Артем Ляхович

Битва при Наци-Туци

Краткое пособие по выживанию в виртуальном мире

***

Были когда-то две республики: одна называлась Республика Семпрония, другая — Республика Тиция. Существовали они уже очень долго, многие века, и всегда были соседями.

Семпронские ребята учили в школе, что Семпрония граничит на западе с Тицией, и беда, если они этого не запомнят.

Тицийские ребята учили в школе, что Тиция граничит на востоке с Семпронией, и знали, что, если они не усвоят это, их не переведут в следующий класс.

За много веков Семпрония и Тиция, разумеется, частенько ссорились и по меньшей мере раз десять воевали друг с другом, пуская в ход сначала пики, потом ружья, затем пушки, самолеты, танки и т. д. И нельзя сказать, чтобы семпронийцы и тицийцы ненавидели друг друга. Напротив, в мирное время семпронийцы нередко приезжали в Тицию и находили, что это очень красивая страна, а тицийцы проводили в Семпронии каникулы и чувствовали себя там прекрасно.

Однако ребята, изучая в школе историю, слышали столько плохого про своих соседей.

Школьники Семпронии читали в своих учебниках, что война всегда начиналась по вине тицийцев. Школьники Тиции читали в своих учебниках, что семпронийцы много раз нападали на их страну.

Школьники Тиции учили: «Знаменитая битва при Туци-Наци окончилась для семпронийцев позорным бегством».

Школьники Семпронии заучивали: «В знаменитом сражении при Наци-Туци тицийцы потерпели ужасное поражение».

В семпронийских учебниках истории были подробно перечислены все злодеяния тицийцев.

В тицийских учебниках истории были так же подробно перечислены преступления семпронийцев.

Неплохо все перепуталось, не так ли? Но я тут ни при чем. Именно так все и было — так и жили эти две республики. И, наверное, еще какие-то другие республики, названия которых мне сейчас не припомнить.

Джанни Родари. 1964 г.

* * *

Мы с вами живем в очень занятном мире. Начнем с того, что их не один, а два. (Миров, то есть.)

Раньше был один: тот, который мы видим, слышим, трогаем, обоняем и т. д. и т. п.

Правда, еще был (и остался) мир, который существует в книгах, картинах, фильмах и музыке — воображаемый мир. В нем жили и живут Андрей Болконский, Ромео с Джульеттой, Бэтмэн, Иванушка-дурачок, Зевс с компанией богов, Человек-Паук и много, много других интересных жителей — наверно, не меньше, чем в настоящем, всамделишном мире.

Тот мир похож на наш, настоящий, и отличается от него только тем, что его нет. (По этой причине я не уверен, правильно ли говорить о нем «был», «есть» и так далее. Он-то, конечно, был и есть, но как-то по-другому, не так, как наш первый, всамделишний мир. Чтобы не запутаться, будем так и говорить о всамделишном — «мир № 1»).

Во всяком случае, ни у кого, кажется, не возникало колебаний в том, что придуманный мир придуман. Никто в этом не сомневался — до тех самых пор, пока…

Стоп. Давайте вначале разберемся, а может ли такое вообще быть — чтобы кто-то поверил в то, что придуманный мир не придуман, а есть на самом деле. (Малышню, которая верит в Бабая с Дедом Морозом, в расчет не берем.)

Ну, например, в придуманном мире живут не только придуманные жители. Не только Андрей Болконский и Пьер Безухов, но и Кутузов, Наполеон, Александр I. А также много-много других настоящих, взаправдашних жителей мира № 1 — королей, императоров, поэтов, художников, ученых и прочих людей, которым посчастливилось прославиться. (Первое место среди них занимают политики и полководцы — недаром они такие пробивные.)

Коварный вопрос: попадая в книжки, фильмы и картины, они остаются при этом жителями мира № 1, или превращаются в каких-то других людей, которые просто носят те же имена?

Знаю — вы не клюнете на мою удочку и уверенно скажете, что, конечно же, не остаются и превращаются. Во-первых, они там часто делают то, чего не делали их прототипы (недаром и слово такое есть: «прототип»). Пушкинский Сальери травит Моцарта, хоть настоящий Сальери Моцарта не травил. Цари и полководцы во всяких подхалимских книжках белые и пушистые, хоть на самом деле были ого-го какие — палец в рот не клади. И так далее.

Во-вторых, даже если герой, переселившись в книжку или фильм, делает то же самое, что делал в мире № 1 — все равно он не делает ВСЕГО того же. Иначе фильм длился бы столько, сколько длилась его жизнь, а книжка… ну, с книжкой еще сложнее.

В общем, вопрос ясен: жители реального мира, попадая в придуманный, превращаются там в совершенно других людей, и иначе просто не может быть.

А может быть так, чтобы мы не смогли отличить придуманного героя от настоящего? Придуманное событие от реального? Придуманный мир от мира № 1?

* * *

Понимаю — очень хочется сказать «не может»:

— Мы, может, и не можем, а какой-нибудь умный профессор или доктор наук, который все про всех знает, наверняка сможет.

Но я не о том. Может ли быть так, чтобы вообще нельзя было отличить придуманное от настоящего? Чтобы даже умный профессор не смог?

А ведь для этого нужно совсем немного.

Нужно, во-первых, чтобы мы не видели, Как На Самом Деле. А мир № 1 такой огромный, что мы почти ничего и не видим из того, что попадает оттуда в придуманный мир. Не хочет никто книжки писать ни про нас, ни про наших друзей.

А во-вторых, нужно, чтобы придуманный мир обладал одним хитрым свойством, которое появилось в прошлом веке — интерактивностью.

Что это за зверь такой? Это когда текст или картинка не ждут, пока мы обратим на них внимание, а общаются с нами как равноправные собеседники. Как бы общаются, конечно, — но мы об этом забываем.

Само строение слова «интерактивный» показывает, что оно значит: «интер»-(«между»)-«активный» — «активный с двух сторон сразу, а не только со стороны читателя-зрителя». Особенно наглядна интерактивность в компьютерных играх, чья главная задача — стать интерактивнее (правдоподобнее, увлекательнее) реальности. Фильмы тоже норовят вырядиться «под интерактивность»: небывалые зрелища и катастрофы, вызывающие у зрителя 99-процентный «эффект присутствия», заполнили современное кино настолько, что, кроме них, в нем почти ничего не осталось.

На самом деле интерактивного кино не бывает: как его отсняли — таким оно уже и будет, и на «ту сторону» экрана мы никак не повлияем.

