — Умер от этого, вне всяких сомнений. Заключение завтра.

— Сложите в одно место все, что есть в его карманах, перед тем как заберете его.

Техническая бригада работала быстро. Они измеряли расстояния, высоту, углы; цифры записывались под монотонное бормотание. Им не за что зацепиться; все было слишком аккуратным, слишком прибранным, слишком новым. Никаких удобных пятен или мазков, ничего уроненного, сломанного, позабытого. Кто-то, может быть, мужчина, а может — могла это быть женщина? — посидел, выпил бокал шампанского на досуге, заколол ножом своего собеседника и спокойно ушел, не оставив следов. Если только не считать автомобиля, — был ли это умышленный след?

— Вы, — сказал он молодому Фогелю, который с таким же успехом мог заняться и чем-нибудь полезным, — распорядитесь насчет машины; они уже закончили с ней?

— Да, инспектор.

— Так пусть ее оттащат назад, чтобы завтра ребята из технической бригады занялись ею как следует. Ясно?

— Ясно, инспектор. Газетчики хотят вас видеть.

— Ладно, я займусь ими.

Он оглядел комнату. Они закончили, никто не побеспокоился прибрать. Перегоревшие лампочки все еще валялись на ковре, мебель перевернута; все покрыто вроде бы гипсовой пылью, обнаруживающей неожиданные следы и пятна. Комната выглядела так, будто ее бомбили; именно такими видел он комнаты, покинутые и печальные, припудренные пылью, тогда, когда уже замолкал вой сирен. Санитарная машина с трупом исчезла; врач давно ушел. Он поежился, было холодно.

Завидев его, репортеры воспрянули духом; они уже стали было терять терпение. Последовал взрыв вульгарных шуток и ребяческих реплик. Ван дер Валка знали; обычно с ним было занятно.

— Рассказывайте, инспектор; ну, будьте же славным парнем. Давайте нам всю грязь!

— У меня для вас немного, ребята. Можете изобретать все, что душе угодно.

— Кто этот старикан?

— Не имеем ни малейшего представления. Похоже, что он здесь жил.

— Ну и некомпетентна же эта полиция! Давайте, давайте, ван дер Валк, вы ведь можете и получше себя проявить!

— Можете получить фотографии. Машину видели?

— Видели, — счастливыми голосами.

— Ладно. Это — мужчина, и его ударили ножом. Все. Может быть, завтра мы узнаем, кто он и чем занимался.

— Он знал, кто его убил? Мужчина или женщина? Была ли драка? Грабеж? Да не скупитесь же!

— Никакого грабежа. Мог быть мужчина, могла быть и женщина. Во всяком случае, он знал кто. Никакой борьбы. И это до завтра все. — Последовали разочарованные стоны. — Бросьте, — усмехнулся он. — Вы получили великолепный красочный мазок. Когда в вашем распоряжении будут факты, вы разочаруетесь. Факты — вещь скучная. Читателям они, во всяком случае, не нужны; им подавай догадки, сплетни и, если возможно, секс. Да и вообще это все, на что способна ваша братия.

— Никакого секса?

— Нет. И сплетен тоже.

— Ну, уж грязь-то какая-нибудь наверняка есть. Неужели не было оргии?

— Увы! Не было.

— А как насчет шампанского?

— Можете получить шампанское. Если вы сумеете превратить наполовину пустую бутылку «Мумма» в оргию, то вы заслуживаете тех читателей, которых имеете. До завтра у меня на работе, детки.

С этим они ушли. « Полиция теряется в догадках. Таинственный труп не опознан. Чьим был второй бокал?» Он сам мог написать за них всю эту халтуру.

Фогель появился снова, горя желанием быть полезным.

Ван дер Валк подавил раздражение.

— Могу я что-нибудь сделать, инспектор?

— Да. Отправляйтесь домой и спокойно все обдумайте. Когда совершенно успокоитесь, запишите все, что произвело на вас впечатление. Любое, что заметили, или чего не понимаете. Никаких теорий, только факты. Материальные предметы. Это — ценно; утром вы мне это отдадите. — Лицо юноши выражало сомнение; он не был уверен, что должен принять это всерьез. — Вам известно классическое определение поэзии?

— Нет, — совершенно растерянно.

— Эмоции, которые вспоминают в спокойном состоянии духа. Вы уже получили свои эмоции, теперь идите и припомните их.

Минхер Фогель удалился, несколько неудовлетворенный своим первым убийством. Если бы ему было известно, что сказал бригадир на Бетховенстраат раньше в этот вечер, он безусловно согласился бы с ним.

Ван дер Валк тоже не был удовлетворен. Он совершенно ничего не знал. Но теперь он, по крайней мере, остался один: он вздохнул с облегчением. Как он ненавидел болтунов, топчущих следы, лишенных уважения, лишенных воображения, лишенных веры. Кто хуже — полиция или пресса? Он с большим удовольствием зажег, наконец, сигарету, отогнал от себя эти мысли пожатием плеч и снова потащился туда, назад, вверх по лестнице.

Дом был маленьким, но комнаты большие. Выстроенное лет сто тому назад жилище богача, которому не был нужен большой городской дом. Только три спальни, одна совсем маленькая, но при каждой — туалетная комната и ванна. Старые печи еще оставались, но было установлено центральное отопление, и все было модернизировано.

Был здесь и чердачный этаж — помещение для слуг; пустое, немеблированное. В большой комнате стояла двуспальная кровать; она была застелена, но не видно, чтобы ею пользовались.

Вторая спальня — на одного. Здесь, очевидно, спал этот мужчина, но и здесь было не больше признаков жизни, чем внизу. Обстановка скудная, только самое необходимое. Все очень аккуратно. В туалетной — четыре костюма: простые, хорошего качества; три пары уличных ботинок, кожаные шлепанцы. Макинтош, темное пальто, шелковый халат. Белье, рубашки, шерстяные вещи — все того же образца. Все хорошего качества, дорогое, в хорошем состоянии. Безличные галстуки и носки, гладкий бежевый шарф из верблюжьей шерсти, кашемировый пуловер. Спокойная городская одежда, одежда делового человека. Все куплено или сшито здесь, в Амстердаме. Никакой одежды для пригорода; ни штанов для игры в гольф, ни запыленных курток, ни плотных свитеров. Ничего, в чем можно чувствовать себя небрежно и уютно, ничего старого и любимого.

Спальня смутила его еще больше. Почему в ней не было никаких личных принадлежностей? Где были вещи, которыми окружает себя каждый человек? Уродливые и нелепые вещи, поломанные или привычные? Была полка с детективными романами карманного формата, головная щетка из слоновой кости. Фотографий не было, но была одна картина: старомодная, в спокойных тонах, академичная. Хорошо написана, довольно приятная. Буковый лес — солнечная просека и заросли колокольчиков. Сентиментальная, спокойная, миленькая картина.

В ванной была английская опасная бритва, дорогое мыло, лосьон «Рокас» и пара миниатюрных ножниц. С ума можно сойти! Почему все это было таким дьявольски скрытным и увертливым?!

В третьей комнате — прибитый к полу ковер и шторы, другой меблировки не было. Ни малейшего намека на присутствие женщины, нигде. Он заглянул в большой бельевой шкаф на лестничной площадке. Простыни, шерстяные одеяла, полотенца, добротные, но не самого лучшего качества. И тоже — все почти новое. Он отправился вниз, покачивая головой.

Кухня была не лучше. Ясно, что здесь жил человек, если только можно назвать это жизнью, но так же ясно, что он жил здесь один. В холодильнике небольшой запас простой, скромной еды; в погребе не включенная сейчас установка центрального отопления. Еще три-четыре бутылки шампанского. Почти никакого фарфора или стекла. Несколько обычных кухонных принадлежностей, металлических или пластмассовых, шкафчик с порошками и пастами для уборки и чистки. Всюду чистота и порядок. Но никакого намека на индивидуальность. С таким же успехом это могла быть театральная декорация. Полностью обескураженный ван дер Валк поплелся обратно в гостиную. Ни бюро, ни бумаг в каких-нибудь выдвижных ящиках. Почти нет книг. Единственной вещью, которая выглядела так, будто она принадлежала реальному лицу, был этот Брейтнер.

Зимняя сцена; канал с обнаженными деревьями и маленьким мостиком. На заднем плане — дома и лавка на углу. Это была картина, которую ему самому хотелось бы иметь.

В нижнем этаже размещались еще обшитый панелями холл, маленькая столовая и нечто вроде небольшой гостиной, — кабинет, пожалуй, или библиотека, которая могла предназначаться для женского будуара, когда строили дом. Очень славный маленький домик, комфортабельный и очаровательный, с прекрасно выдержанными пропорциями. Ни одна из этих комнат не была меблирована, но в холле висели другие виды Амстердама. Две маленькие картины маслом: Западная башня и Цветочный рынок у канала Сингел, товар для туристов. И три маленькие акварели, выглядевшие как рисунок серебряным карандашом, раскрашенный акварелью. Он не эксперт, конечно, но картинки премиленькие. Шрейерс Торен, Монтельбаан и Вааг, на заднем плане — гавань. Этот человек любил Амстердам, — вот и все, что знал о нем ван дер Валк.

Он нашел в погребе бумагу, дрова и щепки; черт возьми, он намерен разжечь камин. В комнате, которая станет чуть веселее и теплее и начнет выглядеть более нормальной, ему легче будет привести в порядок свои мысли.

В самом деле, почему бы ему не устроиться поуютнее? Он взял сигару и немножко шотландского виски, добавил воды перье и после первого же блаженного глотка почувствовал себя лучше. Он поглядывал на кресло, где лежал мертвец, почти дружелюбно. Я намерен познакомиться с тобой поближе», — сказал он мысленно и пустился в догадки, довольно-таки бесплодные.

Он ли правил машиной? Если правил посетитель — зловещее слово, — зачем было оставлять машину? И почему так оставлять? Зачем привлекать внимание? Означало ли шампанское какое-нибудь торжество? Для вас или для меня, возможно. Для богатого же человека, по всей вероятности, нет. Было ли это частное свидание? Деловая встреча? Женщины не носят с собой ножей с лезвиями на пружине, или носят? Носят ли? Если здесь была женщина, то очень аккуратная. Он подумал об Арлетте, которая решительно не была аккуратна.

Очень глупо приходить в возбуждение из-за таких мелочей. Этот ход размышлений завел его в тупик. Что это был за человек? Почему у него был такой опрятный пустой дом, только Брейтнер на стене? Если бы он знал это, это дало бы куда больше, чем сидеть и ломать голову над всем этим « были ли стерты следы с ножа».

А, может, он хоть чуточку заслужил, чтобы его убили?

Насколько можно еще поглупеть? Так ведь можно всю ночь бродить между двух сосен, как в детской игре.

Ван дер Валк с огорчением посмотрел на маленькую кучку пожиток. Ему бы хотелось, чтобы вопросы начали, наконец, на себя отвечать. Эти вещи были такими же безличными, как дом, — они могли появиться из карманов абсолютно любого человека. Но ему надо с чего-то начинать. Он сказал себе, что это дело из тех, которые требуют времени. Больше откладывать он не мог.

Два носовых платка, один чистый, один почти чистый. Без инициалов. Маленький серебряный перочинный ножик, кожаный бумажник, кошелек с мелочью; нигде нет инициалов. Ни чековой книжки, ни визитных карточек, ни писем, ни бумаг.

— Он что, в игры со мной играет? — пробурчал ван дер Валк сердито. — Что это еще за прятки?

Строгие золотые часы «Этерна» на черном кожаном ремешке. Обручальное кольцо. Соломенный портсигар. Кольцо для ключей. Очки. Ни записной книжки, ни карманного календарика. Ни даже водительских прав. Черт побери, водительские-то права должны быть! В машине? Ван дер Валк устал, но, наконец-то, он вышел из состояния раздражения. Это дело может оказаться жалким и глупым, как большинство дел, но он начал думать, что это не так. Это был не просто скучный обыватель. Этот странный порядок и страсть к анонимности, это наверняка умышленное отсутствие чего-то личного, персонального, — это стало его увлекать, он даже начал испытывать симпатию к этому человеку. Не означает ли это чего-то интересного, необычного, многогранного?

«Как алмаз, — подумал он. — У них такие же таинственные качества, как у людей. Сердце из огня, которое не всегда себя проявляет. Каждый — единственный и неповторимый. Но чем больше граней, тем больше света. Подобно людям, они содержат в себе, скрывают и обнаруживают разные оттенки, жар и холод, внезапную жизнь и яростный огонь. Была какая-то английская метафора относительно неотшлифованного алмаза. Людей шлифует и гранит тот образ жизни, который они ведут, люди, которых они встречают — другие алмазы. И в некоторых появляются трещинки. Немногие обладают качествами драгоценных камней. Но каждый алмаз прекрасен, странный и завораживающий. И очень редко попадается по-настоящему ценный камень. Бриллиант. Вознаграждающий за узнавание, уход, изучение, любовь. Алмазы, — он это знал, — становятся страстью». Довольный своей фантазией, он поплелся спать.

На следующее утро он рано пришел на службу; нужно было многое сделать. Сначала предстояло написать рапорт и отнести erb к боссу. Потому что сам босс должен будет написать свой собственный рапорт для шефа, главного комиссара, который управляет всем аппаратом розыска, со всеми его отделами и службами. Босс — комиссар, командующий «Службой розыска», — вроде голландского Мегрэ — будет, в теории, руководить этим расследованием, как и всеми делами об убийствах. На практике же он окажется слишком занят, во всяком случае, так говорили. Истина заключалась в том, что комиссар Самсон отнюдь не походил на Мегрэ. Он был пожилым человеком, которому оставался год до пенсии, и он любил покой. У него не было желания фигурировать в газетах и без нужды расходовать энергию. Ни похвалы, ни продвижение по службе его не интересовали — он свое отслужил.

Все дела он предоставлял своим инспекторам — если на одного из них поверх всего остального навьючивали еще и убийство, — что же, тем хуже. Арлеттё это было не по душе, но ван дер Валк считал это справедливой платой за полную свободу действий. Старый Самсон позволял вам делать все, что заблагорассудится, а если вам случалось попасть в затруднительное положение, столкнувшись с бургомистром или судьей, он вставал на вашу защиту. Упрямо, не реагируя на язвительные слова или злобные письма. И когда прибывали коротенькие меморандумы — потому, быть может, что вы огорчили личных друзей каких-нибудь важных должностных персон, — он не махал руками, а царапал под тем же местом, где говорилось: « Выясните и доложите», — старинным готическим почерком: «Занимаюсь расследованием, Самсон», — и немедленно забывал о них.

Что же касается главного комиссара — он был известен, как Его Высочество, и наводил ужас на младших инспекторов, — то это был типичный государственный служащий, которого занимали только бесперебойное функционирование и правильная грамматика на бланках. Деятельность его заключалась главным образом в преследовании подчиненных за расходование электричества, бензина и бумажных скрепок. Старый Самсон, широкоплечий, сильно поседевший, с маленькими глазками, похожий на старого барсука, с хрипловато-бормочущим голосом, исходящим из вонючего дыма его дешевой сигары, знал, как с ним надо обращаться.

Ван дер Валк написал свой рапорт, — к счастью, старик предпочитал, чтоб они были краткими, — и начал рассматривать улов. Одежда. Содержимое карманов. Куча блестящих, ярких фотографий. Медицинское заключение. Подробный план помещения из технического отдела, со всеми размерами, все в должном масштабе. Сегодня утром будет и донесение об автомобиле.

И это все? А как с установлением личности? Он потянулся к телефону.

— Кноль, свяжитесь с ребятами из фотоотдела, скажите, чтобы кто-нибудь из них отправился в морг с одеждой, которая здесь у меня, и соорудил хороший снимок для установления личности. Да, мой субъект, с прошлой ночи. Хороший снимок, чтоб выглядел, как живой.

Он встал и прошел в комнату агентов.

— Чем-нибудь заняты?

Детектив Рустенбург, крупный беззаботный малый, тихий, но смышленый, положил на стол донесение, которое изучал.

— Да нет, инспектор, я в некотором роде и рассчитывал, что понадоблюсь вам. Большой шум на Аполлолаан, но нам неизвестно, кто этот старикан. Угадал?

Ван дер Валк усмехнулся.

— Угадали. Разузнайте насчет дома; кому он принадлежит, есть ли съемщик; это нам поможет. На машину должны быть документы, проверьте их. Позвоните мне, когда найдете что-нибудь, с чего можно начать.

Минхера Самсона не волновал ни мертвый мужчина, ни его имя.

— Что вы предпринимаете?

— Поместим снимок и объявление о том, что требуется информация. Думаю, никакой газетной шумихи не надо. Мой человек займется установлением права собственности на дом, а я постараюсь разыскать уборщицу, — она наверное сама появится, как только придет в тот дом, или если прочтет газету.

— Угу. Ладно, мой мальчик, займитесь этим.

— Не хотите ли подъехать туда, посмотреть, сзд? — Чистый такт. Формальность.

— Помилуй господи, конечно, нет! А вы-то на что! Только если это окажется политическим делом, дайте мне знать. — Он вложил в рот сигару и перевернул страничку из пачки лежащих перед ним напечатанных на машинке бумаг.

— …Только что звонили с Бетховенстраат. Уборщица у них, и они посылают ее к нам.

Мефроу Бийстер была даже слишком полна готовности помочь им. Ему с трудом удавалось вставить слово. Однако, толку от нее было мало.

— Я присматривала за домом, понимаете, минхер, только три дня в неделю, но, между нами говоря, знаете, работы было немного, можно было не усердствовать, понимаете, минхер, но это как раз то, что мне и было нужно, теперь, когда мой старик в ночной смене, у меня есть время, но мне же по-прежнему надо делать покупки и готовить ему обед, так что, когда агентство дало мне это…

— Как его звали?

— Минхер Стам — вот все, что мне доводилось когда-нибудь слышать, минхер, но он был не из разговорчивых, хотя всегда очень вежлив, очень любезен и даже давал деньги вперед, и если мне требовалась политура для пола или новая щетка, мне надо было только сказать ему, и он никогда никаких сомнений не выражал, хотя, зная меня, конечно, он мог быть уверен, я зря денег не потрачу, а куплю то же, что для себя, и вы лучше не достанете, даже если заплатите вдвое…

— Письма ему приходили?

— Ну, может быть, несколько, вообще-то говоря, почти не было, пожалуй, как мне помнится, три письма я видела за все время, что была там, но ведь бывали дни, когда меня там не было, так что я не могу наверняка сказать…

— Давно он там поселился?

— Не намного раньше, чем я стала приходить к нему, а это немногим больше двух месяцев, я знаю, потому что мой сын Бим был в армии…

— Дайте мне разобраться, он жил там, может быть, три месяца?

— Да, не больше, потому что он купил все новое…

— Все это время он жил там? Всегда был там?

— Нет, нет, постоянно уезжал и приезжал…

— Он приезжал в какие-нибудь определенные дни?

— Нельзя сказать, чтоб в определенные, часто приезжал в четверг, но в пятницу уже уезжал, или мог приехать в субботу и остаться на два дня.

— Никогда не оставался дольше, чем на два дня?

— Нет, никогда, а иногда не приезжал по целым неделям.

— Гости у него бывали? Друзья? Деловые посетители? Заходил кто-нибудь выпить?

— Души живой не видела за все время, что там работала.

— Никогда никакой женщины? Никого, кто бы остался на ночь?

— Никогда ничего такого не замечала, я, правда, не стану совать нос не в свои дела, но он не был похож на такого…

—Даже и выпить никто не заходил? Подумайте хорошенько.

— Ну, я не скажу, что никто не мог зайти, ведь я же не каждый день приходила, но им бы пришлось самим за собой убирать, а чтобы я не заметила, так им бы пришлось очень уж постараться, не говоря уж о том, что я бы приметила, если б кто-нибудь трогал мои пыльные тряпки и прочее, но я никого не видела, и это истинная правда…

— Хорошо, мефроу, можете идти, спасибо вам большое.

— А что я должна делать? Мне пойти и убрать там, как обычно?

— Вам бы лучше подыскать себе другое место, милая. Мы не можем выплачивать вам вашу зарплату. Эта работа для вас кончилась.

Это как-то не приходило ей в голову, и она ушла, несколько обескураженная.

«Н-да, — подумал ван дер Валк, — почему же двуспальную кровать держали застеленной? Но она бы знала, будьте уверены, — эти острые глаза не пропустили бы смененную простыню. В таких вопросах на женщину ее типа можно положиться. Если бы кто-нибудь спал в этой постели, она бы это знала. Н-да, теория любовного гнездышка выглядела бледновато. Но если он приезжал туда только раз или два в неделю и никогда не привозил никого с собой, зачем ему вообще нужен был этот дом? Решительно все в этом человеке было эксцентричным».

Затрещал телефон. Рустенбург. Его спокойный голос звучал виновато:

— Все достаточно просто, инспектор, но не очень обнадеживающе. Дом принадлежит какому-то старому барону, примерно с тремя именами; они у меня все записаны. Ему за семьдесят; жил он в этом доме до прошлого года, когда переехал во Францию из-за плохого здоровья; что-то с бронхами. Он в Ментоне и решил там остаться. Я узнал это от нотариуса, который приглядывает за имением, платит налоги и всякое такое. Дом пустовал; месяца четыре назад появился этот тип с личным письмом от барона и изъявил желание снять дом. Нотариус составил простое ежегодное соглашение. Ничего об этом человеке не знает. Зовут его Мейнард Стам. Никогда не поднимал шума, вел себя как джентльмен, оплатил все за год вперед. Нотариус видел его только один раз.

— Откуда же он явился, хотя бы? Разве нотариус не спросил у него никаких рекомендаций?

— Приехал из-за границы; встретился с бароном в Ментоне. Явился с личным письмом от него, так что нотариус не счел нужным требовать еще каких-нибудь рекомендаций. Есть счет в банке. Я был и там. Директор тоже ничего не знает. Заявился месяца три назад, открыл большой счет. Никаких капиталовложений или акций. Наличные; целые кучи. Потом выписал несколько чеков в уплату лавкам, а после этого регулярные взносы, всегда наличными. Как конский барышник, — сказали в банке. Они там считали, что он занимается скаковыми лошадьми; кажется у тех есть какая-то традиция всегда платить наличными. Никогда не обращался к ним за ссудой или с чем-нибудь в этом роде. Все просто, все регулярно, банк никогда не делал о нем запросов; да и зачем бы им при таком положении вещей?

— Сколько сейчас на его текущем счету?

— Около трехсот тысяч.

Неплохо бы столько!

— Попробуем в Ментоне, — без особой уверенности. — А вы с таким же успехом можете возвращаться сюда.

Кто-нибудь где-нибудь его узнает. Надо будет дать объявление, но не через прессу. У ван дер Валка не было никакого желания триста раз на день биться над ложными следами.

Теперь у него есть фотоснимки. В фас, в пол-оборота и в профиль. Хорошо сделано. Лицо ни о чем не говорило. Мужчина лет, примерно, сорока пяти, не худой и не толстый. Крепкий, здоровый. Спокойное, невыразительное лицо, научившееся хранить секреты. Интеллигентное, да и решительное. Выглядит славным парнем. Примечательно непримечательное лицо, ничего характерного.

Вопреки самому себе, он получал какое-то удовольствие от этого. Ему нравился этот человек. Мейнард Стам: бледное, бесцветное имя. В безжизненных глазах с ловко наведенным искусственным блеском, казалось, таилась усмешка.

И все-таки, этот осмотрительный, респектабельный человек был зарезан. Убит. Ван дер Валк обратился к последней странице медицинского заключения: «Дальнейший осмотр и анализы показали, что покойный был вполне здоровым человеком. Руки несколько загрубели; это, а также степень загара указывают на то, что большую часть времени он проводил на открытом воздухе. Характер раны делает самоубийство очень сомнительным. Я бы его исключил». Роос был очень осторожным врачом, с двадцатилетним опытом работы в полиции. Он мог позволить себе категорический тон, ибо говорил только то, в чем был совершенно уверен.

Какую жизнь на открытом воздухе ведет богатый человек? Яхтсмен, может быть. Надо будет поместить это фото и объявление о том, что нужны сведения, во всех бюллетенях голландских отделений полиции.

«Так, а что же насчет этой машины? Пойдем-ка, проведаем Брокке».

Начальник технического отдела был худым маленьким человеком, который еле дотягивался до роста, требующегося полицейскому. К тому же он еще и лысел. Но он был не дурак. Уроженец Лимбурга. Он нравился ван дер Валку. Люди оттуда, «с низовьев рек» были подвижнее, с большей долей воображения и импульсивности, чем голландцы из Голландии. И Брокке был прекрасным их образцом.

— Донесение для вас, по существу, уже готово; мой парень как раз сейчас его перепечатывает. Ничего особенного. Машина почти новая; почти никаких следов или пыли. (Все, что принадлежало минхеру Стаму, выглядит почти новым. При всем этом у него еще было триста тысяч нетронутыми в банке; откуда же взялись все эти деньги?) Отпечатки вашего покойника и несколько старых, маслянистых, — видимо, какой-то служащий гаража. По документам машина куплена в Венло; большое агентство по продаже «Мерседесов». Это агентство я хорошо знаю; они смогут дать вам сведения об убитом. Шины побывали где-то там, на неасфальтированных дорогах; мы нашли следы почвы, очень характерные. Ошибиться я не мог, — с детства по ней топал. Да, один вопрос: ваш покойник курил сигареты?

— Обнаружены только сигары.

— Мы нашли два окурка «голуаз» в пепельнице шофера.

Это уже маленькая победа. Объявление отослали; он отдал распоряжение телеграммой обратить внимание на весь район Венло и запросить гараж. Сигареты не очень-то помогут. Он сам курит такие. Немногие голландцы курят французский табак, но, пожалуй, там в Лимбурге, между немецкой и бельгийской границами, побольше.

«Венло, вероятно, — еще один тупик», — сказал он себе. Он обнаружит, что этот человек просто вошел в гараж, купил машину, уплатил наличными — похоже, что это было его специальностью, — и уехал. Ясно, что раньше они его никогда не видели. А теперь и не увидят больше.

Смешно, но он оказался прав по всем пунктам. В гараже прекрасно все помнили. Это ведь было каких-нибудь две недели назад. Белое купе пришлось специально заказать в Штутгарте. И этот забавник, мистер Стам, тут же расплатился, не отходя от кассы, нидерландскими банкнотами.

Он не смог получить никаких сведений в Амстердаме, хотя пробегал весь день. Все, кто был под рукой, были разосланы беседовать с буфетчиками, лавочниками, проститутками, гангстерами. Откуда он брал эти крупные суммы наличными? Что-то здесь не так. Ван дер Валк разговаривал со всеми своими коллегами: с экспертами по подделкам, незаконной продаже спиртных напитков и контрабанде. По наитию он пробовал обратиться к продавцам алмазов и торговцам картинами. Полная неудача. Он сидел мрачный, окутанный дымом и размышлениями, и предавался упражнениям йогов в надежде, что его внезапно осенит вдохновение. Он был так убежден, что Лимбург окажется еще одним пустым местом, что приятно изумился, когда позднее, днем, получил оттуда сигнал. Двенадцать коротких слов по телетайпу: ОТДЕЛЕНИЕ ВЕНЛО СООБЩАЕТ: ПОКОЙНЫЙ СТАМ ИЗВЕСТЕН, НЕДАВНО ВИДЕЛИ В ТИЕНРЭЙ. ЗАНИМАЕМСЯ ВЫЯСНЕНИЕМ.

— Дайте мне отделение государственной полиции в Венло… Алло… С ван дер Валком из Центрального уголовного розыска в Амстердаме… Да, это действительно мой человек… А где находится этот чертов Тиенрэй?.. Жил?.. Коттедж?.. Они уверены?.. Он абсолютно убежден, да?.. Прекрасно, я приеду… Да, сегодня ночью, а когда вы думали, через неделю?

Он задумался на секунду, затем схватил телефон снова.

— Арлетта, слушай, я, кажется, напал на след… Я еду в Венло, так что ты меня не жди. Вернусь завтра… Да, обязательно, даже если без толку… Ладно, увидимся.

Почти с энтузиазмом он вскочил в маленькую полицейскую машину и остервенело погнал ее, наслаждаясь громким, как бой-часов, шумом, который издает «Фольксваген», когда из него пытаются выжать скорость на низких передачах. Он отправился к главной дороге, ведущей на юг; проезжая Утрехт, он вспомнил, — и слегка замедлил ход, — что именно здесь он увидел Адольфа Энглеберта, исковерканного «Ситроеном ДС».

— Интересно, что с Люсьеной? — подумал он рассеянно. — Давно не видел ее, но, конечно, она ведь сказала, что уедет в Бельгию. Что я тогда здесь делал? Да, человек, который удрал с ценными бумагами и объявился на следующий день на террасе в Эйндховене, распивая кофе и считая, очевидно, что там он будет невидим.

Комендантом стражи в Венло был загорелый красивый мужчина в сверкающей свежей форме, которая напоминала опереточную. Скорее гусар из «Веселой вдовы», чем нидерландский государственный полицейский. Он подходил для Венло — этого веселого карнавального городка. Жесткие темные волосы бобриком; широкие крепкие руки спокойно лежали на столе. Хотя ван дер Валк был высоким, плотным человеком, он почувствовал, что по сравнению с ним должен казаться бледным и нервным.

— Тиенрэй, — сказал начальник стражи с мягким южным акцентом, — деревня километрах в двадцати отсюда, невдалеке от главной дороги на Нимеген. Чуть дальше на запад идет район лесов. Местный вельдвахтер (смешно, он все еще употребляет старое наименование сельского жандарма), кажется, знает вашего человека; часто его видел. Оказывается, у него был коттедж в лесу, и он регулярно приезжал туда на уик-энды. Много времени проводил за рыбной ловлей; здесь ведь Маас поблизости. Вельдвахтер — славный малый. Описывает его как тихого, располагающего к себе человека, который всегда был один. Ни о каких порочащих его поступках неизвестно, а о нем самом и того меньше. Не понимаю, зачем вы сюда примчались.

«Эти амстердамцы, — говорил его тон, — считают, что каждый, кто не живет в их драгоценном городе, — невежда, прозябающий в хижине среди унылой пустыни».

— Не торопитесь. — Ван дер Валк успокаивающе ухмыльнулся. — Я уже готов к тому, что никто ничего не будет знать об этом человеке, потому что таким уж он был типом. Но коттедж меня интересует. Он жил в одном доме в Амстердаме, и там был убит; вы не поверите, но в этом доме нет ни единого клочка бумаги. Мы ни черта не знаем; может, он был Альфредом Круппом. Маска, карнавальная маска. А коттедж может помочь мне проникнуть за нее.

Пробуждающийся интерес сделал взгляд его собеседника более открытым.

— Я к вашим услугам. Могу предоставить технический взвод.

— Спасибо, но я не вижу необходимости вытаскивать ваших ребят. Я думал поговорить с вельдвахтером, а затем посмотреть, что удастся найти в коттедже.

Начальник стражи стал куда приветливее.

— Точно! Но если вам что-нибудь понадобится, вам стоит только поставить нас в известность.

— Только подробная карта района, если можно.

Вельдвахтер, спокойный, мускулистый человек с огромным носом, был совершенно уверен в правильности своего опознания.

— Я знал его под тем же именем: минхер Стам. У меня иногда бывали для него бумаги; разрешение на рыбную ловлю и всякое такое. Если я проезжал здесь на велосипеде, то часто видел его по субботам и воскресеньям. Последние два месяца он почти не бывал здесь, но раза два я

видел, как он проезжал по деревне. Что это был за парень? Хотите знать мое личное впечатление? Потому что, как полицейский, я никогда не имел с ним столкновений. Всегда вежлив, спокоен и дружелюбен. У нас были хорошие отношения, потому что я люблю эту местность; даже если бы мне приплатили, никуда бы не перебрался. И он тоже; любил леса; Маас. Помешан был на рыбной ловле, удил каждый уик-энд. Сам я не ужу, мое увлечение — птицы. Много раз мы с ним болтали о птицах. Но рыба… Ему не мешала никакая погода. У него был мопед; наверное, ездил на нем в разные места, куда в голову взбредет.

Он не был гангстером, инспектор, я так считаю. Конечно, я — деревенщина, но мне он казался порядочным парнем. Надо было послушать, как он рассказывал о дикой орхидее или даже о зарослях наперстянки: он их чувствовал. Грибы, травы, любое растение. Немного постреливал, — у него было разрешение на охоту, но в основном для забавы, понимаете, сойка, кролик. Я знаю, инспектор, что вы при исполнении служебных обязанностей, но, может, вы не откажетесь от капельки джина? У меня есть, хороший. Он мне давал вальдшнепа, если ему случалось подстрелить парочку. И он знал, как выслеживать диких кабанов, — в этих лесах они водятся; а если хотите знать, нет зверя хитрее.

Откуда он был родом? Говорил, как южанин, но образованный, не так, как я. Я принимал его за бизнесмена, из Маастрихта, может быть, — но это меня не касалось. Вероятно, приезжал сюда, чтобы удрать от всего этого, и я его не виню. Мы, может, и отсталые, но живем долго и здоровой жизнью. Наверное, он тоже так считал.

— Где его жилье? Оно принадлежало ему? Он его построил?

— А, не все сразу. Оно в двух — двух с половиной километрах отсюда, прямо в лесу. Раньше это был охотничий домик; эти леса принадлежат одному старому барону, здесь владения его семьи. Теперь у нас есть комиссия по охране лесов и всякое такое, но об этом вам расскажет лесничий; он местный, знал барона. А я здесь только десять лет. Хотя минхер Стам снимал этот домик лет десять или даже больше.

Ван дер Валк потягивал джин, отличный, настоенный на черной смородине. Так вот как с этим был связан барон, — двух баронов ведь не могло быть. Но почему же нотариус не знал, если он ведал владениями и арендной платой барона?

— Ну, а как насчет его припасов? Он покупал в деревне?

— Нет. Все, что ему было нужно, он привозил с собой. Немного. Фрукты и все, что нужно для салатов. Я держу кур, так он часто брал у меня яйца. Мяса он мог себе настрелять, да и рыбы, думаю, мог наловить. Остальное он привозил на машине. Но об этой белой я ничего не знаю. Наверное, новая. У него действительно был «Мерседес», но старый и черный. А белый, вроде того, что у вас на снимке, — это на него не похоже, хотя и видно было, что денег у него много. Мне, конечно, жаль, что он умер, но я его сразу признал, когда тот молодой парень из городской полиции прибыл с вашим снимком. Странная история. Но это ведь ваше дело, инспектор, а не мое.

Гости? Налейте себе еще джина, рад, что он вам понравился. Из собственной смородины. Никогда не видал у него гостей. Правда, учтите, мне и видеть-то их было не с чего, особенно ночью; если только я не проезжал здесь на велосипеде, но эта дорога, собственно, никуда не ведет. Если вы хотите проехать через лес, есть дорога короче и лучше, а это ведь — тропинка, по ней просто волочат строевой лес. Лесничий может знать, он поближе, хотя и за километр, примерно. Они тоже были в хороших отношениях. Можно сказать, общие интересы; грибы и прочее. У него могли бывать гости, не обязан же он был докладывать нам, а?

Да, конечно, я могу показать вам дорогу. Отсюда держите влево. Первый поворот направо, за лавкой, примерно на триста метров дальше есть развилок. Оттуда снова налево, там тропинка. Машина по ней пройдет, но, пожалуй, потрясет маленько. Увидите большой бук, отмеченный белой краской; краска уже старая, но вы увидите с вашими фарами. Там, направо, есть дорога. Домик метров на сто в глубь леса. Вы хотите взломать его, инспектор? Тогда мне придется приглядывать там, порядка ради.

— Нет, у меня ключи. Какой-нибудь из них может подойти.

Он нашел тропинку — заросшую травой борозду, проделанную тракторами, волочившими бревна. Да, вот и бук, хотя краска очень старая. Он мог легко провести «Фольксваген» по тропе, но с большим « Мерседесом» это было бы трудно. Он вылез, захватив фонарик. В сухую осеннюю погоду земля затвердела, но еще видны были слабые следы. Он тщательно прочесал пространство до участка, но ничего определенного не было. Все заросло травой и мхом, а он не был индейцем.

Охотничий домик был простым сооружением; крепкий, маленький, одноэтажный домик из дерева и камня. Здесь, на расчищенном пространстве среди буковых деревьев он выглядел невинно и совсем не загадочно. Одна только дверь здесь была крепче, чем целый современный дом. Летом сюда могли забрести бродяги; минхер Стам был осторожен. Засов марки Чабб; да у него был ключ и к нему. Ван дер Валк восхищался людьми, построившими этот дом, может быть, для деда барона, во времена Императора. Смазанный засов легко проскользнул внутрь плотной дубовой балки. Со страстным ожиданием он щелкнул фонариком. Здесь будет что-то совсем иное, чем декорации в Амстердаме. Ему не пришлось разочароваться.

Раньше охотничий домик состоял из одной только большой комнаты и пары кладовок, где прислуга могла приготовить еду. Это было просто укрытие в лесу, вероятно, километрах в десяти от дома барона. Здесь он мог переодеться, отдохнуть и поесть, обдумать планы дневной охоты. Никто никогда здесь не спал, — может быть, только случайный охотник или лесник. По-существу, ничего здесь не переменилось, и конюх или лесник чувствовали бы себя здесь, как дома. Тут был тяжелый деревянный стол и три больших кресла с высокими спинками: на коже спинок был вытеснен девиз барона. Вместительный буфет со множеством полок и глубокими отделениями внизу; шкафы по углам с резными гербами над ними и длинная деревянная скамья, на которой столетие назад, блаженно и громко кряхтя, сидели джентльмены, с которых стягивали сапоги.

Ничего не изменилось. Даже большие медные лампы были те же самые. Только старую пузатую плиту с гирляндами чугунных украшений заменили современной, выложенной изразцами плитой французского типа, которая горит на любом древесном мусоре, обогревает комнату и готовит обед. На гладких, восхитительно ровных плитах пола лежал поблекший теперь персидский ковер. Это была замечательная комната. Стены обшиты панелями, грубо, но умело, под дуб, а потолок — с балками.

«Здесь должно быть тепло, и нет сквозняков, — подумал ван дер Валк. — Дом строил мастер своего дела; он может выстоять и против танка».

Он стоял, слегка потирая нос указательным пальцем, и никак не мог решить, вызывать ли ему техническую группу из Венло. Решив все-таки не делать этого, он немедленно почувствовал облегчение, будто камень свалился с плеч. И не только облегчение — ему стало весело и занятно. Тут, где Черный Майкл и молодой Руперт из Хентзау восхищались убитыми медведями, пили слишком много кларета, хвастались своими лошадьми, достижениями в выслеживании зверя и меткостью стрельбы и задумывали похищения деревенских красавиц, — тут, мирно бездельничая, жил Стам в течение десяти лет. И теперь это касалось только их двоих. Только их, совсем частное дело. Никаких тут шпагатов и мела, пожалуйста; никаких фотовспышек и глупых острот; никаких отпечатков полицейских сапог. Он был зачарован эти местом; он чувствовал, что стал уже больше знать о Мейнарде Стаме.

Потому что атмосфера была глубоко романтичной. Зайцы резвились под буковыми деревьями; бабочки, дымчатоголубые и зеленовато-желтые, порхали в пятнах солнечного света. Здесь стоял наполеоновский запах лошадиного пота, кожи и пороха.

Он потряс лампу, чтобы узнать, есть ли там керосин, зажег спичку и подождал, пока пламя станет ровным. Прелесть спокойного желтого света, создавшего из его тени на панельной обшивке картину Рембрандта, сделала его совершенно счастливым. Он затопил плиту, как и тогда, в Амстердаме. «Закрыты двери, свечи зажжены, и Илиаду прочитай в три дня».

Здесь были книги, и много. «Содержание и уход за Мерседесом модели 200», «Съедобные грибы, папоротники и травы», «Плотницкое дело на дому», «Пресноводные рыбы», «Повадки зайцев», «Как приготовить дичь», «По Маасу», «Болезни деревьев». Ботаника и естественная история, подтверждающие то, что сказал вельдвахтер. Однако на следующей полке стояли книги в бумажных обложках на французском, голландском и немецком языках. Беллетристика. Ему повезло, — многие из этих книг он читал, некоторые даже имел. Они еще кое-что сказали ему о вкусах и характере Стама.

Юридические книги, медицинская энциклопедия; множество изданий девятнадцатого века, купленных за шесть пенсов у букинистов. Пожелтевшие старые экземпляры Бальзака, Флобера и Шатобриана. Серия военных приключений; побеги и шпионаж, партизанская война, саботаж и предательство.

Не мог ли минхер Стам быть старым национал-социалистом, каким-нибудь бывшим эсесовцем? Но эти книги в большинстве своем были написаны с точки зрения союзников. Достоевский по-немецки и Тургенев по-французски: хм.

