BlackSpiralDancer

Experience [СИ]

BlackSpiralDancer

Experience

Примечания:

Soundtrack: Nox Arcana — Ides of December

Примечание: «Frozen City» — «Замороженный Город»

Intro. Frozen City

Холодно.

Здесь всегда так, как подсказывает память. Вот только она не дает ответа на другой вопрос: откуда тебе это известно. Не вспомнить даже, что было минуту назад, почему ты здесь. Мелькают какие-то обрывочные воспоминания, но на них невозможно сосредоточиться, их невозможно ухватить, да и нет желания. В таком холоде хочется лишь одного — найти тепло, и это желание кажется единственным, что поддерживает жизнь в полумёртвом теле.

Оно действительно потихоньку умирает, разлагаясь заживо. Первые следы гангрены уже коснулись боков и лап чёрной волчицы, бездумно бредущей через замерзший город под бесконечным снегопадом. Она ещё живая, и по движениям видно, что ей больно. Но мало ли таких вокруг, неживыми тенями снующих по заснеженным улицам?

Кто-то даже в такой лютый мороз светится жизнью. Кто-то почти окоченевшим трупом лежит под стеной или на свалке, умоляя ледяное небо о скорой смерти. Кто-то отчаянно пытается сражаться за тепло и еду, за территорию и за свою жизнь, поодиночке или сбиваясь в разношерстные стаи. Лишь бы дотянуть до оттепели, пережить эту зиму. Или хотя бы ближайшую ночь.

Несколько падальщиков разрывают в клочья ещё скулящую добычу — проходи, проходи мимо, ты ничем уже ему или ей не поможешь, тебя заклюют следом. Больно? Становится холоднее? Уродливые пятна гангрены вгрызаются в плоть? Не обращай внимания, уходи отсюда побыстрее, ведь следующей жертвой можешь стать уже ты сам.

Лапы увязают в снегу. Волчица поднимает голову. Она совсем плохо видит: мир для неё составляют неясные, нечёткие силуэты, размытые тени и пятна света. Она не помнит, когда было иначе. Да и какая разница. Это уже не исправить, с этим надо жить — и прорываться сквозь снегопад.

Выдох: из пасти вырывается облачко пара, рассеиваясь в промерзшем воздухе. Светлячки снежинок опадают на синеватые от теней сугробы. Темнеет, а это значит, что скоро температура упадет ещё сильнее.

Кто-то пробегает мимо — смутный запах бьет в ноздри, когда случайный «прохожий» натыкается на преграду. Пушистая белоснежная кошка с ошейником на шее. Домашняя. Ещё не успевшая замерзнуть на лютом морозе, с наступлением ночи торопится домой. Она не сразу понимает, с кем столкнулась, и замирает, в недоумении смотря на возвышающуюся над ней мохнатую тушу с оскаленной мордой. Зверёк не осознает опасности — она впервые на улице, для неё этот холодный город ещё не так страшен, ведь всегда ей есть, куда вернуться, где её ждет тепло и забота. Это была лишь прогулка, и домашний питомец в первый раз наткнулась на хищника.

Ей невероятно повезло: волчица попросту толкает с пути незадачливую беспечную «прохожую», не обратив внимания, и бредет дальше. Другой обитатель улиц не заметил бы такого столкновения. Да только для кошки, совсем недавно бывшей котенком, подобная грубость впервые. Она убегает быстрее прочь, недовольно шипя. Ей искренне кажется, что на неё напали, хотя если бы это было так, бедолага давно бы растерзанными кусками лежала на окровавленном снегу.

Она ещё не знает, что до дома ей не суждено добраться: следующая встреча у самого подъезда — и стая озлобленных шакалов её не пожалеет. А волк… той всё равно: выкинула из памяти «встречную» через пару секунд, навсегда о ней забыв. Какое ей дело?.. здесь даже в стаях каждый сам за себя.

Наверное, поэтому здесь так холодно.

Примечания:

Посвящение: LoRd_Of_DeAtH

Примечание: «Outskirts» — «Окраина»

Soundtrack: Yuki Kajiura — To Nowhere

Part 1. Outskirts

С наступлением осени приходят первые серьёзные холода, рядом с которыми пасмурное дождливое лето кажется идиллией, раем. Мы часто не ценим то, что у нас было, потерявши — плачем. К теплу очень легко привыкаешь. Когда же тебя кидают на настоящий мороз, а не под прохладный летний дождик, спрашиваешь себя: и чем я был недоволен раньше?.. почему жаловался? Ведь теперь стало хуже, и тот дождь и мерзкие лужи под ногами кажутся лучшим, что у тебя когда-либо было. Пройдет какое-то время, и ты позабудешь, что когда-то был не рад дождю и лужам. Будешь с ностальгией вспоминать радость, которой на самом деле не было. Просто потому что сейчас ты был бы счастлив такой погоде. По крайней мере, ты так искренне считаешь.

Дует холодный ветер, в морду летят белые мотыльки — первый снег, быстро тающий от тепла, ещё сохранившегося в усталом теле. Под лапами хрустят палые листья, по земле стелется тонкий белый покров. Становится холодно, и волчица опять ищет, где пристроиться, чтобы не замерзнуть ночью. Она выходит на окраину, не помня толком, что здесь позабыла. Последние жилые кварталы перед заводской зоной выглядят смутно знакомыми. Может, они просто похожи на уже виденное, наяву или во сне: сколько одинаковых мест в городе! В любом случае, она точно помнила — где-то здесь было тепло, поэтому шла дальше.

Прошлым вечером волк погналась за мелькнувшим в высоте огнём — хвост пламенной птицы-феникса, облетающей округу. Догнала или нет? А чёрт знает. Может, то вообще сон был. Наутро после этой погони за мимолетным теплом ждало пробуждение в ворохе листьев и тонких веточек, и угольки на земле неподалеку, будто от выгоревшего костра.

Темнело.

У горячих труб часто можно обогреться. Рядом с ними даже в лютую зиму снег и лед тают, обнажая коричневатую землю и жухлую старую траву. От дыр в изоляции валит слабый пар. На окраине наземных теплопроводов много, особенно вблизи заводов и станций. Многие считают тепло от них недостаточным, но порой выбирать не приходится — сгодится что угодно. По подвалам, у бойлерных, у еле дышащих теплом люков и тепловых магистралей собираются ближе под ночь, когда температура падает в глубокий минус. Места хватит на всех: периметр города огромен, простирается на многие километры. Заводская зона, редкие районы из старых и новых домов, за ними — река, лес, топи, уходящие в никуда рельсы и дороги, по которым проезжают машины…

Должны были проезжать. Но за всё время не вспомнить ни одной машины, кроме поломанных автомобилей и грузовиков, мёртвым хламом лежащих у обочин. Почему-то это не вызывает вопросов, как и всё остальное. Странная обрывочность мира вокруг, ограниченного одним гигантским городом; целые куски, выпадающие из памяти; отдельные образы и знакомые места; знакомая и с тем неузнаваемая местность — ничего из этого не удивляет. Город напоминает огромный паззл из тысяч никак не складывающихся в одну картину осколков. Края вроде подходят, а цельного восприятия нет. Но ты всё равно упорно пытаешься складывать неподходящие друг другу детали, в полной уверенности, что картина рано или поздно должна сложиться. Изредка мелькающая мысль о некой неправильности происходящего так же легко ускользает, тут же забываясь. И это тоже не вызывает беспокойства.

Куда важнее нарастающий холод и угроза оказаться чьей-то добычей.

Громко кричат птицы — воронье в основном. Они ничего не боятся и порой нападают на одиночных жертв, заклевывая до смерти. Помимо них на пограничье много бродячих стай, питающихся на свалках и нападающих на всех, кто неосторожно зашёл на их территорию. Они сбиваются из абсолютно разных существ, неведомым образом уживающихся или не уживающихся друг с другом. В одной из таких компаний удалось пережить прошлую зиму, обогреваясь о чей-то бок и бездумно огрызаясь на чужаков.

Всё прошлое вспоминается как во сне. Только несколько плохо заживших ран на боку, оставленных «своими», напоминает, что это было реально.