Проще говоря, интерактивность — это когда придуманное реагирует на наши действия, «как живое». Когда оно старается стать неотличимым от мира № 1 (хотя бы «на первый взгляд»). Мир № 1 общается с нами «от своего имени», и интерактивность тоже старается делать вид, что ее текст (или звук, или картинка) общается с нами «от своего имени», как самая настоящая реальность.

* * *

Конечно, правдоподобность интерактивного мира — иллюзия. Там, за экраном, нет никаких зрелищ и катастроф, — это все компьютерная графика, состряпанная дизайнером в 3D-редакторе. И телевизор говорит с нами не сам по себе, а просто там, за тем же экраном, обыкновенные люди нажимают обыкновенные кнопки.

Все это мы прекрасно знаем (и, скажете вы, чтобы лишний раз об этом напомнить, вовсе не обязательно было писать книжку на 40 с гаком страниц). Ровно та же история и в обычных, «живых» коммуникациях — например, в театре. Мы знаем: Джульетта на сцене — наша любимая актриса Катя Иванова, и балкон, на котором она стоит, прикреплен не к дворцу Капулети, а к пыльной декорации. Но мы как бы верим, что Джульетта — это Джульетта, а не Катя, и балкон — это балкон, а не деревянная нахлобучка. Верим, по крайней мере, в этот момент — когда смотрим спектакль. Потом зрители зааплодируют, живая и невредимая Катя выйдет на поклон (уже как Катя, а не как Джульетта), и магия театра рассеется, оставив после себя щемящий осадок.

То же — и в кино: здесь Катя хоть и не выйдет на поклон, но — пойдут титры, включится свет, и зрители побредут, обнявшись, к выходу.

А вот в интерактивной коммуникации, хоть мы все это знаем и про нее, сохраняется одна любопытная возможность.

И хитрые люди, которые норовят из всего извлечь выгоду, сообразили, что ее можно использовать незаметно для нас с вами.

Вы уже догадались, в чем дело, да?..

В интерактивной коммуникации есть возможность сделать вид, будто «та сторона» существует постоянно и непрерывно, сама по себе, как мир № 1. Если не напоминать нам, что балкон интерактивной Джульетты — деревянная нахлобучка, а сама Джульетта — Катя Иванова, если она не выйдет на поклон, если не включат свет, и по всему будет казаться, что за закрытым занавесом продолжает жить всамделишная Верона, — может, мы и не вспомним о том, что все это понарошку?

Мы ведь — народ забывчивый, если смотреть правде в глаза.

Как только мы забываем это — происходит удивительная вещь: придуманный мир становится реальным.

Это уже не тот мир, в котором живут Джульетта, Андрей Болконский и Сальери, отравивший Моцарта.

Этот мир реален для нас точно так же, как и мир № 1.

Добро пожаловать в мир виртуальной реальности — мир № 2.

ЧАСТЬ 1. Виртуальный мир

1.1. ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛ

Если бы ты не мог проснуться — как бы ты узнал, что сон, а что действительность?

«Матрица»

1.

Мы с вами привыкли думать, что виртуальная реальность бывает только в компьютере.

Это не совсем так. Не виртуал — следствие компьютера, а наоборот: компьютер — мощное, но не единственное средство построения виртуальной реальности.

Если она, реальность эта, сидит только в компьютере (книге, картине и т. п.) и их рамки жестко удерживают ее в себе, не давая перехлестнуться вовне — это никакая не реальность, а самый обыкновенный придуманный мир. Это ведь главное его свойство: он намертво впечатан в какой-нибудь артефакт — книгу, картину, партитуру, CD-DVD — и оживает в нем только усилием нашей фантазии. Интерактивность подхлестнет ее, сделает воображаемое почти реальным — но не реальным.

Реальность — это когда придуманный мир вдруг выплеснется из артефакта, как море из картинки в «Хрониках Нарнии», и станет для вас таким же настоящим, как ваша комната.

Я не зря выделил «для вас». Неважно, реален ли потоп в комнате Юстэса Вреда для всех, кто не в ней, даже если Юстэс сошел с ума. Для шизофреника (не бойтесь, это я не про вас), — для шизофреника его бред — не бред, а реальность. А Юстэс с ума не сходил.

— Но мы-то не шизофреники! — все-таки обидитесь вы. — И чудес, как в Нарнии, не бывает.

Да, не бывает. И да, не шизофреники. Просто я показал, какая это странная и неоднозначная штука — реальность. Субъективная штука, — такая, которая может быть настоящей только лично для вас, и ни для кого больше.

Мы не привыкли иметь дело с субъективными вещами, правда? Мы привыкли, что все можно проверить самым простым способом — взглядом со стороны. Когда этот взгляд дает иные данные, значит, кто-нибудь ошибся — или взгляд, или я. Когда таких взглядов много, и они совпадают — значит, ошибся именно я. Но, оказывается, с такой важной вещью, как реальность, все гораздо сложнее.

Правда же, Юстэса с друзьями трудновато будет убедить, что никакого потопа в комнате, никакого Аслана, никакой Нарнии не было, — даже если убеждать возьмется вся Англия с королевой во главе? (А так оно наверняка и было бы, если б наши герои не помалкивали.)

Правда, Сьюзен перестала верить в Нарнию, но это было позже, гораздо позже, когда ее воспоминания слились с детскими снами. Ведь и мы бываем не вполне уверены в том, где был Дед Мороз, которого мы видели когда-то — в реальности или во сне.

2.

Вам снились двойные сны — когда просыпаешься, а оказывается, что попал в сон № 2?

А теперь представьте, что каждое пробуждение вбрасывает вас в новые и новые сны. И когда вы по-настоящему проснетесь, вы уже этому не верите.

Виртуальная реальность — это не только то, что сидит в компьютере. Виртуальная реальность — это придуманный мир, про который мы почему-либо думаем, что он не придуман. Например, потому что забыли о его ненастоящести.

Это не просто иллюзия. Отдельная, частная ложь — кирпичик, а виртуальная реальность — огромный купол, окружающий вас со всех сторон. Он выстроен и из лжи, и из правды. Представьте, что вы хотите развенчать эту иллюзию — а нечем: все, что есть вокруг вас, подтверждает ее.

Значит, все подтверждения — тоже иллюзия? Значит, нужно брать шире?

А если шире уже некуда? Если кажется, что граница иллюзии совпадает с границей мира № 1?