Множество окурков сигар, но окурков «голуаз» не было. Он зашел в маленькую кладовку посмотреть, нет ли там кофе. Старые медные кастрюли, пара тарелок и суповые миски, — все чистые, аккуратно расставленные. Он нашел чайник и банку с кофейными зернами.

Другая кладовка служила теперь спальней. Опрятная деревянная кровать с одеялами, но без простыней; — естественно, стирка не могла не быть проблемой, и он должен был свести ее к минимуму. Здесь стоял большой старый комод для белья, в котором когда-то лежали капюшоны, искусно сделанные охотничьи куртки с меховыми воротниками и мягкие низкие веллингтоновские сапоги. И сейчас тоже лежали. Конечно, здесь висел и один из безличных добротных костюмов минхера Стама, но остальная одежда была такой, какую выбирает богатый человек для жизни за городом. Старая, в пятнах, которую много носили, но которая может служить еще целую жизнь. Кожаные и замшевые куртки, великолепного покроя брюки для верховой езды. Фланелевые рубашки, толстые носки, пара совершенно залоснившихся от седла мягких высоких сапог. Норфольская охотничья куртка с широким поясом, вся в клапанах и карманах, которая могла бы принадлежать английскому королю Георгу V. Все эти вещи, как он заметил, были немецкого происхождения, и ярлычок на костюме все еще гласил: «Метцгер, Хофгартенштрассе, Дюссельдорф». Все это очень нравилось ван дер Валку. В большом комоде в гостиной, наверное, обнаружатся еще сокровища.

А вот великолепный образец мебели; тяжелые дверцы были так хорошо пригнаны, что между замком и дверью нельзя было бы просунуть и лезвия бритвы. Он нашел ключ в своей связке. Глубокий ящик с секциями был полон всякой всячины; иголки и нитки, патроны, жидкость для выведения пятен, смазка и политура, протирка для ружья. На зажимных скобах, наверху, находились ручной работы английский дробовик, который теперь стоил целое состояние, и еще более старая винтовка Манли-хера. Он снял их, чтобы восхищенно осмотреть и любовно погладить руками. У курка дробовика шла тонкая серебряная гравировка, стершаяся и исцарапанная. Ниже с прелестной надменностью было отчеканено: «Лондон». На затылке приклада изящным шрифтом надпись: «Мейтленд, Дъюкстирит, Ст. Джеймс, 1924».

У винтовки маленький, с извивами в стиле рококо, серебряный щит был врезан в приклад восхитительной формы. Отполированные руками узоры старого, твердого, как черное дерево приклада — из чего он мог быть сделан? — естественно следовали его изгибам; он погладил его с инстинктивной нежностью. На щите старым готическим шрифтом, едва различимым сейчас, по-немецки было написано: «Манфред фон Фрилинг, Императорский Германский флот, октября, 14,1911». Винтовка была изготовлена с фантастическим мастерством; из нее можно было прострелить волос на расстоянии трехсот метров. В кожаном футляре на ремешке лежал современный лейтцовский оптический прицел.

В другой половине комода он обнаружил старинный парабеллум с навинчивающимся прикладом, лежавшим отдельно. Уродливая, опасная, старая штучка, даже теперь, прикрученная, в замшевой кобуре, она выглядела кровожадной, как викинг. Старый холщовый чехол для спиннинга, с зелеными завязками, поблекшими до цвета хаки. В рыбной ловле он ничего не смыслил; осторожно вытащил спиннинг. Он был сверкающим и выглядел новым, — стыки были блестящими и нелоцарапанными. Минхер Стам держал свое снаряжение в хорошем состоянии; спиннинг, казалось, почти не бывал в употреблении.

В ящике по другую сторону была старая книжка для искусственных мушек из поблекшей кожи, с мягкими, шерстяными листьями; шелковые приманки для ловли нахлыстом были яркими, как райские птицы. В сигарной коробке лежали грузила и поводки; нейлоновые лески, несколько странных металлических предметов, которые он счел приманками; может, на щуку? Хорошо сделанная катушка была так же заботливо уложена и смазана, как в тот день, когда она покинула фабрику. Все выглядело совершенно новым, — в отличие от бинокля, которым часто пользовались, книжек о птицах, которые часто перелистывали, и ружей, отполированных годами прикосновений любителя. Может быть, он недавно позволил себе обзавестись новым снаряжением. Эти рыболовные приспособления, наверное, хрупкая штука.

Оставались еще боковые шкафы. В одном были только щетки и швабры; небольшой запас хозяйственных принадлежностей, цинковая лоханка для нагревания воды на плите. Но в другом были полки, и на этих полках он нашел то, что искал.

Фермерский нож для подрезания деревьев. Часы Лон-жил на поношенном плотном кожаном ремешке. Ключи от сарая за домом; несколько других ключей; он положил их в карман. Паспорт с несколькими штампами — немецким, австрийским, французским. По паспорту ему сорок семь лет, место рождения Маастрихт, профессия — армейский офицер в отставке. Записная книжка, полная цифр и инициалов: 500 — Т.С. 850 — Дж. Р. Это ничего не говорило ван дер Валку, но, может, при известной доле терпения, он и найдет ответ. Бумажник с немецкими деньгами. Зажигалка, не гаснущая на ветру. На других полках лежали электрический фонарик и разные инструменты. Кольца проволоки и бечевки, пакеты с шурупами. Казалось записная книжка — единственный ключ к выяснению занятий минхера Стама, а она никак не помогала.

И все-таки, должно же было быть у него занятие, каким бы оно ни было. Иначе, почему тут, на нижней полке находились и другие записные книжки с записями по числам, каждая на своем месте, в порядке годов? Это не были личные дневники; каждая представляла дела за год. Он был убежден в этом. Они были как раз настолько маленькими и достаточно тонкими, чтобы влезать во внутренний карман: у них были кожаные переплеты, прочная китайская бумага, на каждый день отведена отдельная страница. Часто встречались такие записи, какие мог сделать любой для напоминания себе: «Антифриз, арахисовое масло, просмоленный шпагат». И снова, через неделю примерно: «Стамеска, ежики для ружья, лейкопластырь». Никто бы не стал так тщательно хранить записи, если бы в них ничего больше не было. А там было. Похоже на записи путешественника: Т., Б., и снова — Бер, Вал, Бре. Может быть, это имена людей? И что означали эти ряды цифр с еженедельными итогами? Одна группа, казалось, представляла сотни, другая — тысячи, даже десятки тысяч. И снова буквы шифра: «Са-Хас/Рио». Он вспомнил слова минхера Самсона: «Если он окажется шпионом или что-нибудь в этом роде, дайте мне знать».

Откуда брались все эти деньги? Что он делал в Амстердаме? И здесь? Только ли наблюдал за птицами? Территория совсем не подходящая для шпиона. Но как насчет отсутствия в будние дни? Дюссельдорф может оказаться более перспективным местом. Не похож на шпиона-специ-алиста по секретным подводным лодкам. Может быть, — более вероятно, — по части новых антибиотиков или дисковых тормозов. Вообще-то, это не совпадало с тем, каким он представлял себе характер Стама. Но у всего этого был какой-то странный запашок. В конце-то концов, его ведь зарезали, и вел он очень странный образ жизни.

Он перенес ключи на стол, где было светлее. Этот, наверное, от висячего замка на сарае. Эти — запасные; тот плоский похож на ключ от конторской картотеки, высокого узкого металлического ящика. Да, но такого здесь не было. И в Амстердаме тоже. Он закусил губу, в раздумье. А этот, — это был ключ от сейфа, или ему никогда в жизни не приходилось видеть ключа от сейфа. Все еще жуя губу, н оглядел пристальным взглядом прищуренных глаз комнату, потолок, пол.

Заглянем в сарай. Ничего вдохновляющего. Ларь с поленьями для плиты; бидоны с бензином и керосином; большой мопед БМВ. Его он брал с собой на рыбалку, — но почему бы не взять автомобиль? Топор, пила, несколько садовых инструментов. Когда-то здесь была конюшня; в этом деревянном закроме мог храниться овес для лошадей.

По другую сторону кладовки была уборная; наверное, старая, вырытая в земле выгребная яма заменена теперь одним из этих химических приспособлений для трейлеров. От черного хода мощенная плитами дорожка вела к старому колодцу, глубокому и недвижному. Вода была очень холодной и чистой. Тут для него ничего не было. Однако, сарай оказался гостеприимней: на металлической полке у стены стояло три или четыре дюжины бутылок хорошего вина. Он выбрал одну и как трофей внес ее в дом. Владелец уже никогда не сможет ею насладиться… Где-то он видел штопор, в этом ящике со всякой всячиной. Это поможет ему узнать минхера Стама еще чуточку получше. Он принялся за это исследование. Времени у него масса, — сейчас только десять. Было тепло и тихо; вино оказалось хорошим, голова работала как следует. Он проработал два часа и с удовольствием улегся спать на кровати Стама.

Однако поднялся он на рассвете и тщательно облазил все расчищенное пространство вокруг дома. Погрузил все ружья и спиннинг в свою машину и заехал к вельдвахтеру, где выпил предложенную ему чашку чая.

— Запер там, но лучше, если вы все же будете изредка приглядывать. Особенно, если появится кто-нибудь чужой. Может, и леснику скажете?

Он быстро ехал назад в Амстердам. Он вернется сюда. Но теперь, прежде чем начать следующий этап расследования, ему понадобится разрешение сверху.

— Звучит достаточно подозрительно, — сказал минхер Самсон. — Только поменьше вашей литературщины, ван дер Валк. До известной степени я с вами согласен. Что касается меня, то я не против. Вы, конечно, правы, характер — вещь важная. Господи, как я ненавижу все эти ходячие юридические справочники, всех этих самонадеянных мальчишек-юристов! Но вы же знаете, что скажет Его Высочество. И я не намерен убеждать его за вас. Подайте полный письменный отчет. Похоже, что он мог быть за немцев. А он не старый эсесовец? Не давайте прессе соваться в это дело. Нам еще не хватает, чтобы сунул свой нос «Шпигель», они как раз в последние недели подняли очередную антиминистерскую шумиху.

Ван дер Валку надо было вести себя очень осторожно. Если в этом деле было что-то от политики, и это как-то подтвердится в дальнейшем, то дело у него отберут. А он этого не хотел. Его Высочеству придется звонить начальникам секретариатов полудюжины министерств и вести массу осторожных переговоров и всяких «как-здоровье-ва-шего-батюшки», чтобы установить, было ли что-нибудь известно в высших сферах о минхере Стаме.

Один из важнейших этапов подготовки полицейского определяется его способностью писать рапорты. В школе для офицеров полиции этому отводится много времени и внимания. И если начинающий чародей по природе не мастер выражать свои мысли на бумаге, ему никогда не стать офицером. Ван дер Валк был очень силен в этом искусстве. Это умение помогло ему сдать экзамены и завоевало ему те дипломы, без которых ни один современный полицейский не получает повышения по службе. Он ненавидел писанину. Но у него был талант к сведению бессвязного, непоследовательного рассказа в четкую, сжатую прозу, лишенную наречий.

Рапорты, по священной традиции, пишутся в величественном канцелярском стиле, принужденном и скучном. Они должны быть намеренно бесстрастными. Бюрократия испытывает ужас перед человеческими существами, и поскольку полицейские имеют дело с людьми, трудно не заключить живого человека в удушающий корсет из фраз. И самые эмоциональные события утопают в сухом песке этих рапортов.

Ван дер Валк ненавидел этот язык Третьей Республики; вздохнув, он начал писать. Это займет у него весь день. Если бы он знал Талейрана, то согласился бы с ним в том, что человеку надо было жить перед Революцией, чтобы быть поистине цивилизованным. Он писал бы тогда прозой восемнадцатого века. Хотя он и не подозревал этого, стиль его рапортов был в достаточной мере вольтеровским, чтоб его все-таки можно было читать.

Он надеялся, что «ликвидировал» Стама как зловещую политическую фигуру, — он, действительно, не верил в эту идею и искренне надеялся, что этот парень не окажется шпионом. Первая часть готова; он принялся сосать ручку. Вторая будет не менее трудной. Закончив сражение за Стама, он должен теперь сражаться за самого себя. Именно эти рапорты, которые пишутся, когда утомительное, дорогостоящее расследование еще находится на полпути, превращали инспектора в комиссара. Нельзя позволить, чтобы его дело лопнуло или было положено под сукно или, что хуже всего, было передано в другие руки. Полицейский должен быть адвокатом; он должен быть достаточно убедителен, чтобы уговорить своих начальников избрать тот курс, который они, может быть, не особенно одобряют. Ван дер Валк сделал все, что мог, чтобы не дать Стаму потонуть в зыбучих песках бюрократии.

К вечеру его донесение было перепечатано. Оно было невероятно «правильным». Никаких ошибок в правописании, никаких инверсий: изысканное по формату, великолепно разбитое на абзацы, разделенное на параграфы. Деловое и сжатое. Усталый, он отправился домой, к жене, и съел салат из листьев цикория, поджаренных в сухарях. Это — прекрасное блюдо; когда салат еще не вполне сварился, к нему добавляют ломтики ветчины, поливают соусом из сливок, посыпают натертым сыром и сухарями и дожаривают на рашпере. Он любил это блюдо и съел три порции и выпил немного эльзаского вина, — открытие Арлетты, — не очень тонкого, но подходящего к этому блюду.

На следующее утро минхер Самсон, не прочитав ни слова из этого великолепного документа, положил его на стол главного комиссара, который, прочитав каждое слово дважды, отправился к Генеральному прокурору. Днем он вызвал минхера Самсона.

— Самсон, этот рапорт; это дело на Аполлолаан. Ваш молодой человек… ван дер Валк… — это меняет мою точку зрения. У меня никогда не было вполне… хм, как бы это сказать? Полной уверенности в нем, как вы знаете, хм. Но, должен отметить, да, он умеет писать хорошие рапорты. Он подает надежды, хм? Я осуждаю его за несдержанность, или осуждал, но у него есть способности, да… Даже если по временам и слишком много воображения, хм.

Самсон флегматично кивал головой и молчал. Его Высочеству нужно было много времени, чтобы перейти к существу дела; подобно Филлипу Второму Испанскому, ему приходилось бороться со своей совестью.

— Генеральный прокурор связался с несколькими министерствами, хм. Тот политический вопрос… определенных показаний на это нет. Но ему кажется, что было бы лучше передать это в Государственную безопасность, установить контакт с его коллегой там, в Маастрихте. Он решительно против каких-нибудь отношений с немцами и… никаких доказательств, хм?

Последовала новая долгая пауза.

— Так вот, Самсон, я не очень-то в восторге от этого, вы улавливаете, хм? Этот народ из Государственной безопасности, они очень суетливы, вы знаете, они будут лезть в наши дела. Корпоративный дух, Самсон, вы ведь понимаете. Кроме того, на меня произвел хорошее впечатление рапорт этого парня. Я предложил компромисс, который прокурор одобряет. Может оказаться хорошим решением, хм? Скажем так… вы проинструктируете вашего молодого человека, да, пусть побеседует с людьми из Госбезопасности; проинформирует их, так сказать, чтобы держать в курсе. Но я бы хотел, чтобы он продолжал заниматься этим делом. Аполлолаан в нашем ведении, Самсон, хм? Но если дальнейшее расследование покажет, что это, увы, носит политический характер, досье должно быть передано в канцелярию Генерального прокурора в Маастрихте, хм… Без всяких дальнейших рассуждений, — добавил он неожиданно резко. — Вы меня поняли, Самсон, хм?

— Да.

— Прекрасно. Если возникнут особые обстоятельства, разрешите ему поездку в Дюссельдорф. Никаких лишних расходов. Город Амстердам не может себе позволить жарить каштаны для Венло, ха, ха, ха. Хм.

Довольный этой фразой, он стал приветливее.

— Очень хорошо, очень хорошо. Так, договорились, Самсон, вы проинструктируете вашего молодого человека в том, что я считаю целесообразным. Хороший рапорт; убедительная аргументация, да.

Пока продолжалась вся эта осторожная, осмотрительная чепуха, которая заворожила бы ван дер Валка, он беседовал со своим знакомым. Шарль ван Дейссель был торговцев картинами на Сингели. Ван дер Валк однажды зашел к нему, чтобы спросить о двух картинах Рембрандта, которые он считал подделками. И они действительно оказались подделками. Шарль объяснил почему, объяснил языком, который показался ему забавным. Они понравились друг другу. А Шарля тоже позабавила простая, очень скромная манера, с которой тот попросил его: «Научите меня чему-нибудь о картинах».

— Привет, Шарль. Надеюсь, у вас найдется для меня десять минут?

— Привет, хитрый подонок. Опять явились пожинать плоды моих знаний. Я уже вижу это по вашим глазам, лицемер.

— Да, конечно, но учтите, что вас это тоже может заинтересовать.

— Неужели же вы нашли для меня, наконец, какие-нибудь хорошенькие порнографические офорты? Есть один бельгиец, который на них специализируется. Вроде Верте, очень забавно. Как поживает Арлетта? Вы знаете, у меня есть прекрасная теория, что хорошая еда сильно способствует улучшению умственного процесса. Вы являетесь превосходным примером. Вы были бы куда глупее, если б не были женаты на Арлетте. Она — одна из четырех женщин в Голландии, которые умеют готовить.

Шарль всегда так разговаривал. Ему была присуща любовь к энергичным жестам и звонкой фразе. Больше всего он любил разговоры, второе место занимала еда. Он бывал у ван дер Валка дома и был очень предан Арлетте.

— Совершенно справедливо, — сказал ван дер Валк невинным голосом. Он порылся в портфеле, ища фотографии. — Скажите мне, Шарль, может ли это быть подлинным Брейтнером?

Торговец начал рассматривать снимок, принес лупу.

— Возможно. Даже если и нет, это — довольно милая картинка. Я бы хотел ее посмотреть. Если она неизвестна, — а я ее не знаю, — и она подлинная, хотелось бы выяснить, откуда она взялась. Мне придется сначала поискать в справочниках. Кому она принадлежит? Надо прежде всего узнать ее историю.

— В этом-то все дело. Владелец умер. Надеюсь, что если мне удастся узнать что-нибудь о картине, это больше расскажет мне о нем.

— Ну, а можно мне посмотреть ее?

— Я могу это устроить.

Шарль был взволнован, когда увидел картину. Он оглядывал комнату зачарованным взглядом.

— Прелестная вещь, прелестная! Совершено невероятно, как она сюда попала? Похоже, этому человеку нравились виды Амстердама, но каким образом, черт побери, добыл он эту картину? Все остальное здесь — просто халтура; ну, для акварелей такого типа это неплохо. Я продаю и похуже. У него был наметанный глаз. Но ничего похожего на эту. Это не только подлинник, в ней все напряженное ощущение Брейтнером города. Посмотрите на нее, чистая сущность, живет и дышит воздухом Амстердама восьмидесятых годов. Присягнуть на суде, я бы, пожалуй, не мог, но ставлю под заклад шляпу, что это — подлинник. Знаете, я думаю, что смог бы подцепить на нее Рейхсмузеум; не устоят они перед хорошим Брейтнером!

— Сколько она может стоить?

— Ничего не могу сказать. Если она неизвестна, то может иметь сомнительную историю, а это уменьшает ценность. Но если музей примет ее за подлинник, — учтите, они будут ужасно медлительны и осторожны, — тогда цена станет значительной. Брейтнер не так уж был плодовит, и сейчас он входит в моду. Доказать будет нетрудно; о нем все известно, он ведь умер только около 1925 года. Посмотрите на нее, действительно, очень хороша! Очаровательно романтична, — а странно, — этот ваш парень, видно, был довольно-таки романтической личностью.

— Да, — медленно проговорил ван дер Вал к, — я тоже склонен так думать.

Если минхер Стам окажется каким-нибудь преступником, то министерство юстиции наложит арест на его имущество, чтобы покрыть расходы полиции. Этот Брейтнер — весьма ценная вещь; теперь, когда Шарль выразил желание ее приобрести, он уж позаботится выяснить, откуда она взялась.

Следующий визит был к нотариусу. Рапорт из Ментоны, полученный ван дер Валком, ничего не дал. Барон не мог припомнить, сколько лет он знал Стама. Когда Стам совсем юным офицером поступил в армию, барон был его командиром. Но старый джентльмен уже много лет не бывал поблизости от Венло и ничего не мог сообщить о жизни Стама. Он описывал его как джентльмена и обращался с ним всегда «как принято между джентльменами»; что означало — никаких вопросов. Он встретился с ним снова после войны, вероятно, охотясь там, в Тиенрэй: он тогда еще приезжал сюда иногда, осенью. Что касается дома в Амстердаме, то Стам посетил барона здесь, в Ментоне. Барон был счастлив, найдя арендатора, человека, которого он знал, который был ему симпатичен. С тех пор он ни разу и не вспомнил об этом. Нет, он ничего не знал о происхождении Стама, и его тон говорил о том, что полиция вела себя не по-джентльменски, спрашивая об этом.

Он приехал во Францию ради своего здоровья и покоя, а не для того, чтобы ему докучал всякий полицейский сброд. Старый джентльмен был рассеян и, хотя вежлив, но весьма язвителен. Единственное, что мог теперь сделать ван дер Валк, это — немного расшевелить нотариуса.

— Разве вы не знали, что Стам арендовал охотничий домик здесь, в Тиенрэй?

— Откуда я мог знать? — резко. Возможно, он чувствовал себя несколько застигнутым врасплох. — Там находится большой загородный дом, превращенный теперь в санаторий, и лес. Месье барон оставил за собой право охоты, хотя там и вырубают деревья. Есть там два-три коттеджа и сторожки, и ферма, относящаяся к санаторию. Все это дает номинальную арендную плату, которую поквартально собирает фирма агентов в Нимгевене и пересылает всю сумму мне. Если сумма верна, как это было всегда, за вычетом, конечно, небольших комиссионных, дальнейшее меня не интересует. Кстати, имени директора санатория я тоже не знаю, — добавил он вызывающе.

Ван дер Валк кивнул. Здесь тоже ничего не выяснится. Человек прочно обосновался на месте и был известен как «друг мсье барона»; теперь уже никогда не удастся узнать, как он добился этого отличия.

Вернувшись на службу, он подкреплялся кофе, когда его потревожил звонок внутреннего телефона.

— Да, комиссар. Сейчас буду у вас.

Минхер Самсон сидел и читал журнал; на его бесстрастном лице появилось что-то похожее на ухмылку, как всегда при виде ван дер Валка.

— Похоже, что вы не так уж тупы, как выглядите и любите притворяться. Во всяком случае, Его Высочество доволен вами. В этом случае вы с честью представляли отдел. Критика, направленная на вас, била бы и по нему. «Вы улавливаете мою мысль, хм?» — передразнил он.

« В былые годы старик никогда бы так не сказал, — подумал ван дер Валк. — Теперь ему просто все равно. Его пенсия ему обеспечена». Голос продолжал урчать, глаза даже не смотрели.

— Было предположение, что надо передать все это дело в госбезопасность. Я-то был бы этим доволен. Какая мне от вас польза, когда вы шляетесь по всей стране? Однако договоренность такая: поедете в Маастрихт и повидаете святейшего джентльмена из священной конторы Генерального прокурора и — слышите меня? — ведите себя с ним поосторожнее. Никаких ваших шуточек с этими типами. Можете сообщить им, что вам вздумается. Вы остаетесь ответственным за досье до тех пор, пока дело остается частным, поняли? При малейшем дуновении чего-нибудь политического вы немедленно вылетаете, слышите? Передадите им все дело и прямо возвращайтесь сюда. Этот проклятый парень был оттуда, насколько я понимаю. И чего это он был таким болваном, что ему понадобилось приезжать сюда и быть убитым на моей территории — не знаю.

Он перевернул страницу журнала и казался поглощенным статьей о «Новом образцовом вермахте — за работой и игрой».

— Можете съездить в Дюссельдорф. То, что вы обнаружите, так или иначе решит дело, если ваше предположение чего-нибудь стоит. Поняли? Ну, ладно, мальчик, очевидно, вы хорошо справились с этцм рапортом. Я его не читал. Его Высочество вычеркнул вас из черного списка; держитесь и дальше так. Через шесть месяцев я уже не буду сражаться в этих битвах за вас; я буду удить рыбу.

«Удить рыбу». У ван дер Валка появилась идея. Он пошел и принес чехол со спиннингом. Минхер Самсон был в достаточной мере заинтересован и отложил сенсационный листок.

— Это для пресных вод. В этом я не очень силен, я-то ужу в море. Хороший спиннинг. Стоит недешево, хотел бы такой иметь.

— Я ошибаюсь, или все это совершенно новое?

— Конечно, новое; видно с первого взгляда. Куда же он ходил, вдоль по Маасу? Во всяком случае, не с этим спиннингом.

— Я думаю, что он только что купил новый.

— Из числа «смешных совпадений».

— И не говорите. Меня это тоже удивило.

Старик промычал что-то, поглядел секунду и вернулся к злодеяниям мелких должностных лиц Германии.

Перед самым уходом домой ван дер Валк получил два сообщения. В одном говорилось: СВИДАНИЕ ИНСПЕКТОРА ВАН ДЕР ВАЛКА С ГОСУДАРСТВЕННЫМ СЛЕДОВАТЕЛЕМ СЛЕЙСОМ СОСТОИТСЯ В МААСТРИХТЕ В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ УТРА ВО ВТОРНИК ДЕВЯТНАДЦАТОГО СЕГО МЕСЯЦА. Другое было передано по телетайпу и гласило: СОГЛАСНО ПРОСЬБЕ О ВСЕВОЗМОЖНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ПОВОДУ ФОТО ПЕРЕДАННОГО В ТАМОЖЕННЫЙ ПОСТ ФАЛЬКЕНСВААРДА МОГУ ОПОЗНАТЬ НО НЕ ОБЛАДАЮ ОПРЕДЕЛЕННЫМИ ФАКТАМИ ЖДУ УКАЗАНИЙ ТОЧКА. Это было где-то там, на юге от Эйндховена. Стам, видимо, был великим путешественником по границе. Если, конечно, это вообще был он. Наверное, какой-нибудь назойливый чиновник с бесконечным рассказом ни о чем. Он аккуратно сложил все свои бумаги в портфель и отправился домой.

На ужин был рыбная похлебка с чесноком и пряностями; экономная похлебка Арлетты из трески и морского угря, но подливку она готовила мастерски; это было одно из ее лучших блюд. Он съел огромное количество, а потом поставил пластинку — «Фиделио».

— Я так люблю это, — сказала Арлетта, когда подошло к зловещему рум-ти-тум появления Пизарро.

Он сидел счастливый, думая о том, что, если завтра этот ужасный человек в Маастрихте окажется занудой, он его ликвидирует, обдав всего парами чеснока.

— Доброе утро, господин инспектор.

— Доброе утро, господин государственный следователь, — с такой же официальной вежливостью. Эти люди ведут себя поразительно смешно; так же нелепо, как полномочный представитель земли Шлезвиг-Гольштейн. Но есть только один способ обращения с этими типами: быть таким же чопорным, как они.

Эти типы — эти джентльмены — из Службы Госбезопасности не принадлежат ни к государственной полиции, ни к городской. Они ответственны лишь перед пятью генеральными прокурорами Голландии. У них нарочито негромкий титул « государственных детективов», что звучит несколько похоже на Адольфа Эйхмана. Принадлежа к членам этой высокой судейской власти — маленькой и отборной группе, — они являются офицерами, каким бы ни казался их ранг. По образованию, жалованию и по правилам полицейского этикета они имеют ранг инспекторов. По существу, они — политическая полиция. Их интересуют подстрекатели черни, провокаторы, занимающиеся всякими махинациями в профсоюзах, украинские националисты и испанские республиканцы. Они тратят уйму времени, преследуя ни в чем не повинных членов японских торговых делегаций. Они — необходимое зло, но ван дер Валк не очень-то ими интересовался.

У них, конечно, характерная позиция: тенденция рассматривать каждого как «не-совсем-то-что-нужно» в смысле лояльности и патриотизма. И техника у них характерная: они с чрезмерной вежливостью извиняются за невинный вопрос о какой-нибудь чепухе, а через секунду предлагают самый сложный и далеко заходящий вопрос, касающийся самых личных тем, даже не замечая этого. «А теперь скажите-ка мне, мистер Э-э, вы живете согласно вашим религиозным убеждениям?»

Они создают впечатление, может быть, и не желая того, что все остальные смертные поверхностны и легкомысленны, а сами кажутся, не заботясь об этом, одновременно и снисходительными и жеманными. Их сильная сторона — умение создать у всех впечатление, что с ними очень считаются во всяких кабинетах при министерстве юстиции, в Европейском экономическом сообществе, в НАТО и в Синоде протестантской церкви. Ван дер Валк находил это досадным, но смешным.

Этот был симпатичным. Высокий, худой человек с аккуратно причесанными темными, волнистыми волосами. На лице его было озабоченное выражение добросовестности, как у интеллектуального драматурга, который находится под следствием по подозрению в антиамериканской деятельности. Много морщин; привычка сдвигать роговые очки на лоб. Ему можно было дать лет сорок пять. Одет он был в добротный голубовато-зеленоватый костюм с тонкой коричневой полоской, галстук подобран точно в тон. У него были очень чистые, тщательно ухоженные руки. Ван дер Валк не мог заметить все это сразу; он собирал впечатления постепенно, пока они беседовали. С первого взгляда этот малый показался ему только симпатичным, интеллигентным, компетентным, таким же ограниченным, как любой фермер, и таким же самодовольным, как рекламное агентство.

Они торжественно подали друг другу руки.

— Слейс.

— Ван дер Валк.

— Кофе, инспектор?

— С удовольствием.

— Неплохое утро.

— У нас туманнее, чем здесь.

— Наверное, это от Северного моря.

— Наверное. Можно предложить вам эти сигареты?

— Большое спасибо, но я предпочитаю свои.

Дорогая газовая зажигалка исторгла свое хорошенькое маленькое пламя под носом ван дер Валка.

— Легко доехали сюда?

— Вполне. Благодарю вас.

— Ну, что же, я полагаю, надо нам приступить к делу. Мне сказали, что вы раскрыли что-то по нашей линии.

— Это отнюдь не достоверно. — Твердо. — Вкратце, прокурор в Амстердаме предписал мне, джентльмены, ввести вас в курс дела. В министерстве досье на этого человека нет. Я занимаюсь им на том основании, что это дело частное. Если же окажется, что наличествовал какой-то политический мотив, я готов передать досье вам.

— Мне неясно, что указывает на что-либо политическое.

— Во-первых, то, что у него при себе были большие суммы денег, а в его распоряжении находились еще большие. Не видно, чтобы он нажил их, занимаясь делами или коммерцией. Зачем человеку носить с собой наличными десять тысяч, чтобы покупать на них сигареты? Во-вторых, уединенная и незаметная жизнь. Имел дом в Амстердаме, почти не жил в нем. Имел деревенский коттедж в Лимбурге, который мог бы принадлежать совершенно иному человеку; в месте очень изолированном, очень уединенном. В-третьих, он бывал в Амстердаме один, максимум два дня в неделю. Уик-энды проводил в коттедже. Где он бывал остальные три дня? Единственное указание, которое есть у меня, Германия, но я еще не проверил этого.

Было очевидно, что такие вещи не должны допускаться и никогда не допускались бы, если бы зависело от минхера Слейса.

— И последнее, этого человека убили ударом ножа, очень аккуратно и тихо. Никаких отпечатков, совершенно никаких следов, кроме большого броского автомобиля, оставленного на улице, как будто бы для того, чтобы нарочно привлечь наше внимание. Ключи на щитке, — просто брошены, чтобы мы поудивлялись — зачем.

— Н-да, да… И что же вы хотите, чтобы мы сделали, чего вы сами не можете сделать?

Ван дер Валк ответил вкрадчиво. Ему велели быть тактичным, даже если бы он получил удовольствие, двинув этого фрукта в зубы.

— По паспорту видно, что он родился в Маастрихте. Это меня не интересует. Я следую моим собственным предположениям и заключениям. Ясно, что другой подход, вторая линия расследования могли бы дать какие-либо другие, может быть, и лучшие результаты.

Он выжидательно остановился.

Минхер Слейс тщательно потушил сигарету.

— Да, я получил инструкцию. Несколько необычна эта работа в двойной упряжке, так сказать. Однако, мы, конечно, счастливы содействовать. Я так понял, что у вас есть для меня досье?

— Все, относящиеся к делу, бумаги, были сфотографированы, и у вас есть мой полный отчет.

— Прекрасно. Так мы рассчитываем, что вы будете держать нас в курсе относительно всего, что вам удастся выяснить.

Ван дер Валк ушел с чувством, что его подвергли гораздо более детальному изучению, чем то, которому может подвергнуться Стам. Этот осуждающий, неодобрительный взгляд, — этот тип, наверное, как раз сейчас занят составлением меморандума о моих антиамериканских настроениях. Желаю ему удачи — это будет приятное чтение в дождливый день на Принсенграхт.

Он поехал на север к Венло; это ему было по пути. С таким же успехом он мог пересечь границу из Маастрихта, но ему хотелось следовать по тому пути, которым ездил минхер Стам. Он зашел в лавку, где продавалось рыболовное снаряжение. Здесь он нашел словоохотливого энтузиаста, слишком даже готового помочь.

— Действительно, очень любопытно, инспектор. Все это, что вы мне показали, действительно было куплено у нас, но я уверен, что не припоминаю этого только потому, что это куплено очень давно, — что-нибудь так года три назад. Трудно сказать, у нас нет записей продажи за наличные; но есть два момента, которые облегчают положение. Понимаете ли, это очень хорошее снаряжение, превосходная работа, но несколько устаревшая модель. Как вы знаете, производитель, ну, всякий производитель, придумывает улучшения и вводит их. Вот эта часть стыка, — вот тут, — последние три года производитель использует здесь нейлон. И здесь — изменилась конструкция. И поскольку это дорогая модель, — мы не держим большого запаса таких, — не похоже, чтобы мы продали этот спиннинг позже, чем три года назад. Конечно, до сих пор можно найти множество таких же в пользовании; это — действительно превосходная модель.

— А вы бы сказали, что им пользовались в течение трех лет?

— Нет, не сказал бы. Видно, что им пользовались, но не так, чтобы много. Посмотрите-ка вон на тот — та же модель, немножко дешевле, более упрощенный; ему только два года, но им постоянно пользовались. Оставлен нашим клиентом для починки. Видите здесь? И здесь? И вот тут? Это очень характерно для того, что мы называем износом от ловли.

— Очень странно.

Тот согласился, что это действительно странно. Тем более, что он сам рыболов и может, с вашего позволения, утверждать, что знает каждого рыболова вдоль Мааса. Но никогда не слышал о минхере Стаме.

— Понимаете, мы прямо-таки маленькое братство. Устраиваем собрания и дискуссии. Обмениваемся информацией, например, о новом снаряжении. Какая-нибудь фирма выпустила, скажем, рыболовный сачок или острогу нового образца. Мы их испытываем и сравниваем наши впечатления. Затем, множество других вещей. Повадки рыб, состояние воды и берегов, типы наживки, которые мы считаем лучшими для определенного участка, — я просто не могу себе представить, инспектор, что вдоль Мааса есть рыболов, которого бы мы не знали. Мы очень общительны.

— Может быть, он ездил удить в Бельгию, — весело.

— Может быть, — сухо согласился лавочник, — но если ездил, то по его снаряжению этого не видно.

Сидя за ленчем в закусочной, ван дер Валк подумал, не должен ли он все-таки проверить сначала в Фалькенсваар-де, перед тем, как ехать в Германию. Этот вопрос о границах, — похоже на то, что минхер Стам вполне мог заниматься контрабандой. По-существу, ведь это с самого начала приходило ему в голову. Но он не придал большого значения этой мысли. В донесении из Венло сообщалось, что Стам совершенно открыто еженедельно пересекал там пограничную станцию, известную как Барьер Келсе. И это делало для него чрезвычайно сомнительной версию, что Стам был контрабандистом. И вообще, что же могут люди провозить между Голландией и Германией? Это должно быть что-то редкостное, чтобы давать ему так много денег.

Наркотики? Отделение в Амстердаме, занимающееся этим, презрительно отнеслось к такому предположению. Да и его самого эта идея не удовлетворяла. Что же, тот прямо с границы отправлялся в свой коттедж и сидел там, куря опиум? Это бессмысленно. Теперь еще эта история с рыбной ловлей. Могла ли вестись какая-нибудь нелегальная торговля по Маасу? Но если пограничники годами видели, что он еженедельно пересекает границу, им бы это тоже пришло в голову. Они бы проверили, если бы произошло что-то необычное. У них ведь есть свои осведомители, свои стукачи. Контрабандисты обычно попадаются из-за того, что что-нибудь идет не так у тех, кто занимается сбытом, продажей или перепродажей.

Пограничники, как он и предполагал, не проявили никакого интереса.

— Конечно, мы его знаем. Нет, не белая машина — черная. У него загородный дом в Голландии, там он проводит уик-энды. Что-нибудь с ним случилось?

Таможенники тоже — это только подтвердило его предположение.

— Вы же знаете, как это бывает, инспектор; у нас часто облавы на часы или фотоаппараты. Из-за кофе и одеял мы не станем возиться, если только они уж совсем не наглеют. Сколько приезжает немецких хозяек, чтобы сделать закупки на уик-энд в Венло, потому что это немного дешевле? — пожав плечами. — Что же касается настоящей контрабанды — морфий или золото — мы не пытаемся контролировать это здесь, это — Барьер Келсе — главная дорога в Рейнскую область, тысяч пять машин в день. Если мы получаем сигнал из Амстердамского или Роттердамского отдела по борьбе с проституцией и продажей наркотиков, тогда мы останавливаем машину и обыскиваем ее. Но невозможно ведь обыскивать просто так, когда вздумается. Ведь унцию морфия можно упаковать в пластмассу и прилепить к шасси машины, да, любой машины. Вы что, думаете, мы будем просвечивать их рентгеновскими лучами? Вы знаете так же хорошо, как и я, инспектор, что контрабандисты так не попадаются. Их продает тот, кто не получил своей доли.

Именно! Здесь никто не замечал человека, пересекавшего границу еженедельно. Многие переезжали каждый день. Сколько народу жило на одной стороне, а работало на другой? Здесь даже почти не замечали, кто голландец, а кто — немец. Здесь на границе даже два языка так перемешались, что стало трудно отличить один от другого.

Нет, нет, с контрабандой дело не пойдет; у него была совсем другая идея. Все эти поездки взад и вперед через границу, — думается ему, что это делалось, чтобы отвлечь внимание, запутать. У него возникла теория насчет Стама, которую он собирался проверить. Пожав плечами, он поехал дальше, в Германию.

Часом позже, переехав мост Оберкасслер и въезжая в кричаще безвкусный, унылый центр Дюссельдорфа, он был уверен больше, чем когда-либо. Город как-то подходил к создавшейся у него точке зрения. Дюссельдорф ему, в общем, нравился. У него был второй привкус, как у Амре Пикон. Нарочитая хвастливость, печальный блеск, шумное очарование и мертвенная тишина пустыни, — каким-то образом это соответствовало его предположениям.

Ван дер Вал к не любил длинных утомительных поисков: слишком много их у него было за это время. Если бы он думал, что предстоит настоящая охота, он послал бы кого-нибудь другого. Он не собирался ехать в Полицей-президиум или в Торговую палату; не намеревался торговать вразнос своими снимками у окошечек «до востребования» или у столиков портье в отелях. Он даже не думал заходить к портному на Хофгартенштрассе. В голове у него была одна твердая цель, и если это не поможет, — тогда он сел в галошу.

Он долго и серьезно размышлял о характере Стама. Что бы тот сделал и как взялся бы за это. Куда бы ни ходил Стам в Дюссельдорфе, — решил он, — это должно быть такое безымянное место, где его никогда не приметили бы. Может быть, он жил здесь, имел дела, но прежде всего, — ван дер Валк был уверен в этом, — он взял себе вымышленное имя.

Как это делается? Сложность регулярных посещений одного и того же места состоит в том, что люди видят и запоминают. А люди есть всегда. Швейцары, уборщицы, консьержи, секретари, — они всегда где-то есть. Существует ли такое безличное место, где все завершается с такой долей автоматизма, что человек может ходить туда и сюда и быть уверен, что его не приметят?

— Должно быть, — сказал он себе.

Он повернул с Брейтештрассе на улицу Графа Адольфа и вверх — к Вильгельмплатц, где оставил свою машину у почты, и перешел через дорогу к Центральному вокзалу. Десять минут спустя он, вышел оттуда с небольшим чемоданом в руке, до краев наполненный своим успехом.

Минхер Стам не пользовался каким-нибудь дешевым отелем или меблированными комнатами где-то на задворках. Он пользовался просто общественной уборной по соседству с рядами шкафчиков для забытых вещей, которые так похожи на картотеки. Додуматься до этого помог ван дер Валку ключ. Ну на что могла понадобиться Стаму картотека, когда он мог хранить свои дела в дневниках на полке? Как он ломал себе голову над этим ключом! Сколько догадок, и все они были отвергнуты, и затем он решил сыграть на идее, взятой из романа в бумажной обложке на Стамовской полке. И, черт возьми, это оказалась правильная идея!