Волчица привычно задремала, прислонившись к трубе. Тепло еле проникало сквозь изоляцию, но в одном месте изоляция была уже кем-то прогрызена ранее. Под металлической оболочкой тепломагистрали чувствовалось течение горячей воды, не всегда ровное. Будто кровеносные артерии огромного живого существа — города. Гул его сердцебиения, разносящего тепло по всему телу.

Ей снилось, что она — маленький волчонок, задремавший под боком гиганта-матери, зарывшись в её тёплый мех.

Ухо дёрнулось. Рядом раздавался какой-то повторяющийся звук, настойчиво вытягивающий из сна. Звук походил на карканье, и оно раздавалось прямо над ухом. Волчица заворочалась, плотнее прижимаясь к трубе. Исходящее тепло не только согревало, но и немного смягчало боль от загнивающей раны на боку. На прикрытые веки падал свет: похоже, уже наступило утро. Хотелось ещё немного задержаться в сладкой грезе, но силуэты реальности уже нависали над задремавшим зверем, и рано или поздно пришлось бы признать, что труба — никакой не большой волк, а всего-навсего кусок металла, под которым течет вода. Да и тепла она дает не так уж и много…

Карканье повторилось. Что-то несильно тюкнуло в нос, заставив вскочить, буквально подлетев в воздух. Обеспокоенное сознание, привыкшее к внезапным нападениям, зашарило по органам чувств, ожидая налета целой стаи крикливых птиц, непременно готовых заклевать насмерть. Через секунду волк уже лежала не под трубой, а на трубе, ошалело вглядываясь вниз.

«Угрозой» оказался чёрный птенец, сидящий на земле.

Воронёнок громко каркнул, безбоязненно пырясь на замершую в нерешительности волчицу; его наивная чёрная морда круглыми птичьими глазками-пуговками с нескрываемым интересом разглядывала пребывающего в ступоре горе-«хищника». Любопытство мало кого доводит до добра. Однако воронёнок сообразил: вопреки грозному виду, зверь не представляет особой опасности. Нечто было такое в этом чёрном силуэте, что заставляло безбоязненно приближаться к ней. Может, добродушная морда или боязливо прижатые уши.

Наполовину спустившись с трубы, опираясь на одну лапу, она осторожно протянула вторую, неуверенно ткнула ею воронёнка. Тот просто отошел в сторону. Окажись на его пути кто матёрый, птенец уже давно оказался бы в зубах, перекушенный напополам. Хотя нет, не оказался бы — тут же бы улетел, уже научившись вовремя улепетывать от злых собак и шакалов. Но по неловкому движению и озадаченной морде волчицы было понятно: можно не торопиться делать крылья. И правда, она не собиралась нападать и выглядела неожиданно зашуганно.

…Кар?!

В зубах он-таки оказался: волчица невозмутимо сгребла в пасть, однако не торопясь есть или сжимать зубы, и гордо потащила куда-то, как плюшевую игрушку, игнорируя возмущённое карканье и попытки трепыхаться. Похоже, она действительно решила, что теперь это её игрушка.

Воронёнок особо не возражал. Вскоре удалось выбить себе место не в зубах — слюней много! — а на загривке. Волчица, похоже, была тоже вполне довольна странным компаньоном. И хоть они и не разговаривали на одном языке, но друг друга как-то умудрялись понять и принять.

Она увлечённо возится с ним, не то как с ребенком, не то как с игрушкой, но это и хорошо — хоть не пытается съесть, а иногда, бывает, приносит что-то вкусное. Как будто неправильно сработали инстинкты: мохнатый хищник воспринимала птенца как своего. Возможно, между ними даже было нечто общее: на крыльях маленькой вороны обнаружились такие же следы гниения, как и на лапах и боках зверя.

Печенье. Чёрт знает, где волчица его отрыла на этой помойке, отыскав здоровую коробку и разворотив зубами её упаковку. Волк пихает носом находку, пытаясь пододвинуть её к воронёнку. Еда для неё непригодная, но, кажется, птицы едят нечто такое? Едят — ворона жадно кидается на угощение, хлопая слабенькими ещё крыльями. Ничего, окрепнет, вырастет. Пройдет время, когда-нибудь этот птенец уже не будет нуждаться в её защите и опеке.

Но это будет потом. Не сейчас.

Становилось всё холоднее. Под боком волка можно было уснуть, устроив в её шерсти себе гнездо. Несколько пугало то, как часто она скулит от боли в незаживающих ранах, и насколько холодная у неё шкура, но это было лучше, чем ничего. Вскоре пришлось познакомиться и с её «своими». Ими оказались какие-то большие, мохнатые и очень агрессивные существа, к которым волк почему-то ластилась. Они походили на стаю насмешливых гиен или шакалов и периодически пытались цапнуть «свою» или оттаскать её за хвост. Волк скулила, но терпела их, изредка вяло огрызаясь и отмахиваясь, только стараясь не подпускать их к воронёнку.

Спустя два дня, наутро она принесла в зубах еле мерцающее огненное перо и радостно что-то лаяла, подскакивая на месте, совсем не обращая внимания на подгибающиеся лапы, на которых местами кожа облезла уже до мяса.

Птица?.. Другая?.. Большая?.. Огненная! Живой костерок!

Она нашла то, что искала на окраине. Она нашла жар-птицу, огонь, вблизи которого могла обогреться уже она сама.

Казалось, это было всё, что ей сейчас нужно.

Птицы. Здесь слишком много птиц, особенно на свалках, где они с вороной искали себе пропитание. С некоторыми волчица пыталась общаться, у других — пыталась отбить еду. Иногда удачно, иногда нет. В такие моменты, когда чёрная бестия на кого-то набрасывалась, куда-то терялось всё её добродушие. Злобный, безумный оскал, глухой рык: первое предупреждение — прочь от моей добычи! Когда в ход шли тупые когти и клыки, становилось уже не до смеха.

Но нередко она уползала прочь, жалобно скуля и поджав хвост. Воронёнок особо в этот бардак не вмешивался, предпочитая потихоньку подбирать крохи, отгоняя воробьев, а заслышав скулеж старшего собрата — драпать. Вмешиваться себе же дороже: большинство птиц заметно больше него и могут запросто вырвать перья или вовсе заклевать.

Птенец быстро сообразил, что с некоторыми удобнее дружить, тем более, что летающие друг с другом быстрее находят общий язык…

Позднее это сыграло свою роль.

Она рычит, озлобленная, взбешённая, срываясь на лай, пытаясь взобраться на дерево, где пристроился ворон, сильно покрупневший за прошедшее время. Она уже не виляет хвостом. Только что вырвала у него несколько перьев, чуть не повредив следом ещё и крыло, и сама получив клювом в нос.

У неё обожжён бок — тепло от той жар-птицы обернулось обжигающим пламенем. У волчицы налитые кровью глаза. Он уже убедился, что видят они плохо, и обмануть её не составит труда. Несложно и затеряться среди других птиц, скрываясь от её гнева, порой выглядящего так смешно и нелепо, когда она не может взобраться на дерево и бессильно лает, подскакивая у его подножия.

Кто-то содрал ей на одной лапе мясо до костей. На морде — несколько глубоких ещё кровоточащих полос, явно оставленных крупными зверями, не птицами. Издалека слышен крик ястреба и разноголосые возгласы других пернатых. Скоро здесь будет вся их стая. Очень скоро. И кинутся они на неё. Может, на скулёж кто-то подтянется, может, кто-то попытается помочь. Но скорее всего — будет звучать насмешливый хор гиен, для которых это лишний повод посмотреть на бой.

Ворон забивается в крону дерева, созерцая сквозь обледеневшие ветви за тем, как волчица пытается отбиться от налетевшей стаи. Вой тонет в многоголосом крике. Она вгрызается в крыло спикировавшего на неё стервятника, пытаясь разорвать напавшую птицу, но отбиваться приходится не только от неё.

Запах крови притягателен, зрелища любят все — пока не оказываются сами в роли жертвы. Падальщики внимательно с упоением наблюдают за происходящим, наслаждаясь чужой болью. Они быстро выглядывают «победителя» и помогают ему добить «проигрывающего», чтобы и им перепал кусок от добычи. Главное — самому не стать этой добычей.