Таких интерактивных иллюзий мало-помалу накопилось столько, что они сплелись в большой-пребольшой, путаный-перепутанный клубок, который вытеснил из наших умов довольно-таки порядочную порцию мира № 1. (Прямо «Матрица», подумают поклонники фантастики, и будут правы.) Ведь львиную долю знаний обо всем на свете мы получаем не собственными глазами и ушами, а из интерактивных текстов и картинок о мире № 1. (Или № 2?)

Клубок иллюзий так спутался, что теперь мы уже не можем достоверно отличить № 1 от № 2, даже если будем все время помнить о деревянной нахлобучке и 3D-редакторе. Ведь, чтобы определить ненастоящесть, нужно, чтобы она смыкалась с чем-то гарантированно настоящим — с Катиным поклоном, включенным светом и титрами.

А если нет гарантии, что Катя — это Катя, а свет и титры — не часть другого действа, такого же ненастоящего, как и первое? Ведь и в фильмах бывают спектакли в спектакле — «Женитьба Фигаро» в «Сибирском цирюльнике», например, или «Снежная королева» в «Дубравке»…

Представьте, что спектакль под названием «Нападение Тиции на Семпронию» поверяется только другим спектаклем — о подлой и неблагодарной Тиции, от которой Семпронии одни беды; тот, в свою очередь, поверяется десятками, сотнями, тысячами других спектаклей про зверства тицийцев, о которых прочтешь — и хочется их перерезать, всех до единого.

Включите тицийское ТВ (если у вас его не глушат) — и вы услышите ровно то же самое, теми же словами, фразами и предложениями, — с одним только отличием: вместо слова «Тиция» будет слово «Семпрония», а вместо «Семпрония» — «Тиция».

Автор по-прежнему приветствует вас в виртуальном мире.

3.

В этом клубке виртуальностей одна подтверждает другую, как бандиты подтверждают обоюдное алиби. Только здесь не две и не десять нитей, а тысячи.

Типичный пример виртуального персонажа — компьютерный ник (аккаунт). Какой угодно: в ФБ, ВК, на форуме, в игре — в любом уголке сети. Конечно, есть вероятность, что он (ник, то есть) почти не наврал о себе. Более того, наверно, таких ников большинство.

Но проверить это мы можем лишь в одном случае: если знаем его лично.

Если мы общаемся с ним только в сети — мы общаемся с виртуальным персонажем (ага, страшно?), даже если тот максимально соответствует реальному. А если не соответствует? Сколько людей, воплощая врожденную тягу к переодеванию, вывешивают на аву вместо своего фото цветочек, Шрека или герб Семпронии? А сколько пишут в анкете — «родной город — Монстрополис, телефон — 666-13-13, место работы — отдел вампиров»? Еще и назовутся Дэном Бесштанным или Доктором Смерть.

Более того, когда ники так не делают — они кажутся нам занудами. Это же как скучно — вешать на аву свое фото (если ты не красотка, конечно), подписываться настоящим именем, указывать настоящий телефон… Как на паспорт, честное слово.

А если ник указал точное ФИО, вывесил правдоподобную аву, расписал по пунктам свою биографию, но все это — вранье?

Таких ников много. Они называются троллями. Кто-то из них просто развлекается (помню, помню, как весело было регистрироваться блондинкой и флиртовать с пылкими Ромео, или стебать глупых снобов, задравших нос выше монитора!..). Переодевание превращается здесь в настоящую азартную игру.

А кто-то делает это за деньги. Дают задание — создать иллюзию, будто тысячи реальных людей думают так-то и так-то — и команда троллей, треща клавишами, расписывает по соцсетям, как семпронийцы ненавидят тицийцев (и наоборот). И нет достоверной возможности отличить тролля от «настоящего» ника, потому что идиотов, увы, хватает и среди настоящих.

Говоря о войне в Персидском заливе, французский философ Жан Бодрийяр назвал такую цепочку «симулякром» (да-да, от слова «симулировать»): все, что мир знал об этой войне, было показано по телевизору.

Никакой гарантии того, что телеверсия войны не была грандиозным спектаклем, нет.

Никакой гарантии того, что основной массив наших знаний о современном мире — не симулятор, — нет.

4.

Мир № 2 так ловко вплелся в мир № 1, так ловко подменил большинство его звеньев, что мы и не заметили, как оказались вместо родного, привычного мира № 1 в огромном зеркальном зале, где миллионы зеркал отражают друг в друге самих себя — вместе с нами и миллионами таких же, как мы, заблудившихся в зеркалах.

Осталось ли у нас хоть что-нибудь достоверное? Ну хоть что-нибудь, о чем можно уверенно сказать — это не иллюзия, не зеркало, не сон?

Конечно. Во-первых, это то, что мы, свидетели-очевидцы, видим сами. В том случае, конечно, если нам видно именно то, о чем мы говорим.

(А то, если вы наблюдали, как ворона каркнула, а поезд тронулся, и потом расскажете, что он тронулся из-за вороны — это свидетельство будет не ахти каким достоверным.)

Еще это — всякие вещи, которые искажай-не искажай — никакой выгоды от этого никому не будет. Например, хоть вы никогда и не были в столице Малайзии и не видели знаменитых небоскребов-близнецов — это не значит, что название «Куала-Лумпур» — вранье, а в близнецах не 88 этажей. Даже если их на самом деле 89 — это значит, что автор путеводителя ошибся, а не что он морочит нам голову.

Еще это — все, что можно проверить экспериментально. То есть — точные науки. (Из них тоже пытаются стряпать симулякры, которые, в отличие от обычных, можно достоверно опровергнуть: они со всех сторон окружены, как антителами, законами Вселенной.)

Еще это — все, что не выдает выдуманное за реальное. Например, литературоведение. Анализ образа Пьера Безухова не может быть миром № 2, потому что никакого Безухова никогда не было, и все это знают.

(Но, скажем, если кто-то напишет «Безухов — яркий пример Великой Роли Очкариков в судьбе мира» — это уже будет кусочек мира № 2. Во-первых, это претензия на историю, во-вторых — еще вопрос, была ли эта Роль такой уж Великой. Так что будьте бдительны.)

…И всё.

Больше от мира № 1 ничего не осталось.

Все остальное — огромная, необъятная сеть симулякров, опутавшая все и вся, растущая из реальности и врастающая в нее.

5.

Ну что, подсчитаем актив и пассив?

У нас осталось не так уж и мало.

Это весь наш непосредственный опыт, включая такую важную, очень важную вещь, как общение. (Реальное, разумеется, а не сетевое.)

Это точные науки — то, что можно проверить с помощью эксперимента.