В чемодане не было ничего, кроме полной смены одежды. Темный, безликий костюм, так похожий на те, что висят в той комнате в Амстердаме. Рубашка, галстук, ботинки, шарф, короткое спортивное пальто. Годами минхер Стам еженедельно входил в Центральный вокзал в Дюссельдорфе, благовоспитанно удалялся помыть руки, и через десять минут появлялся снова другим человеком. Но не немцем, как думал ван дер Валк. Бельгийцем.

В маленьком кожаном портфельчике находилась его полная запасная персона. Бельгийские водительские права, бельгийский паспорт, бумажник из крокодиловой кожи с деньгами и документами, серебряный портсигар и новое кольцо с ключами для того, чтобы отпирать для него новую личность. И все это венчала новая шляпа.

Новая личность именовалась Жераром де Винтером. Он жил в Эрнегейме, имел сорок четыре года от роду, родился в Амстердаме — ах, так? — и был по роду своих занятий владельцем отеля. Сидя в своем «Фольксвагене» на мрачном углу мрачной площади среди резкого звона трясущихся трамваев, ван дер Валк глядел на широкий зад большого автобуса марки «Мерседес», окрашенного в грязно-желтую краску, поверх которой были нарисованы почтовые рожки, и чувствовал, как радость согревает его своим розовым сиянием. Стам оказался не просто интересен: он был еще и комиком. Как долго он вел такую жизнь?

«Как же мы должны вас теперь называть? Какое имя у вас настоящее? Действительно ли одно из этих имен является вашим настоящим именем? С таким же успехом вы можете оказаться Васко де Гамой, место рождения — Лиссабон, сорока шести лет от роду, но профессия — морской капитан».

Счастливый, он вышел из машины, чтобы привести в порядок факты, имевшиеся в его распоряжении.

«Очень славно получилось, — думал он. — Минхер Слейс может заниматься Стамом, а я попытаюсь познакомиться с Жераром де Винтером. Гараж, может быть два гаража, — наверное два, — должен быть в нескольких минутах ходьбы, — предположил он. — Голландский джентльмен оставит черный «Мерседес», чтобы его помыли и заправили; получасом позже, — да, бельгийский джентльмен спокойно отъедет в черном Пежо».

Очаровательно просто — когда знаешь как.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Все было необычным в этом году, — думал ван дер Валк. — И погода — не в последнюю очередь».

Осень в этом году держалась сухая и теплая почти до декабря. Иногда яростный ветер стряхивал сухие листья в волнующиеся воды каналов, где они плавали, угрюмые и покаянные. В другое время было так тихо, что отражения высоких домов неподвижно стояли в воде, как рисовал их Брейтнер. Иногда бывали недолгие, но сильные заморозки. А иногда светило солнце, теплое и утешающее, так что ван дер Валк в рубашке, без пиджака, лежал на подоконнике, покуривая и размышляя. И дождя не было.

В Испании и Италии был дождь. Только и слышно было о всяких ужасах — о грозах с одиннадцатью сантиметрами осадков в полтора часа, страшные потоки которых неслись с возвышенностей, растирая в порошок деревни, как намокшие бисквиты, игриво расшвыривая по полям деревья и машины. Газеты были полны забавных снимков, на которых полицейские доблестно пробиваясь вперед в намокших сапогах, перекинув через плечо толстых, довольно непристойных женщин, словно выпачкавшихся кур.

Но в северной Европе — ив Голландии, стране дождя, — дождя не было. Можно было рассчитывать, что люди хоть раз в жизни будут благодарны. Вместо этого, как обычно, раздавались громкие жалобы. Фермеры ворчали, рейнские шкиперы ругались. Уровень воды в Рейне был самым низким за десять лет и движение полностью остановилось.

Все эти странности мертвого сезона не волновали ван дер Валка. Ему казалось резонным, что погода может быть странной. Жизнь была странной. Он ни черта не мог понять. Ему казалось, что он понял Стама, понять де Винтера он не мог. Рейнские шкиперы ждали «пришествия» дождя, чтобы он поднял и раздул их возлюбленную реку. Он ждал дождя озарения.

Некоторое время все казалось простым. Был ли он слишком самоуверенным после своего дешевого успеха в Дюссельдорфе? Чересчур самонадеянным, быть может? Наказан ли он теперь, потому что был хвастлив и считал себя умником? Теперь он сидел в полной темноте и всем было наплевать. Главный комиссар был удовлетворен, как был удовлетворен и старый Самсон, когда, пожав плечами, списал убийство на Аполлолаан. Какая разница, как умер преступник? Ему самому тоже следовало на этом успокоиться. Но он не мог; это его терзало.

Сначала были сплошные поздравления. Он раскрыл тайну. Больше никаких беспокойств, никакой политики. Госбезопасность может идти спать, — они были счастливы, как он подозревал; им тоже не удалось узнать о Стаме ничего больше того, что знал он. Теперь он может начать, — сказал минхер Самсон, — заниматься своим собственным делом. Кто был человек с фальшивыми документами, застреленный при попытке к бегству амстердамским агентом, который поймал его на месте преступления во время взлома пакгауза на Рейннер Винкельскаде? Ван дер Валку было на это наплевать, сердце его было в Бельгии. Но никто в высших сферах теперь этим не интересовался. Этот человек был мошенником, и умер он смертью мошенника, зарезанный, без сомнения, за надувательство каким-нибудь другим плутом. Чего же еще беспокоиться?

Это не объясняло ван дер Валку, почему белый «Мерседес»-купе был так беззаботно оставлен на улице.

На обратном пути из Дюссельдорфа он заехал в Фаль-кенсваард. Было только семь часов вечера, и крюк предстоял небольшой. У него было теперь некоторое представление о том, что он там услышит. Название Фалькенсва-ард, по-существу, должно было подсказать ему это раньше. Но тогда голова его была полна Германией; он предпочел игнорировать этот намек. Но теперь, когда он знал, что Жерар де Винтер — бельгиец, его очень заинтересовал Фалькенсваард. Это — тихий, крошечный городок на бельгийской границе, на самом юге Голландии, в Брабанте. Там идет война, но никто в целом мире не интересуется этой войной и не имеет о ней никакого представления, хотя временами кое-какие сплетни и проникают в голландские газеты. Для людей же, которые живут вдоль этой раскинувшейся границы, от Мааса у Рэрмонда до моря у Бергена, война является очень важной частью их существования.

Начальник таможенной станции был высоким, худым мужчиной и выглядел представительно в своей хорошо сидящей форме. У него были мягкие, медлительные движения и мягкий, медлительный голос.

— Так вы — инспектор ван дер Валк. Меня зовут Ройя-ард; очень рад с вами познакомиться. Садитесь. Хотите кофе?

— Благодарю. Я был в Мофланде, — больше в меня уже не влезет.

— У них кофе лучше нашего, во всяком случае. Пива? Бельгийского пива? — он подмигнул. Ван дер Валк никогда не встречал раньше человека, который бы действительно подмигивал.

— Грандиозно. — Это было пиво марки «Стелла Артуа»; превосходное.

Уютная, теплая комната. На длинной стене висела огромная карта границы и глубинных районов со множеством отметок, сделанных маленькими флажками. В этих флажках было что-то забавное, ван дер Валк встал, чтобы посмотреть, и ухмыльнулся. Каждый маленький флажок оказался купоном Нидерландской Государственной Молочной промышленности — королевский герб, голубой с серебром, который штампуют на каждом пакете с маслом в Голландии. Начальник таможни улыбнулся.

— Основной наш капитал. Все знаете об этом?

— Ничего, кроме того, что читал в газетах.

— Газеты, — с презрением; ван дер Валк почувствовал к нему симпатию. — Ничего они не стоят.

— Тогда я ничего не знаю, но мне интересно.

— Я могу рассказать вам, — сказал Ройяард, набивая длинную прямую трубку. — Я-то знаю гораздо больше, чем мне бы хотелось. Но пока я не хочу отнимать у вас время зря. Я рад вас видеть; в своей депеше я не дал никаких подробностей, потому, честно говоря, что не знал, что давать. Фактов у меня нет, одни подозрения и предположения; вам они ни к чему, — резко потушив движением руки спичку, — Но теперь, когда вы приехали повидать меня, может, я и смогу быть вам немного полезен; и, может быть, вы сможете мне помочь. Этот человек, который умер, чью смерть вы расследуете, — мы его знаем. Не очень хорошо. Не так хорошо, как нам хотелось бы.

— Контрабанда маслом?

— Контрабанда маслом. — Он зажал в кулаке черенок трубки; дым выходил косой тонкой струйкой из угла его длинных выбритых губ. Он выдвинул ящик и вынул из него коробку с карточками; порывшись в них, протянул одну ван дер Валку.

— Посмотрим-ка, согласитесь ли вы со мной. Как вам кажется, это ваш человек?

На карточке было напечатано: «Рыболов — имя неизвестно… Предположительно организатор бродяг. Никаких подробностей не имеется, но его видели во всех пограничных районах, беседующим с известными контрабандистами. Ездит на мопеде БМВ, номер 83–32 LX-67. Требуется информация об этом человеке. Прилагаемый снимок сделан в августе у кафе Марктзихт в Фалькенсваарде». Моментальный снимок был сделан на улице, пока мужчина глядел в сторону; профиль был немного сокращен. На нем была кожаная куртка. Ван дер Валк вспомнил, что в свое время держал ее в руках. Шелковый шарф закрывал большую часть челюсти. Но угол лба, выступ носа, посадка уха — нет, этот малый Ройяард был неглуп. Он кивнул.

— Кто такие «бродяги»?

Таможенник курил и думал.

— Пожалуй, я лучше попытаюсь вам вкратце объяснить. Вы знаете, что гигантское количество масла контрабандой провозится из Голландии в Бельгию, благодаря большой разнице в установленной розничной цене. Это одна из тех сложных аномалий, которая еще не уничтожена Европейским рынком и причиняет и бельгийцам, и нам много хлопот. Большинство этих поездок традиционно совершаются или совершались контрабандистами-водите-лями. Они достают старые большие американские автомобили, форсируют двигатель, укрепляют крылья и нагружают их маслом, до тысячи фунтов. И тогда на полной скорости пересекают границу. Если им повстречается шлагбаум, они рассчитывают его сбить. Если же их преследуют, то они выбрасывают вот это.

Это — он бросил на стол — были зловредные маленькие проволочные ежи; небольшие стальные шарики, снабженные четырьмя острыми шипами. Как такой шарик не положишь, шипы всегда смотрят вверх.

— Ездят они проселочными дорогами на бешеной скорости; случается, что, когда полицейский сигнализирует им, чтобы они остановились, они наезжают на него и оставляют лежать. — Голос его стал резким. — Мы потеряли нескольких хороших парней, получивших тяжелые повреждения. Теперь мы стали упорнее. Мы устраиваем облавы на деревни, иногда нам удается захватить их раньше, чем они отправляются в путь. У нас есть свои быстроходные машины и система патрулей, но и этого было недостаточно. Теперь нам разрешили, наконец, носить оружие. Месяцами я должен был об этом умолять, но, наконец, мы его получили. Теперь у нас есть дымовые гранаты, слезоточивый газ и карабины.

Он улыбнулся несколько кисло.

— Знаете ли вы, что я проходил курсы в Отделе подавления уличных беспорядков парижской полиции? Там я научился вещам, которым таможенных чиновников не обучают. Теперь у нас есть мобильные бригады, и мы устраиваем неприятности этим бронированным ребятам. Нескольких мы отправили в госпиталь, гораздо большее количество в тюрьму‘и кучу старых «Плимутов» послали торговцу металлоломом. — Он жестко улыбнулся тонким изгибом твердого рта. — Пока мы еще не совсем вывели их из строя, о, нет, но мы так сбили их доходы, что теперь это уже перестало быть легкой наживой. Слишком много было потеряно масла, слишком много потеряно машин. Начинает не хватать шоферов, которые знают объездные пути и готовы встретиться с нами. В этом отношении пока что все хорошо. Но это совершенно не подействовало на другой сектор их торговли. Скорее, это даже подстрекнуло его. Раньше, просто расхаживая по тропинкам, мы лучше могли его контролировать, чем сейчас. На «бродяг» карабины не производят впечатления. Мы можем теперь ответить на силу силой, но у нас нет способов бороться с хитростью. «Бродяги» переправляют теперь больше масла, чем когда бы то ни было.

Они проще и опытнее. В большинстве своем — это пожилые люди. Работники на фермах, браконьеры, все они живут на границе законно. Есть тут кабаки, где половина бара находится в Бельгии, а дверь — в Голландии. Там, где граница — настоящая граница, у моря, на Маасе, там нет проблем. Но здесь, — это же смехотворно. Политики могут проводить черту, но границы не существует. Канава, живая изгородь, кроличья тропка. Фермер может начать пахать свое поле в Бельгии, а развернет трактор в Голландии. Что мы можем поделать? Устроить минные поля, поставить колючую проволоку, насыпать позади нее песок и подравнивать граблями каждую ночь? Мы ставим поперек дороги хлипкие деревянные загородки, красные с белым. Нет никаких шансов на успех, когда имеешь дело с людьми, которые могут спокойно ходить в темноте, не шарахаются от кустика ежевики, не боятся промочить ноги. Невозможно предвидеть, что эти старики сделают. За ними куда труднее следить, чем за этими бронированными парнями, которые в большинстве своем — просто неотесанные дурни. Переправлять масло за границу — для тех — самая веселая шутка из всех, какие им доводилось слышать. Они рады небольшим деньгам; получи они больше, им будет просто невдомек, куда их потратить.

Старому Бенни, он живет почти рядом со мной, как раз стукнуло семьдесят. Он может проделывать на велосипеде по двадцать километров туда и обратно, да еще и перетащить на спине сто фунтов масла. Они сбрасывают масло в канаву, а потом подбирают его на трактор, перетаскивающий брюкву, или на хлебный фургон, или на грузовик с молоком. А если я его поймаю на рассвете, то в одном кармане у него окажется заяц, в другом — его пес, а вид у него будет — воды не замути. Десяток таких старых мошенников может за неделю переправить тысячу килограммов масла. Если идет дождь, вы и не заметите, пока не споткнетесь о них. Ни шума, ни стука, никаких расходов, — фантастический доход.

Я волосы на себе рвал, гадая, кто мог тайно руководить этим. Кто договаривался, чтобы масло оставляли в определенных местах и чтобы его забирали оттуда. Я заподозрил нашего приятеля-рыболова, и похоже, что я был прав. Сделать ему я ничего не мог. Что можно иметь против человека, который отправляется удить рыбу, — даже если он ее никогда и не удит? Не мог же я помешать ему заглянуть туда, чтобы узнать дорогу, или сюда, чтобы спросить, который час, или зайти в какой-нибудь сельский кабачок, чтобы спокойно выпить пива? Иными словами, я не мог помешать ему получать чистый доход в добрых три тысячи монет в неделю. Все свои догадки я с таким же успехом мог запихнуть в трубку и выкурить ее. Он знал границу так же хорошо, как местные. Не знаю почему, но я об этом очень много думал. Все, до чего я додумался, это то, что он знал эту местность с войны. Может, движение сопротивления. Ну, если его прикончили на прошлой неделе в Амстердаме, то мне его не жаль, не постыжусь вам признаться. Это избавит меня от массы проклятых забот.

Ван дер Валк выпил последнюю каплю пива и вульгарно вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вы очень здорово сложили мою головоломку, мистер Ройяард, и я рад, что это принесло вам какую-то пользу. Без сомнения, это — ваш человек, я могу его опознать с уверенностью, и мопед тоже. Он жил в Лимбурге и часто катался в Германию. Контрабанда мне приходила в голову, но я был на немецкой границе, и таможенники там совершенно не заинтересовались им. Беспокоила меня и рыбная ловля и мопед. Но Маас длинный, он мог отправиться удить рыбу в Люксембург, если бы захотел. Немножко я его распутал, но вы поставили все на свои места.

Глаза за трубкой сощурились.

— Рад был оказать вам маленькую услугу, инспектор, преследуя свои собственные интересы. Он умер и больше меня не потревожит.

Ван дер Валк вернулся домой около десяти часов и получил от Арлетты суп и салат. Она терла морковь, пока он медленно расшнуровывал ботинки, погрузившись в ее «Экспресс». Он дошел уже до рецензий на книги, когда она внесла суп.

Он никогда не обсуждал с женой полицейские дела, но сейчас, сумев так точно понять дюссельдорфский трюк, он был немного горд собой и хихикнул, набив рот морковью. Вполне возможно, что она скажет что-нибудь, проливающее свет.

— Эй!

— Да? — протяжно, рот ее был набит хлебом и маслом.

— Как ты считаешь, какой мотив постоянно повторяется, ну, скажем, как навязчивая идея, у Сименона?

— Я бы сказала, — рассудительным голосом, — что самая частая навязчивая идея — это хорошенькая служаночка в сельской гостинице. — Ван дер Валк казался озадаченным. — У нее короткое черное платьице, и оно ее облегает, потому что под ним ничего не надето. Повторяется чуть ли не в каждой его проклятой книжке. С этим связана какая-то история.

Он не мог не рассмеяться; это было чистой правдой.

— Нет, серьезно. Не сказала бы ты, что это — человек, который сбегает, меняет свою личность, находит другой мир, в котором живет? Новое имя, новая жизнь. Подумай о месье Монд или месье Буве…

— Или Гарри Браун, — согласилась Арлетта, отрываясь от «Экспресс». — Да, ты прав. А что, ты нашел кого-нибудь вроде этого?

— Да, но он жил в двух личностях одновременно. Менял их посреди недели на Центральном вокзале в Дюссельдорфе. Довольно странно.

— Интересно. Это кто-нибудь, о ком стоит послушать?

— Его убили.

— Тогда нет, никаких ужасов, пожалуйста.

— У тебя еще есть суп?

— Сейчас дам… От нее пахнет постелью, — без всякой связи с предыдущим.

— От мадам «Экспресс»?

— Нет, нет, от девушки-служанки. Очень противно. А от меня пахнет постелью?

— Иногда, — с ухмылкой.

— Какая гадость!

Он не мог удержаться от смеха.

Это заставило его прекратить разговор о том, что его сейчас занимало. Да и вообще, она всегда отказывалась слушать о чем-нибудь, связанном с убийствами. Ван дер Валка же занимал вопрос о том, становится ли человек контрабандистом в результате того, что он изменил свою личность?

Или же само изменение его личности — это часть его контрабандистской техники? Или же эти две идеи совсем не зависят одна от другой, — возможно, и даже похоже на это.

На следующее утро, на службе, стол минхера Самсона был полон цветочными каталогами. Ван дер Валк подозревал, что у старика где-то спрятан календарь, в котором он вычеркивает уходящие дни, пока не настанет великий день.

— Я узнал насчет минхера Стама.

— Правда? Умница. Ни черта я не могу понять, все на проклятой латыни.

— Позвоните в бюро на улице Линнея. — Ван дер Валк почувствовал, что может позволить себе шутку.

— А? Ну, так он не шпион?

— Нет. Он занимался маслом на бельгийской границе. Ездил удить рыбу и никогда не пользовался удочкой, — помните, это нас удивило.

— Меня не удивило, — возмущенно. — Только я думал, он был занят где-нибудь фотографиями. Снимал новые секретные образцы общественных уборных или что-нибудь в этом роде. Но на это у нас есть чертовы парни из госбезопасности с их конфетными носиками.

— Он появлялся там и собирал местных браконьеров. Они шли по полям в темные ночи, неся на спинах масло. Оказывается, эти бронированные автомобили, о которых мы читали, устарели. Таможенники моторизованы и гоняются за ними с дымовыми гранатами и слезоточивым газом. У них даже есть карабины.

— В очаровательной стране мы живем, — погруженный в яркую картинку невероятной глицинии. — Не могу понять, почему бельгийцы не делают собственного масла дешевле. Карабины, вот еще! Артист Том Микс вступает в таможенную охрану… Вы можете все это доказать?

— Да. У ребят в Фалькенсваарде есть снимок, который все увязывает.

— Ну ладно, тогда все просто; не так ли? Какой-нибудь парень прикончил его, чтоб получить долю в доходах, или кто-то отнял у того долю, или… Какого черта? Какая разница? Его Высочество будет доволен. Черный рынок: незаконная спекуляция; уклонение от акциза; нарушена половина уголовного кодекса. Они конфискуют все его деньги, и им будет плевать, кто его убил.

Ван дер Валк осторожно выложил свой козырь.

— Не хотите ли вы послушать, что я делал в Дюссель-дорфе?

— Не очень. Мне нужен рапорт и отчет по расходам. Ну, а что вы там делали?

— Стам — не обязательно Стам, он даже не голландец. В Дюссельдорфе он держал комплект запасной одежды, документов и всего прочего. Документы говорят, что он бельгиец и жил в Эрнегейме: это деревня где-то за Остенде. — Это заставило, наконец, старика положить свою глицинию на стол.

— А какой из них настоящий?

— Я хочу поехать в Бельгию и узнать.

— Вы хотите поехать в Бельгию, чтобы узнать, — медленно. — Бельгийцы могут проверить его личность.

— Они не скажут нам, однако, почему его убили. Если мы узнаем «почему», мне кажется мы узнаем и «кто».

— Я совсем не убежден, что теперь это так уж важно.

— Я хотел бы довести дело до конца. Я вовсе не уверен, что оно связано с контрабандой. Никто из контрабандистов не оставил бы так на улице эту машину.

— Слушайте, мой мальчик. Я понимаю, что вы хотите довести дело до конца; не оставлять после себя неряшливой работы. Но я предвижу бесконечное шатание по Бельгии, и в конце концов, затратив уйму времени и усилий, вы обнаружите то, что мы уже знаем. Я упомяну об этом в разговоре с Главным комиссаром, и если он сочтет необходимым продолжать расследование, хорошо, поезжайте в Бельгию. Я думаю, что скорее всего он будет согласен со мной — если кто-то и должен заниматься этим, так таможенники могут разобраться, а бельгийцы пусть ломают себе голову, если им это заблагорассудится. Они могут получить наше досье. Все это одна морока, и я хочу развязаться с этим.

Однако Его Высочество разрушил все эти планы, согласившись — по несколько иным причинам — с ван дер Валком.

«Настырный зануда», — подумал минхер Самсон с тайной злобой, которая не отразилась на его лице исполнительного служаки.

— Нет, нет, нет, Самсон, мы не можем успокоиться на этом, как бы нам этого ни хотелось. Мы должны быть уверены в том, что этот человек не был замешан еще в чем-нибудь. И у него могли быть здесь сообщники, — что он делал в Амстердаме, хм? Пил шампанское, хм? Кроме того, эта история с маслом, как мне довелось узнать, — учтите комиссар, это только между нами, — весьма тревожит наше правительство. Если мы видим возможность прояснить это дело, мы не должны отдавать его бельгийцам, хм. Будет к нашей чести укреплять добрые отношения с нашими соседями — разумная политика, Самсон, хм. Да, да, я знаю, вы скажете, что это не имеет к нам отношения. Однако вы можете считать это моим решением. Хм?

— Конечно, комиссар. — Капитану разрешается думать, что адмирал — осел, но он с ним не спорит. — Как вам угодно, сэр. Я пошлю ван дер Валка в Брюссель.

— Он хорошо проявил себя в Дюссельдорфе, хм. Вот это меня устраивает, Самсон; никакой потери времени, никаких колебаний или расходов. Осторожный — не рассказал немцам. Как ему пришла в голову эта мысль о двойной личности?

— Не очень отчетливо представляю себе, сэр. — Без всякого смущения, — Но он хороший парень. Смышленый.

— Хорошо, хорошо, превосходно. Рад, что моя уверенность в нем подтвердилась таким образом.

Его Высочество не признавал благодарностей в приказе — если похвалы дешевы, то это только располагает служащих к лени — однако маленькое доказательство хорошего настроения — «это ведь недорого стоит, хм?»

Минхер Самсон побрел назад и проинструктировал ван дер Валка поощрительным голосом. «Как выдохшаяся содовая вода, которая стояла и скапливала пыль», — подумал ван дер Валк.

На следующий день он был в Брюсселе.

Этот приятный город являл свой обычный вид, — энергичной коммерции, весьма заметной вульгарности, прикрытой паутиной средневекового буржуазного великолепия. «Иногда утомительно, — подумал он, — быть в городе, который так бесстыдно заявляет: Разве мы богаты? Вы и понятия не имеете о том, как это приятно». Обычные афиши французских гангстерских фильмов. Пожилой классический актер, покрытый слоем кровопролитной свирепости и жесткой щетины, окруженный пистолетами-пулеметами, свирепо глядел на девку в разорванной блузке, находившуюся на ступеньку или две ниже его на очень грязной лестнице. Прелестно!

Ван дер Балк любил Брюссель в малых дозах. Он остановился выпить процеженного кофе на Адольф Макс, прежде чем двинуться назад под туманным зимним солнцем к своей машине. Лениво, не торопясь, он приближался к Остенде. В Эрнегейме он съел ленч в заведении «Моя хибарка» и выпил их симпатичного имбирного пива. Месье де Винтер, как он узнал, почти не бывал дома.

— О, он заглядывает примерно раз в две недели, но всем ведает мадам. Ей пальца в рот не клади.

Отель стоял на главной дороге от Остенде на Брюгге и Гент; средних размеров, весьма дорогой, процветающий; доходное дело. Тип отеля, который так часто встречается, — старое здание оставлецо как фасад, потому что оно «привлекательно», а к нему кое-как прилеплены современные пристройки. Привлекательной частью служил величественный, но уродливый массив семидесятых годов XIX века — скверное время для архитектуры. Тяжеловесный, но продуваемый сквозняками. Новая часть, откровенно кошмарная, была сооружена іїосле войны и еще достроена в последние год-два; новый бетон выглядел чище, чем старый. Ни разу не было сделано какой-нибудь попытки добиться архитектурных достоинств, благородства или единообразия.

Как у многих отелей этого типа, сейчас нельзя уже было отличить переднюю его часть от задней. Большая стоянка автомобилей; угол огибала длинная терраса с кустиками в каменных урнах, толстая тяжелая балюстрада и кресла из плетеного красного пластика. Он попробовал первую дверь и увидел темную, отделанную плюшем столовую, украшенную колоссальными каучуконосами. Затем — комната отдыха с канделябрами, зеркалом и сиденьями на двоих, веретенообразные круглые кофейные столики, кресла со львами и обивкой из зеленоватой парчи; величие Второй Империи. Все было позолочено; зеркало принадлежало Нана.

Он прошел в новую часть и обнаружил бар, а за ним новый вход в отель с омерзительной пластикатовой конторкой портье и неоновой лампой над ней. Лампа лила противный свет на сотни фотографий туристов, два алых телефона и портье. Он был в форме, тоже восходящей к временам Наполеона Третьего — что-то вроде сюртука с бранденбурами, как у темного биржевого маклера. «Один из клиентов Нана», — решил ван дер Валк. У него был бычий западно-фламандский вид, что несколько подрывало первое впечатление, как о человеке, который все делает споро. Ван дер Валк оскалил зубы, однако на эту очаровательную улыбку портье ответил деревенской подозрительностью.

— Пожалуйста, месье де Винтера.

— Зачем? Вы коммивояжер?

— Нет. Не имел представления, что вас это касается.

— Ну, это — моя обязанность.

— Вряд ли вы обязаны быть грубым с посетителями. У меня личное дело.

— Я только имел в виду, что вы, должно быть, не слишком хорошо с ним знакомы, иначе вы бы знали, что он бывает здесь только в начале недели, по понедельникам или вторникам. И то не всегда.

Ему, видимо, казалось, что этим он что-то доказал.

Ван дер Валк подумал, не заехать ли портье в ухо, но решил воздержаться. Ему был понятен склад ума портье в пригородных отелях, и он прикрыл кошмарный рисунок колокольни десятифранковой ассигнацией. Портье дружески улыбнулся.

— Почти три недели мы его не видели, сэр. — Раздумье. — Самому показалось странным, что мы не видели его на этой неделе. — Снова раздумье. — Что, я полагаю, будет, наверное, лучше всего, да, если у вас личное дело, правильно будет вызвать мадам. Она наверху, в своей квартире, но я мог бы позвонить ей.

Ван дер Валк направился в бар, где обнаружил сонного официанта. Там было английское пиво, тонизирующий напиток «Геро», довольно сомнительное шотландское виски, экспортный джин и странный коньяк в бутылке с этикеткой, которой искусственно был придан вид старой с помощью несуществующего герба; все это по ценам, которые ван дер Валк счел отвратительными. Он заказал белое вино и черносмородиновую наливку, уселся в дальний угол и решил не зажигать сигары. По его предположению, мадам не заставит себя долго ждать. Знает ли она, что случилось с Жераром де Винтером? Догадывается ли она? Все ли еще недоумевает? Или ей вообще все равно?

Не очень-то просто поймать работника отеля сразу после полудня, так как у него это единственное свободное время дня. Начинают они рано утром и становятся все более занятыми вплоть до конца подачи ленча. И только тогда воцаряется восхитительная тишина. Управляющий отелем поднимается с постели к восьми часам. Он закончит завтрак и, может быть, просмотрит газету к девяти тридцати. Перерыв и дневная еда будут у него только около двух. Вполне резонно, что он предпочитает тогда исчезнуть до семи часов вечера, поскольку будет снова занят почти до двенадцати ночи. Горе тому, кто потревожит его во время этого дневного отдыха. Мадам Соланж де Винтер, управляющая и содиректор отеля «Универсаль», не была исключением из этого правила.

Ван дер Валк не знал, или, вернее, не подумал об этом, иначе он бы понял. Он привык к людям, которые работают и которых можно застать на месте днем. Ему никогда не приходило в голову, что в отелях привыкли к испанской сиесте. Он решил, что мадам, наверное, считает простыни или что-нибудь такое; он и представления не имел о том, что она в постели.

Она была застигнута врасплох; большая порция джина и довольно спокойный день; конец ноября — не очень оживленное время. Как обычно, в два тридцать она разделась и легла в постель, и теперь почти заснула. Ее занимала одна проблема, но она лениво посасывала ее, как мятное драже, засунутое за зуб мудрости. Она не совсем представляла себе, что происходит с Жераром, и это ее беспокоило. Ее спальня была очень удобной; хорошо натопленная, перегруженная мебелью, роскошная напоказ, наполненная всем, что она только могла придумать, чтобы себя потешить. Утонув в шелковой постели, восхитительном ее коконе, она лежала и мысленно заменяла Жерара непристойными фантазиями. Телефонный звонок ее разозлил.

— Кто это?.. Что?.. Спрашивает месье?.. А как он выглядит?.. Мм… Хорошо, я спущусь.

Этот Бернар — осел, настоящий болван. Но все-таки, это может быть какое-нибудь официальное лицо; может быть, это посещение, которого она ожидает; которого, как ей сказали, надо ждать. Пора взять себя в руки, голова должна быть ясной. Это всегда ей легко удавалось; она была весьма деловой женщиной. Она добилась успеха, ибо хорошо знала, как дисциплинировать себя, так же хорошо, как умела давать себе волю.

Она поднялась с постели, раздраженная, но твердая в своем решении. Она никогда не потворствовала своему плохому настроению. Как бы ни были глупы служащие, бранить их нельзя. Они брали расчет, и не только было трудно достать новых, не только приходилось обучать их, но отелю не приносило пользы то, что клиенты постоянно видели все новые лица. Она умела чувствовать целесообразность; иногда она прибегала к запугиваниям, но только тех жалких старых кляч, которые были неспособны уйти, которым некуда было уйти. Вроде бедной старой мадмуазель Брантом, экономки, или этой старой развалины Лео-ни, которая по четырнадцать часов в день работала в кладовой, или старого Билли в подвале.

У нее было предчувствие, крошечный зародыш сомнения и страха; она ходила по комнате и курила. Затем решительно заставила себя успокоиться, погляделась в зеркало и любовно помассировала тело. Оно ее не подведет. Гиги, китайский мопс, который заворчал на телефон, посмотрел на нее шаровидными внимательными глазами. Шарлеман, овчарка, скучая положила голову ей на колени. «Я хорошо сохраняюсь, — подумала она, — как хорошее вино с крепкой пробкой».

Она надела рабочий костюм; узкое черное платье, довольно светлые чулки, — чтобы подчеркнуть красивые ноги. Открытые лакированные туфли на высоких каблуках; никаких драгоценностей, кроме кольца с алмазом. Волосы у нее были пышны, молоды. Спускаясь по лестнице, она выглядела, как всегда, спокойной, изящной, деловитой и очаровательной.

Ван дер Валк следил, как она изящно подплывала к нему; он мог полюбоваться ее фигурой, когда она остановилась, чтобы сказать что-то портье. Она наклонилась, чтобы взять пару телеграфных бланков; и у него было время понаблюдать за ней через сводчатый проход. Ее голос, когда она появилась, был низким и мягким, но он легко мог представить себе, как в подходящем случае он станет резким. Она показалась ему довольно удачным образцом бельгийской торговки; даже если она станет толстой, как цистерна с бензином, ее рот не изменится. «Примерно такой же нежный и мягкий, как правый бутс футболиста», — подумал он. Глаза у нее были светлые, приятного аквамаринового цвета. Она была бы красива, если бы не ее нос — он был курносым, как у собаки.

— Я — мадам де Винтер. Моего мужа сейчас нет; могу ли я быть чем-нибудь вам полезна?

— Меня зовут ван дер Валк. — Он поклонился. — Я инспектор полиции города Амстердама.

— Ах, так. Вы хорошо говорите по-французски.

— Вашего мужа зовут Жерар де Винтер, и он владеет этим отелем, не так ли?

— Совершенно верно. У вас официальный тон. Кстати, что вы пьете? — Она была права; настало время всерьез овладеть собой. — Жозеф… Еще белого вина для господина и свежую наливку… и, да, мне белый «чинзано».

— Нет, это не официально. В том смысле, что это не судебное дело. Без формальностей, скажем. Если бы это было судебное дело, появился бы бельгийский чиновник, — пристально наблюдая за ней. — Боюсь, что я принес дурные вести.

— Что же это может быть? Это касается моего мужа? Вы спрашивали его.

— Я спрашивал его, чтобы выяснить, нет ли хоть малейшей надежды на то, что я мог ошибиться. — Он дал ей посмотреть снимок; говорят, помогает, когда вы что-нибудь держите в руках. — Это ваш муж?

Она нахмурилась.

— Действительно, похож на него, но я не уверена, что это он. Не будете ли вы добры объяснить?

— Человек, снятый на этой карточке, у которого были документы вашего мужа, умер.

Она быстро взглянула на него. Документы Жерара? Что-то здесь подозрительно; что-то получилось не так, как надо. Озадаченная, она пристально вглядывалась в угол комнаты.

— Вы сказали, вы из Амстердама? Это случилось там? Я не понимаю. Документы моего мужа? Мой муж действительно несколько недель не был дома. Но в этом нет ничего необычного. Я не могу точно сказать вам, где он, но что ему делать в Амстердаме? Не может быть, что это он.

— Я понимаю, мадам, что вам нелегко с этим согласиться. К несчастью, никаких сомнений больше нет. Нам пришлось немало потрудиться над этим делом. Мы совершенно уверены в том, что этот человек — Жерар де Винтер.

Она выслушала это со смешанными чувствами. Облегчение й все-таки не облегчение.

— Я сказала вам, кажется, что снимок похож на него. Но что-то в нем не то.

— Может быть, потому, что снимок служебный, сделанный в целях опознания. После его смерти.

Ее взгляд метнулся на него, потом на снимок, лежавший на черном стекле стола. Казалось, мотор в ней немного раскрутился; затем она снова поглядела на него, очень настороженно.

— Какая-то ошибка. Или что-то, чего я не понимаю. — Она не собирается попадаться в ловушку. Если Жерар провалил… — Это не мой муж.

— Не скажете ли вы мне, почему вы так в этом уверены? — Его голос был спокоен, дружелюбен.

— Что-то с этой одеждой. Он как-то не так выглядит; я ее никогда не видела. Не думаю, чтобы это были его вещи. И кольцо. У него кольцо надето не на ту руку. Как только я увидела, я поняла, что тут что-то не так. — В ее голосе звучало торжество; она не попалась ни в какой заговор.

Он был готов надавать себе пинков. Конечно же, голландцы носят свои обручальные кольца на правой руке, а французы на левой. Он мысленно снял шляпу перед мин-хером Стамом, этим доскональным, осмотрительным человеком. Женщина никогда бы не пропустила этой детали, а он пропустил. Он заставил свой голос звучать еще мягче.

— Этому есть довольно странное объяснение.

Ее голос, раздраженный и резкий, бросал ему вызов.

— Это что, трюк? Что это значит?

— Это действительно трюк. Но не наш; трюки — это не по нашей части. Но ваш муж был любителем трюков. Вы этого не знали?

Ей удалось скрыть облегчение; ее не поймали, поймали Жерара.

— Мы говорим на разных языках.

— У этого трюка были трагические последствия. Я хотел знать, не можете ли вы пролить свет на это.

Ее лицо приобрело замкнутое выражение.

— Мне жаль, если вы напрасно потратили время, но на основании тех доказательств, которые вы мне предъявили, я не могу согласиться с тем, что это мой муж.

На лице ее было написано желание вышвырнуть его вон.

«Хочет драки», — подумал он.

— О, еще доказательства. — Он добавил в вино наливку. — Есть и еще.

Она смотрела на него пристально, отказываясь соглашаться, отказываясь волноваться.

— Этот серый костюм. Мой муж питал к ним отвращение; никогда не носил. И он не играл в игры со своим обручальным кольцом. — Она покрутила кольцо с алмазом на своей руке.

Он отпил глоток.

— Поверим вам на слово, мадам. Хорошо, это не ваш муж и я ошибаюсь. Можете ли вы предположить причину, по которой другой человек, который так похож на него, что любой обманется, — даже вы догадались только по одежде, — который маскируется под него, — сарказм в голосе; смакование слов, — у которого его документы, этот человек будет носить серый костюм и «играть в игры» с его обручальным кольцом?

— Нет, не могу.

— А вам не приходит в голову, что объяснение как раз обратное? Что не какой-то человек маскировался под вашего мужа, а ваш муж притворялся другим человеком?

— Не знаю, зачем бы он стал это делать.

— Доказательства… Понимаете, мы бы не пришли к какому-то определенному мнению только на основании фотоснимка. Вы можете узнать личные вещи вашего мужа? Его почерк?

— Конечно, могу. Да… это… определенно… его… Месье, что случилось?

— А это? — Маленькая записная книжка Стама, с инициалами и цифрами, которые стали понятны только теперь, после того, как он побывал в Фалькенсваарде.

— Я никогда не видела раньше этой книжки, но почерк тот же самый.

Сквозь косметику проступили бледность и напряжение. Это могло в равной мере означать как ее невиновность, так и вину, не правда ли?

— Скажите мне, скажите, что случилось?

— Мне очень жаль, но дело обстоит именно так, как я вам сказал. Ваш муж был найден мертвым в Амстердаме. Я расследую его смерть, потому что она была вызвана намеренно лицом или лицами неизвестными, как педантично формулируют это англичане.

Она сжала пальцы на своем пустом бокале; ножка сломалась с сухим маленьким щелчком. Она посмотрела на свою руку, на него, оглядела комнату.

— Нам бы хотелось, чтобы вы рассказали все, что может помочь объяснить эти обстоятельства.

— Да… Я понимаю. — Она осторожно положила разбитый бокал в пепельницу. — Я думаю, инспектор, что мне лучше попросить вас пройти ко мне. В общих комнатах отеля слишком много ушей.

Он кивнул и поднялся. У нее была привлекательная походка; держалась она прямо.

Ее гостиная была похожа на ее спальню, которую ван дер Валк мог себе представить, оглядевшись вокруг. Эта элегантная шелковистость повсюду; она показалась ему мерзостной. Китайский мопс от ужасного рычания перешел к визгливому лаю и снова к рычанию; у овчарки стала дыбом шерсть.

— Нет, нет, детки, отправляйтесь в спальню и ведите себя тихо.

Он любил духи, но здесь их запах был слишком силен. Мебель в стиле ампир была здесь самой роскошной. Подобно хозяйке, мебель легко могла оказаться подлинной. Эта идея позабавила его. Вот он, тут, спокойно болтает с женщиной, которая вполне может быть убийцей, а он думает о том, подлинная ли у нее ампирная мебель. Но не так уж это было и глупо. Эта женщина была похожа на мебель. Она может вам не нравиться, но у нее есть свой стиль и своя цена.

Ее рука сделала жест, приглашающий его сесть; кольцо с алмазом снова бросилось ему в глаза и напомнило другую аналогию, которая, быть может, помогла ему. Эта женщина тоже была алмазом. Она внесла свой вклад в необычную жизнь Жерара де Винтера. Она отшлифовала некоторые его грани. Он скрестил ноги и уставился на нее тусклыми глазами, ожидая, пока она заговорит. Мяч у нее, посмотрим, как она его поведет.