Грифы, стервятники и гиены не единственные падальщики здесь.

Вороны. Она совсем забыла, что вороны тоже любят мертвячину…

Она уходит, прихрамывая и тихо рыча, но живая. По сугробам за ней тянется длинный кровавый след. Изредка волчица отбивается от редких птиц, пытающихся кинуться следом, но многие успели близко познакомиться с клыками и когтями взбешенной, пусть и раненной твари: в одиночку к ней лучше не лезть. Из этого боя она уходит пусть не победителем, но и не проигравшим.

Ворон молча смотрит на происходящее, нахохлившись. Рядышком на ветку садится стервятник с разорванным крылом, недовольно клекочет. Плетущаяся по земле волчица лишь кидает озлобленный взгляд на них, когда ворона жмется под окровавленное крыло стервятника. Вряд ли она чётко их видит, но по силуэтам узнает бывшего птенца и рядом с ним своего обидчика.

Лети с ними. Что с тебя взять. Там ты свой среди своих.

Он намертво увяз в грязевой топи под заводом.

Крылья в грязи и тине, никак не взлететь снова. Где-то в небе кружатся птицы, и до болотистой земли, местами покрытой льдом и снегом, доносятся их крики. Ворон жалобно кричит в ответ, хлопает мокрыми крыльями, на которые налипло что-то вязкое и дурно пахнущее, какое-то масло, бензин. Лапки путаются в мусоре, который оказался в той же трясине под сточной трубой. Никого нет рядом, никто за тобой сюда не придет. Да и с чего бы им спускаться? Ведь это они тебя так легко сами спустили с небес на землю.

Перья намертво слиплись от грязи, в голове кружится, и ты не можешь даже выползти на землю, но упорно продолжаешь барахтаться, оглашая окрестность жалобными криками. Тут очень холодно, «вода» — скорее вязкое дерьмо, застывшее на морозе, и ты быстрее замерзнешь или потонешь тут. Ты уже начал идти ко дну, всё глубже увязая в трясине. Скоро ты сдашься и позволишь себе заснуть, захлебнуться в грязи.

Тебе снится небо, да?.. Солнце, тепло. Ты же не доживешь до лета, дурачок. В этом есть и твоя вина. Тебе казалось, ты научился выживать. Прибиваться к тем, кто сильнее, питаться объедками с их пиршества, дремать под их крылом, когда подпускают. Но так и не научился быть своим среди них, быть им равным… быть сильнее них. Это закон стаи, малыш. Слабых будут защищать только от чужих, но не от своих.

Мы похожи, малыш. Мы оба оказались слабыми в своей стае любителей падали.

Тихо. Тихо, я помогу тебе выбраться. Не дергайся, не съем. Тебя опять тащат из трясины как плюшевую игрушку в зубах, правда, чуть не прокусив крыло, но ты и не возражаешь. Ещё бы: сам ты не выживешь. Осторожно и аккуратно вылизывают, помогают вычистить перья от налипшей грязи. Позволяют зарыться в мех, снова устроившись в нём, как в гнезде. Согревают, делясь последним теплом от начавшего замерзать тела.

Она знает: когда твое крыло заживет, когда ты сможешь летать, ты снова улетишь к ним. Она всё хорошо понимает, но всё равно тебе помогает.

Снова и снова. Скорее по привычке, будто до сих пор считая тебя своей любимой игрушкой.

Почувствовав силу в крыльях, ворона брыкается, оцарапывая когтями морду и десны, вырываясь из осторожного «прикуса». Взлетает в небо, снова — в который уже раз? — присоединяясь к крылатым собратьям. Волчица лишь кидает унылый взгляд в небеса и, тихо скуля, уходит куда-то прочь, понуро опустив голову.

С высоты видно второй волчий силуэт внизу, дожидающийся её неподалеку у горячих труб. При приближении она устало утыкается ему в шею.

Трудно различить, кто это. Да и ему какая разница? У каждого своя стая. Каждый должен быть со своими. Там, где тепло.

Поодиночке эту зиму попросту не пережить.

* * *

Она вновь тащит его из топи.

Ворон уже не сопротивляется, привычно обмякнув в зубах и что-то жалобно каркая. У него нет одного глаза, сломана лапа, шею и спину покрывают следы гниения. У неё — по колено содрано до кости мясо на задней лапе, разорван бок, проступают ребра. Оба — замерзли почти насмерть. Зима в самом разгаре не щадит тех, кто далеко отошел от источников тепла, придя сквозь метель на знакомый голос. Они оба повторяют всё те же ошибки. И всё равно, как старую порванную плюшевую игрушку, волчица бережно достает ворону из ледяной топи и, хромая, уносит с собой к тёплой трубе.

Когда-нибудь тебе не нужна будет моя опека. Но пока я вытащу тебя из болота.

Что-то клюет в нос. Волчица опять, как в первый раз, подскакивает на месте, начиная кружить и озираться по сторонам, пока насмешливый возглас вороны не раздается откуда-то сверху, заставив запрокинуть голову. Он, весело каркая, улетает куда-то в небо, к своим, и разбуженный волк недовольно бухтит, снова устраиваясь на холодной земле.

Опустив взгляд, она обнаруживает в снегу оставленную вороной развороченную коробку из-под печенья.

Я же не ем печенье…

В коробке оказываются кусочки свежего мяса.

Примечания:

Посвящение: Kithara (a.k.a. Traxex)

Примечание: «City Heart» — «Сердце Города»

Soundtrack: Nox Arcana — Crystal Forest

Part 2. City Heart

Ледяные сумерки спускаются на город. С наступлением темноты видимость сократится до шага. Нет, причиной тому совсем не сверхъестественная чернота или плохое освещение улиц. Просто она очень, очень плохо видит, а сейчас ещё и ранена: слезящиеся глаза застилает пелена.

Но это нормально. Это привычно. Уже и не вспомнить, когда было иначе.

Было ли вообще?..

На чёрном холсте — разноцветные потеки от фонарей, далекие жёлтые солнца окон тёплых домов. Реальность запутанных городских лабиринтов кажется ещё более зыбкой, когда последние ориентиры исчезают. Пытаешься вспомнить, как здесь оказался, что было пару минут назад, где ты, куда идешь, откуда…

Память предательски молчит. Как будто ничего и не было до этого момента, а все ледяные осколки, всплывающие в голове, перепутанные, противоречивые — всего-навсего игра воспаленного воображения, пытающегося закрыть чем-то зияющую бездну. Отчаянные попытки вспомнить, что было, что приснилось, а чего никогда и не случалось.

Но вот тишину нарушает далекий лай псов. Вместе с ударившим запахом угрозы он напоминает об опасности. Надо бежать.

Куда?.. Неважно.

Откуда?.. Хотя бы прочь из этого переулка.

Волчица проползает в щель под закрытыми воротами городского парка.

Их не открывали с осени, замок намертво пристыл к обжигающе-холодному металлу створок. Протиснуться в узкий проём тяжело, края створок царапают по и без того ободранной шкуре. Но зато следом точно никто не пойдет.

Здесь будет безопасно.

Деревья стоят облетевшие, скамейки обледенели, пруды покрылись льдом. Мощённая светлым кирпичом дорожка, ведущая вглубь, заметена тонким слоем снега, идущего волнами от каждого порыва ветра. Над закованной в лёд рекой возвышается мост, а над ним башенка со старыми часами.

Память утверждает, что осенью эти часы шли. Сейчас их стрелки заледенели, механизм встал. Время не идет. Порой кажется, что здесь вообще не существует времени, и коль скоро ты придешь сюда ночью, утро для тебя так и не наступит.

В каком-то смысле, это впечатление было не так уж и далеко от истины. Но тогда она об этом ещё не знала.

Городские парки — чарующее, волшебное место. Словно небольшие островки жизни посреди холодного бетонного лабиринта. Зимой, конечно, тут не найдешь тепла — да и откуда бы ему тут взяться? Здесь нет даже труб, у которых можно обогреться, а редкие постройки максимум ограничиваются беседками, да иногда статуями и огромными металлическими конструкциями парка аттракционов. Но зимой здесь всё пустует. Особенно в такой лютый мороз.

Зато необычно тихо. Спокойно. Безопасно.