Это гуманитарные науки — то, что так или иначе имеет дело с придуманным миром.

Это, конечно, и сам придуманный мир — все мировое искусство.

Это многие, многие и многие знания о самых разных вещах.

Но не все.

Разобраться, какие из них могут быть симулякром, нам поможет очень простая штука. Я уже говорил о ней, а вы наверняка поставили против нее галочку на полях.

Это выгода. Когда кому-то почему-то важно, чтобы мы думали именно так, а не иначе. Думали, что у страуса именно три ноги, а его двуногость — злостная клевета семпронийцев (тицийцев).

Этот кто-то может отстоять от конкретного симулякра очень далеко. Ведь строительство виртуального мира похоже на цепную реакцию: дал толчок — и уже многие, многие люди увлеченно громоздят новые и новые зеркала.

Как это возможно?

Очень просто:

Людвиг Четырнадцатый направился прямо к Юкке-Юу и Туффе-Ту. У входа в их нору стояла сама Зайчиха.

— Мои мальчики больше не будут играть с тобой, — сказала она решительно. — Ты и твой брат только обманываете их. Я знаю, как вчера вы забрали у них пакет с медовыми пряниками.

— Разве тетя Зайчиха не знает, что вчера же вечером я вернул кулек? — возразил Людвиг Четырнадцатый.

— Ничего не знаю и знать не хочу! — сердито ответила Зайчиха и захлопнула дверь перед самым носом Людвига Четырнадцатого.

Он вздохнул и направился к другому своему другу — к белочке Агне Попрыгунье.

Белочка сидела на ветке и чистила шишки.

— Здравствуй, Агне! — крикнул ей Людвиг Четырнадцатый и завертел хвостиком. — Спускайся вниз, поиграем вместе.

— Мне нельзя играть с тобой, — ответила Агне. — Моя мама слышала от тети Зайчихи, как ты вчера забрал два мешка медовых пряников у Юкке-Юу и Туффе-Ту.

— Это неправда! — возразил Людвиг Четырнадцатый. — Был только один кулек.

— Это все равно! — И Агне запустила в него шишкой, но промахнулась.

— Это не все равно! — отскакивая, крикнул Людвиг Четырнадцатый. — Я ведь вернул этот кулек зайчатам. Я обманул только Лабана.

— Ну и все равно. Ты обманщик! — И Агне Попрыгунья перепрыгнула на другое дерево.

Людвиг Четырнадцатый чуть не заплакал.

«Пойду-ка я к ежику, — подумал он. — Ежик еще маленький, но уже мудрый».

Маленький ежик жил в старом сарае в глубине леса.

— Алло, Ежик! — крикнул Людвиг Четырнадцатый, подойдя к полуразвалившейся постройке. — Ты дома?

— Нет, — ответил голос. — То есть я хотел сказать: да, я дома, но меня дома нет.

— Не надо, не шути! Ведь это же я, Людвиг Четырнадцатый, твой друг. Выходи.

— Я не шучу, но я не хочу быть твоим другом, — сказал ежик. — Я думал, ты добрый. А теперь я знаю, что ты такой же обманщик, как и другие лисы. Думаешь, я не знаю, что вчера ты отнял три воза медовых пряников у Юкке-Юу и Туффе-Ту?

— Это неправда… — начал было Людвиг Четырнадцатый. — Всего один кулек.

— Нет, это правда, — сказал Ежик. — Моя мама слышала это от мамы Агне Попрыгуньи, которая слышала это от мамы Юкке-Юу и Туффе-Ту.

Людвиг Четырнадцатый понял, что Ежик не станет его слушать, и грустно поплелся дальше.

Теперь у него осталось только два друга: горностаи Оке и Бенгт.

Людвиг Четырнадцатый крикнул в нору:

— Выходите поиграть!

— Могу не, хочу не! — ответил Бенгт.

— Не могу, не хочу! — поправил его Оке.

— Нам нельзя! — закричали вместе Оке и Бенгт.

— Почему? — удивился Людвиг Четырнадцатый.

— Наш ежик слышал от мамы… — начал Бенгт.

— Наша мама слышала от мамы ежика, — поправил его Оке, — которая слышала от мамы Агне Попрыгуньи, которая слышала от мамы Юкке-Юу и Туффе-Ту, что ты выманил четыре горы медовых пряников у зайчат.

— Один кулек… — начал было Людвиг Четырнадцатый. — И совсем не я…

— Мы играть тебя с нами не будем, — перебил его Бенгт.

— Мы не будем играть с тобой, — поправил его Оке.

Ян Экхольм, «Тутта Карлсон первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и другие»

Вы замечали за собой склонность преувеличить то, что взволновало вас, — а иначе предмет волнения выглядит не так весомо, как того требуют обуревающие вас чувства? Если нет — теперь обязательно заметите. Это свойственно всем людям, в том числе, увы (или к счастью), мне.

(Увы, потому что врать нехорошо, и к счастью, потому что фантазия для писателя — штука полезная, как ни крути.)

И Юкке-Ю, и Туффе-Ту, и Агне Попрыгунья, и Оке с Бенгтом не любят хитрого лиса Лабана, затеявшего эту историю. Тем не менее они от души раздувают ее до необъятных пределов, выполняя план манипулятора — Лабана. А уж дальше зеркала такого наотражают, что и самому вдохновенному фантазеру в самом мутном сне не привидится.

Из этого клубка симулякров иной раз очень нелегко добыть первоисточник, напрямую связанный с чьей-то выгодой. Поди догадайся, что бескорыстное мифотворчество горностаев Оке и Бенгта растет из выгоды хитрого лиса Лабана, которого они терпеть не могут!

6.

Итак, в пассиве у нас ни много ни мало — все события и факты нашего реального мира, мира № 1. (Или № 2?) Все события, то бишь, которых мы не видели, о которых знаем из текстов и картинок.

Иначе говоря, это история (события, которые произошли в прошлом) и новости (события, которые произошли только что или происходят сейчас). А вместе с ними — и огромный-преогромный массив самых разных текстов, растущих из минувших и нынешних событий рода человеческого.

То есть это — все наши представления о мире, почерпнутые из медиапространства — из текстов и картинок. Ни больше, ни меньше.

А еще это, конечно же, реклама. Она, как плесень, проникла во все и вся — и не разглядишь иной раз. «Я покорила Одинокую гору высотой 3456 м. над ур. м. в моих замечательных кроссовках SuperHooves! Это было незабываемо!..»

(Думаете, этот текст — о горном походе? Ничего подобного: он о кроссовках.)