— Вижу, что должна довериться вам. Вы не успокоитесь, пока не узнаете о моих отношениях с мужем. Да, курите, если хотите. Галуаз? Нет, спасибо, не для меня, я их не переношу… Да, я курю, но только с фильтром. Я не знаю, с чего начать. С начала, вы скажете. Ладно. Я вышла за Жерара, когда была молоденькой и неопытной девушкой. Я из здешних мест, родом из Остенде. Моя мать еще жива, отец умер несколько лет назад от болезни бронхов. Он был парикмахером, лучшим в Остенде. Мать продала дело после его смерти; она живет теперь в Брюсселе.

…Нет, я не единственный их ребенок, оставшийся в живых. У меня был брат, но он заболел туберкулезом во время войны. Умер в Давосе в сорок восьмом… Да, похоже на то, что вся сила в нашей семье досталась женщинам. Это что-нибудь вам говорит? Разве так не часто бывает? Вы в Бельгии, инспектор; у нас многие женщины имеют собственное дело.

Жерар, да. Здесь он был личностью. Не скажу видной, но его, безусловно, знали. Я думаю, что он всегда жил здесь, да, насколько мне известно. Не знаю, как во время войны; он никогда об этом не говорил. Но он владел делом с войны, а до этого оно принадлежало его отцу. Нет, современный вид отелю придала я, у него всегда было доброе имя, и дела шли хорошо. Наш брак, — о, я буду откровенна, вы увидите, — не был удачным. Нет, никогда, с самого начала. Я не знаю, какая женщина была ему нужна. Он всегда был замкнут, называйте это как угодно. Скажете, что это — моя вина, если хотите, мне все равно. Я не домашняя хозяйка, признаю. Меня тошнит от домашнего хозяйства. Может быть, его разочаровало то, что у меня не было детей… Он никогда не упоминал об этом, а я его никогда не спрашивала… У него была привычка уезжать… Не знаю куда, меня это не интересовало.

Я не стыжусь того, что я деловая женщина; с чего бы мне стыдиться? У меня это хорошо получается. Конечно, я удвоила стоимость отеля: оборот, прибыль, все. Эго всегда было хорошее здание и на хорошем месте, да. Но ужасно старомодное — кухня в подвале, повсюду водопроводные трубы. Теперь при каждом номере свой душ, и кухня целиком современная. Эти детали, возможно, для вас ничего не значат, но я профессиональная хозяйка гостиницы и горжусь этим. И известна как хозяйка гостиницы.

Да, постепенно у него появилась склонность уезжать все чаще и чаще и на более длительные сроки. Последний год я почти его не видела. Но он был справедлив; если я хотела отдохнуть или даже устроить себе каникулы, он занимал мое место. Я тоже хочу быть справедливой: он не был скуп. У меня нет к нему претензий, мы никогда не ссорились. Хотите чаю? — спросила она внезапно. — Я скажу, чтоб прислали.

— Но он был скрытным? — спросил ван дер Валк. — Вы не спрашивали; но он скрывал то, что делал, куда ездил, кого видел?

— Это было его правом. Я знаю, смутно, что он много времени проводил в Германии. Я предполагала, что у него должна быть где-нибудь женщина, хотя он этого никогда не говорил. Что же касается того, что он делал, — понятия не имею.

— Я ценю вашу откровенность. Это нам очень поможет.

— Но мне нечего скрывать. Хотя я не думаю, что обязана отвечать на вопросы о моей личной жизни.

— Вы вообще не обязаны отвечать ци на какие вопросы. Но если бы вы не отвечали, я был бы неудовлетворен, тогда могло бы начаться судебное следствие. Полиция, мандаты, возможно, судебная экспертиза, секретари, записывающие все, — вы заметили, что я ничего не записываю. Да и пресса бы наверняка свалилась на вас тоже. Отвечая сейчас откровенно на все, вы, вероятно, избавите себя от процесса, который может принести неприятную гласность и даже причинить вред вашему делу.

— Вы думаете, я всего этого не понимаю? — сказала она хладнокровно. — Я действую только в собственных интересах.

— Да, сказал он, начав пить чай.

— У вас есть еще вопросы?

— Немного. Безобидные, но, пожалуй, нескромные.

— Как вы могли заметить, это не то, что может меня сильно встревожить.

Он медленно поставил свою чашку. Она быстро пришла в себя. Значит, это был только первый шок, известие о неожиданной смерти, которое лишило ее присутствия духа? Она была сейчас странно объективна по отношению к покойному. Так, словно он был ей абсолютно чужим. Сердце ее было полностью покрыто броней, да, но одним ли только эгоизмом? Или, вдобавок, еще и самообладанием, и актерским искусством законченной преступницы? Могла ли она действительно не чувствовать никакой утраты? Она кормила китайского мопса из своего блюдца; если бы одна из собак — ее детей — была убита?

— Когда, примерно, вы в последний раз спали со своим мужем?

— Три года назад. Может быть, четыре. Я не записала дату в своем дневнике.

— Во время войны вы жили в Остенде?

— Да, тогда я была ребенком.

— А он был здесь?

— Отель, по-моему, был реквизирован. Я как будто припоминаю, говорили, что он ушел в маки, или, во всяком случае, что он был связан с местным сопротивлением.

— Передав отель вам, он больше им не интересовался?

— Он никогда им сильно не интересовался; у него не было к нему ни малейшей склонности. Конечно, дело он знал. Мог проверить книги, текущие дела.

— Но, если я правильно понял, то важные решения принимали вы, и большая ответственность лежала на вас?

— Конечно. Я планировала каждую деталь новых построек с архитектором и уладила все с финансированием. Каждый день встречалась с подрядчиком. Ему оставалось только подписать несколько бумаг.

— Не казалось несправедливым, что вы получали только половину прибыли?

Она улыбнулась этой маленькой ловушке.

— Казалось. Я то же самое думала. Но это была приемлемая цена за свободу.

— Свободу действий. Но не свободу жить так, как вы хотите. Вы никогда не хотели развода, например?

— Нет. Я свободна делать, что захочу. Новый брак меня не привлекает.

— Но отель остается его собственностью?

— Да.

— А теперь он ваш? Какое соглашение было подготовлено на случай его смерти?

Ясные аквамариновые глаза были теперь спокойны и безмятежны.

— Я ждала, что вы спросите об этом. Финансовая заинтересованность в смерти. Разве это не навязчивая идея у полицейских?

— Деньги и секс — навязчивая идея у большинства людей, — весело. — Полицейские не являются исключением.

— Правда очень проста. Я становлюсь единственной владелицей. Если вам угодно сделать вывод, что я что-нибудь выигрываю от смерти Жерара, я не могу вам помешать.

— Вы сказали, что он уезжал, но вы никогда не интересовались дальнейшим.

— Сказала и подтверждаю. Я не стыжусь этого.

— Есть разница между интересом и любопытством. Я задаю эти вопросы потому, что мне интересно, но не сделал бы этого из любопытства. Я допускаю, что вам было неинтересно; но мне труднее будет поверить, что вы никогда не испытывали любопытства. Совсем никогда.

Она взвесила эту точку зрения невозмутимо.

— Должно быть, иногда испытывала любопытство. Не думаю, чтобы я его показывала. Что бы мне это дало?

— Я полагаю, что вы могли удовлетворить свое любопытство, и не показывая его.

— Как это понимать? Что я стала бы следить за ним? Что я ревновала? Вовсе нет. — Презрение в ее голосе. К Жерару? К нему, глупому полицейскому? Или к другим женщинам, тем, которые ревнуют свих мужчин, своих мужей?

— Не обязательно. Расчет прибыли в вашем распоряжении?

— Понимаю, к чему вы клоните. Брал ли он деньги?

— Допустим.

— Во всяком случае, не больше, чем имел на то право. Чистая прибыль может быть рассчитана. Это делает бухгалтер. Две наши части отдельно кладутся в банк. И речи не могло быть, чтобы он взял больше.

— Вы сказали мне, что вы не ревновали. Из ваших слов у меня составилось представление о нем, как о человеке тоже не ревнивом. Верно это?

— Совершенно верно. Мы не вмешивались в жизнь друг друга.

— Он не проявлял интереса к вашей душевной жизни?

— А почему он должен был проявлять? У него была своя собственная, я думаю.

— А вашего мужа сплетни горничных не занимали?

— Меня бы очень удивило, если бы он их слушал; это было бы совсем не похоже на него. Он знал обо мне все.

«Очень хороший ответ, — подумал ван дер Валк. — Действительно, она была такой же эффективной — и почти такой же привлекательной, — как миномет. Попробуем последним броском пробить эту броню».

— Вы не поклонница эмоциональных сложностей, не так ли?

— Так.

— Что же затрагивает ваши эмоции? Ваши собаки? — Он не видел ее спальни, но догадывался. — Ваша собственная наружность? Ваше имущество? Битком-набитый бельевой шкаф по традиции, принятой в Остенде? — Она была уязвлена его тоном. Кровь бросилась ей в лицо. Она не ответила; руки потянулись к большой серебряной настольной зажигалке и несколько раз раздраженно щелкнули ею. «Наверное ей бы хотелось, чтобы это были пистолетные выстрелы», — подумал он, довольный, и решил использовать полученное им маленькое преимущество. — Неужели же вы так боитесь эмоций? Ведь это такая естественная вещь.

Она справилась со своим смущением; теперь она снова владела собой.

— Я точно такая же, как многие тысячи женщин, инспектор.

— Знаете, не могу сказать, что согласен с вами. Я совершенно не собираюсь говорить вам дерзости, но вы мне кажетесь необыкновенно деловой, оперативной и, может быть, безжалостной.

— Вижу, что произвела на вас впечатление очень холодной и расчетливой женщины, инспектор. Похоже, что я на многих произвожу такое впечатление; сама я этого не нахожу. Что особенно удивительного в здравомыслии и деловитости? Но с мужем у меня были добрые отношения, и мне жаль, по-настоящему жаль, что он умер. Я хочу узнать, как это случилось. Мне не все равно. Можете вы это понять, или вы тоже слишком предубеждены?

«Я тоже, — подумал он. — Вот женщина, у которой нет друзей, которой никто не доверяет, которую никто никогда не будет любить и которая поэтому чуточку трагична».

— На это я пока не могу ответить, мадам. Вам придется набраться немного терпения. Ваш муж умер при обстоятельствах, которые пока еще нам не ясны. Когда все прояснится, вы узнаете. Я обещаю вам. А пока я хотел бы просить вас — не думаю, что для вас это окажется слишком трудно, — продолжать жить и вести себя точно так, как при жизни вашего мужа. Просто — здравый смысл.

— Хорошо. — Она вынуждена была подчиниться. Разве не хвалилась она своим безразличием, своим самообладанием?

«Если возникнет необходимость, я смогу так нажать на нервы этой женщины, — думал ван дер Валк, — что она треснет, ка^с сухой прутик. А, эти женщины без эмоций — у них нет гибкости, присущей нормальным женщинам. У них нет запасов любви, тепла, храбрости. У них нет ничего, кроме их паршивой холодной крови. Для меня они — ноль. — Он не мог преодолеть своей антипатии к этой Женщине. — Но считать ее виновной в преступлении — это вопрос другой».

Он вышел из отеля равнодушно, словно теперь был полностью удовлетворен. « Очень даже возможно, что она — преступница, — думал он. — Эти хладнокровные; не часто ли случалось, что именно эти хладнокровные, эти xopoiiio организованные, обвившие свою жизнь вокруг себя и застегнувшие ее, как пояс на пряжку, эти, презирающие эмоции, в один прекрасный день обнаруживают, что жизнь разбилась, и эмоции набрасываются на них и рвут своими когтями?»

Он проехал немного, чтобы избежать любопытных глаз, которые к этому времени уже должен был нацелить на него Эренгейм, и остановился посмотреть на дорожную карту. Очень интересно — он следует по тому же пути, по которому ездил де Винтер, неделю за неделей, затем — месяц за месяцем. Какой же дорогой он ездил?

Иногда, он без сомнения, ехал на север, по направлению к границе, чтобы сделать свои маленькие приготовления. Какой же дорогой он ехал? Вдоль побережья? Вряд ли. Это была скучная дорога, и нужно было объезжать Вестер Шельдт, а затем ехать вдоль границы к северу от Антверпена. Сомнительно, чтобы де Винтер когда-нибудь ездил этим путем. Дороги хуже, и местность должна была казаться унылой человеку, который так любил леса и воды Лимбурга. Более вероятно, что он ехал прямо, тем путем, каким приехал сам ван дер Валк, по автомобильной трассе через Брюгге и Гент на Брюссель. А когда он ездил в Германию, он мог ехать по Льежской дороге, на Аахен и Кельн. Он подумал о черном «Пежо» и поехал по его следу, погруженной в раздумья.

Что же он нашел в Бельгии, кроме многообещающих подозрений? — придется ему подумать о вдове де Винтер. Он все еще не представлял себе, зачем было Мейнарду Стаму покупать белый «Мерседес» или дом в Амстердаме. Вдова полагала, что у него где-то была женщина, и ван дер Валк разделял это предположение. Потому что рассказ вдовы безусловно был правдой, до того пункта, до которого он длился. Мужчина, женившийся на ловкой, хорошенькой помощнице парикмахера из Остенде, очень скоро понял, что у нее много здравого смысла в делах, но мало душевной нежности. Сначала он надеялся на то, что, если она забеременеет, физические перемены и развитие смогут согреть и обогатить этот сухой характер. Когда этого не произошло, он бросил это невыгодное дело. Где же, по ходу истории, нашел он и надел на себя, как старое пальто, личность Мейнарда Стама? Как он вступил в еще более осторожную и замкнутую компанию контрабандистов маслом? В этом окружении он нашел ту личную жизнь — можно ли назвать ее эмоциональной жизнью? — которой ему недоставало. Было ли это достаточно для него? Удовлетворяло ли это романтический дух? Такой человек, как он, испытывающий необходимость в эмоциональной отдушине, мог, пожалуй, найти что-то, похожее на счастье, в лесах и полях. Но продолжало ли это удовлетворять его? Не начал ли он стремиться к тому, чтобы поделиться с кем-то, довериться, одарить? И не стала ли его жизнь тоже казаться ему бесплодной и бесцельной без женщины? Романтичность пуританского охотничьего домика легко могла превратиться в непрочное изделие из картона, — решил ван дер Валк.

Де Винтер вел себя рассудительно. Он не составил себе вторично неверного представления о своей жене. Например, договор, который, скажем Арлетте показался бы немыслимым, ему представлялся разумным и естественным, потому что он казался логичным и разумным Со-ланж. Он должен был утратить веру в женщин. Наверное, прошло много времени, прежде чем он смог заставить себя поверить женщине, поддаться тяге к ней. Но если он поддался, то целиком. Капитуляция должна была оказаться полной, сделаться страстью.

Ван дер Валк приближался к Брюсселю. Он мог заставить местных чиновников разузнать о семье де Винтера и его происхождении, но, по существу, это представлялось ему необязательным. Наверняка, он был тем, за кого выдавал себя, — человеком, который фактически прожил в маленьком местечке всю свою жизнь. Вероятно, еще живы люди, которые помнят его отца.

Когда-то, наверное во время войны, он познакомился с границей. В отряде маки, несомненно. Это заложило фундамент для позднейших идей. Не только полезные знания и связи, когда речь пошла о контрабанде маслом, но и мысль о жизни в укрытии, в лесах, милая человеку с таким характером. Как-то во время войны де Винтер, идеальный, вероятно, тип для работы в Сопротивлении — с его-то романтическими идеалами и смелостью, идущей от богатой фантазии, — встретил человека по имени Стам. Одного с ним возраста, с некоторым, во всяком случае, физическим сходством и, может быть, сходством характера. Голландский офицер и бельгийский владелец отеля стали друзьями.

Де Винтер узнал достаточно о прошлом Стама. Затем Стам погиб и не оставил следа. Был депортирован в Германию, чтобы погибнуть там, — может быть, вместе с семьей, — в ночи и в тумане. Или просто был убит в стычке. В любом случае свидетелей не было, и де Винтеру представилась возможность приобрести чужие документы, которые в любую минуту могли оказаться очень полезными. Он сохранил их. Ему пришло в голову — два-три-че-тыре года спустя — воспользоваться ими. Встретив барона и назвавшись Стамом, он вероятно почувствовал шок, поняв, что есть человек, который может его разоблачить. Но барон, уже старый, забывчивый и капризный, не вспомнил черт лица человека, который был совсем юным офицером, когда сам он был уже полковником. И из опасности барон превратился в величайшее приобретение, бесценную рекомендацию, ставящую вымышленное имя вне всяких подозрений. Кто усомнится в словах барона о том, что это был офицер и джентльмен?

Система автострад, ведущих к Брюсселю, делает этот город чрезвычайно доступным. Например, от Остендского направления автомобилист с огромной скоростью влетает в предместье Берхема. А автострада сливается с Гентским шоссе у авеню Карла Пятого. Само Гентское шоссе идет прямо к сердцу старого города, к Фландрским воротам. Здесь есть система кольца бульваров, которые огибают город и выводят автомобилиста на дорогу, по которой он продолжает мчаться на юг к Немуру. Или от Фландрских ворот он может въехать в величественный город до Биржевой площади и всех этих памятников буржуазной гордости, которые были свидетелями еще « Радостного Вступления» императора Карла Пятого.

Император дал также свое имя бульвару, который, расставаясь с автострадой, сворачивающей на восток, огибает северную оконечность старого города. Здесь водителю тоже очень просто. Если он повернет налево у Антверпенских ворот, он будет продолжать мчаться через Вилворде на главную дорогу к Антверпену. Этой дорогой и намеревался ехать ван дер Валк и этой дорогой, вероятно, ездил Жерар де Винтер, на север, через Мехелене к своим любимым местам на границе. По меньшей мере, раз в месяц, чтобы следить за своими службами закупки и доставки, производить выплату и поддерживать в персонале деятельный дух. Чтобы держать машину смазанной и налаженной, а систему предупреждения чувствительной.

Водитель может также продолжить свой путь и свернуть чуть позже направо у Скарбекских ворот. Не прекращая своей бешеной гонки, он окажется на пути к Лёвену, главной дороге на Льеж и границе с Германией. Нет ни одного городка в Европе, через который можно было бы проехать с большей быстротой и легкостью. Это очень удобно для европейской новой технократии.

Мысли ван дер Валка были далеко, но как раз за Брюсселем он достаточно долго задержался взглядом на щитке, чтобы заметить, что бензина осталось мало. Множество гаражей вокруг. Да ведь как раз впереди есть большой гараж, удобно расположенный перед развилком на Гентском шоссе. А вот и он. Там была наружная ниша с автонасосами для ночной работы. Ему нужно было внутреннее помещение с управляемыми насосами и обслуживанием. Масло, воздух, полировка; дорожные карты, уборные, кофе в бумажных стаканчиках; «машину помоют, пока вы ждете, и мы бесплатно проверим дворники на ветровом стекле». Он не хотел, чтобы машину мыли, пока он ждет, но ему нужна была квитанция на его тридцать литров, — подойдет к отчету о расходах.

Пока девушка наполняла бак машины, он тяжело уперся взглядом в ветровое стекло. Он заметил ядовито-синий комбинезон, но был слишком занят своими мыслями, чтобы проявить интерес. Он пришел в себя только, когда ему надо было расплатиться с ней, увидел высокую, чем-то знакомую блондинку и узнал Люсьену Энглеберт.

Это приободрило его часом позже на скучном отрезке дороги, ведущей на север, к границе. И это отвлекло его от прежних мыслей; мысли эти начали уже кружиться, как карусель, и утомлять его. Он кончил тем, что почувствовал маленькое — больше, чем маленькое — отвращение к Соланж де Винтер, и никто не мог быть большей ей противоположностью, чем Люсьена. Она, очевидно, повзрослела, но не изменилась. Она все еще сохранила презрение к деньгам и отвращение к торговле, свою гордость и отсутствие тщеславия. Да, значит, она действительно говорила тогда серьезно насчет того, чтобы зарабатывать себе на жизнь у бензоколонки. И более того, она все еще делала это, не теряя бодрости.

Ее рассуждения показались ему детскими, но заставив себя вернуться мыслями к их последней встрече, — да, «Виниколь», на Лейдестраат, — он понял, что в них было что-то большее, чем простая незрелость. Как это называется? Донкихотство? Во всяком случае, смахивает на XIX век. Романтичность, да. Очень романтичная; приятное качество в этом тоскливом мире. Она всегда напоминала ему любимую его героиню XIX века — Матильду де ла Моль, способную, как заметил Стендаль, полюбить мужчину, «который сделал больше, чем дал себе труд появиться на свет». В Люсьене это было. И было в ней какое-то душевное родство с другой фигурой XIX века, Дантоном, который в ночь накануне своей смерти заметил: «Глагол гильотинировать, знаете ли, не может спрягаться в прошедшем времени. Сказать: Меня гильотинировали, — нельзя». Эта фраза всегда была у ван дер Валка паролем смелости.

Казалось, Люсьена была рада встрече с ним; они потратили три или четыре минуты на обмен любезностями. Она хорошо выглядела; пребывание на открытом воздухе пошло ей на пользу; лицо было менее круглым, повзрослевшим, отмеченным печатью опыта; это прибавило ей привлекательности.

— Что вы здесь делаете? — спросила она без любопытства.

— О, кое-что, связанное (неопределенным тоном) с делом, которым я занят.

— Как Амстердам? Построили уже тоннель под Эй? Нет, конечно.

— Вы газет не читаете?

— Французские газеты, мистер. Мы здесь не фламандцы: что нам за дело до ваших крестьянских забот?

Он усмехнулся на это.

— Но я заметил, что вы все еще едите наше масло.

Она нахмурилась; похоже, что это ее задело.

— Масло, — сказала она резко, — большое спасибо. Я употребляю оливковое масло, а хлеб ем сухой. Оставьте себе ваше вонючее масло.

Он не придал этому значения. Теперь никогда не знаешь, что может вывести бельгийцев из равновесия. Ну что ж, она походила на всех этих людей, которые переселились в чужие страны, — они становились больше римлянами, чем сами римляне, и не желали слова слышать в похвалу своей родной стране. Значило ли это, что ее старая рана еще давала о себе знать, и она по-прежнему думала, что Голландия была врагом свободы и надежд? Юности и права говорить что хочешь, и погони за счастьем? Но так было во всех странах.

Дома он обнаружил, что Арлетта поддалась одному из находивших на нее порывов и переставила всю мебель. Недавно он — и она тоже — хотели воспользоваться случаем сменить их большую, старомодную квартиру на новый дом, но увидев, как малы комнаты, она отказалась от этой идеи.

— Нам придется купить массу новых вещей, а мы не можем себе позволить швыряться деньгами. — Она предпочитала тратить деньги на пластинки, книги, каникулы во Франции. Да и он тоже. Они остались в старой квартире. Она имела обыкновение изменять всю расстановку, считая, что это придает мебели вид новой. Иногда эти перестановки были удачными. Когда он вошел, она стояла в дверях с молотком в руке, критически оглядывая большую тахту-кровать, которая никак не подошла бы к маленькому новому дому.

— Угол правильный, но не надо ли поставить ее чуть-чуть глубже? — И он забыл, слава богу, и о Соланж де Винтер, и о Люсьене Энглеберт. У него были, по крайней мере, свой дом и своя женщина.

Ему не сразу удалось заснуть; Арлетта слегка похрапывала, и он возмущенно отодвинул ее подальше. Арлетта часто вызывала раздражение, но зато у нее был талант так изобретательно вести хозяйство, чтобы денег хватало надолго и дома было приятно. Ее еда, ее одежда, ее дом были оригинальными; у нее был превосходный вкус, очень прагматического толка. Ей прощались ее вспышки ярости и обидчивость, ее забывчивость и небрежность, ее предубеждение против голландского языка и цветной капусты. Она начала немного толстеть; придется ей есть поменьше. Но как приятно быть женатым на этой прирожденной создательнице домашнего очага, а не на особе вроде Соланж де Винтер. Он был убежден, что тоже удрал бы от нее. Лучше быть инспектором полиции и отнюдь не богатым, и иметь дом, полный тепла и привязанности, цветов и музыки и давно уже засохших кусков сыра (которые Арлетта никак не могла решиться выкинуть).

Сидя на следующий день у себя на службе, за рапортом, он думал о том, как хорошо было бы найти какие-нибудь способы нажать на эту женщину. Но, увы, о том, чтобы привезти ее сюда и помучить, не могло быть и речи; за ней даже нельзя было установить слежку. Да и особого смысла в этом не было; для такого надзора, который был ему нужен, следовало, чтобы надзор был внутри ее головы. Ее можно арестовать даже в Бельгии, но санкционировать это может только Самсон. Как глава отдела он является чиновником, имеющим право подписывать ордера и мандаты, но ничего похожего старик не сделает, ван дер Валк это хорошо знал. И все-таки он не мог удержаться от благочестивого намека в своем рапорте. Минхер Самсон, конечно, отрицательно отнесся ко всей этой идее.

— Нет, нет, мой мальчик, арестовать ее невозможно. Вызовет скандал, придется запрашивать бельгийцев, без полной уверенности это немыслимо, а вам до этой уверенности далеко. Вероятно, вы правы, говоря, что она на все способна, но это абсолютно ничего не дает. Никакого вреда не будет, если оставить ее там, где она находится: не убежит. Она не знает, что нам известно, что мы предпринимаем, и пока она этого не знает, она будет ждать, чтобы понять, куда подует ветер. Беда в том, что у вас нет никаких доказательств, что она знала Стама. Я вам уже говорил, вы просто упрямитесь, малыш. Вас беспокоит де Винтер, а я бы предпочел, чтобы вы сосредоточились на Стаме. А это — не забывайте — совсем другой человек. Если хотите, так в этом вся трудность. Убили-то Стама. Не де Винтера.

— Но когда мы сможем доказать, что Стам был де Винтером…

— Не в этом дело. Раньше всего вам надо доказать, что она это знала.

— Можно прижать ее немножко, потому что меня не удивит, если окажется, что она это знала.

— Ни в коем случае. Найдите доказательства того, что она была связана со Стамом на голландской почве, и тогда сможете получить все мандаты, какие захотите. Однако дело начинает проясняться. Есть у вас кто-нибудь в Фаль-кенсваарде, кто занимается этим?

— Да. Всеми известными или подозреваемыми контрабандистами, которые могли быть связаны со Стамом.

— Вот тут мы и найдем ответ.

Он не был с этим согласен. Он считал это чертовски глупым. Чем располагали там? Никто никогда не видел Стама с фунтом масла в руках. Внутреннее убеждение в том, что Стам был контрабандистом, не поможет. А у него не было этого внутреннего — или какого-либо другого — убеждения в том, что Стам был убит после ссоры из-за добычи. Кто бы поехал — в машине Стама! — в Амстердам, зарезал его и ушел, оставив машину на середине дороги?

Никакие другие теории ему тоже не нравились. Он не мог представить себе Стама как шантажиста, — одна из ранних версий. Нет, все это называется выдавать желаемое за действительное. Просто потому, что властям эта идея по вкусу, и это угодит бельгийцам и сэкономит деньги.

Его собственная теория тоже не была совершенной. Он не верил всерьез, что вдова де Винтер убила своего мужа. Слишком неубедительно. Допустимо, но Самсон указал слабое место. Могла ли она последовать наперерез ему в Дюссельдорф, Венло и оттуда в Амстердам? Ничем не объяснялась белая машина, как ничем не объяснялся и дом на Аполлолаан.

К черту Стама. Достаточно долго бился головой об стену. Машина, сигареты, картина, шампанское, нож, лишняя кровать — если бы только он знал больше, хоть капельку больше о Жераре де Винтере. Что будет делать вдова теперь, зная, что они подозревают убийство? Она могла его убить. Она могла что угодно сделать. Могла оставить любые вещи, как ложные следы, указывающие на других лиц. Каких других лиц?

Этим утром он получил донесения об утомительных часах, проведенных в Фалькенсваарде, и, как он и ожидал, все это оказалось мусором. Томительные часы работы давали страницу за страницей чепухи. Взять, например, вот этого, торговца металлоломом, подозреваемого в контрабанде, мужчину, сфотографированного за выпивкой со Стамом в кафе «Маркзихт». Единственная имеющаяся у них сколько-нибудь надежная нить.

Вопрос: У вас были деловые отношения со Стамом?

Ответ: Даже не знаю такого имени.

Вопрос: Я вас не спросил знаете ли вы его имя. Я спросил, были ли у вас с ним деловые отношения.

Ответ: Не было.

Вопрос: Как вышло, что вы пили с ним?

Ответ: Я — человек общительный.

Вопрос: Это у вас в обычае — пить с незнакомыми?

Ответ: У меня в обычае пить с любым, кто меня пригласит.

Вопрос: Почему он вас пригласил?

Ответ: Наверное, чувствовал себя одиноко.

Вопрос: Он обратился к вам?

Ответ: Если угодно.

Вопрос: В каких выражениях?

Ответ: Сказал «Здрасте» и стал болтать.

Вопрос: О чем?

Ответ: О рыбной ловле, например.

Вопрос: А вы тоже великий рыболов?

Ответ: Я никогда не упускаю случая познакомиться с новыми людьми. Может пригодиться.

Вопрос: И в данном случае так и оказалось, верно?

Ответ: Я торгую металлоломом, а не рыбой.

Вопрос: Значит, вы утверждаете, что раньше его никогда не видели?

Ответ: Может, и видел. Я над этим не задумывался.

Вопрос: Подумайте сейчас.

Ответ: Я вам сказал, может, я его и видел.

Вопрос: Вам кажется, что это безопасный ответ, — на случай, если у нас есть доказательства, что вы и в дальнейшем с ним встречались?

Ответ: Мне безразлично, что у вас есть. Разговор с незнакомым человеком не противоречит никаким известным мне законам.

Вопрос: Были ли вы недавно в Венло?

Ответ: Много лет не был.

Вопрос: Вернемся к четвертому числу этого месяца…

Такое могло тянуться неделями, — читая, ван дер Валк готов был поверить, что так и было. Нет, правда лежала в Брюсселе, где-то там.

Зазвонил телефон на столе, и он улыбнулся, услыхав великолепное, чуточку аффектированное голландское произношение Шарля ван Дейселя.

— Наконец-то вы! Это — Шарль. О, господи, какое облегчение! По-моему, я переговорил со всеми полицейскими Амстердама. Со вчерашнего дня пытаюсь связаться с вами. Слушайте, вас еще интересует та картина Брейтне-ра, которую вы мне показывали?

— Конечно.

— Ну, и меня тоже. Что с ней? Или вернее, что с ней будет?

— Мы не обнаружили никаких родственников, — то есть никаких законных родственников. И как бы там ни было, а он был преступником. Контрабандист — грабил государство, значит, вся его собственность подлежит конфискации.

— Кто ее конфискует?

— Министерство, когда расследование будет закончено.

— Так что картина будет продаваться?

— Думаю, что да. Им она ни к чему.

— Вы можете связать меня с чиновниками этого министерства?

— По крайней мере, могу вам рассказать, как за это взяться. Вероятно, они будут рады предложению. Большинство конфискованных вещей попадает на аукцион.

— Так вот, я хочу эту картину. И я заслужил ее. Я сделал для вас грандиозное открытие.

— Правда?

— Эта картина была куплена в Брюсселе.

— А. — Глубокий, удовлетворенный вздох.

— У вас недостаточно изумленный голос.

— Я никогда не изумляюсь. Я же — детектив.

— Ну вы могли бы хоть иногда чувствовать себя удивленным.

— И чувствую, но не сейчас. Это же логично, понимаете. Правда, вы этого никак не могли знать, Шарль, так что это очень здорово с вашей стороны. А теперь выкладывайте.

— Каким-то невероятным образом эта картина никогда не оценивалась. Она принадлежала каким-то вшивым буржуа — не спрашивайте меня, как это получилось, — которые ничего в ней не понимали. Знаете, типы, которые предпочитают олеографии с улицы Миддельхорнис, огромные, над буфетом в столовой, господи, как мне осточертела эта картина…

— Ну, Шарль, не отклоняйтесь же. Давайте без ваших предубеждений.

— О, да. Ну вот, после того, как его вдова, наконец, лопнула от многолетнего обжорства, обнаружилась целая куча уродливых вещей для продажи на аукционе. Самые ужасные — ну, вы знаете, — массивный мрамор и красное дерево, и конечно, никто из-за них не торговался, фактически никто взглядом на них не задержался; теперь они рвут на себе волосы. Так что все попало в лавки старьевщиков. Классическая история, верно? — С азартом.

— Почему?

— Ха. Видите ли, одно из колоссальных волнений, которое переживает торговец картинами, связано с тем, что эти кошмарные люди, готовые взять что угодно в уплату долга, — они ведь никогда ничего не покупают и не могут никогда решиться что-нибудь выбросить, — все еще могут владеть подлинно ценными вещами, в которых они, будучи абсолютно невежественными и свиноподобными мужиками…

— Шарль, это какая-то тарабарщина!

— У них иногда оказываются пропавшие картины Леонардо. Я хочу сказать, что никогда не знаешь, при каких обстоятельствах может обнаружиться пропавшая или даже совершенно неизвестная картина, даже совершенно изумительная. И самое интересное, что есть фирма неких Кореманов, прямо там, в Брюсселе, и недавно там оказался совершенно неизвестный автопортрет Рембрандта. Они специализируются на удостоверении подлинности, и они просто дали точное свидетельство о подлинности. Лугт в Париже и Розенберг в Америке прозевали, а теперь его купил Муниципальный музей в Штутгарте за три с половиной миллиона, и все они себя поздравляют с этим. Конечно, Брейтнер не стоит и четверти этого, но и в этом случае они его прозевали, а я нет, поэтому я и торжествую!

— Но как вы это узнали?

— Есть тут один человек, занимающийся продажей картин, он увидел эту великолепную вещь у старьевщика; вот почему они и кусают сейчас кулаки. В этом и есть крупный недостаток излишней специализации; он ни черта не знает, кроме семнадцатого века. Он презирает импрессионистов, потому что это не его период. Ну, я тоже часто этим грешу, — все эти ужасные зеленые Сезанны, такие грубые. Но за ними охотятся, и цена их огромна, и поэтому я уж постарался кое-что узнать о них. Если бы это был какой-нибудь занудливый старый Абрахам Пейнакер, так этот парень скакал бы на одной ножке, а на эту картину он чихал. В какой-то степени он прав, потому что этих импрессионистов очень легко подделать, и очень часто — это подделки. Вы себе не представляете, сколько есть на свете отвратительно грязных подделок Ренуара.

— Продолжайте, Шарль; вы самый худший свидетель в мире. К этому времени судья уже начал бы ковырять в носу в припадке нервной ярости. Только полицейскому судье разрешается быть эмоциональным и так много разговаривать.

— Ну, я его обозвал как следует; спросил, где он ее видел, — он, понимаете ли, узнал ее по фотографий, которую вы мне дали. Тогда я понесся на этот блошиный рынок, чтобы узнать, откуда они ее взяли. Очень противные мелкие людишки, которые воняют так, как они могут вонять только в Брюсселе. Они сказали, что не могут припомнить, кто ее купил. Но я не позволил себя отпугнуть. Я даже подумал дать маленькую взятку этим мелким ублюдкам…

Слушайте, вы меня убиваете. Ее купил бизнесмен по имени де Винтер, который, как это ни странно, идентичен с нашим покойным приятелем, минхером Мейнардом Стамом.

— Ну, теперь падайте, — произнес Шарль в диком восторге. — Ее купила женщина.

Ван дер Валка словно током ударило.

— И они могут описать эту женщину?

— Нет, конечно, нет, но я думал, что вас это заинтересует.

— Меня это интересует. Очень.

Снова у границы, настроившись на то, что он опять в Бельгии, и думая по-французски, а не по-голландски, ван дер Валк сказал себе, что это искусство, — теперь он это Понял, — и де Винтер довел его до высокой степени совершенства. Не так уж это было и просто. В Бельгии он, конечно, говорил по-французски. Остенде находится в Западной Фландрии, и они там двуязычны, но французский и у них на первом месте. Де Винтер думал и действовал как бельгиец, говорящий по-французски. Это не требовало напряжения, — он им был.

Но в Голландии он вел себя и говорил, и заставлял себя думать как голландец. Хотя, не как обычный голландец. В этом и была суть. Вероятно, он не мог сделать этот обман полным. Пограничный голландец. Стам родился на границе, в Маастрихте, здесь в Лимбурге или в Южном Брабанте голландский язык далеко не чист. Все основывалось на том, что граница между Бельгией и Голландией — выдумка, политическое изобретение. Есть одна настоящая граница между Бельгией и Германией. Это — Маас. А между Бельгией и Голландией подлинная граница там, где люди перестают быть католиками и становятся протестантами.

Ни Маас, ни даже Арнхейм совсем не голландские по характеру. Не такие голландские, как Утрехт или Гаар-лем, или Зволле. Стам — или де Винтер — был бы бросающимся в глаза иностранцем в Алкмааре; в Венло или Бреда он был незаметен.

Тем не менее, он произвел это превращение очень тщательно. Французскую машину заменила немецкая, типично бельгийскую одежду иная, пошитая — это было видно сразу — в Гронингене, вместо сигарет сигары марки Вильгельм II, которые производят в Фалькенсваарде, — очень удачная деталь. Личность горожанина, владельца бельгийского отеля, которая, по существу, не была очень естественна для него, заменена другой, более близкой по духу — сельский джентльмен, офицер в отставке, посвятивший себя охоте и рыбной ловле. Наконец, его обручальное кольцо перешло на другую руку — это был символ, печать всей перемены. Когда оно покоилось на его правой руке, ему не нужно было больше играть роль голландца, — он был голландцем. Он был Стамом. Он думал так, как думал бы Стам. И в этом была сложность этого дела.

Стам был убит. Стам купил белый «Мерседес». Велел уборщице держать запасную кровать застеленной.

Самсон был прав и неправ. Не де Винтер делал все это, и поэтому о нем ничего не будут знать в Эрнегейме. Если была женщина, другая женщина, она принадлежала Ста-му. Она не была бы бельгийкой; она должна была быть голландкой.

Не обязательно; могла быть ни тем, ни другим. Где она жила?

Картина Брейтнера была куплена в Брюсселе. Жила ли она там? Как-то не похоже, чтобы она встретилась со Стамом в Брюсселе — Стам никогда не забирался дальше. Дюссельдорфа. Ладно, увидим.

Надпись на лавке старьевщика поблекшей пурпурной краской на навозно-коричневом фоне гласила: «Антиквар и книготорговец. Продавец картин и реставратор». Надпись, бывшая здесь со времен Луи-Филиппа. Внизу шрифтом 1919 года было добавлено: «Домашняя утварь покупается и оценивается». И в окне были две засиженные мухами пожелтевшие карточки: «Золото и серебро покупается по наивысшим расценкам, оплата наличными», «Покупка одежды». На витрине были наклеены претендующие на остроумие изречения, выполненные вульгарным грубым шрифтом на розовых и нежно-голубых открытках. Одна из них спрашивала: «Если вы так умны, какого же черта вы не богаты?» Другая рекомендовала: «Замедлите перед брюнеткой, дайте задний ход перед блондинкой, резко затормозите перед рыжей». Ван дер Валк подумал, что Шарль ван Дейсель не мог знать, как обходиться с такими людьми.

Внутренность лавки походила на все лавки подобного рода. Чучела ящериц глядели на скверные копии дрезденских чайников; кресла в стиле бурных двадцатых годов, покорившиеся и неудивляющиеся, оказались запихнутыми под бидермайеровский письменный стол, который в пору их беззаботной юности они находили комичным. Ему припомнилась восхитительная английская фраза, выражавшая ненависть, издевку и презрение: «Я и мертвым не хотел бы оказаться в одной канаве с вами». Теперь они оказались в одной канаве.

Окна были еще хуже. Розовые китайские драконы плотоядно глядели на мертвых фазанов; ашантийские маски, которые должны были быть мужественными и ужасными, лежали печальные и кастрированные на скверной копии секретера эпохи Регентства, сделанной в шестидесятые годы XIX века. Желтое блюдо для сыра казалось вырезанным из мыла и напоминало мертвую раздувшуюся корову. Сахарные щипчики с латунью, проглядывающей из-под дешевого потускневшего гальванопокрытия. Ярко-зеленая супница; отвратительный кувшин, белый и дряблый, покрытый растрепанными, расплывшимися розами — все было так уродливо, бесполезно, мерзко, что могло бы расстроить самый здоровый желудок. «Мой они, во всяком случае, расстроили, — подумал ван дер Валк. — Не могу даже представить себе назначения девяти десятых этих предметов. Поглядите-ка на это, — оно для того, чтобы держать в нем перья павлина, или же чтобы мыть ноги?»

Владельцем лавки был худой, страдающий диспепсией мужчина в сером пыльнике. Его лицо было сложено в складки того же серого цвета, изношенные и грязные, как старое армейское одеяло. Волосы, руки, жалкие ботинки — все было таким же серым и пыльным.