Единственная угроза: околеть.

Голод дает о себе знать. Но за высоким непреодолимым забором лает свора не менее голодных собак. Озверелые, они загрызут заживо, если высунешься обратно. Остается переждать здесь, пока уйдут. Боль потихоньку-помаленьку отступит, а холод привычен. Залижешь раны, прежде чем вновь высунуться в поисках еды и тепла.

Главное — не заснуть здесь. Это будет хороший сон, очень хороший. Да вот только увы — последний. Правда, ты об этом ещё не знаешь.

Морда натыкается на что-то ледяное. Не сразу удается понять, что это такое, в темноте плохо видно, и волчица просто обходит препятствие. Но следующая преграда ждет уже в сугробе под фонарем, выхватывающим из мрака чью-то… замерзшую фигуру. Спящий кот. Холодный, аж лапы жжет при прикосновении. Волчица тихо скулит: отчего-то жутко выглядит эта фигура. Слишком реально, и этим пугает.

Зверь пятится, но новая статуя ожидает её за пару шагов назад — на бордюре у мощенной дороги. Ледяная белочка покачнулась от неловкого удара лапой — и разбилась о бетон и лед дороги, рассыпавшись на мелкие осколки.

Занесённые снегом ледяные скульптуры по всему парку. Но подойди ближе, и поймешь, что это совсем не статуи. Они как живые.

Как уснувшие. Навсегда.

Это — те, кто ненадолго прикрыл глаза и задремал в царстве замороженного времени. Неподвижное тело быстро замерзает. Но ты не проснешься от холода, ты не заметишь, как замерзнешь насмерть.

Спросишь, почему?..

Грёза. Сладкая грёза, столь прекрасная, что ты не захочешь возвращаться из неё. Смертельная доза обезболивающего. Ты смутно это понимаешь, да только мёртвый тихий мирок через игры холода уже вводит тебе этот укол. Усталость уже давит на плечи, силы и желание сражаться за жизнь, бежать прочь отсюда — утекают вместе с теплом и всё ещё капающей на снег кровью.

Закрой глаза… ты ведь сможешь проснуться?..

* * *

Во тьме что-то мелькает, словно пробуждая от навалившегося сна. Чёрное на чёрном. Рядом захрустел снег, зашуршали ветки.

Здесь есть кто живой?

Это казалось безумной мыслью, но она согревала. Волчица кинулась на звук, но добежав до кустов, со всего размаху налетела на ледяную статую. Тявкнув, она попятилась назад. Звук донесся вновь, с другой стороны. Как во сне, кидаясь между статуями, она погналась за неуловимым наблюдателем, уже не обращая внимания на зудящую лапу, на усталость, голод и мороз.

Здесь был кто-то живой. Живой. Среди этих выглядящих живыми мертвецов, пугающих, страшных, утягивающих за собой жгущими ледяными лапами.

Кто-то…

Новая статуя на пути оказалась совсем не ледяной и вообще не статуей. На полном ходу волчица налетела на нечто чёрное, удивлённо и тихо вякнувшее от неожиданности, — и вместе, клубком, они пропахали вниз по склону, закончив дорогу в глубоком сугробе.

Нечто пару секунд жёлтыми глазами созерцало уставившуюся на неё чёрную гору меха, прежде чем ткнуть лапой в нос, твердо отводя волчью морду от себя.

Это была лисица.

Весьма крупная чёрная лисица. Чёрт её знает, каким образом не замерзшая в этом парке. Чёрт знает, что вообще тут делающая!

Волчица смятенно отошла на несколько шагов назад, решив, что её не рады тут видеть, а лисица тут же скрылась в кустах. Постояв озадаченно пару минут, в недоумении пялясь вслед, волчица побежала напролом через шипастые кусты, ища «находку».

Она нашла лисицу снова, несколько метров спустя. Ситуация повторилась — та попросту вяло ткнула лапой в морду, ненавязчиво, но твердо отталкивая от себя. Волк замешкалась. Однако стоило лисице убрать лапу, как тут же полезла снова. Обнюхивать.

Лиса недоуменно смотрела на происходящее, стараясь не шевелиться. Вдруг сойдет за статую, и это странное создание отвяжется?..

Но волчица вдруг радостно затявкала — и лизнула оторопевшую лису в нос.

Похоже, она хотела дружить.

Лиса кого-то напоминает. В памяти смутно что-то такое мелькает, да только не сосредоточиться, не ухватиться за маячащий хвост. Как будто был уже кто-то такой же рядом. Когда-то. Только белый, а не чёрный. И не зимой, а весной, и не ночью встреченный, а в самый разгар дня…

Или не было. Может, это всё придумано, приснилось?

Какая разница? Ведь весь этот нелепый город, похожий на лоскутное одеяло, тоже выглядит зыбким миражом, в котором реально только то, что происходит здесь и сейчас.

Она увивается рядом с лисой, всё пытаясь заглянуть в глаза. В свете дня её удается разглядеть получше. На первый взгляд гордо держащийся чёрный зверь с густой шубой оказывается таким же потрепанным жизнью. Из бока выдернут клок шерсти, лапы в укусах мышей, одно ухо обвисло. Но в счастливых глазах волчицы, нашедшей себе подругу, все эти мелочи тают, исчезают, незаметными отступают на задний план. Она видит только такого же чёрного зверя, который неуловимо похож на кого-то знакомого, родного, близкого…

Ушедшего.

Лисица с любопытством следит за своей новой знакомой, оставаясь для неё незаметной. Выглядывает из кустов, когда волчица снова приходит в парк, ища её и иногда вопросительно тявкая в тишину: «где же ты?».

Никого не найдя, та понуро уходит, а лиса осторожно тенью выглядывает из-под забора, и её жёлтые глазки огоньками смотрят вслед. Лиса давно стала куда осторожнее в выборе «друзей», сначала приглядывается, присматривается к ним и их действиям, прежде чем самой подойти ближе.

Они пересекаются пару раз в городе, но чаще всего — на свалке на окраине.

Лисица незаметна и почти не издает запаха, однако волчок каким-то образом умудряется замечать на себе её взгляд, сама находить её и прибегать, оглашая окрестности радостным тявканьем.

Лисе остается только вздыхать: вся маскировка насмарку.

Волчья морда настойчиво пыталась сократить дистанцию, будто не понимая, что компания лисе не так уж и нужна. Впрочем, отодвигать её было бесполезно. Пускай. Пускай прибежит, посидит рядом. Только воет она как-то уж слишком надсадно, болезненно, и от этого воя лисица ежится.

Ей тоже холодно, очень холодно, и волчий плач напоминает о собственных невзгодах.

Она понимает всё, о чём «плачет» это существо рядом.

Лучше бы не понимала. Когда в следующий раз волк завоет, ей бы хотелось оказаться где-нибудь подальше. Разошедшиеся шрамы под шкурой так трудно скрывать. У её соседки все раны на виду — и окружающие существа пытаются на них кинуться, завидев слабые места. Той бы было куда легче, если бы она умела скрывать окровавленные бока. Прятаться. Быть незаметной. Тихой.

Такой же. Ведь когда-то лиса была такой же. Пока не научилась прятать под густым мехом бреши в шкуре. Пока не научилась прятаться сама, не попадая на глаза более крупным хищникам.

Когда волчица заснет, лиса тихо и незаметно уйдет, стараясь не будить. Всё равно та её найдет, когда ей понадобится…

Снова заметила…

На этот раз, волчица не поленилась вскарабкаться по заборам и подсобкам на самую крышу завода, с которого видна была окраина — и крупная свалка прямо внизу. Похоже, волк идет из той шумихи внизу. Очень уж много в воздухе птиц, их раздражающий гомон доносится и досюда. Волчица тихо скулит, вся её шкура исклевана и в крови, на боку ожог, морда злая и грустная одновременно.

Лисица тяжко вздыхает, придвигая взобравшуюся подругу к себе лапой: иди сюда. Погрейся. От меня мало тепла, сестра, но я знаю, как оно порой нужно.

Как оно, порой, нам всем нужно.