— Мда, — скажете вы. — Спасибо и на том, что виртуальный мир не всю Вселенную заграбастал. Но как же быть без того, что он себе отхватил? Как быть без истории? Без новостей? Как жить и не знать, что в мире делается?

— Спокойствие, только спокойствие, — скажу я. — Я не говорил, что все наши представления — ложь. Я говорил, что наши представления, полученные из текстов и картинок — виртуальная реальность, мир № 2.

А он, как мы уже знаем, состоит вовсе не из чистой лжи.

Как вы думаете, каков общий коэффициент вранья в самых бессовестных, самых продажных новостях, просимулякренных по самое некуда?

На самом деле он не так уж велик. Думаю, в среднем — процентов двадцать, а то и меньше. Кто-то, кого манипуляторы упекли в зеркальный зал, ничего, кроме этих двадцати процентов, не увидит. Мы с вами, однако, народ предупрежденный, ученый, — мы можем смело пользоваться остальными восьмидесятью.

Чтобы вранье принесло выгоду манипулятору, оно должно подтвердиться чем-то, что не вызывает сомнений. Какая-то часть таких подтверждений — привычные симулякры, «бесспорные» и «очевидные»; но многие из них все-таки — факты, вроде небоскребов в Куала-Лумпуре. Хоть и не всякий может слетать в Малайзию да проверить, но все же сделать это гораздо проще, чем доказать душевность великого тицийского героя Грызоглота.

«Как сообщает SemproNews, в столице Тиции на площади Нежности снова собралась толпа разъяренных бездельников. Они скандируют слоган „Семпроны-макароны“, требуя геноцида всех семпронийцев и запрета семпронийского языка».

Что здесь правда, что ложь?

Действительно, в столице Тиции есть площадь Нежности; действительно, на ней снова собралась толпа; действительно, кто-то в ней орал этот слоган.

Вот только —

1) Толпа собралась с той же целью, с какой она собирается всегда: выпустить пар.

2) Она состояла в основном не из бездельников, а из обыкновенных людей, уставших от повседневной текучки — студентов, офисных работников, врачей, торговцев и др. и пр. (Бездельники, впрочем, тоже были — как же без них.)

3) Она была не разъяренной, а взбудораженной. Еще бы — такие дела творятся! Люди смеялись, знакомились, общались, взволнованные тем, что привычные рамки вдруг куда-то делись, и можно испытать сильные эмоции, по которым все они так соскучились. Одних девушек-то сколько!..

3) Слоган «Семпроны-макароны» начали кричать семпронийские провокаторы. К ним примкнули наиболее безмозглые любители повыпускать пар. Остальные 98 % толпы ничего не кричали и не делали, а просто стояли и смотрели.

Геноцида семпронийцев и запрета семпронийского языка никто не требовал. Но раз кричали «Семпроны-макароны» — значит, в глубине души (где-то очень глубоко) хотели?.. Как же иначе?..

Итого: основные факты изложены верно, но в сумме, тем не менее, получилось все шиворот-навыворот.

То есть симулякр.

То есть вранье.

Его тут — десять-пятнадцать процентов, не больше; но эти проценты-то и перевернули все с ног на голову — именно так, как нужно было манипулятору.

А что ему нужно? Новым симулякром подтвердить старый, известный всем семпронийцам: все тицийцы только и ждут, как бы сделать им какую-нибудь пакость.

Зачем это ему нужно?

Как зачем? Можно украсть у народа деньги и сказать: это все враги виноваты. Можно начать выгодную войну и сказать: мы защищаемся. Можно сделать что угодно: враг (он же козел отпущения) приготовлен заранее.

Любые «зачем» всегда будут упираться в такого «врага». Он необходим манипулятору, чтобы отводить от своих делишек народный гнев и напускать его прямехонько на объект, препятствующий манипуляторской выгоде.

Конец дружбы с лисенком Людвигом — увы, далеко не самый печальный финал таких манипуляций. Люди отдают свои жизни, здоровье, благополучие, искренне веря, что жертвуют всем этим ради добра, невозможного без победы над «врагом», — а на самом деле работают на манипулятора, подменившего им реальность.

Мне горько это говорить (никаких слов не хватит, чтобы выразить эту горечь): большинство жизней, отданных во имя Великих Идей, на самом деле отданы манипуляторам, которые вертят людьми и их реальностями, как фигурами на шахматной доске.

1.2. НА РАЗВЕДКУ

Умом рекламу не понять,

Аршином общим не измерить.

Фольклор

Чтобы как следует изучить виртуальный мир, нам нужно то, чем занимались герои всех приключенческих историй: разведка. Или, как говорят оперативники, внедрение в банду.

Внедряемся?..

1.

Наша разведка начнется неожиданно — с рекламной паузы.

Зачем нужна реклама?

— Что за вопрос? — удивитесь вы. — Конечно, чтобы продать свой товар. Без рекламы покупатель ничего о нем не узнает.

А что именно он не узнает?

— Ну, во-первых — то, что такой товар есть.

Согласен. Еще?

— А еще — какие достоинства есть у этого товара, чем он лучше других товаров…

А вы часто видели, чтобы в рекламе перечислялись достоинства товара?

Нет, бывает и так, конечно. Например, в рекламе компьютера перечисляют его комплектующие, в рекламе какой-нибудь еды — ингредиенты (все натуральное, все с грядки), ну и так далее.

Но так бывает — когда? Когда реклама, во-первых, печатная, а во-вторых, большая. И все это написано не крупными буквами, которые видны издалека, а маленькими, где-нибудь сбоку. В телерекламе вы такого, скорей всего, не увидите.

А что пишется крупными буквами?

Во-первых — название товара (бренд). Во-вторых — одна-две кудрявых фразы, в которых красоты много, а смысла мало. Они называются слоганом.

В нем-то и сидит основной смысл рекламы. Вы замечали, что он никогда не связан с качествами товара? Наоборот, он уводит нас куда-то совсем влево — туда, где пылятся подержанные Подлинные Ценности, Нереальные Ощущения, Разумное, Доброе, Вечное и прочие штуковины, мало связанные с трусами или кремом для бритья. Здесь все имеет Превосходную Степень, а слова обязательно начинаются С Большой Буквы.

Зачем все это нужно?

А смотрите, как хитро: тапочек и кремов полно, а Вечные Ценности одни. И они, хочешь-не хочешь, действуют на каждого. Так к чему исхитряться-измысливать преимущества Нашего крема над Ихним (тем более, что часто и нет никаких преимуществ-то), если можно связать его с тем, что цепляет всех?