Жена его была полной ему противоположностью. Крупная, неряшливая блондинка с необычайно белой кожей, которая никогда не знала солнца, дождя или ветра> Ее расплывшаяся фигура была втиснута в моложавое зеленое платьице; глаза у нее были большие, светлые и выпуклые. Она напоминала какое-то водяное создание, выбеленное, промоченное до белизны годами пребывания в глубоких соленых водах. Однажды, к огромному изумлению этого создания, оно было вычерпнуто и выброшено, покрытое своим первозданным илом, в центре Брюсселя. «Она может существовать, — подумал ван дер Валк, — только в этой атмосфере тусклого аквариума».

В занавешенную затененную заднюю часть лавки почти не проникал свет, воздуха было еще меньше. Там и сидела эта чета, бесконечно попивая чай за скверным круглым столиком с инкрустациями из желтой меди, которые выпускали из бирмингемских мастерских во времена Индийского мятежа. А теперь он нелепо стоял в Брюсселе, вместо того, чтобы находиться в Челтенхеме. Мужчина, на его взгляд, совершенно окостенел; женщина перешла в жидкое состояние. Лицо ее напоминало баллон, наполненный стоячей мыльной водой, который, вероятно, стоял…

Он посочувствовал Шарлю. Здесь пахло ладаном, грязью и политурой для меди. Если эти люди зарабатывали на жизнь, то только с помощью мелких преступлений и еще более ничтожных пороков.

Женщина уставилась на него с какой-то оцепенелой складкой у рта, все еще мокрого от чая. Глаза у мужчины были острыми, брови походили на решетки в окне работного дома. Ван дер Валк вошел с развязным видом и понизил голос до гнусного шепота.

— Книги есть?

— Конечно.

— Хорошие книги, знаете, — с перцем.

Маленькие глазки испытующе оглядели его.

— Вы — фараон.

Ван дер Валк радостно улыбнулся:

— Угадали с первого взгляда.

— Что вам надо?

— Мне надо узнать все об одной картине. Кто ее купил, и как она выглядела.

— Странный вы фараон. И вы не брюсселец. Француз, да?

— Я — Андре Ренар, — неожиданно взревел он, — приехал за контрибуцией. А теперь хватит валять дурака, или я выкину эту незаконнорожденную игуану через окно и впущу вам немного свежего воздуха.

Голос стал визгливым:

— Не выйдет. Она была куплена и продана честно. Ее не украли и никто о ней не заявлял.

— Вы промахнулись. Она стоит денег.

— Значит, и узнать, куда она делась, тоже стоит денег, так?

— Вы это вчера попробовали. Ничего не получилось. Без фокусов, парень, а то как бы не закрыли вашу торговлю. У вас может случиться пожар и окажется, что страховщики не захотят платить.

— Слушайте, офицер, я сказал этому голландскому типу со странным акцентом, — он лелеял это описание Шарля ван Дейселя, — что я не могу вспомнить, как она выглядела, и это — чистая правда.

— Как часто вас преследовали судебным порядком?

— Ни разу, но…

— Какие-нибудь случаи флагелляции? Какие-нибудь истории с изюминкой?

— Мистер… Я честно…

— Придумайте что-нибудь получше.

— Так-растак всех фараонов. Коровьи шкуры!

— Вот это лучше. Память стоит больше, чем честность, а? Не так уж много у вас клиентов, и вы их всех хорошо помните: ведь каждый из них может представить возможность для шантажа. Ну — молодая или старая?

— Насколько я помню, молодая.

— Темноволосая или блондинка?

— Не знаю.

— Шляпа или шарф?

— Что-то вроде берета.

— Значит, вы видели ее волосы. Хотите неприятностей?

— Блондинка.

— Рост?

— Может, метр семьдесят пять.

— А вы наблюдательны, когда захотите. Уверены, что она была так высока?

— Да, почти.

— Возраст?

— Двадцать три — двадцать четыре.

— На каком языке она говорила? На французском?

— Да, почти так же хорошо, как вы. — Язвительно.

— Что она сказала?

— Просто показала на ту картину, — она была в окне, — и положила деньги на прилавок.

— Откуда же вы знаете, что она говорит по-французски?

— Потому что эта особа взяла картину и, выходя, сказала: «Вы не знали, что это хорошая картина, да?» — Злобный рот пытался спародировать образованную женщину; он был похож на какую-то высушенную старую гремучую змею. Воспоминание о том, как он упустил легкую наживу, до сих пор так разъедало его, что он не забыл интонации. Ясно, что это была правда — это была хорошая картина. С чего бы стал этот торговец спрашивать о ней, а теперь этот фараон? Но не такой он болван, чтобы засыпаться на вранье.

— В чем она была?

— В красном плаще. Больше я ничего не разглядел. Ведь на картине была просто улица в Брюгге или где-то еще. Не выглядела старинной. Я хорошо зарабатывал на картинах, я разбираюсь в них. Эта не выглядела сколько-нибудь стоящей, — я поместил ее в окно только потому, что она была яркой. Простояла там всего два дня.

Ван дер Валк зажег сигару как дезинфицирующее средство и выпустил защитный веер дыма. По его мнению, эта древесная вошь говорила теперь правду, но он немножко проверит его рассказ.

— Ну, может, мне теперь и ясно, как вы узнаете эту женщину. А как бы мне ее узнать? — Брови задергались от усилия придумать, как выпутаться из этого. — Давайте же, питекантроп, — сказал ван дер Валк.

Брови мигнули, сраженные ужасным словом.

— Никак, кроме как по ее разговору. Говорила по-французски немножко чудно. Как я говорю, не как брюссельцы. Больше похоже на вас.

Ван дер Валк отправился в кафе и выпил бренди. Он взял вечернюю газету и без энтузиазма просмотрел ее. Им овладела какая-то брезгливая усталость. Его тошнило от реальной жизни. Он сочувствовал Стаму. Может быть, из-за этого он начал разглядывать объявления о кинофильмах. Хлам. Хлам. Еще хлам. В глаза ему бросилось маленькое объявление. Ах, черт его побери! Вот он здесь мечтает о покое и красоте, мечтает припомнить свое детство. Мечтает о романтике, как Стам. А здесь все это ожидает его — чистое превосходное вино 1934 года. Шарль Буайе и Грета Гарбо в «Марии Валевской». Он бросил монеты на свое блюдечко. Как раз успеет, если поторопится.

Лучше. Отдохнувший. Очистившийся. Счастливый, — да, счастливый. Он принадлежал к тому поколению, которое радостно отдало бы жизнь за Гарбо. Он пошел в пивную и съел там кислую капусту, все еще во власти впечатления. Шел дождь; не жирный зимний дождь, а нежный, чистый дождь, вымывающий все дочиста, как весной. Даже неоновый свет он сделал приглушенным, романтичным и прекрасным. Он устал; купив в вокзальном киоске экземпляр в мягкой обложке «Унесенных ветром», он улегся с ним в постель в дешевом отеле. Открыть окно оказалось очень трудно; но когда он открыл его и подставил лицо ночному воздуху, стал виден крошечный краешек месяца и стремительный бег низко нависших облаков, и слышны были поезда. Где-то в его мозгу копошилась мысль. Но завтра, как сказала бы Скарлет, — другой день.

Один раз он проснулся, в середине ночи. Где-то играло радио. Он понятия не имел, почему ему внезапно припомнилось то, что произошло много лет назад. В годы сразу после войны была другая ночная радиопрограмма, но трансляция на передатчике, для оккупационных войск в Американской зоне, достаточно сильном, однако, чтобы его было слышно на средних волнах по всей Европе. Это был час передачи грамо-фонных записей, он назывался «Полночь в Мюнхене». Комически серьезный, напевный голос молодого американца говорил каждую ночь: «Половина первого — время для Разбивающего сердца». Сентиментальная мелодия, запоминающаяся своей сладостью, как горшочек джема. Ван дер Вал к, находившийся в Гамбурге с английскими частями, лежал в постели, вопреки строгим предписаниям, с высокой блондинкой (один метр семьдесят пять), невероятно романтичной девушкой, которую звали Эрика. Она обожала «Разбивающего сердца».

Когда он проснулся снова, как всегда в семь часов, он на секунду удивился, почему не слышна кофейная мель-ница Арлетты. Затем он вспомнил, где находится и что ему надо сделать. Он тщательно выбрился новым лезвием, с аппетитом поел и почитал «Монд». Закончив завтрак, он все еще не пришел к какому-нибудь решению; уставившись взглядом в стенку, выкурил еще одну сигарету. Не будет он звонить в Амстердам, рискуя быть принятым за дурака. Идея у него была совершенно идиотская, и лучше о ней молчать. Если окажется, что он прав, то это не имеет никакого отношения к тому, что он хороший полицейский. Это связано с прошлым, с Гретой Гарбо и Эрикой, Марией Валевской и другими высокими белокурыми женщинами; вот и все. Никаких доказательств нет и не будет. Никаких тщательно выработанных вопросов, никаких хитроумных полицейских трюков. Но он обязан был послушаться своего инстинкта. Доказательства не обязательны. У него было то, что минхер Самсон назвал внутренней уверенностью.

Он поехал вниз по авеню Карла Пятого и остановился у гаража, как раз там, где автострада смыкается с Гентским шоссе.

— Хэлло, Люсьена!

— Вы опять вернулись? Что случилось, влюбились в меня или что?

— Нет, мне нужна ваша помощь. Кое-что случилось здесь, в Брюсселе, в чем мне нужна ваша помощь. Я подумал о вас, потому что вы знаете этот греховный город. Я решил признать у вас умственные способности; у вас найдется четверть часа?

— Ну, я могла бы найти лучший способ потратить время, но я не возражаю. У меня скоро перерыв на кофе… Филипп?.. — позвала она своим звонким голосом и сделала жест, как будто поднося чашку ко рту. Весьма прыщавый юнец в слишком маленьком комбинезоне махнул в знак согласия воздушным шлангом, который он держал в руке.

Они пошли и уселись в кофейне; она сунула в рот сигарету жестом, который он помнил. Не очень, по-суще-ству, хорошенькая девушка, но привлекательная, как Мария Валевская.

— Это будет звучать чертовски глупо. Если бы я не знал вас, мне никогда бы не пришло это в голову. Но теперь, когда пришло, это уже что-то вроде неизбежного вывода.

— Что именно?

— То, что вы знали человека по имени Мейнард Стам.

Она реагировала совсем не так, как он мог бы ожидать.

Поставила чашку и ничего не ответила. На ужасное мгновение он подумал, что совершил ту нелепую ошибку, которой опасался.

— Мы нашли мертвого человека на Аполлолаан. Кто-то убил его, но нет доказательств, которые на кого-нибудь указывали. Он был контрабандистом, и неопределенная официальная версия такова, что произошла ссора между преступниками. Вокруг этого человека масса всяких странных вещей, которые я пытаюсь связать одну к одной. И вот, просто думая о них, я — сам не совсем понимаю почему, — подумал о вас. Я подумал, что вы должны что-то знать об этом человеке.

Она снова подняла чашку и залпом выпила кофе.

— Вы совершенно честны со мной? Кто, по-вашему, на самом деле его убил?

— Делаю все, что могу. Думаю, что могли убить вы. У меня нет ничего в поддержку этого в настоящее время; это потребует еще большой работы.

— И что же вы намерены предпринять?

— Спросить вас.

— Я не собираюсь отвечать ни на какие вопросы.

— Тогда мне придется забрать вас. Я должен знать, понимаете?

— Арестовать меня?

— Я не хочу поднимать шум. Просто тихо попрошу вас поехать со мной.

— Вы ведете себя скромнее, не так ли, чем если бы были в Голландии?

— Если хотите. Что это меняет?

— А у вас есть право кого-либо арестовать в Брюсселе?

— О, я могу позвонить по телефону. Чтобы бумаги переслали сюда в бюро.

— Но вы просто пришли. Вот так вот. Спросить меня, что я знаю о каком-то человеке, который умер?

— Да.

— У вас не очень крепкая позиция, правда? Ни ордера, ни доказательств, ровно ничего. Если я захочу, я могу сделать так, чтобы вас выкинули отсюда.

— Возможно, — ровным голосом. Могла, но раз она это сказала, то не сделает этого.

— Я могу закричать. Я могу сказать: « Грязный фламандец». Они здесь меня знают, они любят меня и уважают. Если им покажется, что вы пристаете ко мне, они вас линчуют. Вы — голландец, а они — бельгийцы. Мне достаточно только палец поднять.

Ван дер Валк улыбнулся.

— Если вы хотите мне доказать, что вы просто дешевая маленькая подделка, валяйте, поднимайте ваш палец.

Как он и хотел, она рассердилась.

— Вы что, принимаете меня за овцу, которая будет стоять и ждать, пока ее арестует какой-то грошовый полицейский? Ничего у вас со мной не выйдет. И спросите любого из этих людей, с которыми я работаю, дешевка я или подделка!

— О, идите и спрячьтесь за вашей кучей мастеровых, если хотите; я и не двинусь, чтобы помешать вам. — В голосе его было презрение.

— Так лучше. Вы мне куда больше нравитесь таким. Менее глупым. Менее официальным.

— Мы всегда были способны понять друг друга. Вот почему я здесь. И вот почему мне стало теперь скучно. Сколько нам еще придется сидеть здесь, ведя приятный разговор?

Она легко могла тогда подняться и отправиться с ним, как он хотел и думал, что она сделает, если уколоть ее трусостью. Но другой фактор вмешался в его планы. На стол упала тень. Крупный мужчина, такой же крупный, как ван дер Валк, и выглядевший куда крепче. Дюжий бельгиец. Нет ничего упрямее, чем дюжий бельгиец из Боринажа; они могут быть грозными. Они родились в голодном, грязном краю, который поставляет шахтеров, боксеров и политических агитаторов. Уголь и железо оседают в их крови. Чтобы быстро получить о них представление, поинтересуйтесь их спортивными играми. Велогонки на длинные дистанции и петушиные бои. Боевой петух из французско-бельгийских приграничных районов, если запереть его в комнате со взрослым мужчиной, убьет этого мужчину. Ван дер Валк это знал.

— Что ты делаешь, Люсьена? Этот мальчишка Филипп стонет, что у него слишком много работы.

Она встала, не сказав ни слова, и вышла через заднюю дверь, на которой было написано «Служебный вход». Дюжий мужчина спокойно взглянул на ван дер Валка.

— Клиент? Или просто проездом? — голос был мягок и вежлив.

— Проездом, но я зашел с определенной целью. Я из полиции.

— Тогда лучше говорить со мной, чем с моими служащими.

— Вы хозяин?

— Да.

— Да, тогда мне придется поговорить с вами. Я должен забрать эту девушку. Она знает это и знает причину. Спросите ее.

Бледные серые глаза изучали его без одобрения и без враждебности.

— Вы полицейский откуда? Франция? Покажите ваше удостоверение.

— Не здесь. У вас в конторе.

Крупный мужчина взвесил это.

— Прекрасно. — Он прошел, легкий, как кот, через дверь с надписью «Служебный вход», и ван дер Валк последовал за ним, хмурясь. Придется ему прибрать к рукам и этого типа тоже.

Они были внутри гаража, длинной бетонной пещеры, далеко уходящей вглубь. Вдоль нее тянулся рад служб и лавок. Впереди ремонтные мастерские, там спокойно трудились механики. Один из них на минуту выпрямил затекшую спину и без любопытства уставился на ван дер Валка, сложив губы так, словно хотел свистнуть, глаза его казались очень синими на запачканном лице. По другую сторону тянулся еще один ряд низких строений; рослый бельгиец шел по направлению к ним, а не к конторе. Ван дер Валк следовал за ним. Снаружи, через боксы и насосы, проникал серый свет и терялся в темноте измазанного маслом бетонного навеса, где стояли, терпеливо ожидая лечения, полсотни машин, похожие на амбулаторных больных, с диагнозом и рецептами, аккуратно подсунутыми под дворники на ветровых стеклах.

Это была раздевалка, где служащие ели, переодевались, мылись, курили и сплетничали. Здесь было тепло и тихо; газовый радиатор испускал тихое шипенье из закрытого запальника. В комнате валялись старые ботинки и пустые бутылки. Кто-то оставил жирную бумагу из-под сэндвичей; большая пепельница в форме автомобильной шины была переполнена запачканными и захватанными окурками. Люсьена стояла у окна на противоположной стороне, заложив руки в карманы. Она сдувала пепел с сигареты на пол, как это делали механики. Рослый бельгиец тихо затворил дверь и повернулся, засунув руки в карманы куртки, как английский принц-консорт. Руки были что надо; как автоматические ковши. Костюм его был из дорогой желтовато-коричневой фланели, на нем был каштанового цвета шелковый галстук и кремовая сорочка. На его мускулистом теле это не выглядело нелепо; это было даже элегантно. Тело его обладало бессознательной горделивостью, свойственной человеку, который сделал что-то из ничего и уверен в своей способности справляться с жизнью.

— Итак, вы какой-то полицейский. И вы ее хотите взять за что-то. И что же она, по-вашему, сделала, а?

— Спросите ее.

Он медленно повернулся, чтобы посмотреть на Люсьену.

— Сделала что-нибудь? Что-нибудь, что он может доказать?

Она сделала презрительное лицо.

— Нет.

Массивное, гибкое тело снова повернулось к ван дер Валку.

— Так вы рассчитывали приехать сюда и тихонько вытянуть из нее? Я знаю фараонов. Их два типа, с двумя методами. Одни сразу лупят любого, кто подвернется; другие — умники, задурят парню голову сладкими речами, пока он сам уже не перестает понимать, натворил он что-нибудь или нет. У вас нет ничего определенного, иначе вы разговаривали бы здесь по-другому. А вы пришли тихо, потому что вам не за что зацепиться. Покажите-ка вашу бляху.

— Если я кого-нибудь напугал насмерть, так я что-то не вижу признаков этого, — заметил ван дер Валк, предъявляя свое удостоверение.

Мужчина внимательно разглядывал его, медленно читая незнакомые голландские слова шевелящимися губами, которые создавали беззвучные рисунки формы и смысла слов.

— Голландец. У вас нет права даже высморкаться здесь, в Бельгии.

— Если бы мне нужно было право высморкать ваш большой нос, то я получил бы его по телефону. Почему бы вам не перестать разыгрывать из себя крестоносца?

Мужчина поглядел на него бесстрастно, без злости.

— Парень, вы на моей территории и допрашиваете мою служащую в рабочие часы; это мое дело. Вы мне скажете о чем речь, или я вас вышвырну отсюда?

— Спросите ее. Она знает, почему я здесь. И бросьте устраивать драмы. Если бы я захотел, то мог бы быть здесь с отрядом для подавления беспорядков в стальных шлемах.

— Раздави его, Бен, — сказала Люсьена. — Брось его в пепельницу. Он ничего не может доказать.

— Зачем выдавать свой испуг, Жанна д’Арк?

Она повернула голову.

— Иди-ка ты…

Бельгиец усмехнулся.

— Вот ваше удостоверение. Я не дам и горелой спички за него или за вас. Катитесь за дверь и шагайте отсюда.

— Вы мне надоели, — сказал ван дер Валк. — Ваша пасть больше даже, чем ваш нос. Пошли, мисс. Мне не нужны молодчики в стальных шлемах и никакие доказательства. Если у вас есть на два су смелости, вы это признаете.

Мускулы напряглись на лице мужчины. Ноги проделали скользящий шаг боксера, плечо опустилось, и он в тот же момент выбросил вперед свой большой шахтерский кулак. Ван дер Валк, сам не зная почему, почти не старался избежать удара, хотя и мог бы это сделать. Люди пытались его ударить и до этого. Он не сопротивлялся. Инстинкт заставил его втянуть живот, но он опустил руки и стоял. Больше всего досталось его ребрам, но второй удар пришелся в висок. Стена обрушилась на него сзади, плечо онемело, пол закачался и он сел на него; идиотская ситуация — он чувствовал ее комизм. По комнате прошли ноги; равнодушные мокасины Люсьены; дорогие, ручной выделки туфли мужчины, размер сорок четыре, великолепно начищенные с узким носком. Ребра ван дер Валка вздрогнули, ожидая удара. Из открытой двери потянуло холодным воздухом; свист. Он медленно поднялся на ноги и отряхнул табачный пепел с одежды. Два механика с безразличными физиономиями прислонились к стене у двери. Один жевал резинку.

— У вас есть машина? — спросил он, вынув резинку изо рта и разглядывая ее.

Ван дер Валк кивнул и пощупал висок; висок болел.

— Мы засунем вас туда и подоткнем вам одеяльце, — сказал другой.

Они взяли его под руки, не грубо, и промаршировали к «Фольксвагену». Никто даже не поднял на них глаз. Тот, что жевал резинку, неопределенно показал волосатой рукой на северо-восток.

— В дорогу, месье фламандец. — Они вернулись назад к своей работе, даже не оглянувшись. На их взгляд, это было проделано гладко: не чересчур, без шума, как раз в меру. А если потом заявится полиция, то он находился на частной территории и приставал к женщине. Полицейское удостоверение? Никто о нем и не слыхивал.

Ван дер Валк снова потер лоб и сделал гримасу своим ушибленным ребрам. Он завел мотор «Фольксвагена» и выехал с внешнего двора. В том месте, где был проход между машинами, он сделал поворот на сто восемьдесят градусов через автостраду. Ставить здесь машину было запрещено, и он, конечно, был достаточно заметен. Он выключил мотор и остался на месте, как раз напротив гаража, нос машины смотрел в направлении Брюсселя. Он зажег сигарету и запасся терпением. Время тянулось медленно.

Поток быстр несущихся машин действовал усыпляюще; ему хотелось пива. Люсьена больше не появлялась на внешнем дворе, но широкоплечий желтовато-коричневый костюм неподвижно постоял некоторое время у насосов, поблизости от двери в кофейню. Немного погодя он пожал плечами и ушел обратно. Улица, — говорили плечи, — открыта всем, даже идиотам из Голландии. Подошел полицейский и остановился посмотреть на голландский номер машины, затем на него, с ленивым любопытством. Фигура в желтой накидке обогнула машину и приблизилась к окошечку водителя.

— Месье из Голландии? Он понимает, — это же очевидно, — что здесь нельзя стоять. — Фламандский язык его был неуклюж, но вполне понятен. Ван дер Валк вынул полицейское удостоверение и протянул ему. Толстое, буколическое лицо исследовало его, зажав между не очень чистыми пальцами. Он старательно сравнил снимок с прелестными чертами лица владельца. — Какое-нибудь дело? В управлении знают? — Кивок. — Вам нужна какая-нибудь помощь, сотрудничество? — Отрицательное покачивание головы.

— Я не собираюсь очень долго здесь задерживаться, — спокойно сказал ван дер Валк по-французски. Лицо разгладилось и улыбнулось.

— А вы говорите по-французски хорошо. Уверены, что я не могу помочь? Что такое, гараж? — ткнув пальцем. — Большой Бен? Что же он сделал, принимал украденные машины? Он слишкомбогат.

— Мне надо только подождать, больше ничего. Немного нажать на нервы, пока они там гадают, что я делаю.

Полицейский улыбнулся, рассеянно отсалютовал своей перчаткой и прошел дальше.

Ван дер Валк был здесь уже час и семнадцать минут. Он не совсем точно знал, чего именно он ждет, но когда это произошло, он не удивился. Когда дверца открылась, он поднял глаза и усмехнулся. Желтовато-коричневый костюм заполнил все свободное пространство; маленькая машина закачалась на рессорах. Дюжий бельгиец не знал, что сказать; он нервно курил, постукивая рукой по щитку.

— Что скажете насчет пивка? — выговорил он наконец.

— Последний час больше ни о чем и не думал.

— Ладно… Вы знаете дорогу. Или, если вы предпочитаете не…

Ван дер Валк не был настолько чувствителен; он повернул машину.

— Посмотрите второй этаж. Вроде частной конторы. — Они прошли через комнату, мимо большого письменного стола и массы всяких современных приспособлений. Здесь все было по-деловому, но дружелюбно и в беспорядке. — Просто завалили этими каталогами, — сказал крупный мужчина. — Сюда.

Дверь вела в маленькую теплую комнату, украшенную геранью и помидорно-красным твидом. Там было светло и уютно; стояли два кресла и кушетка, в углу маленький бар, телевизор и радиола; больше ни для чего не хватало места. Простая, непретенциозная и приятная комната.

— Специальный бокс для опробования новых моделей, — он открыл две бутылки пива, вынутых из маленького холодильника. — За ваше здоровье.

— За успех новых моделей.

— Голова ничего?

— Немножко болит.

— Зря я вас двинул.

— Мне это тоже не доставило большого удовольствия.

— Вы выдержали знатный удар. — Величайший комплимент; он уже не был больше грязным фламандцем. — Наверное, мне надо вам объяснить.

— Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы этого не делали. — Но раз задавшись целью, крупный мужчина не отступал.

— Понимаете, Люсьена, она никогда не позволяет к себе притронуться, я имею в виду, мужчине. Я заманил ее как-то сюда, год назад. Она заехала мне в физиономию битым стаканом, — с нежностью сказал он.

— Почти не видно.

— Да, но это стоит иметь в виду. Может быть, — я не говорю, что это так и есть, — но может быть, какой-нибудь старикан приставал к ней, и она двинула его, как меня. Может, она его двинула слишком сильно. Я не знаю, почему вы здесь, но она дала понять, что кто-то умер.

— Умер один человек. Его говорить не заставишь. Пока она молчит, я не знаю, что произошло. Не вполне уверен, что все так уж просто.

— Она немногословна, если ей не хочется говорить.

— Что она сказала вам?

— Ничего особенного. Немножко поплакала. Затем запустила в меня гаечным ключом. Сказала, что я вел себя, как дурак. Может, так оно и есть, а если так, то я хотел бы это знать, поэтому я и решил, что лучше мне выяснить, нельзя ли поговорить с вами наедине, когда увидел, что вы не ушли.

— Она уже наверное переехала границу? — безразличным тоном.

— Я не спрашивал. Я ей сказал, что лучше ей держаться подальше от границы, наверное, там уже дали знать о ней. Я ей сказал, что она может спрятаться, — у меня есть загородный дом. Я знал, что она и слушать не станет. Поэтому я дал ей свой маленький «Порш» и сказал, чтобы она катилась отсюда ко всем чертям. Так она и сделала, ей этого не хотелось, но я заключил с ней вроде сделки, — обещал, что я вам скажу, что поговорю с вами.

— Зачем?

— Не знаю. Я вышел к вам, потому что увидел, что вы ничего не сказали этому шпику. Я подумал, что вы, наверное, знали, что делали, лучше, чем я, как мне кажется. Слушайте, к черту это пиво! У меня есть кое-что получше, — у меня друзья в Бордо.

Он ждал, что появится арманьяк. Тем большим сюрпризом был запах сливянки, наполнивший комнату. Дюжий бельгиец сосредоточенно попробовал.

— Хорошо, — сказал он одобрительно.

— Здорово, — согласился ван дер Валк торжественно.

В ответ он получил медленный, серьезный взгляд. Большая рука опустилась во внутренний карман и появилась наружу, держа пластиковый бумажник, который он бросил на стол рядом с бутылкой.

— Я сам точно не знаю, сколько здесь; шестьдесят-семьдесят тысяч франков. Не снятых с банковского счета; я храню их здесь: можно сказать, это мои бешеные деньги. В мелких купюрах. И вопроса о них не возникнет, — нет доказательств, что они когда-нибудь существовали, — брались по сотне примерно с доходов. Возьмите это и отпустите ее. Если она убила кого-нибудь, значит, он это заслужил. Может, я и вправду дурак, но я не думаю, чтобы вы сообщили о ней. И я не думаю, что вы действительно хотите ее арестовать. Я думаю, что вы можете забыть об этом, если захотите.

— Вы ее любите?

— Да, — ответил дюжий бельгиец. Он пожал плечами. — Безумно и хочу жениться на ней. Моя жена умирает от туберкулеза. Может, уже умерла. Я этого Люсьене не говорил.

Ван дер Валку несколько раз предлагали маленькие взятки. Иногда он задумывался над тем, пошел бы он на это, если бы ему предложили большую. Он надеялся, что этого не случится, потому что боялся, что может пойти. Сейчас он был очень удивлен тем, что испытывал полное безразличие. Это было комично, — немножко походило на

Генриха IV, который был трусом, пока не попал впервые в огонь. Он кинул бумажник обратно через стол и в отместку налил себе второй стакан сливянки. Дюжий бельгиец, не глядя, опустил деньги в боковой карман. Он их презирал, они не выполнили своего предназначения.

— Я вам скажу кое-что, — заговорил неожиданно ван дер Валк. — Это не зависит от денег или от обстоятельств. Это зависит от нее. Я так глупо себя вел, потому что не знал, что еще делать. Она не преступница; я не могу ее арестовать. Я сказал ей правду, что я не могу ни черта доказать, я вам скажу то же самое. Теперь все зависит от нее. Я не знаю, что она будет делать. Она должна сама понять и сделать то, что ей покажется правильным. Почему я вам это говорю?

— Вы чертовски странный фараон, если я могу сказать так, не обидев вас.

— Все такие. Вы. Она. Если бы никто не был странным, никого бы не убивали. — Крупный мужчина промолчал: он сломал сигарету пополам и уложил труп в пепельницу с такой нежной заботой, словно это была маленькая птичка. — Я прослежу за тем, чтобы вы получили обратно свой «Порш».

«Я совсем не уверен и в этом тоже, — подумал он. Теперь, когда Люсьена дошла до последней грани порока, он не имел представления о том, на что только она не способна. — Я могу дать о ней сигнал. Она будет рассчитывать, что я этого не сделаю; это наше дело, и она будет на меня рассчитывать. Она дала избить меня потому, что я позволил кому-то другому вмешаться в дело, которое касалось меня и ее. Теперь мне надо решить, что же она сделала. Я должен играть по ее правилам».

Он уехал из Брюсселя, испытывая облегчение. Он казался себе мелким и достойным презрения. У него и раньше часто бывало это чувство. Но тогда у него была служба, куда он мог приползти; он мог спрятать свое трусливое сердце за широким столом; заняться бумагами и телефонами. Раковина официалыцины предохраняла его. Здесь, в гараже, он был весь на поверхности.

Беспомощный, униженный, загнанный в угол, засунутый в кресла из красного твида, которые оказались слишком низкими. Он не имел возможности рявкнуть: «Сядьте», — или пихнуть через стол сигареты с этой презрительной добротой. Он сидел, очень маленький. Она стояла и возвышалась над ним. Он был ее пленником. Раньше он не был знаком с такого рода унижением. Теперь он просто обязан оказаться прав. Иначе он может просто приползти обратно в Амстердам и послать стыдливый рапорт, что дескать, да, джентльмены были правы, наверное, Стама убил контрабандист.

Если он арестует Люсьену, что с ней будет? Несколько лет тюрьмы. Никакой гильотины для девушки, которая была готова к смерти, как ее отец. Каким будет приговор? Три года? Шесть? Десять? Война, сказал кто-то, слишком серьезное дело, чтобы предоставлять ее генералам. Чувствовал ли он когда-нибудь, что преступление может оказаться слишком серьезным делом, чтобы предоставлять его адвокатам? Люсьена уже побывала в тюрьме. Сколько бы лет она ни получила, это будет слишком много — и слишком мало.

Погода не обнадеживала; густой туман висел над Голландией, и было холодно, холоднее, чем в том году. Туман был не так густ, чтобы полностью прекратить уличное движение, но достаточно густ для того, чтобы обескуражить всех, кроме самых упорных. Достаточно густ, чтобы помешать самолетам приземлиться в Шифоль и Лондоне. Термометр колебался как раз над точкой замерзания; никто, кому пришлось быть на улице в эту ночь, не получал от этого удовольствия. Пограничники были сердиты и несчастны; рукава и воротники их отсырели, носы текли, а на фарах машин, коже начищенных сапог и прикладах карабинов держались большие холодные бусинки воды.

В этот вечер и в эту ночь три бронированные машины, нагруженные маслом, пересекли границу между Голландией и Бельгией. Таможенный чиновник был задет одной из машин, когда сигнализировал ей, чтобы она остановилась. У него были сломаны бедро и большая берцовая кость; повреждения ребер, порезы и тяжелый шок. Карета скорой помощи увезла его в Эйндховен. Бригадир поста к югу от Фалькенсваарда злобно топал ногами в тесных сапогах. Любой, кто вздумает этой ночью играть в игры на границе, получит грубый прием. Он проинструктировал всех дежурных солдат держать карабины наготове. Любой человек или автомашина, которые с первого раза не повинуются приказу остановиться, получат полмагазина в шины и кузов.

В лесах вокруг Тиенрэй было темно и тихо, ни шороха. Когда ван дер Валк увидел красный «Порш», стоящий на просеке между буковыми деревьями, облегчение наводнило его легкие и пригнало желудочную спазму. Сквозь деревья пробивался слабый свет керосиновых ламп.

Она только что кончила вытирать пыль. Вытрясла ковры и прошлась мокрой тряпкой по каменному полу. «Как это странно при таких обстоятельствах, но как по-голландски, — подумал он. — И Люсьена, в конце концов, голландка. Пусть грозит смерть или несчастье, но пыль вытирается». Она едва взглянула на него, когда он вошел; она ожидала его. Он сел в угол, вполне готовый к тому, что его попросят поднять ноги, пока она подметет под ними. Через минуту она заговорила спокойным тоном без тени истерики:

— Я почти закончила. Поставьте чайник.

Он повиновался. Здесь было чудесно, вдвоем в этом доме; слышать самый домашний из всех звуков, — жужжание старомодной ручной мельницы для кофе. Она тоже это чувствовала.

— Приятно готовить кофе для гостя в моем собственном доме.

— Вы собирались здесь жить?

— Не постоянно. Я не сельская жительница. Кролики и поганки, мыться под помпой, — мне бы это скоро надоело. Нет, для меня был куплен дом в Амстердаме. Но я жила здесь. Это мой дом.

— Я могу это понять.

— Вы знали, где меня найти.

— Больше негде.

— Правда, — она пригубила кофе, он был превосходен. На чистой колодезной воде.

Тишина. Ни ветра, ни звуков уличного движения, только шумела печка.

— Покой, наконец, — сказал он понимающе.

— Как вы оказались там, в Бельгии?

— Чистая случайность. Картина Брейтнера. Если бы я ею не заинтересовался, я никогда бы не понял остального.

— И что бы тогда случилось?

— Это просто было бы списано, как одно из происшествий, которым нет подходящего объяснения. Это часто случается.

Она призадумалась и затем неожиданно заговорила с решимостью.

— Нет никакого объяснения, но я вам расскажу. Правильно, вы должны это услышать. — Он ничего не сказал. — Но вы будете записывать или составите из этого донесение?

— Нет.

— И это останется как есть?

— Это останется между вами и мной. Даю вам слово.

— Я была очень счастлива, знаете. Мне хочется, чтобы кто-нибудь знал об этом. Не думаю, что есть кто-нибудь, кроме вас, кому я могу рассказать.

Она рассказала то, что он уже знал и то, чего он не знал. Факты были простыми — они у него были почти уже угаданы. Но остальная часть была поэзией. Но это оставалось поэзией только в ее словах. Когда он пытался, позднее, выразить это своими словами, они были плоскими и прозаическими. Он никогда не смог бы превратить все это в рапорт.

Это не заняло много времени. Они допили кофе и пошли в сарай за вином. Висячий замок заело, и ему пришлось ей помочь. Она заметила, что не хватало бутылки; он признался, что выпил ее, сидя в этом же самом кресле. Откз^да он мог знать тогда, что по другую сторону стола было кресло Люсьены?

Она закончила рассказ, но это не помогло ему решить, что же он должен делать. Как ему выбраться из этой ситуации? Как он мог исполнить то, что официально называлось его долгом? Он не знал, в чем был его настоящий долг, — его официальный долг, надо отдать ему справедливость, ни разу не пришел ему в голову. Беда была в том, что он не чувствовал себя умным; он чувствовал себя очень глупым. И все же, если бы он прибегнул к своей официальной маске, все стало бы просто. Он немедленно вылез бы из своего ложного положения и мог бы с полной уверенностью чувствовать, что поступает правильно. Ему надо было просто написать рапорт, короткий и бесстрастный, арестовать Люсьену и проследить за тем, чтобы в распоряжении полицейского судьи оказались все факты.

Этот джентльмен понаторел в законах. За ее наказание и ее «реабилитацию» он нес полную ответственность. Он был честным, гуманным, добрым человеком, который ни в каком смысле не был мстительным. Никто не ждал от ван дер Валка, что он понесет хоть малейшую ответственность за Люсьену Энглеберт. Фактически, по полицейским установлениям, ему категорически запрещалось заниматься этими вопросами. Но этот образ действия не приходил ему в голову.

О, он был в ярости, что вообще оказался втянутым в это. Почему это он должен был очутиться в тот раз там на дороге, за Утрехтом? Почему он был так глуп, что позволил себе почувствовать тягу к Люсьене? Почему он ответил на телефонный звонок с Бетховенстраат и почему отправился в Брюссель? Почему этот проныра Шарль ван Дей-сель не может не совать носа в чужие дела? Однако теперь он мог все уладить как нельзя проще. Мог написать, что допросил ее, и она созналась в убийстве. Забыть то, о чем рассказали ему в этой комнате. Вернуться в Брюссель и, как пай-мальчик, испросить ордер на арест и привезти ее в Амстердам, словно старательный почтальон. Аккуратненько. Его Высочество это одобрит. Но даже и на секунду он не помыслит об этом всерьез.

Почему трое здравых людей вели себя, как идиоты, из-за этой девчонки? Бельгийский владелец гаража, голландский полицейский и бельгийско-голландский контрабандист? Нельзя же позволить судье задавать подобные вопросы, верно? Ну давай, ван дер Валк. Забудь это — эту идиллию и эту курьезную обстановку, в которой ты вообразил, что понял Люсьену и Стама и их историю. Забудь этот — он чуть не сказал «медовый месяц». Распрощайся со всем этим!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Впервые Люсьена Энглеберт приехала в Брюссель в хорошее время — время, когда творческие идеи начинали завоевывать уважение. Конго было решительно забыто; с каждым днем на улице Радостного Вступления росло число благополучных джентльменов, говорящих на самых разных языках. Бельгийский меркантильный дух был, если можно так выразиться, оплодотворен, и в скучноватом городе зарождалась новая кипучая жизнь. Горизонты распахивались во все стороны, бесконечно, и таланту открывались такие возможности для карьеры, каких не бывало в Брюсселе со времени, предшествовавшего походу Наполеона в Россию. Для Люсьены все оказалось крайне несложно. В своем костюме от Кастильо она вошла в предусмотрительно выбранный большой гараж, осведомилась о хозяине и прямо поднялась к нему.

Бернару Туссену тогда было тридцать. Он приехал в Брюссель из Марсинеля в двадцать два. Год спустя стал чемпионом по боксу в полутяжелом весе и женился на Леони Вез. К двадцати восьми годам, прекрасно понимая, что спортсмена мирового класса из него не получится, он многому, однако, научился и готов был бросить бокс, прежде чем кто-нибудь его побьет, пока у него еще были титул и имя, приносящие деньги. К тому же ему повезло — удалось приобрести гараж на перекрестке автострад. Место прекрасное, только строения были запущены — покосившиеся, с протекавшими крышами, заржавевшие и безнадежно тесные. Его сбережений хватило для покупки участка; но самым тяжелым из всех проведенных им боев был бой за капитал, нужный для того, чтобы построить новые здания и одновременно вести дело.

Эта битва возродила в нем ненависть, которую он питал еще мальчиком, и закрепила ее навсегда: ненависть к людям, которые не работали своими руками и имели деньги. Он уже побывал у них в лапах, когда был голодным боксером, и он ненавидел это. Чтобы драться на ринге, чтобы чего-то для себя добиться, он должен был обогащать и насыщать этих паразитов; и теперь ему снова приходилось этим заниматься. Никогда не доверяй человеку с мягкими руками и мягким голосом. Никогда не доверяй людям, которые все отмеряют — которых Синклер Льюис назвал людьми с отмеренным весельем.

Но сейчас, когда ему стукнуло тридцать, он выиграл и этот бой. После двухлетнего владения гаражом он твердо стоял на земле, что означало хорошие отношения с банком и регулярную выплату ссуды. Любой банкир в Брюсселе был бы рад ссудить его деньгами, но он больше никогда не собирался их брать. Бернару нравилось быть богатым, но жил он не ради того, чтобы становиться все богаче и богаче. Он жил ради того дня, когда сможет послать их всех к черту.

В жизни у него было одно большое разочарование. Леони оказалась слишком кроткой, слишком тихой для общества, которое доставляло ему удовольствие. Она терпеть не могла гоночные машины, боксерские матчи, петушиные бои и велогонки. А сейчас, к тому же, она была и слишком грустна. Это подавляло. Он искренне ее любил, искренне дрался ради нее и искренне старался изо всех сил сделать ее счастливой.