Вечереет. Падает снег. Выдыхаемый пар уходит к тёмно-синему небу вместе с дымом от заводских труб. Странный, странный мир. Огромный, непонятный, сшитый из кусков. Как старая, на сто раз заштопанная кукла, из которой торчат во все стороны разошедшиеся белые нитки. Машины стоят, людей нет, но всё ещё работает свет. Кто-то живет в домах, кто-то заставляет работать заводы, и по теплопроводу льется горячая вода. Счастье и тепло — они есть, существуют, где-то совсем рядом. Но то ли мы их не видим, то ли не помним.

Отгадка маячит где-то близко, близко…

Да если бы только память могла восстановить последовательность событий! Если бы только могла залатать эти дыры, вставить на свои места недостающие кусочки паззла. Когда мы уйдем отсюда, мы даже не запомним, как расстались. Мы будем помнить только этот момент на крыше, у теплого радиатора.

Пролетающую где-то в высоте жар-птицу и злой лай в ледяное небо вслед: я думала, мы друзья! почему? за что?!

Перья, выдранные из стервятника, завязшие на зубах: я тебя ненавижу! ещё раз подойдешь — разорву! убью!

Трудно что-то советовать, когда сам ранен изнутри. Когда всё, чему научился — не показывать свои слабые места. Она только сейчас замечает открытые кости на задней лапе волка. Это уже нанес кто-то другой. Не птицы. Совсем не птицы.

Иначе бы не реагировала так бурно на всего лишь пернатых падальщиков, с которыми каждый день сталкиваются все.

Лиса тыкает соседку лапой в бок, когда та снова закатывает свою старую и изрядно надоевшую «песню». Пора это прекращать. Но волчья морда, тихо что-то проворчав, снова подает голос, и голос этот опять срывается на вой. Выдох лисы растворяется в холодном воздухе, а потом она просто вцепляется волчице в загривок. Несильно стискивает зубы: успокойся.

Возьми себя в лапы. Угомонись. Прекрати выть, ты ничего не добьешься — здесь нет «твоих», кто пришли бы на этот бессильный крик ярости, переросший в жалкий скулеж о помощи. Во всем этом мире «твоих» нет. Да и «моих» тоже.

Та обмякает, замолкает и просто утыкается в мохнатую грудь лисицы. Тихо, тихо, успокойся. Я побуду твоей стаей. Ненадолго. Только не привязывайся. Ты знаешь, лисам не так нужен кто-то рядом, они сами по себе и приходят только когда им нужно обогреться. Тебе тоже нужно тепло. Только не привязывайся. Ты же уже знаешь, как легко уходят лисы?..

Ты помнишь другую лису. Белую. Пушистую. Убежавшую, как только ты… стала просто не нужна.

Не привязывайся.

Куда ты меня привела, волчок?

Крошечный сквер терялся где-то в глубине города, ютящийся между скалами домов. Забор с узкой решеткой, не перебраться. Сколько ни обходи, тут не было ворот, и забраться внутрь могли разве что птицы. Однако волчица как-то вывела её сюда, лиса даже не поняла, как.

Они стояли посреди небольшого сквера, над заборами которого возвышались бетонно-стеклянные громады. Деревья покрыты снегом, но вот только их листва ещё сохранилась, зеленея под белым налетом. Несмотря на глубокую полночь и зиму, здесь было немного теплее и светлее.

Потому что тепло и свет исходили… от воды в фонтане посреди скверика.

Волчица стояла на бортике, гордо выправившись, что особо смешно и нелепо смотрелось с её общим жалким видом. Как будто этот фонтан принадлежит ей.

Подойдя ближе, лисица заглянула в воду.

Она увидела маленьких золотых рыбок, снующих в кристально-чистой воде. Сунула лапу в воду — неожиданно тёплую, как будто летом, — рыжие засранцы с огромными плавниками брызнули в стороны. Лисица перевела взгляд обратно на волка. Та просто лучилась гордостью.

Где-то рядом под фонтаном лежал пакет, в котором, по всей видимости, она сюда принесла первых рыбешек.

Остается надеяться, — грустно подумала лиса, заметив острые зубы у одной из рыбок, попытавшейся цапнуть её за лапу, — из них не вырастут пираньи…

Что это? Метро?.. Я впервые здесь…

Впервые здесь — и оттого так страшно. Отовсюду грохот, разносящийся эхом по этим тоннелям, похожим на катакомбы. Высокие каменные своды, переходы и подпорки, гигантские лестницы, ведущие то вверх, то вниз, что ты уже даже и не знаешь, насколько глубоко под городом ты находишься. Этот бесконечный лабиринт переходов пугает новичка насмерть, он похож на какой-то гигантский загробный мир. Свет ламп озаряет одни участки, когда другие теряются во тьме, а вокруг снуют какие-то тени, в которых подслеповатый взгляд узнает таких же как она существ. Собаки и кошки, волки, змеи, крысы под ногами, что-то кричит под потолком — лучше даже не поднимать взгляд, зная, что вместо неба увидишь ещё одну стену, готовую, как тебе кажется, в любой момент на тебя обрушиться.

А ещё здесь есть тоннели с рельсами, уходящими в пугающую черноту. Ты не знаешь, ни куда они ведут, ни откуда. Много километров в глубокой темноте, с мелькающими изредка во мраке пятнами фонарей, в полудреме, и ты в другом месте. Разрозненные фрагменты, которые невесть как связывают артерии этого сердца, бьющегося под поверхностью замерзшего города.

Такого же обрывочного, фрагментами паззла выстраивающегося на пути.

Хей, я тут. Не бойся, это я. Я тебя ждала. Не думала, что ты когда-нибудь придешь сюда. Что мы встретимся тут.

Добро пожаловать в самое сердце города, сестра.

Волчица испуганно жмется к спутнице, спокойно шествующей сквозь толпу теней. Здесь они кажутся единственными живыми среди окружения.

От станции к станции, и вот снова поверхность. Осенний ветер в морду, река под мостом и тёмно-синее небо над городом. Какой же он огромный. Какой же он большой. Сколько огней горит в ночи. А тут так… холодно. Волчица ежится от порыва ветра, завороженно смотря на мир, простирающийся внизу. Он такой огромный, на самом деле… он куда больше, чем ей казалось. А здесь, в центре, здесь ещё осень. Зима ещё не добралась досюда. Или просто здесь тепло потому, что рядом есть такое родное тёплое существо… такое похожее на тебя… Такое же потрепанное жизнью, понимающее.

Не привязывайся. Тебе скоро уходить.

В зубах лиса протягивает палочку с бенгальским огнем. Горящие искорки весело прыгают в жёлтых глазах лисицы, падая вниз в реку под мостом. Держи. Теплее будет. Волк не удерживается, утыкаясь одуревшей лисе в нос. Палочка падет куда-то вниз, рассыпая горячие искры, но и без неё достаточно тепло. Обеим.

Запах. Впервые за долгое время волчица чувствует запах, зарываясь носом в густой мех подруги. Чувствует дыхание, тепло, щекочущие шерстинки. Всё это настоящее, живое. Реальное — а не те жалкие приглушенные воспоминания, что подкидывает сознание при прикосновении на морозе, дуря и обманывая, сладко убеждая, что всё происходит наяву, на самом деле — подменяя отсутствие чувств тем, что сохранила память с прошлого лета.

Здесь ещё осень. Здесь ещё тепло. Здесь реально. И она сохранит эти листья под лапами, как один из самых дорогих моментов в памяти. Как воспоминание, которое потом достанет на лютом морозе, подменяя им грезу о прикосновении.

Здесь всё наяву. Здесь ещё осень. Красивая, тёплая, опьяняющая осень. Вот только скоро уходить. Над городом восходит луна, лед потихоньку добирается досюда. Но он ещё далеко, а здесь — островок тепла. Волк затягивает свой вой, и неожиданно к нему примешивается голос лисы. Мы расскажем друг другу всё, о чем мечтали. Всё, что пережили. Всё, чего боялись. Всё, что пришлось встретить на жизненном пути. Поделимся теплом, этим бенгальским огоньком, соберём ворох осенних листьев, сохранив их на зиму грядущую. А расходясь — пожелаем друг другу пережить надвигающиеся морозы.

…помнишь белую лисицу, убежавшую от тебя?..

Она заменит истлевшие листья прошлой осени на эти, новые. Заменит белую лису в памяти чёрной.