Перед нами — главный метод современной рекламы: нужно связать товар с тем, что дорого покупателю — тогда он обязательно его заметит. И реальность этой связи нисколько, ну нисколечко не важна.

А еще это — по совместительству — главный метод построения виртуального мира.

Он состоит вот в чем: чтобы вызвать у людей необходимую реакцию (желание купить товар, проголосовать за Партию Истины, перестрелять всех семпронийцев, и т. п.), ее связывают с чем-нибудь, что с ней на самом деле не связано, но этим людям очень дорого.

«Уют. Забота. Семья. То, что не купишь ни за какие деньги. Тапочки „Семейные“ — уют в вашем доме…»

«Великие люди отдавали за нее свою жизнь. Вам нужно всего лишь отдать за нее свой голос. Истина — то, за что не жалко и жизни. Голосуйте за Партию Истины…»

«Они хотят убить наших сыновей. Они хотят опозорить наших дочерей. Что ты сделал, чтобы их остановить? Довольно слов — нападем первыми…»

— Что за ерунда? — скажете вы. — Неужели так трудно головой подумать? Если я свяжу что угодно (скажем, кучу мусора) с чем угодно (скажем, со свободой) — что, все рванут за моей кучей? «Величайшее из прав человека — право на свободу. Сделай свой свободный выбор — купи мою кучу»?

Ну, в общем-то, да. С двумя оговорками: если кучу назвать не кучей, а как-нибудь поблагородней (например, символом свободы), и если заполнить рекламой весь город и всю страну.

(Вряд ли доход от кучи покроет расходы на рекламу, но это уже другая история.)

Дело в том, что такими ценностями заведует не рассудок, а другая часть сознания, которая называется мифом.

Это слово знакомо вам в значении «легенда, небылица, выдумка». Но у него есть еще и другое значение: «интуитивная, иррациональная часть сознания». Миф отвечает за все, что скрашивает рациональные схемы сухаря-рассудка: фантазию, искусство, образы и эмоции. Миф делает мир цветным и удивительным. Без мифа мы были бы машинами без сердца, без сказки и без чудес.

Мифологический компонент нашего сознания, который сидит в правом полушарии (а у левшей — в левом), воспринимает мир в виде образов — эдаких живых сгустков мира, которые не разложишь по полочкам. Самые главные из них называются архетипами.

Это такие программы, которые отвечают за ценности человека. Мать, дитя, Родина, дом, земля, любовь — это все архетипы. Когда Голландец Михель залез Петеру Мунку в сердце — он удалил из его операционной системы все добрые архетипы. Чем это кончилось, вы помните: Петер превратился в бессердечного робота, которого ничто не радовало и не огорчало.

За все, что связано с работой компьютерного «железа», отвечают драйверы — специальные программы, для того и созданные. Без драйверов компьютер «не видит» оборудование, даже если оно вставлено, куда надо. И сколько бы мы не объясняли операционной системе — смотри! да вот же он — обыкновенный принтер, а никакое не «неизвестное устройство» — без драйвера все насмарку.

За все, что связано с работой ценностей и эмоций, отвечают архетипы. Без них сознание «не видит» ценности — ему все равно, даже если рассудок говорит «смотри, как это важно!» И сколько бы он не объяснял эмоциям, что Золушке надо сочувствовать, а Мачехе наоборот, — без архетипов все насмарку.

Насколько рассудок — интерфейс операционной системы — далек от ее недр, где работают драйверы-архетипы, видно по нашей реакции на искусство. Мы ревем навзрыд над судьбой Белого Бима Черное Ухо, хоть и отлично знаем, что это кино, которое понарошку, и что киношного Бима (который не Бим, а Шарик, или как его там) никто и не думал мучить до смерти, а напротив — после съемок ему вручили полную миску ливера, ибо заслужил. Знаем, но все равно переживаем так же сильно… хотя — чего уж там! — не «так же», а гораздо сильнее, чем в жизни. Жизнь мелькает сплошной текучкой — и не успеваешь иной раз пережить все, как надо; а искусство бьет прямо в архетипы.

…Что-то это нам напоминает, верно? Что-то, о чем здесь уже говорилось.

Мы знаем, что придуманный мир придуман, но переживаем его сильней, чем настоящий, потому что он бьет прямо в архетипы.

А представляете, что будет, если бить нам прямо в архетипы, и при этом мы забудем, что придуманный мир придуман?

2.

А ведь в рекламе мы это почти забываем.

Нет, мы посмеиваемся, конечно, когда замогильный голос декламирует — «Любовь! Самое драгоценное, что есть у человека! Дари любовь с каждым глотком кваса „Драгоценный“!» — но в супермаркете все равно останавливаемся именно перед этим квасом. Увидев знакомый бренд, архетипы тихонько попискивают — едва-едва, рассудку и не слышно. Это называется внушением.

Сейчас мы с вами осознаём ту же штуку, которую осознали когда-то, когда хорошенько познакомились с компьютером: интерфейс операционной системы — не весь компьютер, а его надстройка. Верхушка айсберга.

Только теперь мы сознаем это про наш собственный рассудок. В котором все стройно и красиво, как в Windows, и который не показывает нам ни одной фоновой программы.

Мы — это вовсе не только наш рассудок. А для манипулятора мы — совсем не наш рассудок. Для него мы — ходячие вязанки архетипов. Манипулятор делает прямо в них, как медсестра в вену, инъекции своих идей: Любовь — это квас, Семья и Уют — это тапочки, Истина — партия влиятельного бандита, семпронийцы — враги, которых надо убить, пока они не убили тебя.

Стоит нам осознать это — и логика подводит нас к невеселой истине (с маленькой буквы): слоган не имеет ничего общего с целями его авторов. Слоган и цели — разные вещи. Они никогда не совпадают.

А это значит, например, что митинг, где звучат какие-то лозунги и требования, организован не ради них. Любой лозунг любого митинга — квас, привязанный к Любви. Кажется: поорем его — и обязательно наступит Справедливость, к которой манипулятор прилепил наш лозунг. Так, во всяком случае, кричит нам архетип справедливости, куда была сделана инъекция.

А еще это значит, что любое массовое волеизъявление — когда весь народ, как один, выбирает Вождя (или хочет присоединиться к Семпронии, или сметает с прилавков квас и тапочки, или…) — любое такое волеизъявление говорит не столько о единомыслии народа, сколько об эффективной рекламной компании.

Нет, конечно, от этого оно не перестает быть полноправным: все мы выбираем, подставлять нам свои архетипы под виртуальный шприц, или нет.