Она была хорошей девушкой — верной, доброй, нежной. В двадцать лет она была удивительно хороша собой, и он дико ею гордился. Бледная чистая кожа, очаровательные пепельные волосы, чудесные синие глаза. Ее застенчивые манеры были необычайно привлекательны. Но к двадцати восьми годам она совершенно поблекла, как плохо засушенный альпийский цветок. Она выглядела анемичной ттг тело слишком худое, грудь слишком плоская, руки и ноги слишком костлявые. Она кашляла всю зиму, а двое детей измотали ее. Любить ее было трудно. Ни характера, ни жизнеспособности, ни малейшего умения быть хозяйкой положения, — она как будто родилась для того, чтобы ею помыкали. Ее пугали и отталкивали друзья Бернара. Она испытывала отвращение к ночным клубам и отказывалась танцевать с кем-нибудь, кроме него. Кино вызывало у нее головную боль; платья и прически наводили тоску, — и не удивительно — даже лучший костюм висел словно тряпка на ее тощей спине.

Бернар был добр с нею и терпелив, он все еще любил ее, но она вызывала скуку. Когда выяснилось, что у нее запущенная форма туберкулеза, и ее отправили в Давос, он не мог не испытывать облегчения, хотя был слишком хорошим человеком, чтобы почувствовать себя счастливым. Он переспал с вереницей продавщиц и машинисток, которые не доставили ему никакого удовольствия, — ничего, кроме известного пренебрежения и скуки. Теперь он стал королем. Гараж был его королевством, и он взошел на престол. Он искал королеву; ни одна из этих дрянных девчонок не была рождена для того, чтобы стать королевой. Кухонные девки — вот кем они были и навсегда останутся.

Когда перед ним возникла Люсьена, она показалась ему привлекательной, но не вызвала никакого интереса. Леди. Он боялся леди и не верил им. Когда он был боксером, ему приходилось раз или два иметь дело с богатыми женщинами — ужасно… Немного смущенный, он заговорил слишком суетливо.

— Чем можем служить вам, мадмуазель? Спортивную машину? У меня есть «Фасель Вега» — мечта! Обучение езде бесплатно, первый год страховки — бесплатно…

Люсьена улыбнулась — широкая, надменная улыбка.

— Нет, спасибо. Я пришла просить работу.

Он не мог поверить своим ушам.

— Вы?! Я действительно держу бухгалтера, секретаршу, телефонистку… Но почему вы пришли ко мне?

— Нет. Работу у бензоколонки или в мастерской.

— Вы смеетесь.

Он подумал — слишком поздно, — что так не разговаривают с дамами, но он был сбит с толку и чувствовал себя неловко.

— Я пришла не потому, что мне нравится здешний пейзаж. Я говорю серьезно.

— Серьезно… Тогда нам лучше перейти сюда. — Испытывая любопытство, он провел ее в контору. — Садитесь, мадмуазель.

— Я предпочитаю стоять.

— Как вам будет угодно, — сказал он растерянно. Он сёл за свой стол; это несколько восстановило его равновё-сие. — Как бы это сказать… На вид вы не особенно подходите…

— Думаю, нет. Но разве это не может послужить на пользу делу?

Он поразмыслил над этим.

— Да, может. Но работа довольно тяжелая. И к тому же грязная.

— Я не люблю канцелярской работы. Не переношу бумаг и улыбок из-за стола. Ненавижу лавки с их зловонием. Я сильная и здоровая, и я не глупа. И я не собираюсь отвлекать ребят от работы. Ни бедер, ни ресниц.

Это ему понравилось. Он чувствовал себя свободнее с девушкой, которая несмотря на изысканное парижское произношение разговаривала, как женщина из народа.

— Что ж, в этом есть резон. Знаете что-нибудь об автомобилях, мадмуазель?..

— Энглеберт.

— Про шины, например?

— Да, но называйте меня Люсьена. Я не слишком много знаю. Могу загнать машину на стоянку, не наскочив на соседнюю машину, и завести в гараж, не поцарапав. И могу водить, не ломая коробку передач.

— Это больше, чем могут усвоить многие мужчины. А как с обслуживанием?

— Могу заменить колесо или свечу, не больше. Но думаю, женщина не хуже мужчины может научиться обслуживать машину. А клиентам нравится видеть девушку у бензоколонки.

— Клиентам, возможно, и нравится; но сумеет ли она поладить с теми, кто работает с нею рядом?

— Не хотите ли попробовать и убедиться?

— Может быть, может быть. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как это у вас получится. Хорошо. Если хотите, приходите завтра утром.

На следующее утро Бернар был готов пожалеть о своем побуждении.

— Я не уверен, что из этого что-нибудь выйдет.

— Почему? — спросила она спокойно и вынула из дорожной сумки комбинезон. Новый, но выстиранный, чтоб не был таким жестким, и аккуратно выглаженный.

— Видите ли, — начал он нерешительно, — здесь переодеваются ребята. В конторе есть три девушки, но они никогда не переодеваются. Там есть женский туалет, но…

— Я понимаю. Но вы ведь не будете возражать, если я переоденусь здесь? Раз я с ними работаю, я могу делать все то, что и они.

— Я не возражаю, если вас это не смущает.

— Меня — нет.

Нет, так нет. Он стал в дверях и с любопытством наблюдал за ней. Был теплый весенний солнечный день. Все механики оставили свои свитеры и брюки брошенными как попало. Даже мельком не взглянув на него, Люсьена сняла свитер и юбку. Его постигло большое разочарование — на ней было шерстяное белье, поражающее не больше, чем спортивный купальный костюм. Она застегнула комбинезон, надела берет и холодно сказала:

— К сожалению, сексуального белья нет.

Он должен был посмеяться над собой, — ловко поймала.

— Вы подойдете, — сказал он одобрительно. — Старый Эрве покажет вам работу на первое время. Он тихий старикан.

Старому Эрве и всем механикам по очереди она по-мужски протянула руку:

— Здравствуйте. Люсьена.

Бернару было забавно следить за ней.

Весь первый месяц он продолжал наблюдать; и хотя это все еще смешило его, постепенно проникался чувством уважения. Ибо спектакль — если только это был спектакль, — разыгрывался последовательно и удачно. Никогда он не думал, что девушка может работать — и работать по-настоящему — в компании механиков. Женщины постарше, замужние, да, — их полно повсюду. Но хорошенькая девушка двадцати двух лет — это ведь дичь, на которую разрешено охотиться всем. Но она работала; и работала просто, без всяких фокусов. Она отделывалась от них спокойно, без кокетства и не устраивала неприятностей.

Сердцееду Роберту, когда тот поцеловал ей руку, она любезно сказала:

— Я бы попросила вас не прикасаться ко мне, будьте добры. Мне это особого удовольствия не доставляет, а вы попусту тратите свое обаяние.

Роберта никогда еще так не обрезали. Удовольствие и восхищение отразились на его лице, и с этого дня он был предан Люсьене.

К Марселю, кладовщику, она отнеслась более жестоко. Когда он рассеянно погладил ее по груди — он мнил себя выше механиков, этот франт с чистыми руками, — она схватила его замасленной рукой за приглаженные волосы и держала до тех пор, пока другой замасленной рукой не натерла всю его глупую физиономию.

— Вам это доставляет удовольствие? Нет? Мне тоже.

А когда молоденький Роже, семнадцатилетний ученик по прозвищу «тигр», внезапно схватил ее и поцеловал (подученный другими, на пари), ей это отнюдь не показалось смешным. Она сделалась податливой, словно собираясь уступить, и вдруг резко толкнула его в пах коленом с такой силой, что он пронзительно тявкнул и отскочил, как ужаленный. Результат и в самом деле был таким, будто его укусил шершень, — неудачливый «тигр» три дня не мог прямо сидеть на мопеде, и все механики над ним смеялись.

— Вы просили меня дать вам пинка, я и оказала вам эту небольшую услугу, — сказала она спокойно.

В подобных случаях она бывала непосредственна, как деревенская девушка, хотя не так груба. «Мадонна, — думал Бернар. — На фабричных девушек это не похоже». Она не обращала внимания на словечки парней. Она и сама говорила их языком, но без вульгарности. Роберт совершенно серьезно сказал как-то:

— Люсьена — чудо-работница. Ты можешь смотреть, как она раздевается, но и в голову не придет предложить ей помочь.

Она пила то же вино и ела те же сэндвичи, что и они. Бернар узнал, что каждый вечер по дороге домой она ходит в общественную баню; он ничего не сказал, но велел установить второй душ. Она следила за своей чистотой, как балинезийка; вот только окурки на полу раздевалки она не убирала. Однажды кто-то намекнул, что раз она девушка, то могла бы и заняться уборкой.

— Я вам не домохозяйка тут для каждого, убирайте сами.

Ее немедленный успех у клиентов был несомненным и отражался на чаевых — зарабатывала она хорошо. Им нравилось такое отношение к делу: «Не думайте, что я буду лезть из кожи вон и навязывать вам свои услуги, но все, что вы попросите, будет для вас сделано и сделано хорошо». Она была вежлива, но не подобострастна и достаточно остра на язык, чтобы отбить неудачливых ухажеров» Делала она это громким ясным голосом, так что механики давились от хохота.

Присутствие Люсьены донимало Бернара, как Сломанный ноготь. Весь день он сам был на работе и не нуждался в предлоге, чтобы постоянно ее видеть. Он был повсюду в гараже и проводил так же много времени с инженерами — или с правщиками, традиционными лентяями, — как и с бухгалтером. Что же касается мастерских, это было очень важно, хотя и не приносило много денег. Ему нравилось приводить машину в хорошее состояние. Он проклинал этот дешевый, облезающий на погнутых ржавых бамперах хром, и те заводы, которые ради экономии не грунтовали металл.

— Было бы хорошо, если бы все машины были сделаны из алюминия, — полушутя говорил он. — Но если б весь этот хлам куда-нибудь еще годился через шесть месяцев, нам никогда не удавалось бы продать новый.

Как профессионал он одобрял Люсьену, которая никогда не пыталась закрасить ржавчину, не ленилась проверить аккумуляторы и не увиливала от того, чтобы влезть под машину на спине и лежать на холодном бетоне. Беспокоило его только то, что он слишком ощущал ее физически. Эта твердая женственная линия, нисходящая от спины, когда она перегибалась в мотор, упираясь в крыло голенями, волновала и преследовала его.

Но ее характер — вот где для него был истинный вызов. Он часто смотрел на нее, облаченную в рабочий комбинезон, притворяясь, что думает о безотлагательных и важных вещах. На самом же деле он вспоминал ее в костюме от Кастильо. Полуобернувшись, может быть, небрежно откинувшись назад, рука покоится на спинке сиденья — вот так она подводит большой «Ягуар» к смотровой яме. Но это будет ее собственный автомобиль, или его. Он не привык к фантазиям, но имел воображение больше, чем думал, хотя это не помешало ему стать хорошим боксером.

Разве она не та именно женщина, которая ему нужна? И разве не она даст ему сына? У Леони было две дочери, обе — опасался он — чересчур похожие на нее.

Больше всего чаровало и влекло его к Люсьене ее самообладание. Истинное и глубокое, а не только внешнее. Когда говорят о личности, имеющей самообладание, то обычно подразумевают уравновешенного человека, на которого можно положиться в критический момент. Люсьена понимала под этим словом больше. Она хотела обладать собой.^Никто не может принудить другого к чему бы то ни было. Ни перед кем не склоняться. Никому не принадлежать. Если только по доброй воле, а тогда — но только тогда — можно принадлежать человеку целиком.

Бернар рассчитывал, что для нее этим человеком будет он. Как? Это сложнее. Он не мог придумать ничего лучше, чем классический прием. Без грубости.

Случай представился ему во время праздника; был жаркий, залитый солнцем день. Контора была закрыта; боксы для ремонта и обслуживания замерли, но кафе работало; Люсьена присматривала за бензоколонками. Старик Эрве был слишком стар и медлителен, чтобы справляться теперь в одиночку, а мальчишка Филипп был слишком ненадежен. Бернар сам гонял фургон и приволок здоровенный «Бьюик» — ему чуть не вывернули руку, уговаривая произвести срочный ремонт. В свободные минуты он помогал Люсьене заливать бензин, продавать дорожные карты, ледяную кока-колу, солнечные очки, указывать дорогу и снимать давление в покрышках. Они не могли сделать перерыв даже для того, чтобы поесть; они заглатывали сэндвичи стоя и прихлебывали белое вино из бутылок, которые он припрятал в холодильнике. К тому времени, когда немного ослаб поток машин и рабочий вечерней смены пришел, как обычно, они проработали двенадцать часов подряд, без передышки.

Ныли все мышцы, он весь взмок, глаза резало от пыли, усталости и капель соленого пота. Он нагибался вперед и назад, чтобы избавиться от судороги в спине. Она сортировала купюры, скопившиеся в кассе. Скрепив резинкой толстую грязную пачку, Люсьена протянула ее ему.

— Я задержала сальдо, но Джонни еще не проверил.

— Проверит, не беспокойтесь. — Он выудил из пачки три или четыре стофранковых бумажки и сунул их, прихлопнув, в ее ладонь. — Это дополнительно, детка. Вы действительно поработали сегодня. Поэтому, мы спишем их прежде, чем их сочтут, без налога.

— Благодарю.

Он видел, что она польщена его похвалой.

— Мы заслужили стакан пива, я полагаю. Или сперва душ?

— Душ. Я сама себе противна.

— Ладно, приходите в контору, когда будете готовы.

Она счастливо улыбалась, проходя через дверь, в бумажных брюках и пляжной рубашке; влажные волосы еще прилипали к шее. Она зевнула, показав ослепительные зубы пантеры. Он разлил пиво.

— Я привык к этому — господи, мне-то уж пора привыкнуть, — но сегодня нас здорово измочалили. В эти праздники требуются шесть пар рук.

— Вот теперь я в полном порядке. — Она отпила полстакана и с удовольствием пошевелила пальцами ног.

— Собираетесь пойти домой и что-нибудь приготовить поесть? — спросил он, доливая стакан.

Она выпила, вздохнула и выразила на лице отвращение к подобной идее:

— Холодное мясо и салат, когда могу подвигнуть себя на это.

— Что вы делаете, когда вы дома? Слушаете радио, пластинки?

— У меня нет ни радио, ни пластинок. Читаю, обычно.

— Картофельный салат — изрядная мерзость после такого дня. Мало радости.

— Переживу.

— О, не думайте, что я живу намного лучше. Но у меня есть идея. Давайте, не переодеваясь, возьмем машину и поедем подышать свежим воздухом, хоть разок сами. Почему другие получают все удовольствия? Мы сможем поесть позже, где-нибудь на побережье, может быть.

Она взглянула на него, неопределенно улыбаясь, почти выражая согласие. От усталости у нее были синяки под глазами.

— Это мысль. Свежий воздух был бы приятен. А что потом?

Ее глаза рассеянно остановились на его лице, на его глазах.

— О, я не знаю. Не будем гадать. Казино сейчас слишком забиты, там неудобно. Придумаю, куда пойти, и выклянчу у них столик. Поедем, куда глаза глядят, а по пути придумаем. Я слишком сейчас устал, чтоб думать.

Наступило молчание. Она все еще изучала его, но уже не так рассеянно.

— Бернар, вы спеклись, — заявила она внезапно.

— А?

— Спеклись. Ваши глаза стали совсем влажными. Могу сообщить вам весь репертуар, я его знаю. Поесть моллюсков на побережье — это быстро восстанавливает силы. Но моллюски вызывают жажду, а потому — побольше этого хорошего белого вина, ведь оно и вправду совсем не крепкое. Затем снова в путь, потому что темнота, и фонари так красивы, и свежий воздух прогонит сонливость. Гнать надо очень быстро — сто пятьдесят в час делают девушку совершенно резиновой. Потом — деревенский отель, где вас знают и устроят нас, ведь уже слишком поздно и слишком хлопотно добираться до города.

«Откуда она знает? — > думал. — Мистика». — Но он продолжал игру:

— Может, лучше подождем и увидим?

— Ваши глаза совсем влажные, — повторила она.

Он не знал, что сказать. Встал, чтобы скрыть неловкость и помешать ей смотреть ему в глаза.

— Еще пива? — Она покачала головой, все еще держа в руках пустой стакан, забыв о нем. — А я выпью.

Он опорожнил стакан. Пиво шипело и бродило у него в голове. Он не знал, как спасти положение и довести игру до конца. Она нарушила притворство, он должен быть также искренен. Он наклонился к ней и оперся о ручку кресла, туманно улыбаясь:

— Вы — одна на миллион, Люси.

Звон бокала по краю стола; ее рука взметнулась вверх и ужалила его. Его реакция была слишком медленной и неуверенной, как будто он раздумывал, что делать. Боль но едва ли он ее чувствовал. Ощущение влаги на челюсти заставило его приложиться к ней рукою. Что вызывало ужас — так это ее лицо; ее глаза смотрели на него, как холодное дуло пистолета. Он вытер челюсть рукой и смотрел глупо, обливаясь кровью.

— Вы порезали мне лицо.

— Да. — Все еще держа стакан, словно кинжал. — Вы хотели меня съесть.

— Но, господи, девушка, вы же могли попасть мне в глаз.

— Да. Простите. Если б в нем было пиво, я бы только выплеснула его; вы меня вынудили. — Внезапно она начала кричать, вне себя от гнева, раскаяния, горечи, изнеможения: — Я этого не приемлю, этого мне не нужно. Я никому не дам проглотить себя. Я никому не позволю со мной играть! — Она сделала усилие, тяжело вздохнула и перестала кричать и плакать. — Простите, я сделала вам больно. Вы нравитесь мне, я не сержусь на вас, я потеряла голову.

— Я тоже. — Кровопускание прояснило ему мозги, он снова пришел в равновесие. — Царапина, пустяки.

Он нашел бутылку коньяка в небольшом баре-буфете, налил немного на руку и вытер подбородок. Подумав, он налил и в стакан и протянул ей. Его рука слегка дрожала; бутылка звякнула о край стакана и половина расплескалась.

— Вы совершенно правы. Я вел себя, как идиот.

— Вы женаты, Бен. — Она отпила глоток, но содрогнулась так сильно, что поставила стакан обратно, чтобы не пролить.

— Что за глупость, — сказал он тоскливо. — Что за глупость. — Он поднял стакан и осушил его — почти половину пивного стакана, не заметив.

Люсьена уяснила себе, как составлять мнение о клиентах. Большинство из них первым делом устремляли взор на ее фигуру, которая была очень хороша в комбинезоне. Она всегда смотрела им в глаза. Некоторые глаза были совершенно пустыми и жадными. Другие имели то робкое, собачье выражение, которое она так ненавидела — оно было в глазах Бернара в тот день — и к которому она была до неприятного восприимчива. У иных были скверные, наглые взгляды, как будто их возмущало, что девушка из гаража может быть здоровее и красивее, чем их «белочки»; как будто они осуждали ее за принадлежность к рабочему классу, за брюки, за бог знает что еще. Это были ханжи, ее враги; лицемерные святоши, которые прилагали все усилия, чтобы замаскировать свои жалкие грехи.

У некоторых были холодные невыразительные глаза, смотревшие на все вокруг, как на товар. Они прикалывали ярлык с ценой к ее спине так же бездумно, как к рулону ткани, мешку кофейных бобов или ящику апельсинов. Очень многие просто тупо смотрели, не замечая ничего, ни ее самой, ни возле нее, ни за ней. Для них не существовало ни новых зрелищ, ни свежих звуков; всю свою жизнь они ничего не видели, кроме своих лиц, ничего не слышали, кроме своих голосов. Целый отряд незнающих и знать не желающих. Лучше всех были задумчивые глаза, как бы устремленные внутрь. Они думали, тревожились, волновались или писали стихи — не все ли равно, чем они были заняты, раз они чем-то были заняты. Чаще всего они не замечали ее даже если останавливались на ней; и она была за это благодарна. Это был отдых — от постоянного, в течение всего дня, пожирания алчными глазами, после которого раздражалась и болела кожа, как будто ее беспрерывно кололи волоском.

Двое или трое ей нравились. Из постоянных клиентов, то есть из тех, что заглядывают каждые две недели, чтобы почистить машину или только заправиться — гараж по пути и при виде его они вспоминают, что пора проверить количество бензина. Ей понравился сильно побитый зеленый «Опель» с глубокими царапинами, принадлежащий худощавому нервному мужчине из тех, что в изумлении бродят по стоянкам, разыскивая свою машину, так как никогда не знают номера и забывают цвет. Он был едва ли старше ее — был ли он актером или музыкантом? Он был из самых худших в мире водителей, из тех, что с отчаянием стискивают руль и никогда не замечают сигнала светофора. Он смотрит изумленно, он весь — в своем мире, где зреют лимоны и внезапно лопаются фиги.

Или большой щегольский голубой «Фиат», водитель которого был другого типа, из тех, что увлекаются разговорами, машут друзьям, оборачиваются, чтобы взглянуть на красивое здание или красивую женщину, щелкают грязной непослушной зажигалкой; им некогда держать руль, — это тот тип водителей, которые превращают парижское уличное движение в такое, каково оно есть. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти; он выскакивал из машины, словно на пружинах, оставляя ее трястись как скаковую лошадь, которую внезапно осадили. Когда он благодарил Люсьену, его большие итальянские глаза тонули в морщинках удовольствия. Он всегда отряхивался, подобно боксеру, поправляя складки своего превосходного костюма. Его большое и плотное тело в коротком верблюжьем пальто было более гибким и крепким, чем у большинства двадцатилетних юношей. Как сообщил ей бухгалтер, он был врачом специалистом по детским болезням.

Что она делала весь этот первый год в свободное время? Ее комната была мала, скромна и уныла. Преимущество, что ее просто убирать и легко натопить, к тому же очень тихо, близко от работы и довольно недорого. Электрокамин и газовая плита; крошечный балкон, где она держала продукты и вешала белье; кровать, стол и стул, почти ничего больше. Из Голландии она привезла немного: красивую хрустальную вазу, пепельницы, несколько фарфоровых чашек да фотографию отца в характерной для него позе, которая ей нравилась. Все остальное она продала. Оставалась, однако, одна картина, которую она всегда любила — ландшафт Иль де Франс, повозка, нагруженная репой, две першеронские лошади и необъятный горизонт. В этой комнате она проводила немного времени. Едва ли больше, чем в публичной библиотеке. Только, чтобы поесть — холодное мясо, салат или овощи из молочной, — постирать и погладить, поспать, почитать, полежать и поразмышлять.

Она любила театр и балет, иногда — кино. Ей доставляло удовольствие ходить к дорогому парикмахеру; изысканность скорее отталкивала ее, но зато развлекали иллюзорность, снобизм, вульгарное богатство и дикое убранство — тщательно разработанная фикция, в которой толстая жена нотариуса может стать Еленой троянской, если только еще вот ровно настолечко постарается.

В свободные дни она любила также освобождаться от тирании пищи. В дни работы вполне можно обходиться салатом и сэндвичами; но у нее было мнение, унаследованное от отца, укоренившееся с раннего детства — необходимо один раз в неделю «поесть как следует». Она шла в ресторан, одна, захватив с собой книгу. В хороший ресторан, ибо плохой — еще хуже, чем салат. Было приятно есть изысканные дорогие блюда после недели сосисок, сырой моркови и жареного картофеля. Здесь она профессиональным взглядом изучала официантов и по лицам остальных посетителей заключала о размерах чаевых.

В один из таких дней она сидела в переполненном, позолоченном, хорошо пахнущем ресторане, который ей очень нравился, и читала, изредка отрываясь и лениво поглядывая по сторонам. Чье это знакомое лицо? Он стоял у служебной двери, как будто только что вышел из кухни, и конфиденциальным шепотом беседовал с метрдотелем. Краткие фразы, бесстрастное лицо; медленные кивки епископального одобрения. Деловой разговор, очевидно; она потеряла интерес. Эго был тот человек, который ей нравился, с черным «Пежо» и учтивыми манерами, но это не имело значения. Не было бы ничего особенного, если бы он увидел ее. Возможно, он ее не узнает, а если и узнает, то неважно. Достаточно ли хорошо он воспитан, чтобы обойтись вообще без комментариев?

Она вернулась к рыбе и чтению; рыба была отменна, книга же показалась ей скучной, почти неприятной. Это не слишком огорчило ее, хотя она чувствовала, что следует найти хоть какие-нибудь достоинства в книге, получившей приз «Фомина». Не обязательно книга должна ей понравиться, но Люсьена не ожидала, чтобы она была настолько плоха.

Бархатный голос метрдотеля вкрадчиво вторгся в ее размышления, деликатно и рассчитанно, как подкожный укол, и заставил ее поднять голову:

— Мадмуазель, не позволите ли вы джентльмену сюда сесть? Я прошу прощения, у нас сегодня небольшой беспорядок. Он не заказал места заранее, но нам бы не хотелось его разочаровывать.

Люсьена неопределенно кивнула: она не возражает. Она положила книгу и взяла свои перчатки с противоположного угла стола. Только тогда она заметила, что это был тот самый человек, с черным «Пежо». Ясные голубые глаза; вежлив, ни намека на дерзость. Раньше она не видела его без шляпы; голова приятной формы, короткие рыжевато-коричневые волосы, загорелый и молодой с виду. Он поклонился с обычной для него любезностью.

— Сожалею, что вынужден беспокоить… — Никакого намека на то, что он узнал ее.

— Вы меня совершенно не беспокоите, месье.

— Благодарю вас, мадмуазель.

Метрдотель поклонился и подсунул меню. Мужчина даже не взглянул на него.

— Устрицы, месье Рафаэль, и антрекот по-бордосски. Побольше кабачков, зеленый салат, немного обычного вареного картофеля и бутылку оксерского, сегодня — иранси.

Официант растворился в воздухе. Люсьене порядком надоела ее книга, она со стуком хлопнула ее на стол и поддела на вилку последний заблудившийся гриб.

Она сама не знала, почему она заговорила; возможно из любопытства, чтобы выяснить, узнал ли он ее.

— Машина хорошо ходит?

Он улыбнулся; значит, узнал.

— Конечно. Это славная рабочая машина, и разумеется, я забочусь, чтобы она была хорошо ухожена: кажется, она довольна своим хозяином… Книга не интересует вас или я мешаю вам сосредоточиться?

— Нет, никоим образом. Я лишь рада поводу отложить ее ненадолго.

— А что вы о ней думаете? Или еще рано об этом говорить?

— Я нахожу ее… немножко глупой, немножко противной… хотя она и получила приз.

Он ловко проглотил хлеб и устрицу.

— Я рад слышать это от вас. Я читал ее на прошлой неделе. Ею, видимо, должны восхищаться, но я думал то же самое, что и вы.

Налетел официант и забрал тарелку Люсьены.

— Немного сыра. И кофе экспрессо.

— По-моему, — продолжал он раздумчиво, в перерыве между устрицами, — героиню не так-то легко проглотить. Не в пример устрицам.

— Это интересно. Вы можете судить о ней лучше, чем я. Не думаю, чтобы я могла судить достаточно хорошо. о других женщинах. Совсем нет, по правде говоря, я ни одной не знаю.

— Вы можете знать себя. Но может быть, вы хотите сказать, что предпочитаете женщинам мужскую компанию?

— Это верно. Я убедилась в этом на работе.

— Думаю, что это совершенно нормально, — с сожалением доедая последнюю устрицу. — Должен признаться, что французские устрицы нравятся мне больше зеландских.

— Мне они все нравятся, — сказала Люсьена, немного удивляясь сама себе.

— Мне тоже, если быть честным, — усмехнулся он. — Это было неискреннее замечание; хотел, наверное, произвести на вас впечатление.

Она сразу же откликнулась на это проявление честности, такое незначительное и тем не менее такое редкое. Он не мог знать, что фривольным замечанием об устрицах уже завоевал ее доверие.

— Я не верю в женщин, подобных этой. И уж во всяком случае не люблю их.

— Но такие вещи все же случаются.

— Но не со мной.

— Вы субъективны.

Он ел свой антрекот; он был груб, слишком бесцеремонен. Ее кофе капал медленно; она, казалось, следила за тем, как наполняется чашка, сердясь на себя за глупое детское замечание. Ему хотелось… Что ему хотелось? Не извиниться, это бы только ухудшило положение, но как-то сломать тонкую корочку льда, заговорить с ней еще. Даст ли она ему теперь отпор?

— Стакан вина?

— Да, спасибо. — Она боялась, что оттолкнула его своей бестактностью; облегчение, которое она испытала, сделало ее ответ почти чересчур воодушевленным.

Он торжественно вытер стакан чистой салфеткой, отмахнувшись от какого-то назойливого официанта.

— Это действительно очень хорошее вино, и поэтому мне очень приятно предложить его вам: скажите, как оно вам нравится.

— Оно прекрасно; но я, боюсь, не знаток.

— Тогда вы можете испытать удовольствие познания. Почему бы и нет, в конце концов, ведь это важно — узнавать о вещах, доставляющих удовольствие. Хотя бы для того, чтобы научиться получать его больше.

— Да. Мне нравится еда и нравится пить. И мне хотелось бы научиться; я только начинаю выяснять, что есть хорошего в ресторанах.

Он улыбнулся ее словам.

— И почему в ресторанах — тоже важно. Боюсь, хорошего немного, как правило; в этом деле я кое-что знаю. Но этот — один из лучших в Брюсселе.

— Мой отец был настоящим экспертом по части вин. Но я была маленькой и глупой, когда он мне рассказывал об этом, как и о других вещах. Я не обращала внимания, полагая, что это неважно. С массой вещей так было; теперь я сожалею.

— Вы говорите так, будто он больше не продолжает своих уроков.

— Он не может; он умер. — Слово «умер» прозвучало тяжело и глухо.

— Несчастье. Оно лишило его, в частности, удовольствия обучать вас.

Люсьена нашла это замечание очень тактичным. Никаких глупых соболезнований. Она сожалела, что упомянула об отце не дольше того мгновения, которое потребовалось ему, чтобы откликнуться на ее внезапную откровенность.

— Вино мне очень нравится.

— Да, выпейте еще. Оксер прекрасен, там делают очень хорошее вино. Не так-то легко его достать; это одно из немногих мест в Бельгии, где его можно найти.

«Очень педантично, — подумал он. — Я должен научиться быть менее натянутым в обществе этой девушки».

— Не думаю, чтобы я когда-нибудь была в Оксере.

— Это личное замечание, и непростительное, но говорить по-французски вы научились не в Брюсселе.

— Нет. Вы совершенно правы. Я воспитывалась в Париже; позже мы переехали в Голландию. На самом деле я голландка.

«Не следовало сразу же выбалтывать все это», — сказала она себе.

— Я тоже голландец. — Ее сожаление пропало, как и его, хотя он и упрекал себя; самую малость. — Приятное совпадение?

— Да, действительно.

Он отодвинул тарелку и снова наполнил бокалы. Оксер-ское ли вино то было? Или Люсьена? Что толкнуло его в тот момент к новой, обдуманной намеренной опрометчивости? Или ему в конец надоела постоянная осторожность?

— Вы не сочтете за дерзость, если я попрошу вас быть изредка моей гостьей? Я часто бываю в Брюсселе, но друзей здесь у меня нет.

— Я думаю, это было бы очень приятно, — сказала Люсьена.

Если он и боролся с желанием узнать ее, если колебался перед устранением препятствий, если сомневался временами, не слишком ли глупо отказываться от тщательно воздвигнутых и замаскированных оборонительных сооружений — она об этом не знала, она никогда ничего не замечала. Она слишком была занята укрощением своего « я». И слишком счастлива иметь друга. А они становились друзьями. Ее жизнь приняла иное измерение.

Трижды, каждый раз примерно через месяц, он приглашал ее обедать в Брюссель. Они пили тавельское вино из окрестностей Авиньона, желтоватое крепкое Жюра, а в последний раз — дорогое тонкое Кло де Тар. Они выпили три бутылки; оба были немного пьяны и говорили обо всем, что только приходило в голову. Он не разделял ее склонности к театру и кино, но картины и музыку любил. Он был очарован, когда узнал, кем был ее отец.

— Но я ужасный невежда. Я ничего не знаю о музыке, да и музыку только по пластинкам.

В конце концов он долго молчал, пристально глядя в свой бокал. Это бургундское, только оно могло растопить самый прочный из его барьеров. Может быть, это было такое чувство общности, симпатии? Начало любви? Он любил других женщин; возможно, он успел забыть свой опыт. Всегда ли человека толкает к неосторожности? Какое это имело значение?

— Люсьена, я был бы рад, если б вы приехали ко мне в гости и остались на уик-энд. Но я живу один. Вас это не смущает?

— Нет, я сама живу одна.

— И вас не смущает, что это необычный дом? Коттедж, очень уединенный; даже электричества нет.

Ее ничто не смущало.

— А как же вы включаете граммофон?

Он был рад, что только это ее беспокоит.

— О, я очень изобретателен. Я приспособился к автомобильному аккумулятору.

— Договорились.

Конечно, вы можете быть свободны воскресенье и понедельник, — сказал Бернар.

Она не рассчитывала, что это обойдется без хлопот; даже не знала, почему; и с удовольствием ожидала черный «Пежо». Во вторник, как обычно.

— У меня свободен уик-энд.

— Хорошо, — только и сказал он.

Это несколько удручило ее — она не знала, что он не раз пожалел о своем порыве, возникшем под влиянием вина. Он приехал с намерением отделаться от нее. Когда же он увидел ее лицо, у него не было ни желания, ни мужества сделать это.

— Я заеду за вами на станцию Венло, только оденьтесь для загорода.

Она была счастлива, уже пересекая границу у Роозенда-ля. Больше года она не была в Голландии: даже пограничная железнодорожная станция казалась милой и симпатичной. Было облачно, но тепло и тихо; голландский июнь. В Венло она едва его узнала — она никогда не видела его иначе, как в рабочем костюме. В веселом настроении она вышла с ним к автомобилю.

— Вы купили новую машину?

— Нет, — засмеялся он, — у меня две. «Пежо» я оставил в Германии, чтобы отремонтировать. Я много езжу и полагаться на машину… Проще, в конце концов, иметь две.

Заднее сиденье было завалено свертками.

— Любите ребрышки?

— Обожаю.

— Отлично. А потом красное вино и капуста. Но вы еще не знаете, что я способный повар. Это будет приятно.

В тот момент ей все казалось приятным. Увидав охотничий домик, она радостно воскликнула:

— Вы действительно здесь живете? Но это замечательно!

Ему нравился ее энтузиазм — он действительно приложил усилия, чтобы дом выглядел уютным и чистым, чтобы она не заподозрила, что простыни на кровати постелены именно для нее.

— Но это ваша спальня, а где же вы будете спать?

— На диване, я часто сплю там. — Ему нравилась ее непосредственность. — Вы не должны беспокоиться, что к вам могут войти; я повесил замок на эту дверь.

Довольная и радостная, она ответила ему улыбкой. Все ей нравилось; вода из колодца привела ее в восторг.

— Я никогда сама этого не делала, теперь — в первый раз. Какой чудесный вкус после ужасной брюссельской воды!

— Но не пейте ее слишком много; у меня полный погреб вина, и мы должны немного выпить.

— Как приятно среди деревьев. Не очень похоже на Голландию — мы даже можем гулять по траве.

— Я понимаю, что вы имеете в виду; но, как вы думаете, зачем бы я выбрал это место?

— Какая прелестная медная ваза!

— Чистить, однако, ее хлопотно.

— Я почищу. А ваши книги — замечательно! И Конрад, изумительно!

— Да, здесь я много читаю. Здесь я не думаю о делах, а только наслаждаюсь жизнью,

Все это производило на Люсьену глубокое впечатление. Человек, который зарабатывает, очевидно, массу денег — « Пежо» и «Мерседес», в конце концов… который предпочитает воду из собственного колодца и читает Конрада при едете керосиновой лампы, окруженный буковым лесом. Она понимала его; она почувствовала неожиданно сильную радость от того, что приехала сюда и намеревалась получше узнать этого человека.

— Вы король всего этого.

— Не совсем. Эго никому не удается, знаете ли. Но может быть — капитан, порле бога.

— Как Конрадовский капитан Лингард.

— Да, бриг «Флэш». Я попытался сделать нечто похожее.

Он приготовил над печкой антрекоты на рашпере. Запах дыма и копченого мяса приятно смешивался с эстрагоном и острым беарнским уксусом. Хлеб, кресс-салат и крупные местные помидоры — бугристые, с прожилками — все было вкусно. Посуды немного; она вымыла ее, пока он зажигал лампу и выгонял шумных майских жуков. Спускались сумерки.

— В лесу нельзя свободно гулять вечером, а то мы могли бы выйти.

— Здесь мне необыкновенно хорошо. Мы не могли бы немного послушать музыку? — Она рассматривала его пластинки. — «Фигаро» и Клайбер — замечательно.

— Я принесу еще выпить.

— Зачем вам мопед? — восхищаясь бутылками в сарае. — У вас много средств передвижения.

— Да, мне нравится иметь много средств передвижения. Мопедом я пользуюсь для дальних прогулок; и для работы это часто бывает удобно. Мы обязательно покатаемся на нем; это веселее, чем в машине.

Что они делали весь уик-энд? То же, что и ручей.

Люсьена никогда не забывала запахов: дымящихся дров и коптящей лампы; травы и мха, покрытых росой; чистый свежий воздух букового леса и старый, смешанный запах дома — густой, застоявшийся залах земли, дерева, камня, такой приветливый.

Она не забыла и его тактичности. Утром и вечером было прохладно — июнь, не июнь — и она медленно вылезла из постели в воскресное утро. Ее собственная лояльность не позволила ей запереть дверь. В уже натопленной столовой она обнаружила ведро горячей воды и записку: «Пошел гулять до восьми пятнадцати. Если хотите, примите ванну». Когда он вернулся, она приготовила кофе. Они макали бутерброды в чашки, меж тем как она поставила пластинку со скрипичным концертом Моцарта.

— Епископ зальцбургский слушал их за обедом. Почему мы не можем послушать во время завтрака?

Потом они пошли гулять далеко в лес. Она промочила ноги до колен и получила свой первый урок по естественной истории. Она была такой горожанкой, что слушала все с открытым ртом. Почему полевые грибы не растут под деревьями, а поганки растут; почему ветки рябины — надежная защита против ведьм; почему тимьян хорошо от простуды, а шалфей — для кровообращения; и как зимой вальдшнеп неожиданно, с шумом взлетает из-под сухих листьев, до смерти пугая оторопевшего путника.

Когда они вернулись, солнце стояло уже высоко в небе; и хотя днем стало снова облачно, они вытащили кресла на воздух и уселись, утопая в блаженстве, за бутылкой белого вина.

— Если завтра будет хорошая погода, — лениво, — мы сможем поехать купаться. Возьмем машину и отправимся за границу; во Францию, если захотим, вверх по Маасу. Здесь в низовьях вода нечистая. Мез лучше.

— А куда течет Мез? — сонно.

— Льеж, Намюр; за ними он становится очень хорош. Ниже, в Арденнах — Седан, Верден, очень исторические места.

— Это мне нравится; я люблю историю.

— Да; история настолько интересней, чем наша жизнь.

Она приоткрыла один глаз и изучала его. Странно, как он изменился, как совершенно был не похож на официального, осторожного человека из Брюсселя. Всегда ли мужчины имеют другой вид дома? Маска снята и брошена на неровную траву поляны. «Это обычно, — подумала она. — Всю неделю они должны быть важными и энергичными деловыми людьми; должны же они иногда выглядеть уязвимыми». Выглядел ли ее отец таким? Да, полагала она; даже в вечернем костюме, его «рабочей одежде». Но тогда она была ребенком и не обращала на это внимания. А какой другой опыт был у нее в отношении мужчин? Она не могла брать в расчет мальчишек, которых знала в Голландии, — они были еще слишком детьми. Скажем, Франко — самый приятный из всех, но безнадежно наивный. Будучи ребенком, она ценила эти откровенность, живость и веселый вид; но зрелые мужчины — это непроницаемая, загадочная глубина, сама тайна, заколдованный колодец. Два года назад это вызвало бы у нее страх и отвращение, теперь это начинало ее восхищать.

Стам, с глазами, закрытыми против солнца, пробивающегося сквозь листву, без сожаления размышлял об опасности влюбиться в эту девочку. Беспокоило его лишь то, что чувство угрожало его образу жизни. Ему было все равно — ее приезд сюда делал его таким счастливым, что он сам удивлялся. Но его бельгийская личность была скомпрометирована — ему не следовало больше появлять-ся в этом гараже. Нельзя допустить, чтобы она узнала о Жераре де Винтере или о Соланж, — теперь это мучило его; он должен серьезно обдумать, как быть с Соланж. Здесь это не имело значения. Вельдвахтер, лесные сторожа — хотя лучше, если бы они его не видели.