…тебе пора уходить.

Снова катакомбы с бредущими по ним в никуда тенями. Так не хочется идти в этот чёрный тоннель, ведущий в неизвестность, но время подходит к концу, и скоро часы остановятся. Замёрзнут. Обледенеют. Обернувшись первый раз, ты увидишь чёрный лисий силуэт, провожающий тебя. Обернувшись во второй, ты не увидишь никого.

Холодеет, тепло утекает от тела, снова начинают ныть застарелые шрамы и расходиться незажившие раны. Может, это всё было всего-навсего красивым сном?.. Той осенью часы в башенке над рекой ещё шли… Она точно помнит, что они ещё шли, прежде чем время остановилось.

Точно помнит, что это был не сон…

Или, всё-таки, сон?..

* * *

Холодно.

Встрепенувшись, волк подскочила, чувствуя, как её колотит сильная дрожь. Тепла в теле практически не оставалось. Вокруг стояла непроглядная и глубокая ночь, над головой маячили обледенелые ветки, а рядом возвышалась… ледяная статуя, похожая на огромного уснувшего медведя. Волчица поежилась и отошла от скульптуры. Похоже, она задремала прямо посреди парка. Хорошо ещё хоть вовремя проснулась, так и околеть можно… как вот этот вот мишка. Даже жутко думать, что он когда-то был живым. Он и сейчас совсем как живой.

Осторожно переступая по снегу, стараясь поменьше наступать на подбитую лапу, волк похромала к воротам.

Только один раз кинула взгляд назад: показалось, будто зашуршали ветки, и в темноте мелькнул чёрным на чёрном хвост. Но нет. Никакого движения среди ледяных деревьев, и над мёртвым парком возвышается башенка с обледенелыми часами. Если кто здесь и был, он давно ушёл. Странно надеяться, что здесь есть кто-то… живой среди этих замерзших статуй, одной из которых волчица только что едва не стала.

Её здесь давно не было. Она осталась там, в тёплом и ярком осеннем мире, привидевшимся в сладкой грёзе. Оставалось лишь пожелать ей удачного пути и такого же тёплого лиса, как и она сама. Того, кто поможет её зиме никогда не наступить.

До рассвета оставался ещё явно не один час.

Далеко-далеко в темноте, за деревьями и оградой, мерцали городские огни. Оттуда же доносился надсадный лай голодных собак.

Не ушли.

Похоже, выбираться отсюда стоит очень-очень осторожно.

Примечания:

Посвящение: Blade Wolfy

Примечание: «Remains» — «Руины»

Soundtrack: Disturbed — Serpentine

Part 3. Remains

«Я ведь не из железа».

Лапы проваливаются в глубокий снег, такой белоснежный, такой пушистый и мягкий. Его белизна держится недолго: из раскрытых ран опять начинает течь кровь. Тяжёлые тёмные капли падают на снег. Вязкая жидкость уносит с собой последние остатки жизни, что держатся в этом изуродованном теле, уже давно похожем на ходячий труп. Волк ещё дышит, её слабовидящий и усталый взгляд устремлен в ледяные синие сумерки и молочный туман. Она ещё дышит, и оттого так жутко и так неестественно смотрятся глубокие раны, местами открытые мышцы, а местами и кости.

Где-то над головой мерцает светофор. Выступает из тумана чёрный пластик с красным маяком. Давно не ездят машины, мёртвым проржавевшим грузом лежа по обочинам дорог, а светофор всегда показывает только этот красный свет, запрещающий проход.

Она делает первый шаг на дорогу…

В сознании снова темнеет, лапы подкашиваются, и волчица бессильно падает наземь, утопая в сугробе. Сил подняться больше нет. С неба, серого, тяжелого, летят крупные хлопья снега, оседая на шерсти, на морде, на открытом мясе. Это прикосновение замёрзшей воды к плоти причиняет сильную боль, но чувства давно уже притуплены, и даже холод не заставляет подниматься и пытаться добраться до укрытия.

Замёрзнет? Покроется льдом? Окоченеет? Какая разница.

Ничего страшного. Не больно. Ко всему привыкаешь, учишься воспринимать как данное. К холоду. К ранам, расходящимся, сколько их не зашивай. Ты даже умереть не можешь. Ходишь живым трупом, пугая прохожих открытыми мясом и костьми, полубезумным взглядом. Они даже не верят, что с этим можно жить. Наверное, думают, это всего лишь нарисованные травмы или ты всего-навсего робот, раскрашенный под живое существо. Думают, ты из железа. Ведь сколько их вокруг таких, нереально сильных, выносливых, способных пережить что угодно, любую рану.

Никто не замечает друг друга, а порой и себя. Даже те, кого с ног до головы покрывают такие же следы гниения и раны, даже похожие торопливо стараются отвернуться. Забыть. Не видеть других «живых мертвецов», не всматриваться в их травмы, в их полные боли глаза — чтобы не увидеть себя в них. Себя, точно таких же, искалеченных и уродливых, стоящих в одном шаге от смерти, если не на её границе. Увидев себя в отражениях, они либо разбивают зеркала, либо до смерти вглядываются в свои ужасающие раны, словно находя в этом некую эстетику. Эстетику страдания. А другие, отчаявшись помочь — чем ты поможешь загнивающему заживо трупу? — отходят подальше, лишь бы не заразиться.

Правда не нужна никому. Да её здесь и нет.

Фонари сияют ярко-ярко. Полуслепой взгляд видит их как огромные пятна, на фоне которых пролетают мушки-снежинки. Глаза слипаются, и чёрный волк проваливается в сон. Он беспокойный, этот сон. В нём всё тот же город, всё те же улицы, точнее — их искажённый волшебный образ, в котором куски реальности, впечатлений, фантазий перемешиваются, создавая некий сюрреалистичный гигантский мир из осколков мира настоящего. Он необычно красивый, со своими «новыми старыми районами», с мостами и арками, пиками зданий, громадами заводов. Вот только тебе хорошо известно, что скрывается за этой внешней красотой. Что скрывается за очередным тёмным поворотом или распахнутой дверью в гигантский дом. Ты знаешь, куда привезет тебя трамвай без номера, в какой реке закончится твоя жизнь на этот раз, когда охотник пристрелит тебя после долгой погони. Ты знаешь это, но всё равно раз за разом сбегаешь туда, в искаженный мир из своих лучших грез и худших кошмаров, в парк смертельных аттракционов, устраиваемый собственным сознанием.

Но сейчас сон немного меняется.

Пушистый снег превращается в высокую мягкую траву, а замерзшие небеса приобретают глубокий синий цвет. Уступ обрывается в пропасть, за пропастью же вырастает город. Огромный, он нереально красив. Стеклянно-стальные пики зданий, сияющие на тёплом солнце, не режущем глаза. Улицы, деревья, дома и целые районы: всё как на ладони. Это тот самый город. Только до него обрыв в бездну, а на том краю бездны — электрическая сеть. Даже если перепрыгнуть, её ток попросту убьет от одного касания. Не попасть туда, не попасть никак в этот город грез и кошмаров.

Но можно сделать один рывок, взвинчиваясь в прыжке над бездной, надеясь, что на этот раз её перепрыгнешь…

Проваливаясь вниз. В никуда.

* * *

Что-то осторожно тыкается в морду. Волк устало приоткрывает веки. Глаза уже почти ничего не видят, а с возвращением в реальность возвращается и боль. Становится невыносимо плохо, паршиво. Уходящие вверх сияющие пики города так и стоят перед взглядом, перед новым падением во мрак. Всё кружится, и до утомлённого сознания не сразу доходит, что вокруг действительно возвышаются здания, вырастая из марева большими стенами, просвечивающимися фонарями и горящими окнами. Всё снова, в который раз соскальзывает обратно в темноту, падая вниз с этих вертикальных скал. Волчица закрывает глаза. Сил нет. Хочется сдохнуть… кто бы ты ни был, если ты тот охотник из моего сна — пристрели меня.

Но что-то снова утыкается в морду. Холодное. Стальное. Нет, это не оружие. И касание — осторожное, мягкое, будто проверка.