Для того, чтобы вы ставили перед собой такой выбор, я и пишу эту книжку. Многие люди обходятся без него: зеркала нашептывают решение, и кажется, что выбора-то никакого и нет. Ответ очевиден! — покупай квас с тапочками! голосуй за Партию Истины! бей семпронов!..

…А еще все это значит, что любое приближение к вашим архетипам, если оно не бескорыстно, надо бы блокировать. Бескорыстно искусство: ему ничего не нужно от вас — оно просто трясет вашу душу, чтобы вы лучше прочувствовали сущность жизни.

Нет, вам самим выбирать, конечно. Но лучше подпустить к своим архетипам Белого Бима Черное Ухо, чем слоган со шприцом.

1.3. ВООРУЖАЕМСЯ

— Почему я должен воевать на чьей-то стороне, если никто не хочет воевать на моей?

Бильбо Бэггинс

Узнать врага — сделать первый шаг к победе. Невидимый враг непобедим.

Теперь, когда мы узнали, что живем не только в реальном, но и в виртуальном мире — мы знаем, как минимум, то же, что знал Сократ. Помните? «Я знаю, что ничего не знаю».

Это уже что-то. Теперь мы перед тем, как ринуться в озеро со скалы, успеем спросить себя: «а не мираж ли?»

А еще мы знаем, что наш враг, скорей всего, сидит совсем не там, где его рисуют привычные симулякры. Наш враг — сам виртуальный мир.

Мы не можем его уничтожить. Но мы можем сделать так, чтобы он не уничтожил нас. Мы можем не дать ему себя обмануть, не дать удержать себя в зеркальном зале. Мы знаем, что враг Семпронии — не Тиция, а враг Тиции — не Семпрония. Мы знаем, что их обоюдный враг — тот, кто им это внушает.

И нам предстоит сражение. Битва при Туци-Наци (или Наци-Туци) — это вовсе не только та битва, которая произошла в тыща стопицот бородатом году. Эта битва происходит всегда и постоянно — в наших с вами умах. Не участвовать в ней нельзя.

1.

…Вооружаемся. Наша боевая сила — сомнение; наше оружие — специальная методика, позволяющие определить коэффициент КВН — Кто Врет Наглее.

Мы знаем: в любом отражении любого события есть доля лжи. Дело за малым: как определить, где искомые двадцать процентов вранья, и где — восемьдесят правды?

А здесь нам с вами придется прочувствовать то, что уже, в общем-то, было ясно и раньше: достоверных критериев, позволяющих однозначно отделить правду от лжи, у нас нет. На то симулякр и симулякр.

Почему? Да потому, что мы не сможем проверить, «где тут кит, а где тут кот». (Это у Бориса Заходера есть такая замечательная поэма — «Кит и кот».) В подавляющем большинстве случаев не сможем — потому что не полетим в Бейрут, Каир или Сараево, не полезем в архивы, не переселимся в библиотеки.

А раз не сможем — значит, и понятия эти бесполезны. Отныне про стопроцентную правду в истории и новостях предлагаю забыть. Взамен нее нам здесь пригодится другая система координат: вероятность.

События, о которых мы узнаем из медиапространства, обычно нельзя ни доказать, ни опровергнуть; но вероятность их правдивости/ложности можно не только определить, но и сделать это вполне научно.

А это значит, что даже если самый точный, самый научный метод установит Крайнюю Маловероятность (Почти-Невероятность) события — все равно останется какая-нибудь одна стотысячная доля его вероятности. И если она сработает — раз на сто тысяч, — это не значит, что метод нужно отправить на помойку: в других 99999 случаях сработает именно он.

2.

Наша методика состоит из трех фильтров, через которые мы пропускаем информацию:

1) Фильтр ангажированности.

2) Фильтр экстраординарности.

3) Фильтр верифицируемости.

Звучит диковато, согласен. Но ничего ужасного тут нет — все просто, как апельсин:

Фильтр ангажированности показывает, насколько пристрастен автор текста (репортажа), насколько ему хочется, чтобы читатель (зритель) думал именно так, а не иначе.

Это всегда видно по лексике. Сравните:

— «подлые семпронийские крысы бегут из Наци-Туци, как с тонущего корабля»;

— «по непроверенным данным, наблюдается частичный исход семпронийских войск из района Туци-Наци. Сверхгенерал Бах фон Бабах отказался давать комментарии…»

Чем больше оценочных определений, превосходных степеней, всевозможных кудрявых прилагательных — тем более пристрастен текст. И, соответственно, тем меньше доверия заслуживает его автор.

Лексика выдает предмет авторских симпатий, что называется, с головой. Сравните первый пример с вот таким:

— «доблестные семпронийские воины, действуя по заранее продуманному плану, успешно передислоцировались из района Туци-Наци в более выгодный в стратегическом значении район».

Ангажированность автора может быть и корыстной (когда автор сознательно продался лису Лабану), и бескорыстной (когда автор ведет себя, как горностаи Оке и Бенгт), и даже и той и другой одновременно (когда автор не только служит Великой Идее, но и получает за это неплохие деньги). Для нас это не ахти как важно. Нас интересует не то, что делается в авторской душе, а то полезное, что мы можем почерпнуть из текста, напичканного колдовскими зеркалами.

Все три примера излагают один и тот же факт, но с разным смыслом. Для трех разных читателей это будут три разных факта:

— для ангажированного тицийца — намек на близкую победу славной тицийской армии;

— для ангажированного семпронийца — намек на близкую победу славной семпронийской армии;

— для неангажированного читателя любого гражданства — знак того, что в семпронийском лагере не все благополучно.

В отдельных случаях ангажированность текста позволит отфильтровать весь сюжет в целом — как чистую, неразбавленную ложь:

«В центре Тициополя среди бела дня четвертован попугай!!! Тело несчастной жертвы тицийских порядков, расчлененное на тринадцать с половиной частей, до сих пор валяется на бульваре Фемиды, изгрызанное бездомными псами. Невинно убиенный был схвачен активистами „Тицийского Тесака“, подслушавшими его ругань на семпронийском языке…»

Здесь нам поможет другой фильтр — экстраординарности. Чем меньше событие дублируется другими сюжетами, чем больше оно выбивается из среднестатистической нормы — тем менее оно вероятно. Одно то, что такой сюжет изложен таким языком, сводит его вероятность к ничтожным величинам. Вот если бы он встретился нам в таком виде –

«Как передает ТицияПресс, в субботу днем, около 13.30, возле дома № 13 были найдены перья неизвестного…» (и т. п.)