Он поступил неосторожно, но теперь это его не интересовало. Эта девочка соответствовала тому образу женщины, который он носил в душе. Его частная жизнь здесь в течение многих лет давала ему удовлетворение, в ней он находил убежище от этого гнусного отеля, от этой ужасной женщины, которые отравляли ему жизнь. Его романтическая натура имела достаточный выход своим стремлениям во время войны, но с тех пор… Его страсть быть свободным привела его к этой жизни, тайной, которую он искусно, шаг за шагом воздвиг. Но не было ли это лишь временным болеутоляющим средством, пока он не встретил эту девочку? Прав ли он был, что рисковал всем этим ради нее?

Едва ли она этого заслуживала. Давным-давно он благоразумно решил, что женщины, которая бы этого заслуживала, не существует. Не обманывал ли он теперь сам себя? Не должен ли быть результат этого самообмана роковым для его предприятия, которое он так старательно организовал, основываясь на опыте военного времени? Бизнес был серьезный. Это сделало его богатым. Теперь он мог навсегда отделаться от отеля, окончательно освободиться от Соланж. Но он не мог пренебрегать делом, не мог даже на время оставить его. Он стал в той же степени пленником контрабанды, как был до этого пленником отеля.

В самом деле — как нетрудно это было. К тому же было вполне почтенно — надувать должностные власти, научившись предосторожностям, чтоб не попасться. Ему было все равно, какие это власти — немецкие, голландские или бельгийские. Переправлять через границу масло гораздо легче, чем многое другое. «В конце концов есть что-то очень трезвею и буржуазное у меня в крови, — думал он. — Будь она проклята, эта женщина, вызывающая рискованные желания. Я должен устоять перед искушением».

Увы, благими намерениями… В это мгновение Люсьена сказала:

— Что больше всего нравится мне в вашем доме, так это его независимость.

— Поэтому я и выбрал его. Никто обычно не хочет иметь дом в лесу. Люди не хотят независимости — особенно, когда приходится обходиться без того, за что платят налоги — почта, дороги, уличное освещение, канализация, газ, вода.

— И всякие социальные потрясения — едва ли они коснутся вас; предместья в этом отношении выигрывают. Ни торговцев, ни соседей, — вы не можете себе представить, как я вам завидую.

— Дорогая моя, торговля, деньги, бизнес есть всегда. Вдумайтесь в слово «бизнес». Для меня это означает хлопоты. Чем бы ни заниматься, всегда найдется кто-то, кто попытается организовать это и заработать на этом деньги, — это крайне неприятно. Тем не менее, я свободен, как капитан Лингард. Но это потребовало много лет, много полных опасности и риска лет.

— Но зато вы — капитан «Флэша». — Ей понравилось это сравнение.

— Да. Всегда на виду у голландских канонерок.

Она засмеялась. Ему ничего не стоило обратить это в шутку, — к счастью, она не хочет понимать, что это правда. Канонерки… и тайные конкуренты в торговле, которые крадутся и шпионят за ним. Как «Флэш», он мог оставить их за кормой.

— Похожая идея была у моего отца. Жена его была ужасна; все политические выверты он ненавидел. Он хотел купить судно и поплыть вокруг земли.

— Почему он этого не сделал?

— Не хватило духа. Он ничего не знал о мореплавании; не мог отличить мачту от вязальной спицы. Корабль должен был быть достаточно мал, чтобы мы вдвоем могли с ним управиться, и достаточно велик, чтобы выдержать фортепьяно. Вы понимаете, романтическая идея, совершенно нелепая. Но эта мечта навсегда осталась у меня в сердце; и я завидую капитану Лингарду.

— В конце концов он попал в страшный переплет.

— Он крайне глупо вел себя с очень надоедливой женщиной.

— Да. Она не особенно правдоподобна, как и все женщины у Конрада.

— Мне все они кажутся глупыми. Я действительно никогда их не понимаю.

Вы получили удовольствие? — спросил он в понедельник вечером.

— Больше чем когда-либо, насколько могу помнить.

Это решило его судьбу. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. Кости, во всяком случае, были брошены.

— Вам не было скучно? — спросила она.

Это вызвало улыбку.

— Вы, если можно так выразиться, неспособны мне наскучить.

«Она еще очень наивна, — думал он, — совсем ребенок. Слишком чувствительна и полна детских фантазий. Хочет бороться с целым миром, никогда не обманывая. Я могу рассказать ей кое-что об этом. Без обмана — невозможно. Можно, я полагаю, отказаться от этого мира, отвернуться от него, не обращать внимания, но бороться… Все эти честность и мужество… Она больно ушибется, если ей не повезет».

Целый месяц он сохранял твердость; не видел ее, пытаясь заставить себя преодолеть чувство. Выбросить ее из головы, заниматься делами. Нечего лететь, как мотылек на огонь. Быть бдительным. Заострить ум. Он никогда бы не смог сохранить остроту ума все эти годы, если бы не коттедж, где можно забыть напряжение, волнение, страх.

Работа на границе его не обременяла, она доставляла удовольствие. Вот то, что за ней следовало, он терпеть не мог: отвратительные торговые переговоры в Бельгии на следующей неделе, подделка документов, ощущение в руке грязных бумажных денег, подозрительные и алчные глаза. Если б только он мог от этого избавиться. Временами он думал, не привлечь ли к этому Соланж — восхитительное занятие для такой женщины, как она, — и она была бы довольна. Но это лишь дальше связывало бы его с ней и на самом деле не принесло бы освобождения. Как противна была ему Бельгия. Он хотел бы иметь возможность убить Жерара де Винтера.

Он должен был принять тщательные меры предосторожности, чтобы Люсьена ничего не узнала об этом джентльмене, которого он так стыдился. Какой бес толкнул его пригласить ее обедать в Брюссель, где каждый метрдотель прекрасно знал его имя, и многие знали, — чем он занимается? К счастью, они были осторожны. Но в коттедж он мог ее приглашать; не было причин, почему бы Мейнард Стам, отставной офицер, спортсмен и любитель природы, не мог заинтересоваться молодой женщиной. А если так, не было и причин, почему он не мог на ней жениться.

Для Люсьены приятные воспоминания оживляли повседневность. Она не боролась с ними, сохраняя их на вечер, как сокровище. На работе она была так занята, что для мечтаний не оставалось ни времени, ни желания. Но когда она готовила или ела, штопала свитер или натирала пол, просыпалась или засыпала, она восстанавливала в памяти запах, вкус; тепло солнечного света на деревянном столе; приятный холодок белого вина, вынутого из колодца; жемчужные росы на высоких стеблях травы; узор старого персидского ковра на каменных плитах.

Когда прошло две недели, а она так и не увидела черного «Пежо», мужество покинуло ее; она потеряла надежду, что когда-нибудь повторится этот уик-энд, и больше не рассчитывала на приглашение в Венло. Она не леди; она служащая гаража, и черт с ними всеми. Слишком груба и глупа для такого мужчины. И лучше ей забыть эти претенциозные шутки, как например, еду в ресторанах — нелепо дорого, во всяком случае, когда обед обходится в дневной заработок.

И все-таки, это было занятно; она кое-чему научилась. Есть же, в конце концов, люди, которые думают так же, как она; она не одна в мире. Она только не знает, как заставить мужчину почувствовать себя с ней свободно: она, очевидно, слишком неуклюжа. И слишком груба; возможно, плохо держится за столом. Или употребляет слишком много жаргонных словечек; с ребятами в гараже просто забываешь, как правильно говорить по-французски. Когда однажды после обеда ее позвали к телефону, она была изумлена и счастлива.

— Это вы… Я думала, я вас совсем разочаровала… На этой неделе? Не вешайте трубку, я спрошу хозяина… Бернар, я могу быть свободна в субботу и воскресенье? Благодарю, вы очень милы. Не понедельник, а суббота, хорошо?

Голос Стама очень тихий и сдержанный, сказал мягко:

— Значит, в пятницу вечером. Но меня могут задержать дела. Вы не рассердитесь, если вам придется немного подождать на станции? Но я постараюсь, чтобы вам не пришлось ждать долго.

— Ничего страшного, я посижу в буфете. — Она выбежала, сияющая.

— У вас завелся возлюбленный, Люси? — ухмыляясь, спросил Бернар.

— Возможно, — ухмыляясь в ответ.

— Вы с ним спите?

— Мысленно. Что за вопрос, конечно, нет, но разве вас это касается?

— Нет.

— Вот и хорошо, держите свое любопытство дома.

— Черт, — сказал Бернар, — я просто счастлив видеть вас счастливой.

Она действительно была чрезвычайно счастлива. Как хорошо, что он все-таки не вычеркнул ее из памяти. Это обескураживало ее весь последний месяц. Как ни старалась она этого не допускать, но она была страшно разочарована, а разочарование, прочла она где-то, — горе молодости.

В Венло ее никто не ждал, но ведь она была предупреждена. Она прошла в буфет, заказала чашку кофе и, счастливая, зажгла сигарету. На улице шел дождь, но ей было все равно. Когда Стам остановился снаружи у окна узнать, здесь ли она, он задержался, чтобы посмотреть на нее и убедиться, что не ошибся в своей оценке. Если он сделал роковую ошибку, еще было время передумать и исчезнуть. Никто не мог бы поступить благоразумней.

Она сидела, облокотившись на стол, пристально глядя в стену и никого не замечая. Легкая улыбка на лице, как будто она про себя радовалась хорошей шутке, которую одна знала. Он постоял еще секунду, собираясь с духом, приготовился, как фехтовальщик перед началом новой схватки. И намеренно предался мысли, что любит ее. Безвозвратно, как «предается пучине наш усопший брат»: салют. Это было опасное решение, но ведь после того, как он это опасное решение принял, прошло некоторое время. Он распахнул дверь.

Она обернулась и безучастно посмотрела, не узнавая его. Он улыбнулся — его маскировка имела успех, так основательно он ее никогда не проверял. Когда он улыбнулся, она узнала его и с удивлением подняла брови. На нем были непромокаемые брюки, кожаная куртка и высокий шлем автогонщика с защитными очками. Рот и подбородок закрыты шелковым шарфом, как у мотоциклистов, которые не любят экран против ветра, но хотят защититься от пыли и насекомых.

Она порывисто вскочила, сделав официанту знак рукой — деньги на столике.

— Вы на мопеде?

— Да, дела. Я должен попросить извинения за это, как и за то, что вам пришлось ждать; но я только что закончил. Пятница у меня деловой день. Но теперь забудем обо всем; завтра я свободен, вы — тоже; и в воскресенье — это великолепно. Будем веселиться как следует.

— Мы едем в коттедж?

— Конечно, куда же еще?

— Не знаю; я только надеялась, что туда.

— Боюсь, там свинарник; однако, ваша комната чиста и убрана. Нам бы следовало кое-что купить, но это легче сделать завтра. Вот мопед; надеюсь, вы не замерзнете на ветру в этой юбке и легком плаще. Но я не поеду быстро, а вы сможете укрыться у меня за спиной, вам не будет так холодно.

Она села боком на заднее сиденье, осторожно подобрав ноги, и крепко обхватила его за пояс. Большой БМВ забулькал, запульсировал, как закипающий чайник. Руками она почувствовала мускулы на его спине, когда он тронул мопед и проплыл вокруг первого угла, без усилия набрав скорость. Приятно, гораздо приятней, чем автомобиль.

Когда они остановились в лесу, лицо ее было обветрено и слегка пощипывало, в ушах звенело, а из-под шарфа торчали мокрые волосы. Ее удовольствие был острым, как крыло чайки. Ехать на мопеде, держась за любимого мужчину, — что может быть лучше для девушки? Раньше у нее не возникало мысли об этом, но теперь она поняла, что любит; его спина сказала об этом ее рукам. Она отряхивалась, счастливая; на коленях, там, где плащ не закрывал юбку, остался влажный треугольник. Запах мокрой земли и леса опьянял; она вдыхала его с наслаждением, острым до боли, заставившей содрогнуться. Со Стама капала вода.

— Нидерландский июль, — сказал он, открывая дверь. — Вы продрогли, дитя мое. Перемените быстро юбку, и мы выпьем немного бургундского.

— Нет, мне не холодно и я не промокла. Я только счастлива.

— У вашего счастья очаровательное лицо.

— Чудесное вино.

— Был очень хороший год.

— Какие удивительные названия — Романе, Вужо, Монраше…

— Существует легенда; вполне возможно, что это и неправда; когда войска Наполеона были на пути в Испанию, полки салютовали, проходя мимо виноградников Вужо.

— Восхитительно; надеюсь, что это правда. Но скажите, почему вы должны гонять на мопеде по пятницам?.. Простите, я не имею права спрашивать.

Он выпил задумчиво.

— Это моя вина. Я не имею права возбуждать ваше любопытство. Мне не следовало этого делать, но я не мог устоять перед удовольствием вас видеть.

— Это такое удовольствие? Для меня — да, но для вас?

— Совершенно порабощающее удовольствие. Чтобы ответить на ваш вопрос…. Вы, наверное, одобрите мою работу. Я контрабандист.

— Но это замечательно.

— Отнюдь нет. Это очень прозаично и совсем не замечательно. Сам я этим даже не занимаюсь; я плачу другим, они делают это за меня. Здесь даже нет ничего интересного. Масло в Бельгию; официальная цена там вдвое выше, чем здесь. Это не только нелегально; это корыстно, цинично и крайне прискорбно. Однако все это и есть вообще жизнь. Я бы лично предпочел алмазы, но к несчастью у меня нет деловых связей в этой области.

— Так вот почему вы в друзьях с метрдотелями! — осенило Люсьену.

— Да, как и с массой других личностей, на которых мне совершенно плевать.

Она разразилась смехом.

— Но, по-моему, это великолепно! И вот почему у вас мопед — пересекать границу. И по пятницам вы делаете свои распоряжения.

— Именно, — согласился он серьезно.

— Пожалуйста, — со страстным желанием, — пожалуйста, нельзя ли мне как-нибудь поехать с вами?!

— Я же вам сказал, я ничего не делаю сам; я только посредник. Я не делаю ничего увлекательного.

— Но посмотреть.

Он подумал.

— Посмотреть… это было б не слишком трудно; это можно устроить. Это означает — некоторое время лежать очень тихо и не кашлять.

— А сегодня ночью будут что-нибудь перевозить?

— Конечно, Ночь подходящая. Облака и дождь помогают. Иначе лучше ждать наступления новолуния. К счастью, в Голландии облаков хватает, как и дождя.

— Капитан Лингард, вы — человек неисчерпаемых возможностей,

— Как и любой другой, — он пожал плечами, — если вы дадите себе труд узнать его получше.

— Это очень важный секрет, а вы мне его доверили.

— Если вы его выдадите, дорогая Люсьена, я потеряю все, что имею.

— Я вас не выдам. Думаю, вы знаете это, иначе вы бы мне не рассказали. Но вы ведь могли не связываться со мной, могли пригласить меня на завтра. Почему вы рассказали мне секрет?

Он встал, чтобы взять спички; тщательно разжигал сигару, поворачивал ее, чтобы ровно горела. Задув спичку и выпустив тонкую струйку дыма, он уставился на сигару, как будто она могла открыть важный секрет, и наконец зажал ее зубами, внезапно решившись:

— Потому что я люблю вас, — сказал он, уходя с пустой бутылкой. — Мужчины всегда так поступают, когда любят женщин: они доверяют им свои тайны.

Когда он вернулся, она сидела, уставившись в пространство: пепел на сигарете был таким длинным, что упал, когда она подняла голову. Вид ее был мучительно тревожен.

— Я так счастлива; я люблю вас. Но мне стыдно самой себя, я такая корова.

— Я люблю вас именно такой, какая вы есть. А теперь мы пойдем спать, завтра мы должны встать пораньше и обдумать, как лучше провести день.

Утром снова шел дождь, стуча по крыше слабо, но без перерыва. Люсьена, в брюках и свитере, затопила печь и поставила воду для кофе. Он лежал и с удовольствием наблюдал за ней; она состроила гримасу по адресу погоды,

— Да, жаль. Я надеялся, будет хороший день.

— Какая разница. Мне приятно быть здесь, и приятно быть с тобой. И мне не нужны никакое другое место и никакие другие люди.

— Будем заниматься домашними делами. Я съезжу в Венло за покупками.

— А я буду хозяйничать.

Днем, как это часто случается в Голландии, дождь перестал, выглянуло деловитое солнце и принялось вытирать воду с лугов, как порядочная голландская домохозяйка.

— Тебе не хочется выйти? На мопеде, может, или в машине?

— На мопеде, пожалуйста; если это не слишком рискованно.

Нет. На человека на мопеде никто не смотрит; и никто не догадывается, какой он — старый ли, толстый, если он в такой одежде. Нужно найти тебе что-нибудь одеть. К счастью, ты почти такая же высокая, как я. У меня есть куртка, которая подойдет.

Люсьена никогда не ездила с такой скоростью на мопеде, никогда не ела устриц в Толене, никогда не была на крайней западной точке морского побережья, откуда можно рассматривать в бинокль корабли, направляющиеся в Ньив Ватервег и Роттердам, в Антверпен и Гамбург, Сура-баю и Сан-Франциско. Она никогда не видела огромных дамб, защищающих Зеландию с моря.

— Я — девушка из Пирея, — она жадно глядела на море.

— Да, но мир очень мал. Все под одной крышей, как говорят в этих дурацких магазинах самообслуживания. Тем легче для капитана Лингарда.

— А что еще можно сделать?

Последний вечерний свет серебрил гладкую летнюю поверхность воды, маслянистую, серо-стальную, как спины тунцов. Было очень тихо. Впереди раскинулось бесконечно Северное море. Начали мигать маяки, им в ответ замигали бакены, отмечающие фарватер в Антверпен и Ватервег. Позади них, как море, протянулись польдеры. Ветер трепал их волосы — на Вальхерне всегда ветер. Справа от них крошечные и незначительные на вид дельтапланы бросали вызов морю от лица Голландии.

— Поедем к границе. Пока мы доберемся, уже стемнеет.

— Это не опасно? Нас не могут увидеть?

Он улыбнулся — ей хотелось, чтоб было опасно.

— Нет, ты же понимаешь, когда пограничники видят мужчину и женщину на мопеде, прогуливающихся летней ночью 1ю полям, им не приходит в голову мысль о контра-банде^ У нас самая лучшая маскировка.

Он остановился на пустынной дороге и спрятал мопед в кустах.

— Как последний из могикан.

— А если мы его не найдем?

— Найдем. Я не в первый раз играю здесь в индейцев.

Он взял ее за руку и углубился в поля. Было почти темно, низкие ветки ударяли их по лицу, колючки цеплялись за брюки. Они спотыкались, земля неровная, не очень-то погуляешь. Он сильно сжал ей запястье. Они пригнулись к земле, стали на колени, легли плашмя во влажный папоротник, с которого вода стекала им за воротники. Внезапно послышались тяжелые шаги на песчаной тропе метрах в двадцати. Они притаились.

— Пограничники, — сказал ей на ухо кузнечик, — не двигайтесь, даже если щекотно. — Она не шелохнулась. Он чувствовал, как она медленно дышит через рот. Сапоги скрипели, удаляясь. — Один из друзей бродит, вероятно, поблизости. Он, конечно, видел и часового, и нас, но мы-то его не увидим, — сказал кузнечик.

Сердце Люсьены страшно колотилось, до боли в гортани, от которой перехватило дыхание. Она лежала, уткнувшись лицом в папоротник, глядя в небо, прислушиваясь к звукам ночи. Шелестящее, клокочущее мурлыканье растений, беспокойное движение мелких тварей. В нескольких метрах прошумела сова, послышались какие-то странные зловещие шаги в папоротнике. Она испугалась. Повсюду вокруг нее кто-то таинственно подкрадывался и осторожно быстро удирал. Все вокруг было свирепым. Хищные, рыщущие в поисках добычи звери: кошки, горностаи, лисицы. Летучая мышь стегнула крыльями прямо над ней, словно ведьма или привидение в тусклой тьме. Она вздрогнула и уткнулась в куртку, ему на грудь.

Она осторожно повернулась, освободив сведенное судорогой бедро, протянула руки и обняла его, молча прося защиты. Он держал ее, успокаивая. Надоедливый папоротник больше не щекотал ее лицо, стало вдруг тепло и спокойно. Он нежно поцеловал ее в волосы.

— Чудесно. Но ты в самом деле знаешь, где найти мопед? Куда теперь? Домой, пожалуйста.

Ниже по дороге — они ехали тихо, почти бесшумно — стоял «Джип». Луч фонаря скользнул по ним и тотчас снова ушел. Небрежно махнула чья-то рука. Он продолжал медленно ехать пока они не свернули на большую дорогу. Там он нажал на акселератор и с гулом понесся по автостраде. «Мисс Клавель мчится все быстрей, навстречу гибели своей…»- сказала про себя Люсьена, несясь со скоростью сто шестьдесят километров в час.

— Я одеревенела, бог мой, я совсем одеревенела. Это от мопеда?

— Возможно. Я тебя разотру. И ты снова станешь гибкой. Но сначала поесть. Голодна?

— Как волк.

— Прекрасно. Коньяк с лимоном, сахаром и горячей водой?

— Да, да. Здесь тепло, чудесно.

— Я пойду, нарежу хлеба.

Когда он вернулся, она была закутана в его старый халат из верблюжьей шерсти. Она съела три больших куска хлеба.

— Тебе нравится, что я надушилась?

— В такие моменты очень.

— Я никогда не употребляла духи, но теперь буду. Какие мне купить?

— Предоставь это мне. Я хочу доставить себе удовольствие покупать тебе вещи. Вот твой коньяк.

«Но теперь, — подумал он, — я должен что-то предпринять с Соланж».

Тайные, со всяким предосторожностями, встречи любовников становятся скучными, но вначале — это захватывающая, пленительная игра. Стам и Люсьена из-за «осторожности»- вели себя именно так. Она никогда не виделась с ним в Брюсселе, его редкие записки доставлялись ей на квартиру. В Голландии они встречались все время в разных местах, не показываясь открыто. Даже в коттедже они принимали меры предосторожности. Выходили ночью, на мопеде отправлялись в уединенные места, в глухие часы, когда никого не могли бы встретить, кроме контрабандистов, влюбленных и поэтов. Из-за преимуществ, которые дают для анонимности большие города, они облюбовали Амстердам и проводили там много времени.

— В этом городе я родился, — сказал он внезапно. — Никогда не жил здесь, но хотел бы. Это единственный город в Голландии, где есть и аристократия и низы. В других городах только буржуа.

— Я жила здесь.

— А снова хотела бы?

— С тобой, да.

— Ты знаешь, что я хочу на тебе жениться? Что я хочу стать респектабельным?

— Мне и сейчас достаточно респектабельности.

Он больше не поднимал этот вопрос, но мысленно возвращался к нему. Все новые смутные идеи возникали у него. Купить дом в Амстердаме. Избавиться от Соланж. Жерар де Винтер должен испариться.

Он отправился на неделю на юг, чтобы все спокойно обдумать и решить.

Явный признак, что не все ладно, ибо дела не следует оставлять. Он всегда следил за каждым шагом, как дирижер за оркестром, чутким ухом прислушиваясь к малейшему диссонансу, отставанию гармонии, нарушению темпа. Это пристальное внимание обеспечило ему успех и богатство. Сейчас, впервые, он стал склонен к небрежности, — этого не следовало делать. Он должен быть очень осторожным, больше, чем когда либо.

Тем не менее, он поехал на юг. И бесцельно скитался от Тулона до Сан-Ремо, на побережье, которое он любил. Скучная там была публика — совсем не романтичная. «Легенда о романтичности этого побережья — нелепый миф, — думал он. — Следовало бы отправиться за романтикой на север, у нас подходящий климат для нее».

«У Жерара де Винтера, — решил он, — нет больше никаких оснований для существования. Родился в Амстердаме, отец бельгиец, мать голландка. Жил с матерью до четырех лет, пока отец не предложил воспитывать его открыто, как своего сына. Мать согласилась… Неизвестно почему, да и какая разница, почему? Никогда больше не видел ее. Не по злой воле — она, может быть, действовала искренне, из лучших побуждений. И к отцу он не относился плохо. Отец мог бы никогда не сделать этого, если бы его жена была жива, или если бы он имел законных детей. Не следует, однако, быть неблагодарным. Воспитали, отдали в лучшую школу Брюсселя, получил отель и все прочее после смерти отца. Зачем спрашивать, почему он сделал это — он это сделал. Должен испытывать к нему уважение и благодарность.

Однако обязан ли я все еще чем-нибудь Жерару де Винтеру? Я покорно исполнял его роль много лет. Я сделал все, что мог, для него, с ним. Если бы не война, я без сомнения оставался бы известной и уважаемой личностью в окрестностях Остенде. Я сделал все, что мог. А когда я женился на Соланж, то думал, что поступаю правильно, что отец меня бы одобрил. Местная девушка, хорошенькая, ловкая, неглупая, она будет отрадой жизни. И я был прав — она действительно отрада жизни. Я не намерен думать о своей жизни с Соланж. Но я больше ничем не обязан Жерару де Винтеру. Я всегда чувствовал себя больше амстердамцем, чем брюссельцем. Я даже не знаю названия улицы, где жил ребенком, однако я всегда любил этот город — какое-то чувство родного. К Брюсселю или Остенде — ничего подобного.

Что касается Стама, то я очень ему обязан. Больше, чем можно сказать словами. Он, возможно, был не особенно привлекательной личностью, но я чувствую свое родство с ним. Он тоже был бродягой — без семьи, без корней, пытался заполнить жизнь армией. Интересно, есть ли еще кто-нибудь, кто лично знал Стама? Быть может, в Маастрихте или поблизости. Там даже могут быть люди, которые знают, что я — не Стам. Он погиб смертью храбрых и в одиночестве. О его смерти никогда не было официально известно, свидетели похоронены в одной с ним могиле. Все, кроме одного — того солдата со швабским акцентом. Быть может, на каком-нибудь картофельном поле между Штутгартом и Пфорцхаймом есть еще человек, который знает, что Стам мертв. Я бы хотел поставить этому парню выпивку и рассказать ему, что много лет назад он меня расстрелял.

Бытие Стамом — пробное, временное, при крайней необходимости, затем все чаще и чаще и, наконец, постоянное, — изменило ли оно меня? Превратило ли оно меня в другого человека? Да, ибо теперь, если я исполняю роль, то это — роль Жерара де Винтера, владельца отеля. Не будь я Стамом, разве я стал бы деревенским жителем, любителем природы? Это — подлинное во мне. Это Стам впервые подсказал мне присмотреться к деревьям и цветам, но все равно, это у меня в крови. Интересно, кто были мои предки? Отец матери был, по-видимому, амстердамской портовой крысой. Я не помню, чтобы отец что-нибудь рассказывал о деде, но скорей всего он любил охоту и цветы. В конце концов, может быть, карьерой я обязан своей бельгийской, де-винтеровской крови? Это было бы забавно.

Где тот отель, в котором живет сейчас барон? Где-то поблизости? He-то в Ментоне, не то в одной из этих гигантских мрачных вилл на мысе Сен Мартен. Пойдем проведаем старика. Теперь он, должно быть, рамоли, но он ценная личность. Был начальником Стама, но даже в лучшие времена ни секунды меня не подозревал. Благодаря ему я смог осуществить это дело, подкрепить его всякими бумагами, чтоб все было официально, чтоб никогда не испытывать трудностей при получении водительских прав или паспорта. На мелких чиновников баронский титул все еще производит впечатление, слава богу. Это, если хотите, случайное стечение обстоятельств, что барон был рад найти арендатора для дома, надежного симпатичного арендатора. Его старый знакомый капитан Стам — порядочный парень, как раз подходящий для того, чтобы присматривать за вещами. Повезло, что именно сейчас он подыскал себе небольшой домик в Амстердаме; повезло, что он упомянул об этом. Что ж, барон напишет милое рекомендательное письмо этому идиоту нотариусу. Джентльменское соглашение. Нет надобности делать его слишком определенным».

В душе барон, конечно, сознавал, что больше никогда он не сменит благоухающий лимоном воздух Ментоны на холодную сырость Голландии, тем не менее делал вид, что когда-нибудь вернется. Нет, нет, обычная ежегодная аренда. Стам был этим вполне доволен.

Если б он мог уничтожить де Винтера, никогда больше и речи бы не было о том, чтоб играть Стама. Он бы навсегда стал Стамом. Он был уверен, что Соланж одобрит это, ведь тогда она станет полной и бесспорной владелицей отеля, сможет поступать, как ей угодно. Она и теперь так живет, но кто его знает, быть может, она снова хотела бы выйти замуж. Это было б только справедливо — ведь и для нее замужество не было такой уж удачей.

Да, необходимо выработать какой-то план. Неожиданная, вызывающая сожаление смерть Жерара де Винтера, может быть, за границей. Дорожная катастрофа? Трудно. Соланж могла бы приехать и опознать. Трудно, но все-таки возможно, с такими связями, как у него. Тем временем, он сообразит, что нужно сделать, чтобы дом был приятным, уютным, жилым. Еще некоторое время ничего не говорить Люсьене. Все должно быть неуязвимо. Как только де Винтер умрет, он сможет жениться на Люсьене. Он и теперь мог жениться, как Стам, Но на это он как-то не решался. Уж слишком похоже на обман. Теперь он не мог больше выносить никакого обмана.

Люсьена тоже думала о замужестве. Она не очень верила в него. Все, что она знала о браке, отбивало охоту к нему. Достаточно посмотреть на отца и тех его ужасных надушенных прихлебательниц. Она не знала никого, кому брак принес бы удачу. И сама идея противоречила бы заботливо взлелеянным принципам, от которых она не совсем еще отказалась в свои двадцать два года. Слишком часто браки оказывались подделкой. Лицемерие, сентиментальный самообман. Ни к чему хорошему это не приводит и только калечит человека. Как может человек достойно прожить в таком состоянии? Замужество слишком часто оказывалось ничем иным, как узаконенной проституцией. Она знала все ходячие выражения.

Почему ее возлюбленный, ее капитан, желал поклоняться условностям? Контрабандисту женитьба не принесет добра, это даже опасно. Стихотворение — так называемое — откуда-то, она учила его в школе: «Лилейные руки вцепились в повод, шпоры снимают с пяты сапога». От такого языка покраснеешь, но ведь это верно. Все это слабость.

Она была счастлива. Счастлива разумом и уверена, что наконец нашла человека, столь же непреклонного в чести и верности, как она сама. Его слово, данное ей, было так же непреложно, как и ее. Неподкупная искренность. Рассвет и шампанское. Он никогда не женился, так как никогда не встречал себе пары. Теперь она намеревалась вознаградить его за ожидание.

Люсьена лежала на длинной деревянной скамье, затылок на подушке, сигарета во рту, и читала «Избавление». Стам неподвижно стоял у окна — одна рука в кармане, другая держала сигару. Он неторопливо курил ее и между затяжками пристально рассматривал, как будто это помогало ему думать. Был тихий облачный вечер, ни теплый, ни холодный — какой-то неопределенный — очень голландский. Он смотрел в окно, но время от времени поворачивался, чтобы бросить на нее внимательный взгляд. Люсьена лежала гибко и уютно, одним коленом поддерживала книгу, волосы почти у самого рта, сильные и тяжелые линии подбородка и губ. Она мельком взглянула на него, с какой-то влюбленной тревожностью, как бы удостоверяясь, что он еще здесь. Поймав на себе его взгляд, она улыбнулась и опустила книгу.

— По-моему, Лингард был ужасным дураком.

— Он не был слишком утонченной натурой.

— Как можно быть таким глупым! Ты, конечно, тоже идеалист, но не такой несуразный. Ты совсем не похож на него.

«Не похож? — подумал он. — Хотел бы я знать…» Вслух он сказал:

— Ты ошибаешься, когда подходишь к нему с сегодняшней меркой. Дитя викторианской эпохи. И англичанин. Англичане не похожи на нас. У них иное понимание романтики. Но мир изменился, даже англичане уже не бывают такими. Если вообще они были такими когда-нибудь, — добавил он в раздумье.

— Ты меня действительно любишь? Я нравлюсь тебе, доставляю тебе радость, но любишь ли ты меня?

— Да. Я не люблю говорить об этом. Когда говоришь, кажется, что лишаешь это силы. Но я все равно скажу.

— Что — это? Ведь во мне должно быть что-то, по-твоему, достойное любви.

Он посмотрел на сигару, как будто она могла подсказать ответ.

— Ты человек действия, создана для действия. Большинство женщин сидят, прядя паутину интриг, углубленные в самосозерцание, полные скрытности. Они никогда ничего не делают, только ждут, что мужья все сделают за них. На тебя это не похоже. Одно это уже достаточно редко. Ты не будешь сидеть за конторским столом, раздавая улыбки и листочки бумаги мужчинам, похожим на слизняков. Такие женщины, как ты, склонны к фанатизму.

— О, да, очень.

— Как этот, как его там зовут?.. Норвежец из книги, который взрывает корабль. Я могу представить тебя на его месте. На такое способны только северяне. Лично у меня не хватило бы пороху.

— Ты совершенно прав. Я одобряю Йоргенсона. Я бы тоже взорвала корабль. Но такие женщины не очень интересны или приятны.

— Нет, это интересные женщины. Но они должны быть очень осторожны, чтобы не стать очень несчастными. Я не допущу, чтобы ты была несчастной. Я все время думаю, как сделать тебя счастливой. И укротить опасные свойства твоего нрава. Я хочу на тебе жениться. Я знаю твои возражения, но, понимаешь, ты представляешь меня большим романтиком, чем я есть, — сказал он, усмехнувшись. — Правда, я весьма трезвый и добропорядочный человек. Иначе мои дела не шли бы так гладко. Мне хотелось бы прекратить эти постоянные разъезды, не бывать больше в Бельгии, спокойно и тихо жить в Амстердаме, где никто никогда даже не заподозрит, что я контрабандист. Я хочу вложить капитал в какие-нибудь надежные акции — заставлю свое пиратство послужить на выгоду другому. Все компании — пираты, знаешь. Единственное их достоинство — да и то только в их собственных глазах — то, что они почти наполовину законны. Тебе бы они показались чудищами лицемерия. Мы будем приезжать сюда ни уик-энды, купим яхту, может быть.

Она улыбнулась ему.

— Уж не собираешься ли ты стать одним из этих хитрых ублюдков, всегда готовых соблазнять меня на что угодно?

— Возможно.

— Ты так богат. Не то чтобы меня это сколько-нибудь интересовало…

— Много лет я получал весьма большие доходы и никогда ничего не тратил.

— Чудесно. Что ж, может быть, я выйду за тебя замуж. Не думаю, что мне захочется работать в гараже до седых волос. И я обещала тебе всю себя. Если это означает женитьбу, я согласна. Но я настаиваю на яхте.

— Тебе бы не хотелось, чтобы я начал эту великую компанию подкупа с нового автомобиля для тебя? Какой-нибудь свирепый автомобиль… Тебе очень пойдет.

— Автомобиль? Для меня? Совсем не нужно. Ты сошел с ума.

— Почему? Я так или иначе думаю обменять свой «Мерседес» — он уже становится совсем дедушкой. Но уж если мы тебя подкупаем, я должен открыть тебе секрет, У меня уже довольно давно есть дом в Амстердаме. Его нужно еще привести в порядок для тебя. Я там только иногда останавливался. Мы будем там жить. Возле дома ты сможешь оставлять автомобиль. Дерзко. Предоставь это мне. Мы позаботимся, чтобы у тебя была хорошая женственная машина. Не слишком маленькая, надежная и быстрая и, как ты, красивая. Я позабочусь об этом.

— Какой же ты мошенник, что не говорил мне об ЭТОМ.

— Ты хочешь, чтобы у меня совсем не было секретов? Чтоб я выкладывал тебе все немедленно? Спрашивал у тебя разрешения, прежде чем сделать малейший шаг?

— Помилуй бог, нет. Это было бы похоже на витрину магазина, и очень скучно. Но теперь я вижу, что ты не похож на Лингарда.

— Но я действительно не Лингард. Ты должна избавиться от иллюзий на мой счет.

— Позволь мне избавляться от них постепенно. Однако я с удовольствием посмотрю дом.

— Знаешь, чего я хочу? Дом, который напоминает о тебе. Я хочу жить там, где одежда, кровать хранят формы твоего тела, бокалы, которые тебя отражают…

Придя в следующий раз, она радостно вручила ему пакет.

— Я кое-что купила тебе. Ничего значительного. Однако, надеюсь, это доставит тебе удовольствие.

— Но что это может быть? Похоже на картину. Это картина.

— И я даже думаю, что хорошая. Дома меня приучили к живописи, да и с тех пор я кое-чему научилась. Я купила ее дешево — по-моему я устроила тебе выгодное капиталовложение.

— Просто дух захватывает, — сказал он, ошеломленный небольшим зимним пейзажем Брейтнера. — Я совершенно очарован.

— Я хотела подарить ее тебе для твоего дома. Тебе ведь хотелось что-нибудь, что я бы сама выбрала. Я счастлива, что она тебе нравится.

— Нравится? Но это волшебно! После нее то, что я тебе купил, к сожалению, не кажется таким блестящим.

— Что это?

— Сюрприз, цена которого теперь упала. Взгляни, вон там, у сарая…

Люсьене этот сюрприз совсем не показался обесцененным: она увидела белый двухместный «Мерседес», опробовала его управление, почувствовала под ногами педали, вдыхала запах мягкой белой кожи, с профессиональным восторгом механика пожирала глазами мотор.

— Я думаю, на автостраде он дает сто восемьдесят, — радостно заявила она. — Милый, я всегда думала, что достаточно лишь получить большую взятку, чтобы покориться, как овечка. Я выйду за тебя замуж.

— Приятно вас видеть, — мирно сказала Соланж. — Вот уж поистине самое время уделить нам немножко своего общества. Но долго радоваться этому я не намерена, мне крайне необходим отпуск. Вы сможете устроить так, чтобы остаться на две недели?

— Думаю, смогу. Погода, кажется, установилась, месяц в светлой четверти. В ближайшие пару недель вряд ли будут перевозки, устройте себе отпуск. Я позабочусь, чтоб все было в порядке.

— Этого нового официанта, итальянца, не мешало бы малость приструнить. Он попытается воспользоваться моим отсутствием.

— Хорошо. Но мне хотелось бы поговорить кое о чем серьезно, прежде, чем вы уедете.

— Хм, я предчувствовала нечто подобное.

— Ну и что же?

— Лучшего времени не выберешь.

— Хорошо. Имею честь сообщить вам, мадам де Винтер, что скоро вы станете вдовой.

Соланж запрокинула голову и засмеялась. Смех не красил ее, но ему он был приятен.

— Я предполагала, что в конце концов вы придете к чему-либо подобному. Вы оригинал, Жерар. Я всегда это высоко ценила. Как, однако, это отразится на делах, на ваш взгляд?

— Вы будете иметь удовольствие унаследовать все это имущество. Оно нуждается в присмотре. Я еще не решил окончательно, как лучше это сделать. Необходим вполне респектабельный свидетель моей печальной кончины. Вы тоже, само собой разумеется, но вы заинтересованное лицо. Нужен еще другой, а то кто-нибудь решит, что вы меня прикончили, — сказал он, усмехаясь. — Возможно, в один прекрасный день, очень скоро вы увидите на пороге полисмена, исполненного сочувствия и замешательства. Произойдет несчастный случай, будьте очень осторожны, следите за каждым словом и не опознавайте меня, пока не будете совершенно уверены. Пожалуй, лучше уверять их, что это не может быть правдой. Должно быть, кто-нибудь другой. А это будет означать, что вы становитесь единственной владелицей отеля, который благодаря вам достигнет значительной ценности. Кроме того, вы свободны будете избавиться от него по своему усмотрению, В этом есть и личное преимущество — приятнее и удобнее быть вдовой, чем иметь постылого мужа. Я по-прежнему, конечно, буду заботиться о том, чтобы у Жильбера было столько масла, сколько ему нужно. А если вы встретите меня на улице, скажем, в Гамбурге, — он улыбнулся, — то сделайте вид, что меня не узнаете, м-м? Устраивает вас этот план?

— Пожалуй, да. Я знаю вас достаточно хорошо и знаю, что вы, может быть, единственный человек, на чье слово я могу положиться. Так что я не буду просить вас изложить все это письменно.

Теперь наступила его очередь смеяться.

— Да, это, пожалуй, было бы не очень осмотрительно. Хорошенькую жизнь мы бы себе устроили — каждый боялся бы шантажа другого. В этом деликатном деле мы должны быть соучастниками.

— Услыхав о вашей смерти, я буду само горе, однако, не стану скрывать, что мы жили врозь. Но мы всегда ладили — нет ничего лучше правды.

— Пожалуй, такой тон будет самым подходящим. Что ж, дорогая, желаю приятного отдыха. Жаль, что не можем провести мои последние дни вместе.

— Не слишком ли это скоропалительное решение?

— Дела, дорогая. Голландцы, кажется, становятся слишком любопытными — я собираюсь уйти поглубже на задний план. Но ты ведь ценишь, что я человек слова, а я ценю то, что ты никогда не задаешь вопросов. Наш брак оказался неудачным, зато мы были хорошими партнерами.