Она снова открывает глаза. Двоящийся силуэт возвышается над лежащим в снегу полумёртвым зверем. Он… он похож на такого же волка.

Заметив движение, тот активно начинает пихать волчицу под бок, будто не замечая её ран, пытаясь заставить подняться. Попытки скулить, вяло отбиваться лапами не приводят ни к чему. Тот как будто рад, что нашел собрата, настолько счастлив, что упорно помогает подняться, что-то доброжелательно ворча. Вдруг поняв, что «собрат» покрыта ранами, он неуклюже касается их, будто пытаясь загладить. Как будто это может помочь…

Это даже забавно. Может, оно стоит того, чтобы подняться, отряхнуть снег и ненадолго позабыть о своём состоянии? Поверить ещё раз…

Но почему от его прикосновения кажется, будто дотронулся не до живого, а до чего-то выкованного из стали?..

Кое-как удается подняться — волк помогает, подставляя ей свои шею и плечи, на которые можно опереться. Только неудачно задевает края ран, сдирая кожу, но это не страшно. Это ведь нечаянно, не со зла. Лапы держат совсем нетвердо, однако «сородич» помогает не упасть. Взгляд, совсем слепой, незрячий, видит только волчий силуэт, а шкура чувствует холодный металл и острые края.

И, несмотря на то, что все чувства кричат «чужой», подсознание, улыбаясь, говорит обратное.

Свой. Такой же, как и я.

Странный. Как будто всё время голодный, только никак не поймешь, что ему нужно для пропитания. Что ни притащи, он это не ест. Трудно понять, что надо этому существу из металла. Он только смотрит, порой жалобно и недоуменно, а порой раздосадовано: неужели ты думаешь, что я буду это есть?..

В голове никак не укладывается, что же ему принести. Батарейки он тоже не ест, хоть и металлический. Кто знает, что ему на самом деле необходимо. Порой кажется: удалось угадать! Хотя, может, он только прикинулся, что съел, просто чтобы не расстраивать. Он ведь тоже не всегда понимает, что нужно тебе. Опять принес что-то, на вид стеклянное. Остается только вздохнуть. Впрочем, иногда он угадывает — и довольно гудит в ответ на благодарное урчание.

Но все эти заминки и недопонимание не так важны, как важно то, что около металлического собрата можно обогреться. Под стальной шкурой чувствуется живое тепло. Тепло, позволяющее немного дольше продержаться посреди этой холодной и бесконечной зимы. Порой так хочется верить, что это тихое гудение под стальной шкурой — это сердце, а не процессор.

Может, это действительно так и есть?..

Истошный волчий вой вперемешку со злым механическим рыком разносится над улицей — больно! — он внезапно кидается на «своего». Попытка привычно перевернуться на спину, подставив открытые бока, ждать пощады, не поможет — он попросту не знает негласного «правила». Откроешься — и он вцепится, как голодный до крови хищник, вспарывая стальными клыками плоть. Больно. Конечно больно. И плохо, потому что не потеряешь сознание и не умрешь, когда с тебя на живую будут сдирать шкуру и отрывать куски мяса, игнорируя отчаянный крик, призывающий остановиться…

Пока вдруг что-то не щелкнет, не переключится — и волк не отойдет назад, разжав зубы в тот момент, когда мог бы добить.

Чаще всего он уходит тихо. И возвращается, зачастую, так же молча, будто ничего не произошло. Долго сидит рядом с понурым видом, не то слушая, не то совершенно не слыша жалобный скулеж, прежде чем подойти ближе. Уткнуться металлической мордой в окровавленный меховой бок и попытаться «зализать» нанесённые раны. С каждым разом эти разрывы в шкуре становятся всё больше и больше, а попытки «загладить» их, такие неловкие и трогательные, физически бесполезны. Но они есть. И это вызывает доверие.

Он «чужой». И всё же, в чём-то — «свой». Оба — неживые. Ходячий труп и живой механизм. Оба — волки. Просто так и не нашедшие свою стаю и попытавшиеся хотя бы временно стать стаей друг для друга.

Он снова оправдывается: сбой программы. Безжизненный кивок в ответ. Да, понятно, не виноват. Мы не всегда хозяева своим эмоциям… или программам. И иногда, отбиваясь от очередной атаки «своего-чужого», можно и ему следом, в приступе бешенства, перекусить провода, промять клыками корпус. С каждым разом это всё больше становится похожим на жестокий «дружеский» поединок без правил, и всё реже предпринимаются попытки «сдаться», не ударив в ответ. В конце концов, когда они остынут, всё равно, обессиленные и обесточенные, они доползут друг до друга. До хрупкого перемирия, когда можно обогреться о соседа, даже зная, что в следующий раз снова будет схватка, из которой кто-то может уже не выйти живым.

Проходит время. Снова металлический бок рядом. Совсем не холодный, нет. Даже тёплый, как будто под стальной оболочкой есть обогреватель. Тепло. Да, тепло — и этого достаточно, чтобы согреться и забыть последнюю атаку. Забыть и простить. Задремать под мирное дружелюбное гудение странного товарища, которому точно так же нужно то слабое живое тепло, которым его необычная, живая «сородич» может поделиться.

Разум говорит: «чужой». Чувства твердят: «свой».

Программа утверждает: «чужой». Но что-то живое внутри стальной грудной клетки возражает: «свой». В конце концов, внутри он совсем не из металла.

Там, под стальными пластинами и переплетением проводов, бьется такое же живое и тёплое сердце.

Где же ты… — эхо от воя заметалось по пустым улицам, разбиваясь о глухие стены, загасая в нарастающей вьюге. Снегопад усиливался, и снег заметал и без того малозаметные следы на дороге. Мороз может приносить невероятную боль, впиваясь иглами в тело, выпивая из него остатки тепла, будто забирая в шприц кровь. Но и эта боль отходила на задний план. Обогреться было негде. В старом и незнакомом районе не горели фонари, пустовали промерзшие насквозь дома и подвалы, не шел согревающий пар от люков и тепло-магистралей. Здесь нечего было съесть — но здесь и не было никого, кто мог съесть тебя.

Здесь было просто пусто и тихо, как после апокалипсиса. Ни электричества, ни жизни. Ничего. Просто пустующие многоэтажки, вырастающие коридором по обе стороны из черноты.

Она впервые была здесь. Но незнакомый и заброшенный район почему-то до боли напоминал один из осколков сумбурных снов. На секунду, на мгновение, она даже поверила, что она здесь уже была. Дежавю. Удивительно знакомое и кажущееся родным место. То самое чувство, когда спустя годы, уже взрослым, возвращаешься во двор, в котором провел самые первые годы жизни, и видишь старую девятиэтажку покинутой, пристройки вокруг — пустующими, скамейки и дворик — обветшавшими.

То странное ощущение…

Будто ты это уже видел. Нет, эти здания другие, просто планировка двориков похожа. Но отчего такое жуткое, страшное чувство, нависающее пустым домом над тобой, что это уже было?.. Как будто в жутком сне. Мёртвые заброшенные кварталы, где никого нет. Будто вернулся в прошлое, но обнаружил его лежащим в руинах.

Ты где?.. Ты где?.. — навязчивая мысль найти вновь пропавшего в сумерках металлического собрата. Но на вой никто не отзывается. Никого здесь нет. Как будто только ты здесь. Маленькая испуганная фигурка посреди разрушенного и расколотого мира. Если вернуться в прошлое, ты обнаружишь там только себя, не так ли?.. Почему ты вообще идешь через этот район?.. Почему ты ищешь его именно здесь, как будто он тоже есть в этом изуродованном мирке, где больше нет никого другого?

Почему ты так уверена, что это его следы, а не твои собственные — и ты не ходишь кругами?.. а может, ты вообще спишь, и тебе всё это снится?..

Следы на снегу приводили в подземный гараж. За металлическими воротами, ведущими вглубь, открывалась зияющая чёрная пасть. Отступать было поздно, а внутрь идти было страшно. В лучшем случае, там могло просто никого не быть. В худшем её могли загрызть, на этот раз — насмерть. Но отступать было поздно: волчица уже замерзла настолько, что пути обратно могла не пережить.