— Можете на меня положиться, — сказала Соланж, улыбаясь. — Дорогой Жерар, вы самый деликатный муж.

— Взаимная выгода, моя дорогая. Мы оба всегда стремились извлечь какую-нибудь пользу из этого.

— Какая отвратительная сцена, — думал он, прихлебывая суп, заботливо поданный официантом-итальянцем. Люсьена была бы так возмущена этим лицемерным представлением, что могла бы убить меня. А, ладно, последний раз.

Никогда не следует говорить такие вещи, не обдумав, к чему это может привести.

— Бен, можно пройти в контору? И я хотела бы выпить чего-нибудь.

— И то, и другое, конечно. Что ты хочешь? У меня есть хорошее виски, от тех англичан.

— Да, виски. Сегодня у меня торжественный день.

— Я этого ожидал. Последние недели ты выглядишь такой счастливой.

— Я собираюсь выйти замуж.

— Что ж, за твое здоровье. Полагаю, я мог бы об этом догадаться. Не скрою, я этого боялся. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь.

— Ты на меня не сердишься?

— Сержусь? Никогда. Я зол, как черт, но не на тебя. Счастливый прохвост. Покажи мне его — я его сокрушу.

Она засмеялась.

— Бен, не злобствуй, пожалуйста.

— Старый или молодой?

— Скорее старый — в два раза старше меня.

Он сокрушенно покачал головой над бокалом.

— Люсьена… а ведь ты могла бы иметь любого.

— Благодарю. Я вполне довольна тем, что добыла.

— Значит, теперь ты уйдешь?

— Я сама жалею об этом больше, чем могла бы подумать.

— Не столько жалеешь, как я. Здесь много таких, чей уход доставил бы мне больше удовольствия. Когда?

— Сама точно не знаю. Через месяц, наверное.

— Что ж, сезон закончился, в ближайшие дни мы все устроим себе свободный день. Как в прошлом году, помнишь? Мы неплохо провели время. Пусть они хоть раз покупают бензин где-нибудь в другом месте. Пикник в рабочее время.

— Конечно, я поеду. Купим выпивки на каждого, что еще надо.

— Скажи, Люси…

— Да?

— Если что-нибудь случится… Я имею в виду, никогда ведь не знаешь… Здесь для тебя всегда есть место, ты понимаешь… И, конечно, работа, когда бы ты ни захотела… И если понадобится что-нибудь с машиной, тебе достаточно только сказать.

— Спасибо, Бен. Я не забуду этого. Слушай, я тебе сказала, что получила машину? Нечто вроде предварительного свадебного подарка.

— Машину? Какую? Почему этот ублюдок не купил ее у меня?

— «Мерседес». Белый.

— Уф. Пожалуй, мне лучше взять некоторые свои слова назад. Он лучше, чем я думал.

— Ты думал, я согласилась бы на что-нибудь другое?

— Чем он занимается?

— Извини. Об этом я не могу говорить.

— Должно быть, на черном рынке, — весело сказал Бернар. — Дарит такие автомобили…

Спустя день она покупала сигареты в Брукере. Пока она ждала, от прилавка отошел высокий мужчина с сигарой во рту. Он остановился у газового рожка прикурить, и их взгляды встретились. Лицо показалось ей знакомым. Ему, по-видимому, тоже, так как он слегка улыбнулся и приподнял шляпу.

— Доброе утро, мадмуазель.

— Доброе утро, — гадая, кто бы это, черт побери, мог быть.

— В последнее время вас что-то не видно. И месье де Винтера тоже. Он нам очень нужен.

— Месье де Винтер? Это еще кто? Какое-то случайное совпадение.

Он понял, что допустил ошибку. Его лицо сразу же приняло выражение вежливой пустоты.

— Извините, мадмуазель. Я принял вас за кого-то другого.

Он торопливо вышел, готовый побить себя за глупость.

Через несколько часов она вспомнила, кто это был; она его видела только в вечернем костюме. Совершенно точно, метрдотель того ресторана, где она часто ела. Там, где она впервые встретила Стама и где после этого они были пару раз. Гордится своей зрительной памятью, явно. Что он сказал? Де Винтер? Очень распространенное имя. Должно быть, одно из вымышленных имен Стама; она усмехнулась.

Раз, когда она искала какой-то номер в телефонной книге, она заглянула на «В» из любопытства. Только в шутку. Не так уж обычно, в конце концов… Де ля Бар, де ля Бос, де ля Ботт… Множество Винтеров. Де Винтер… только два де Винтера. Один — гинеколог в Лейкене, другой — лесопромышленник в Изеле. Она немного разыграет его. Или, может, ей лучше попридержать язычок? Он не любит разговоров о своих делах. И он вполне прав, чем меньше она знала об этом, тем лучше. Да она и не хотела ничего знать.

В гараже было много разговоров о пикнике. Идея всех радовала. Не ради самой поездки — все они имели машины и в любое время сами могли отправиться к морю. Но на этот раз они поедут в рабочий день, что само по себе приятно. К тому же, без жен и детей, а это уже двойное удовольствие — все вместе они поедут в автобусе; будет весело, и это отменный предлог для хорошей выпивки. Все знали, что за Люсьеной ухаживать бесполезно, даже если б она и не собиралась выходить замуж недели через две или три. Зато насчет добродетели новой телефонистки — недурная пышечка — были самые разные проекты.

Было решено ехать в Остенде и там останавливаться в любом месте, которое понравится, чтоб выпить. Ну, а если погода будет не особенно подходящей для того, чтобы гордо прогуливаться по берегу моря, мы всегда можем переехать границу — в Булонь или еще куда-нибудь. Поедем в Туке, черт возьми, если захотим. Игра — это вещь. Если будет плохая погода, рванем в казино, ребята, будь оно проклято.

Люсьене было забавно смотреть на них. Физиономии ребят, хорошо знакомых ей в спецодежде, сейчас были основательно вычищены, все в нарядных костюмах. Роберт, в гангстерской шляпе, казалось, способен соблазнить любую женщину, какая только ни повстречается. Автобус мерно гудел по автостраде.

— Здесь. Я знаю это место, тут хорошее кафе. Здесь… Водите-ель! Стой!

Все кучей высыпали для первой — самой приятной — выпивки в Эрнегеме. Люсьена с Робертом и еще двумя сели за столик у оконной ниши. Было очень рано, и все они вели себя спокойно — еще не разошлись. Ни громких разговоров, ни общего оживления. Довольная, она с любопытством оглядывалась по сторонам.

Слева от нее, немного позади, сидели трое юнцов — играли в карты, попивая пиво. Модные свитеры, тщательно завязанные галстуки, но у всех троих какие-то неряшливые вечерние брюки. Помощники официанта, свободные после завтрака — эту породу она знала. В скольких только отелях она побывала с отцом во время его турне? А потом, сколько раз она сидела в разных кафе, на разных террасах с итальянскими парнями? Эти трое напомнили ей юность, она вспомнила веселые дни в Амстердаме, Франко и Дарио. И маленького Нино, угодившего в тюрьму за то, что пырнул кого-то ножом на Лейдсеплейн. С чувством легкой ностальгии прислушивалась она к звучным итальянским голосам. Они такие же. Так же пускают пыль в глаза, так же употребляют непристойные словечки, думая, что никто их не понимает. Та же беспечная живость, которая доставляла ей больше удовольствия, чем чопорность голландских парней.

— …Три раза посылала меня обратно за маслом, чертовка, из-за несчастного волоса в тарелке. Хотел бы я окатить ее кофе.

— Чудо-ребенок требовала английской овсянки. Овсянки, дерьмо!

Она усмехнулась: ничто не меняется. Но последующие слова заставили ее вслушаться с напряженным вниманием.

— Вы видели нового любовника мамаши де Винтер?

— Этого старикана? Я их обслуживал. Она заставила меня поменять два блюдца, корова.

— Оставьте ее, — услышала она Роберта. — Она далеко отсюда, еще не проснулась. Э, Люси.

— Заткнись, — сказала она. — Меня тут кое-что интересует.

— …и я бы так делал, кабы муж все время бывал в разъездах. Это так удобно.

— Старая шлюха, весь последний месяц, пока ее не было, было тихо. Старик не заставлял меня все время менять блюдца.

— Эй, Люси, проснись!

— Нет, вы ступайте. Мне надо кое-что сделать. Только что вспомнила. Я вас легко догоню. Увидимся в казино.

Она залпом допила и, поколебавшись секунду, обернулась к столику, где сидели итальянцы. Те покраснели и подпрыгнули со своих мест. Они были ее возраста, но она чувствовала себя на столетие старше.

— Простите, что прерываю вас.

— Нет, нет, мадам, к вашим услугам.

Она чуть не рассмеялась. Уж эти ребята. Они смотрели на нее с восхищением, любезно и дерзко.

— Отель, где вы работаете, далеко отсюда?

— Совсем нет, мадам, совсем рядом, дальше по дороге. Можем мы поднести багаж мадам?

— У меня нет багажа, Я остановилась здесь лишь выпить кофе. Случайно я услыхала, что вы говорили о мадам де Винтер.

На этот раз она не могла не улыбнуться, так виновато они выглядели.

— Мадам понимает по-итальянски?

— Немного.

— Тысяча извинений, мадам, — с подчеркнутой учтивостью, — за плохие слова.

— А эта мадам де Винтер — я ее не знаю, но слышала о ней — она хозяйка этого отеля?

— Хозяйка, да, но владелец — месье. Правда, он постоянно отсутствует, мы нечасто его видим.

— За исключением последнего месяца, — вставил другой. — Ее не было, и за отелем присматривал месье.

— Интересно, тот ли это самый, которого я встречала. Средних лет, с каштановыми волосами, примерно вашего сложения?

— Да, да.

— И голубые глаза. Очень спокойный, серьезное выражение лица?

— Я вижу, мадам его знает.

— Да. Должно быть, это он.

— Мадам позволит предложить ей что-нибудь выпить?

— Нет. Благодарю вас, но я должна идти.

— Только крохотный стаканчик мартини, чтобы выразить мадам наши извинения?

Смешно, до чего же этот парень похож на Дарио. Он, явно, главарь, остальные — приспешники.

— А мадам? Она красива, как вы находите, хотя и не симпатична?

Парень лукаво ухмыльнулся.

— Не симпатичная. Конечно, недурна собой, но характер… — Он неопределенно помахал пальцами вверх-вниз — классический жест, выражающий неодобрение. — Месье тоже не находит ее симпатичной, — дерзко добавил он.

— Нет? — безразличным тоном, как она надеялась.

— О, нет, мадам. И это хорошо известно. Он развлекается где-нибудь в другом месте. Он все время в отъезде, и никто не знает, где. Может, в Германии. Он приезжает раз в три недели примерно, на один день — наверное, только узнать, что она не сбежала со всеми его денежками.

— A-а, — без интереса. — Кажется, я встречала его в Брюсселе. Я и понятия не имела, что он живет где-то здесь. Он ездит в черном «Пежо»? — небрежно.

— Совершенно верно, мадам.

— Ну, очень вам благодарна. Мои друзья ушли без меня. Вы не знаете, где бы я могла найти такси?

— Для мадам я вызову по телефону.

Бедная Люсьена. Она, по крайней мере, была избавлена от этого зрелища, как после ее ухода парни с умудренным видом ухмылялись друг другу и понимающе перемигивались.

Она велела шоферу ехать в Брюгге, а не в Остенде. Там она села на обратный поезд в Брюссель. Она должна увидеть Стама. Должна выяснить, правда ли все это. Остаток здравого смысла подсознательно подсказывал ей, что она не должна решать немедленно. Она достаточно хорошо понимала, что болтовня итальянских официантов не слишком надежное доказательство. Они, словно любая старуха, обожали мелкие сплетни. Ради того, чтоб показаться значительными, чтобы заставить хорошенькую женщину пять минут их послушать, они готовы сочинять любые фантазии. Потом они могут покрасоваться, прикидываясь, что одержали новую победу. Она это прекрасно понимала. К несчастью, это было не совсем фантазией.

Достаточно неожиданное совпадение, нет?

Эти глупые ребята. Разве это не ирония судьбы, не едкая шутка, что теперь во второй раз, они должны оказать влияние на ее жизнь?

На станции Миди экспресс Брюссель — Амстердам стоял в ожидании. Через два часа она могла быть в Амстердаме. Но сегодня четверг. Больше шансов застать его в коттедже. Сначала она поедет в Венло.

Был ясный осенний день, удивительно теплый — солнце еще не исчерпало своей бодрящей силы. Автобус довез ее до Тиенрэя. Неплохое расстояние для прогулки, но ведь у нее есть время, не так ли? Она чувствовала себя здесь странно в городском платье один или два фермера вытаращились на нее, разинув рты. Для поездки в Остенде она надела шелковый костюм, широкое пальто с рукавами до локтей, длинные перчатки и туфли на высоких каблуках. На деревенских дорогах все это выглядело нелепо. К счастью, земля сухая, туфли не испортятся, она надеялась, — они почти новые.

Не абсурдно ли думать сейчас о том, что испортятся туфли?

Коттедж закрыт, тихо кругом. Как обычно, аккуратно прибрано. Он был здесь недавно, может быть, сегодня утром. Завтра он вернется. Пятница — деловой день, по пятницам он разъезжает на своем мопеде. Поехал ли он куда-нибудь сегодня? Нет, мопед стоял в сарае, готовый сорваться с места и помчаться по узким тропинкам, ведущим в Бреда. И за сараем, все еще сверкая новизной, стоял прекрасный белый «Мерседес».

Она вспомнила, как всего несколько недель назад выехала на нем в первый раз. Они отправились на север, через Неймеген, мимо Арнема, добрались до самого Велуве. Она вела машину, и он сидел рядом. Это еще так живо в памяти. Она могла воскресить каждую секунду той ночной поездки. Счастье, испытанное ею в прекрасной поющей машине, счастье быть с ним, — ее сердце пело от счастья.

Люсьена поискала в сумке ключи. Рука ощутила холодную тяжесть ножа — почему он здесь? Она села в машину и направилась к Эйндховену, не зная, чего хочет. Может, ощущение машины, ее запах, ее мягкое движение уменьшат волнение? Ладно, поеду в Амстердам. Она никогда не была в знаменитом доме, но знала номер.

Она помнила, что где-то в сумке была начатая пачка «Голуаз», поискала ее ощупью, продолжая править одной рукой. Опять нож. Столь же искусный механик, как и любой другой в гараже, и гордившаяся этим, она всегда носила нож — отрезать потертый край испорченного кабеля, соскоблить засохшее масло и грязь с головки болта, содрать краску и ржавчину с обветшавшего металла, чтобы узнать, каков он на самом деле. Нож всегда был в кармане ее рабочих брюк. Теперь она вспомнила, для чего взяла его — счистить корочку грязи с каблука. Должно быть, машинально сунула его в сумку. Теперь он был с ней, так же естественно, как губная помада.

Его холодная твердость успокаивала горячую сухую руку сквозь тонкую перчатку, он был чем-то вроде детского утешения, как сосание пальца. Она подержала его секунду, затем нетерпеливо сунула в карман — в самом деле, ей нужны обе руки, чтобы править. Машина тяжелая, и она еще не совсем к ней привыкла.

Это был настоящий рабочий нож. Пружина такая, что она могла не глядя открыть его одной рукой. А открытый он защелкивается — не надо бояться, что под давлением лезвие хлопнет по пальцам. Она получила его на второй день работы, после того, как попыталась, довольно неловко, освободить застрявший шплинт отверткой. Отвертка содрала сантиметр хорошей краски, ушибла пальцы и сделала противный порез вдоль ногтя. После этого она не расставалась с ножом. Этот тип ножей был запрещен, носить их не полагалось. Именно таким ножом маленький Нино — истеричный юнец — поранил бездельника на Лейсеплейн два года назад… три года или больше.

Но все механики пользовались этими ножами. Для работы они были удобней всего. Роберт купил ей такой же, как у него.

Утрехтсевег, Ривьернплаан. Левый поворот вокруг Эуропаплейн. Мимо выставочного зала и на Аполлолаан. Она оказалась прямо у дома, прежде чем сообразила это. Затормозила так резко, что машину занесло. Бросив ее, Люсьена выскочила, охваченная внезапной дрожью, испуганная, совсем потерянная. Чувствуя головокружение, она позвонила, не представляя, что сказать, как сказать. Ею овладел тот же демон, что появляется высоко в горах, заставляя даже опытных альпинистов терять голову, когда жуткий туман застилает глаза, а в ушах звенят дразнящие голоса ветра и снега, солнца и льда.

Дверь открылась не сразу. Она стиснула руки в карманах, пытаясь унять дрожь. Ей не пришло в голову, что Стам будет недоумевать, кто бы мог его посетить. Прежде чем открыть, он наверняка через окно убедился, нет ли опасности. Когда дверь, наконец, открылась, она была в таком волнении, что только и могла молча войти в дом. Он отступил, пропуская ее. Его манеры, самообладание, воздержанность от замечаний, которые могут задеть, — он не позволил себе показать ни удивления, ни возмущения ее странным видом, ее внезапным молчаливым вторжением.

— Входи скорее. Какой приятный сюрприз. Мне и в голову не могло прийти, что ты свободна.

— Мы все свободны, — чтобы что-нибудь сказать, убедиться, что еще способна произносить слова. — Мы устроили пикник в рабочее время. Все отправились в Остенде, а я решила приехать сюда.

— Бедная детка, ты замерзла. Как только садится солнце, становится прохладно. Ты дрожишь. Долго ехала. Ну, не снимай пальто, пока не согреешься. Слушай, у меня в очаге горят дрова. Камин здесь уже был, и я решил, что не стоит ему пустовать. Ты сразу почувствуешь себя дома. Сядь к камину и приди в себя.

Голос такой же спокойный, как и лицо, но глаза изучали ее. Что могло стрястись с девочкой? Он никогда не видел ее такой.

— Ты хорошо выглядишь, это пальто тебе идет. Знаешь, я ведь еще не видел тебя в вечерних туфлях. Это будет особенное удовольствие — узнавать, как ты выглядишь на высоких каблуках, в шляпах, костюмах, вечерних платьях.

Она сидела у камина, съежившись под пальто, с остановившимся взглядом. Лицо будто окостенело. Ну что ж, он будет продолжать говорить. Слова постепенно успокоят и расшевелят ее. Момент не подходящий, чтоб коснуться ее или идти поцеловать.

— Видишь, я повесил Брейтнера. Но в доме ничего не сделано. Ты должна мне сказать, что нужно сделать. Я ничего не понимаю в мебели и прочих домашних штуках. Для этого нужна женщина.

— Да. — Наступила долгая пауза. — Да, — повторила она.

— Ты переутомилась. К счастью, здесь для тебя всегда готова постель на случай, если тебе вдруг взбредет в голову приехать. Может быть, я суеверен. Но мне казалось, что дом будет оставаться пустой мертвой раковиной, пока в нем не будет места для тебя. — По крайней мере, она больше не сидела с остановившимся взглядом. Она смотрела на него. Глаза оживились, но что-то в их выражении его беспокоило. — Может быть, ты простудилась? Ты выглядишь так, будто у тебя начинается лихорадка. В доме ничего нет. Хотя, нет, есть кое-что, что тебе поможет — минутку.

Одно из случайных приобретений, сделанных им во время поисков вещей, которые бы начали превращать жилище в дом, — дюжина бутылок шампанского. Одну он выпил, совсем недурное. Это ей поможет. Оно и так достаточно холодное, но, чтобы придать событию чуточку веселости, обставить все более радостно, он положил бутылку в ведерко и достал весь лед из холодильника. Хм, еды почти никакой. Выпив шампанского, она может вдруг почувствовать голод. Наверное, целый день ничего не ела, глупышка. У него было немного хлеба и коробка паштета; этого хватит до завтра. Он не отпустит ее на работу, если она окажется больной. На худой конец, он всегда может позвонить в этот гараж и все объяснить.

— У тебя такой вид, словно тебя грызет тоска. Это тебе поможет.

Он повернул бутылку, ввинчивая ее в лед, и снял фольгу. Откручивая проволоку, он придерживал большим пальцем пробку, чтоб она плавно вышла, и не смотрел на Люсьену. А если б посмотрел, то мог бы понять, что с ней случилось. Но с девушками ее возраста он мало сталкивался. Ему бы следовало помнить о капитане Йоргенсоне. Он знал, что она думала о нем, как о средоточии уверенности, мудрости, спокойствия и чести. Но он был весь сосредоточен на извлечении пробки.

— Два-три бокала — и ты придешь в себя. — Он протянул ей бокал, она взяда его машинально. Его бодрость и в самом деле начинала звучать очень фальшиво. Он быстро осушил свой бокал. — Выпей же.

Она выпила. Губы у нее не были накрашены — может быть поэтому она казалась такой бледной? Должно быть, она больна, бедняжка. Чтобы дать себе время подумать, он стал снимать целлофан с сигары. Лучше попытаться выяснить, очень осторожно. Ну вот, она опять смотрит в пространство. Она не больна, случилось что-то очень скверное.

— Что случилось, Люсьена?

Она медленно подняла глаза. Лицо измученное,

— Я приехала не для того, чтоб пить шампанское. И не для того, чтоб лечь в постель. Для кого она еще, эта постель?

Боже милостивый, она ревнива.

— Дорогая, что у тебя за мысли?

Сегодня мы поехали в Остенде. Все наши из гаража. На автобусе — вместе отдохнуть, понимаешь, весело провести время. Мы хотели останавливаться везде, где понравится, выпить и сразу ехать дальше. Так мы остановились в деревне под названием Эрнегем.

Теперь он понял, в чем дело — неприятный сюрприз. Естественно, это вывело ее из равновесия. Он был бы рад избавить ее от этого. Но ведь свет на этом не кончается. Он объяснит, и она все поймет. Он спокойно потягивал сигару. Пока еще рано что-нибудь говорить. Сначала надо дать ей излиться, избавиться от всего этого. Она, несомненно, придет в возбуждение, но потом ей будет лучше. Не так уж все страшно, в конце концов.

— Продолжай, Что дальше?

— Мы пошли в кабачок, выпить. Недалеко от меня сидели трое парней. Официанты, Итальянцы. Они всегда громко разговаривают, пускают пыль в глаза и думают, что никто их не понимает.

Конечно — этот надоедливый официант, за которым просила присматривать Соланж. Она была права, увы.

— Что же они говорили, эти парни? И стоило ли их слушать, в самом деле?

— Несколько лет назад, до того, как я переехала в Брюссель — когда я еще была глупой девчонкой — я дружила с такими ребятами. Я немного говорю по-итальянски. Я знаю, как они себя ведут. Ты можешь понять, что у меня возникло мимолетное любопытство. Хорошее слово — мимолетное, да?

— Я могу это понять. Но почему он стало более чем мимолетным? Разве это была не просто болтовня?

— Просто глупые, пустые, полузлобные сплетни.

— Тогда почему они продолжают тебя волновать? Что-нибудь дискредитирующее меня? У меня были в прошлом такие моменты.

Она наклонилась вперед и поставила бокал на кофейный столик. Это уже лучше. Разговор и шампанское оказали некоторое действие. Лицо менее бледное, глаза не такие странные. Она вообще выглядела более естественно.

— Я бы, пожалуй, выпила еще немного, Я очень устала.

— Конечно, выпей еще. Теперь я понимаю. Тебе требуется чуточку перспективы, и все это опять придет в равновесие. Я уже начинал беспокоиться, думал, ты заболела.

— Я не больна.

— Ты только сейчас так думаешь. Это не имеет значения.

— Этого я не понимаю. — Она подняла бокал и медленно отпила. — Нет, больше не надо, а то закружится голова.

— После этого, полагаю, ты видела Соланж?

— А, Соланж. Это ее имя, не так ли?

— Это ее имя. И у нее есть свои достоинства, не хочу быть несправедливым.

— Ты на ней женат.

— Да. С самого первого дня это ничего не значило. Это сразу же превратилось в то, чем оставалось всегда — в деловое товарищество, не больше.

— Но ты женат на ней. Ты все еще женат на ней.

Как теперь объяснить, что на Соланж женат Жерар де Винтер, тогда как руки Люсьены просит Стам? Что де Винтер умер во всем, кроме имени, не имея больше оснований жить? Что он — Стам — ездил пропілым месяцем в Эрнегем, чтобы уладить все с официальной кончиной. Как объяснить все это? Он скрыл это именно потому, что объяснить трудно, разве нет?

— Послушай, дорогая, если хочешь. Я попытаюсь объяснить. Я намеренно не собирался ничего говорить тебе до тех пор, пока мы бы не поженились. Но теперь я, конечно, должен. Понимаешь, я — такой, какого ты меня знаешь, — я не женат на Соланж. Звучит, должно быть, смешно, даже нелепо, но это так.

— А… Ты прав, смешно. Но я не переношу объяснений. Мой отец вечно имел объяснения со своими дамами. С тех пор я решила их избегать. Ни объяснений, ни жалоб.

Несмотря на свое самообладание, Стам нервно шагал по комнате.

— Оседлавший тигра слезть не может. Я должен. Но это причинит тебе боль. Я надеялся этого избежать. — Она тоже встала. Руки нервно сжаты в карманах пальто. — Ты должна попытаться понять, Люсьена. Я был де Винтером. Я больше не он.

— Ты больше не он. Но две недели назад ты был там, с ней. Я понимаю — это долгая история. Но увольте. Я тоже могу давать объяснения. Я дочь своего отца, а ты — ты муж своей жены. Премного благодарна, но я не хочу ничего, что принадлежит другим. Ни домов, ни машин, ни мужчин. К этому решению я пришла, когда была еще ребенком. Мужчин я не делю ни с кем. Я должна идти.

— Нет, нет, Люсьена. У тебя приступ раздражения — это ребячество, недостойное тебя. Я не могу допустить, чтобы ты продолжала верить в историю, которую ты знаешь лишь наполовину. Соберись с духом. Только на секунду позволь голове управлять сердцем, и ты овладеешь собой.

— Я хочу уйти.

Воспользуйся он своим собственным советом, он прекратил бы уговоры, отпустил бы ее. Всегда нужно дать температуре упасть; время для объяснений приходит позже. Но он считал, что не может позволить, чтобы ее страдания продолжались. Ее искаженное от боли лицо ослепило его. Он надеялся, что укротит ее, проявив спокойствие и твердость. Тогда наступит кризис, затем поток слез, а потом она успокоится. И он этим воспользуется, чтобы объяснить, почему она ошибается.

— Оставь меня.

— Это невозможно.

Он сжал ладонями ее лицо, хотел заставить ее посмотреть на него. Она бы поняла, что он не лжет. Одна лишь мысль владела им. Что он действительно любит ее и никогда не сможет ее отпустить, что она значит для него теперь больше, чем все остальные его жизни.

Слышал ли он, как щелкнул нож? Он хотел притянуть ее голову к своей груди, обнять ее, прикрыть, исцелить от жгучей обиды. Он почувствовал свирепый толчок, но он не понял, что она его убила. Только боль, боль в сердце оттого, что она оттолкнула его. Ослепленный, согнувшийся, он попытался — всего лишь на секунду — встать на ноги, но они отказали ему и он упал на кресло, стоявшее позади.

Люсьена тотчас же вышла. Она не колебалась, ей хотелось только одного — оставить этот дом. Она даже не снимала пальто, на левой руке так же висела сумка. Закрыв за собой дверь, ни о чем не думая, она пошла по улице, даже не взглянув на белый автомобиль.

Понимала ли она что убила его? Нет, ни тогда, ни некоторое время после. Она вырвалась на свободу — вот и все. Нож перерезал нити, привязывавшие ее к существованию, которое было ей невыносимо. У нее и в мыслях не было убивать.

Вечер был холодный и мрачный. Дул слабый ветерок, но теперь, когда стемнело, уже чувствовалось, что пришла зима. Быстрыми нервными шагами Люсьена шла в город, не чувствуя ни голода, ни жажды. В трамвай садиться не хотелось. Ей не надо было думать о дороге — она знала каждый угол и перекресток. На Релов Хартплейн она даже не подняла головы, чтобы взглянуть на дом, где прожила восемь лет. Ничего этого она никогда больше не увидит. Она не испытывала ни боли, ни печали. Совсем напротив, ей было легко и свободно на сердце. Наконец-то, чувствовала она, я покончила с моим детством.

Отдельные эпизоды его быстро проносились в памяти. Полдюжины хорошеньких, очаровательных женщин, которые были добры к ней, — разве не была она гордостью и радостью своего отца? Бледное, красивое лицо Дарио, серьезные глаза Франко. Итальянские юноши в ярких свитерах и вечерних брюках, небрежно вытягивавшие свои длинные ноги на террасах кафе. Спина Эриха Клайбера, доминирующая над концертным залом, и Седьмая симфония Бетховена.

На правой перчатке была кровь, она выбросила ее в урну. Рукав тоже был запачкан, но почти незаметно. Уже дойдя до Спигельграхт, она сообразила, что выглядит глупо в одной перчатке и выбросила ее тоже.

От ходьбы ей стало лучше. Петля этой старой жизни запутала ее, она ее перерезала. Ее чуть не задавило на углу Кенингсплейн и Сингель. На центральном вокзале она сообразила, что еще может вернуться в Брюссель по своему обратному билету. Было еще не поздно. К полуночи она уже сможет быть дома, в постели. Сегодня был выходной, но завтра надо быть на работе: это, по крайней мере, было реальностью.

В поезде было тепло. Она сняла пальто и повесила его так, чтоб запачканный рукав не был виден. Она неопределенно размышляла о будущем. В гараже она может сказать, что передумала, — никто не найдет в этом ничего удивительного. Но долго оставаться там она не хотела. С этого времени Бельгия казалась слишком маленькой. Ладно, она может поехать, куда угодно, и делать, что угодно. Денег у нее достаточно. Почему бы не Франция или Германия? Она говорит на обоих языках. Но только не Италия, нет, благодарю покорно.

— Люсьена, какая досада! Было бы веселее, если б ты была с нами… Что случилось? Тебе стало плохо? А ты была совершенно права, что ушла домой. Мы поняли и не беспокоились о тебе. Наша Люсьена такая, что может за себя постоять, о ней не надо тревожиться… Люсьена, где-то там на дворе черный «Ситроен», у него разбит задний фонарь. Когда улучишь секунду, загони его к нам… Не видала Бена, Люси? Его кто-то спрашивает в конторе…

— Роберт, не одолжишь мне нож? Идиотка, потеряла свой.

— Держи. Для меня будет настоящее торжество, если ты что-нибудь возьмешь от меня.

— До чего ж ты стал сентиментален, мой бедный мальчик.

Ей не хотелось уходить. Здесь она была счастлива и свободна. Рано или поздно, ей придется решиться на это. Но сейчас для нее лучшее лекарство — быть там, где ее признают, уважают и любят. Господи, если бы она захотела выйти замуж, то могла бы это сделать хоть завтра. Бернар, например. Он хороший человек. Его бедная Лео-ни… Насколько она знала, Леони уже умерла, хотя Бернар ничего не говорил. Его дети тоже обожали ее. Люсьена не испытывала влечения к детям, но она ведь могла научиться. Если бы она рассказала Бернару, что случилось — конечно, об этом она никогда не помыслит — она знала, что он бы понял.

Интересно, умер ли Стам? А если да? Что ж, по-видимому, его жена получит в придачу ко всему еще и новый «Мерседес». Найдется еще кто-нибудь, кто будет только рад взять на себя надзор за аферой с маслом.

Она не могла бы объяснить себе, почему так и не дала себе труд снять с кольца ключи от коттеджа. Какая ей от них теперь польза?

— А теперь вы опять вывернули меня наизнанку, — сказала Люсьена, усталая. — Вы должны были прийти и разбередить все, и доказать мне, что он был прав, а я — нет. Заставить меня платить. Но мне нечем платить. Убивая его, я убила себя.

— Вы не могли этого знать, — сказал ван дер Валк. — Вы только теперь можете понять, после того, как я рассказал вам то, что мне известно и что я связал воедино. Остальное неизбежно — раз уж мы соединили обе истории. Прошлое поймало его в ловушку, как и вас. Вы бежали в Брюссель. В одежде механика никто не мог бы узнать дочь месье Энглеберта. А здесь, в Голландии, никто не узнал бы Жерара де Винтера. Каждый из вас стыдился своего прошлого, и оба попались. Вы ошиблись, потому что он был готов дать вам новую жизнь; вы должны были быть готовы дать ему свою.

— Я была готова. И сделала бы это. Зачем я должна была услышать болтовню этих троих парней?

— Я тоже могу задать подобные вопросы. Почему я остановился набрать бензин на пути из Эрнегема? Почему именно мне надо было обнаружить эту белую машину? Мне, который вытащил вас из машины вашего отца? Я только знаю, что такие вещи случаются.

— И что в результате?

— Да вот, сижу здесь и удивляюсь, почему я вас не арестовываю. Мне бы хотелось не слышать вашего рассказа. Или, может, не понять его.

— Я не буду вам препятствовать арестовать меня.

Он улыбнулся немного кисло.

— У вас уже была возможность воспрепятствовать.

— Да. Я видела. Вы позволили Бернару себя ударить.

Он вдруг переменил тему.

— Вы знаете, где зарыты деньги. Здесь?

— Да, он сказал мне. Он доверял мне во всем. Я не могла понять, почему он не доверил мне и историю со своей женой.

— Теперь вы понимаете?

— Да… По дорожке от колодца, прямо на юг, вы найдете рябину. Под ней. Думаю, там очень много.

Наступило долгое молчание. Он медленно, тяжело поднялся.

— Вот видите. Я не забираю вас в Амстердам. Город, с которым вы распрощались. Но что-нибудь привезти я должен. К счастью, деньги — это то, что нужно. Это как раз то, что их волнует. Им плевать, кто убил Стама. Они лишь не хотят простить ему, что он стянул их денежки.

— Вы хотите сказать, что не арестуете меня?

— Кому от этого станет лучше? Вы не преступница. Поезжайте куда хотите. Меня вы больше никогда не увидите. Возвращайтесь к Бернару. Скажите ему, что сожалеете, что были такой дурой. Здесь вас никто не видел. Никто о вас ничего не знает. Смерть Стама — загадка. Все будут рады оставить это, как есть. Включая меня. Я бы сказал, особенно меня. А теперь — слушайте внимательно. Одного вы не должны делать.

— Чего же? А, понимаю, я должна держать язык за зубами.

— Именно. Это я и имел в виду. Вас постоянно тянет в могучую героику. Как в тот раз, на Сарфатистраат. Пышная сцена, великая жертва. Не допускайте ничего такого, моя милая.

— Какого такого?

— Не вздумайте баловаться модными идеями насчет самоубийства. Вы не преступница, иначе я бы арестовал вас. Но заключение наверняка сделало бы вас преступницей. Теперь идите. Забирайте свой маленький «Порш», возвращайтесь в Брюссель и позаботьтесь о том, чтобы Бернар понял, что я не хочу больше ничего об этом слышать. Вы поняли?! — вдруг заорал он в бешенстве. — Хватит. Ваш Стам был гангстером и лицемером. Он громоздил одну ложь на другую, пока они не задушили его, а при последнем приступе у него не хватило пороха быть честным. Теперь вон отсюда. Мне надоел весь этот роман — это повесть из журнала для старух и подростков. Я — полицейский. Мне нравятся истории только из реальной жизни. А все это существовало только в вашем воображении.

Он глубоко вздохнул и сразу понизил голос.

— И через границу быстро не ездите. Они там замерзли и промокли, сыты по горло и, наверное, все настроены воинственно, так что будьте осторожны. А теперь оставьте меня в покое. И последнее. Ваш Бен предлагал все свои сбережения, лишь бы я отпустил вас. Жаль я их не взял. А его Леони, между прочим, умерла, но он вам не сказал, думал, так будет нечестно. Станьте-ка ему хорошей женой, моя милочка.

Когда маленький «Порш» с пронзительным воем исчез за завесой тумана, он принялся за последнее дельце. Ему доставило немало труда определить направление на юг без помощи звезд, да и копать землю во влажном пронизывающем холоде тоже было не очень приятно. Но, в конце концов, он нашел то, что должно было быть где-то здесь, — он знал это уже, когда нашел ключ от сейфа на теле Стама. Хм, для них это будет приятным сюрпризом. Ван дер Валк не нашел преступника, глупец, но хоть раз он добыл кое-что получше. Так, так, надо было ему принять взятку Бернара. Впрочем, и так он привезет солидный мешок добычи. Этого хватит, чтобы удержать всю амстердамскую полицию от расспросов, чем он занимался, околачиваясь в Брюсселе.

У границы было тихо, холодно, сыро и очень неуютно. В такую погоду путешественников немного, да и поздно уже. Часовой у шлагбаума грезил о гудящей, жаркой печке, о горячем кофе, который влил бы жизнь в измученное ослабевшее тело. Стояла сверхъестественная тишина, туман заглушал всякий шум. Не разберешь, стал он еще плотнее или нет? Иногда ему казалось, что да, иногда — нет. В самом деле, видимость не такая уж плохая — метров пятьдесят или около того. Вполне достаточно, чтобы вести машину с хорошей скоростью.

Вдруг, совсем рядом, ужасно громко в этой тишине ОН услышал рев мотора, работающего на высоких оборотах. Этот водитель изрядно гонит, да и мотор, судя по звуку, мощный. Он шагнул вперед, сделав стойку, как охотничья собака. Карабин на сгибе локтя, левая рука поднята вверх, заранее требуя остановки. Эх, хоть бы один из этих выродков! И если этот гад не остановится, я выпалю весь проклятый магазин прямо в кузов, будь он проклят.

Невидимый водитель со скрежетом переключил передачи, и автомобиль поравнялся с ним. Нет, во всяком случае не один из этих бронированных фургонов. «Порш-карре-ра», но… Он не останавливается! Левая рука опустилась, словно нож, он выставил назад правую ногу для устойчивости и вскинул карабин на плечо, с ожесточением, меж тем как машина стремительно хлестнула мимо него. Но как раз, когда он ловил маленькую машину на прицел, тормоза взвизгнули на скользкой дороге. Он побежал, тяжело топая сапогами, ружье наперевес и наготове. Кто бы мог быть этот помешанный?

— Вы что, не знаете, что надо останавливаться у пограничного поста? — неистово взревел он. — Здесь граница. Или вы не читаете объявлений? «Тихий ход. Остановиться у шлагбаума».

Конец фразы он произносил уже более мирным тоном: водителем оказалась девушка. И к тому же недурна. Какие глаза, какой рот — только целовать. Марийке придется позаботиться о своей добродетели в следующий раз. Похоже, что там, за рулем, недурной кусочек. Он наклонился к нижнему окну уже значительно смягчившийся.

— Господи Иисусе, мисс, здорово вы рискуете. Я мог бы в вас выстрелить, едва-едва не выстрелил. — Странное выражение у нее на лице — почти издевательское, можно было подумать, что ей наплевать, стал бы он стрелять в нее или нет. — Вы ехали очень быстро, мисс, — строго.

— Не знала, что я так близко от границы.

Шлагбаум был едва ли в трех футах от капота.

— Да, вы чуть не проскочили ее. Документы, пожалуйста. — Он почти не взглянул на них. Господи, еще секунда, и он бы выстрелил. — Все в порядке, мисс. Но лучше поезжайте потише. Вы рискуете разбиться в этой машине.

Теперь появился таможенник, нехотя вылезший из теплой хибарки. Он игриво похлопывал от холода руками и с деловитым видом потирал их.

— Контрабанды нет? Вряд ли здесь найдется место, ха-ха-ха. Все в порядке, мисс, приятного путешествия. — И он поспешил обратно в тепло.

— А вы приняли меня за контрабандиста? — спросила она часового.

Этот странный тон поразил его. «Должно быть, пьяна», — решил он. Однако, он ведь не автоинспектор.

— Видите, мисс, люди, которые слишком быстро ездят вдоль границы, могут затеять какие-нибудь проказы, так что мы немного строги с теми, кто не останавливается там, где велено стоять.

— Конечно, — сказала она уже спокойнее, — это понятно. Я поеду осторожнее.

Ван дер Валк вел свой «Фольксваген» обратно в Амстердам. Видимость плохая. Было уже поздно, когда он добрался домой. Арлетта спала, но проснулась, когда он по-дурацки уронил сапог.

— Что ты делал? — сонно.

— Веришь или нет, выкапывал клад. Я все закончил. Слава богу, завтра буду обедать дома. Что ты приготовишь?

— Треску в сметане, — ответила она сквозь одеяло.

Обpaбomкa: Prizrachyy_Putnik

Скан: Посейдон-М

Content

Составитель М.Н.Ратманский
Загадка белого «Мерседеса». Сборник

Р. Барнаби Седьмой автограф Шекспира

Роберт Уэйд Афера Фасберже

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Прелюдия

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Восхождение

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Крушение

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXVI

XXVII

Эльсе Фишер Убийство на загородной вилле

Николас Фрелинг Загадка белого «Мерседеса»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