Гараж был огромен. Тёмный, холодный — и совершенно пустой. Здесь не было никаких признаков не то, что жизни, но даже целостности чего-то. Искореженный металл, какой-то хлам на полу. Некоторые детальки этого мира, катящиеся под лапы от неловких движений в полной темноте, казались знакомыми.

Или ей всего лишь хотелось, чтобы они выглядели знакомо.

Скрежет донесся откуда-то сверху, а потом на загривке — предупредительно, несильно — сжались стальные зубы. Не двигаться, не пытаться обороняться — это бесполезно, на чужой территории. Дождаться, пока выпустит из захвата. Пока в старом заброшенном гараже впервые за долгое время зажжется свет.

Впервые за долгое время волчица, щурясь на яркий электрический свет, так непривычно режущий по глазам после темноты, разглядела «собрата» чуть-чуть четче. Он выглядел ничем не лучше неё: стальные пластины были буквально изъедены ржавчиной, «дыхание» давало перебои, надсадный металлический скрежет сопровождал движения. Местами шкура была пробита и покорежена, и поначалу казавшийся сильным, «стальной монстр» на деле держался на честном слове, как и еле живая волчица. Вопрос, когда сядет батарея одного или сдаст организм другой, когда их добьет холод…

Казался не более, чем вопросом времени.

И тут они помочь ничем друг другу не могли, кроме как попытаться немного оттянуть оставшееся время. Хотя бы согреть друг друга. Это по-прежнему было игрой с огнём, оставаться рядом: никогда не знаешь, когда тепло превратится в обжигающее пламя. Когда можно случайно задеть не тот провод или зацепить за края старой загнивающей раны. Это по-прежнему было опасно и страшно. Но оно того стоило. Хотя бы ради этого иллюзорного далекого тепла.

Пусть это были всего лишь крохи, которые никогда не смогут стать настоящим живым огнём, они были драгоценными на таком сводящем с ума морозе.

Почему снег такого цвета?..

Оседающие хлопья кажутся розовато-красными, как будто на снег плеснули крови. Они падают, медленно, кружась, будто в плохом сне, оседая на разбитую морду, заляпанную в крови. Волчица дышит, пытается дышать. Окровавленные бока почти не выдают этого дыхания, как будто она уже мертва. Может, и правда уже мертва, и ей всё это мерещится в предсмертном кошмаре.

Сегодня она проснулась на руинах своего маленького мира, вдруг обнаружив фонтан в развалинах. Забор, ограждавший сквер, был разрушен и измят, деревья повалены. Как будто сломалась последняя преграда, отгораживающая её малый мирок от лютого холода. Если она когда-то вообще была, эта преграда.

Если ей не приснилось, что у неё есть собственный, ещё тёплый маленький уголок в этом гигантском холодном мегаполисе. Если всё это не было лишь сном, счастливым бредом, внезапно закончившимся жестокой реальностью, сводящей с ума. От её фонтана остались только осколки, вода уже не текла, вода замерзла, а когда волк пробила лапой лед, в неё мгновенно вцепились чьи-то острые зубы. Солнечные золотые рыбки превратились в хищников, готовых сожрать своего хозяина. Мир вокруг лежал в руинах. Мира вокруг не стало.

Его никогда и не было. Он остался за той непреодолимой пропастью, за тем электрическим забором, недоступный и нереальный, оборачивающийся кошмаром, но даже кошмаром — желанным. Реальность же была куда хуже самого страшного кошмара — она была равнодушным и холодным живодером, медленно и со вкусом срывающим шкуру со своей жертвы. Реальность возвышалась над разрушенным сквериком холодными бетонными стенами домов, в редких окнах которых горели пятна чужого и недостижимого света. Реальность скалилась в морду, заставляя бегать вокруг разрушенного фонтана кругами, в отчаянии не зная, куда забиться, куда спрятаться. Где-то в сумерках сновали силуэты других существ, и не было известно — кинутся они на неё при приближении или пройдут мимо. Сумбурные отрывки не то воспоминаний, не то снов всплывали в сознании, разрывая его на осколки, и не понять было, где реальность, а где всего лишь выдумка, где настоящее, а где всего лишь фантомный страх.

Взгляд снова уходит во мрак, цепляясь за силуэты. Может там есть кто свой, не чужой?

Она помнила, что кинулась в темноту, увидев знакомый силуэт. Надеясь, что не обозналась. Что он ей не приснился. Это было последним, что она помнила перед дикой болью. Последним был страх.

Почему снег… красный?

Кровавая пена у рта, дышать невозможно, и тело бьется в холодной конвульсии с раскроенной грудью. Волчица захлебывалась кровью, лежа на обледенелых плитах под фонтаном. Они так быстро покрылись льдом. Наверное, это всё же сон… плохой, плохой сон. Ей хотелось, чтобы это оказалось сном. Лишь бы всё перечеркнуть, чтобы оно перестало быть реальным.

Грудная клетка вскрыта, и знакомый силуэт возвышается над ней. Ну что, ты узнал, что у меня внутри? Ты действительно хотел это увидеть? Вот оно, то, что удерживало жизнь. Зашитое сердце, стежки которого уже расходятся. Ты это хотел увидеть? Вот оно, всего лишь истекающий кровью мешок из грубой материи, плохо починенный, как старые часы. Искусственно возвращенная жизнь. У кого-то вся эта неживая сталь только снаружи. А у кого-то зашито глубоко внутри. Сердце, которое давно должно было быть мертво. Ты это хотел узнать?..

Силуэт стоял неподвижно.

А за его спиной сиял тот самый город из грез. Такой недостижимый. Такой далекий. Такой желанный.

Такой несуществующий.

* * *

Что-то осторожно тыкается в морду: проснись, проснись.

Волк приоткрывает глаза. Боль прошла, словно её никогда и не было, лишь немного тянуло под сердцем. Колотила легкая дрожь, но практически сразу же обнаружилось тепло рядом, к которому волчица бездумно прильнула, запоздало только поняв, кто это. Но её никто не гнал и на неё никто не нападал. Наоборот. Металлический собрат сидел рядом, и за его спиной видно было фонтан. Целый.

Немного потрескавшийся местами камень. Вода не лилась, и было очень холодно, но деревья и ограждающий сквер забор стояли на месте. Всё было на месте, просто зима наконец добралась и сюда, оттого было так холодно и падал снег. Белый, не красный. Совершенно обычный снег, саваном покрывающий весь город. Рыбки… рыбки, наверное, перемерли все. А те, что не перемерли, обзавелись большими злыми зубами.

Грудная клетка оказалась цела, хоть и было отчего-то чувство, будто её кто-то заштопал, словно пытаясь скрыть обнаруженное хотя бы от его владельца. И думать не хотелось, было то наяву или не было. Сейчас реальным было только успокаивающее бурчание товарища, зарывшегося носом в чёрный мех. Большой и совсем не страшный «железный» волк, помогающий подняться едва живому сородичу. Такой же потрепанный. И тоже со швами, кое-как спаянными листами пробитого металла, на краях которого оказалась запекшаяся кровь. Как будто его собственную грудь тоже пытались вскрыть, если не вскрыли уже, и пытались дотянуться до того, что внутри.

Мне холодно…

Раздается тихий скрип, похожий на сочувствующий выдох. Похоже, всё действительно было плохим сном. Только она совершенно не помнила, в какой момент и как стальной друг оказался на её территории. Но это было уже не так важно. Сейчас хотелось только одного: чтобы он никуда не уходил. Чтобы помог пережить эти первые моменты после пробуждения, оклематься после этого кошмара.

Всё хорошо. Всё на месте. Ты всё равно не смогла бы оттягивать зиму в этом месте вечно. Иногда нужно что-то более весомое, чем хрупкая вера в свой маленький мирок. Иногда нужно, чтобы эту веру разделял кто-то ещё.

Давай оживим этот фонтан?..

В убаюкивающем гудении проскользнули слова, заставившие встрепенуться, заставившие сердце эхом отдаться в груди, сделав несколько лишних ударов. Эти слова делали больно, но они же внушали надежду. Даже если эта надежда была по ту сторону непреодолимой пропасти и электрической преграды — она была.

После зимы когда-нибудь должна была наступить весна.

Content

BlackSpiralDancer Experience [СИ]

BlackSpiralDancer Experience