— да еще и дублировался бы других новостях — тогда его вероятность была бы гораздо выше.

Сложность в том, что наша норма часто сделана из симулякров. Например, если я ангажированный семпрониец — меня ничуть не удивит этот сюжет: всем известно, что на улицах Тициополя только и делают, что режут невинных попугаев, уличенных в чем-нибудь семпронийском. Все мои представления о тицийской норме сформированы антитицийскими сюжетами. Остальные — нейтральные или, упаси Боже, тицийские — я попросту не читаю. Как же — так и скверны можно набраться! тьфу-тьфу-тьфу, чур меня…

Если же я читаю сюжеты разной ангажированости, разных заказчиков и источников — мне не составит труда приблизительно очертить эту норму. Конечно, она будет сильно отличаться от той, которая видна только из тицийских (семпронийских) сюжетов.

Другой пример, исторический (а то я вас все новостями да новостями кормлю):

«Согласно исследованиям академика Гробокопа, Почетного Президента Вселенской Академии Истины, древние семпронийцы произошли от группы тицийских головорезов. Спасаясь от преследований, они углубились в непроходимые болота, где смешались с автохтонами-неандертальцами. Современный семпронийский язык, таким образом, образовался из сигнальной системы неандертальцев, разбойничьего сленга древней Тиции и иностранных заимствований».

Видите — оба наших фильтра отчаянно мигают красными лампочками. Хоть автор и воздержался от эмоциональных определений, его выдает другой признак ангажированости: суждение о группе. Смысл сюжета: «все семпронийцы — ухудшенная версия тицийцев». Если «всем» присваивается оптовый плюс или минус — сразу же просыпается красная лампочка.

Ну, а второй фильтр прямо-таки разрывается на части. Такой случай невероятен с точки зрения целой охапки наук — истории, лингвистики, антропологии, культурологии…

Два последних примера вплотную подводят нас к третьему фильтру — верификации. Он состоит в простом условии: чем больше конкретики, которая поддается перекрестной проверке — тем выше и вероятность.

Скажем, такой сюжет –

«Источник сообщает, что в сторону семпронийской границы движется огромное тицийское воинство. По словам очевидцев, количество ковров-самолетов превосходит всякое воображение…»

— менее вероятен, чем такой:

«Пресс-атташе тицийского Совета Старейших-Мудрейших А. Горлодер в своем блоге сообщает, что по распоряжению Суперпуперкомандующего О. Стреляй-Мимо сегодня утром из Восточного ковродрома выступили три эскадрильи ковров-самолетов…» (и т. п.)

Это не значит, что второй сюжет — ни в коем случае не вранье. Автор может преспокойно блефовать подробностями, фамилиями и датами. Правда, такое вранье легче разоблачить, и манипулятор идет на него только в крайнем случае — когда нужно, например, шокировать народ прямо сегодня и прямо сейчас. Пока наступит завтра — успеем горы перевернуть…

(Конечно, этот фильтр работает в команде с остальными. Даже самое бессовестное вранье можно напичкать фото, видео и ссылками: сто человек поверят — один проверит.)

А теперь — два важных вывода.

Первый: необходимы не только те источники, которым хочется верить, но и те, которые хочется сжечь.

То есть — все.

Чем больше — тем надежней результат. Искомое «хочется верить» само по себе — плохой симптом: должно хотеться не верить, а узнать правду.

(А сжечь иной раз хочется все телевизоры, все компьютеры и все газетные киоски. Но лучше этого не делать.)

Второй: на что все это похоже? На что похож подбор источников, опровергающих друг друга? На что похож сам метод фильтрации?

На перекрестный допрос! Выступают обвинитель и защитник, допрашивают свидетелей — одного, второго, десятого; в свете одних показаний другие приобретают иной смысл, и мы иначе смотрим на третьи…

Это не просто похоже на перекрестный допрос. Это и есть перекрестный допрос — почти такой же, как в суде. Он же — метод историка: выяснять истину, сталкивая противоположные свидетельства.

Держитесь, симулякры!..

3.

Вернемся к фильтру экстраординарности. Его можно возвести в математическую закономерность, и тогда он станет теоремой Байеса — основой статистики и теории вероятности:

Пусть P — вероятность некоторого события, и В — другое событие, вероятность которого положительна. Тогда условная вероятность того, что имело место событие А, если в результате эксперимента наблюдалось событие В, может быть вычислена по формуле:

P(A|B) = P(B|A) · P(A) / P(B)

Связь событий А и В называется взаимозависимостью.

Тем, кто боится математики: не пугайтесь! Я сам ее боюсь. Для нас, трусишек, есть слова вместо формул.

Например: чем больше летающих слонов замечено над Тициополем за год — тем больше вероятность полета данного конкретного слона. (С этим событием взаимозависимы также полеты бегемотов, орангутанов и других зверей.)

Событие может иметь и нулевое значение, влияющее на значения взаимозависимых событий: скажем, если в небе над Тициополем не было замечено ни одной летающей кошки, собаки или белки — это с высокой вероятностью означает, что летает только крупная живность. Если же при всем при этом некий очевидец углядел летящего суслика — это снизит значение данной вероятности. (Хотя, если наблюдение было сделано вечером 31 декабря — снижение не будет слишком большим.)

Чем больше взаимозависимых событий нам удастся привлечь — тем точнее можно определить вероятность интересующего нас события. Взаимозависимость может быть и мнимой. Скажем, из существования песни «Тиция, сдохни, Семпрония, правь!» не следует, что все семпронийцы, или даже большинство, или даже многие, или даже хоть кто-нибудь когда-нибудь поет ее, вкладывая в пение какие-либо эмоции.

Субъективная вероятность события — то, насколько оно кажется вам вероятным — может сильно отличаться от действительной. Допустим, вы сдали анализы в поликлинике, и они показали у вас воспаление отрывной железы, приводящее к клинической неспособности отрываться, оттягиваться и весело проводить время. Вам известно, что таких больных в вашей стране — 1 на 1000, а диагноз бывает ошибочным лишь в 1 % случаев.

Ручаюсь, вы приуныли. Чутье подсказывает вам: вы — именно тот неудачник, один из тысячи, — ведь врачи так редко ошибаются! Всего 1 %… Проведем, однако, простейший подсчет. На 989 здоровых — 1 больной и 10 мнимых больных, которым поставили ложный диагноз. Каков ваш шанс НЕ оказаться в их числе? Правильно: один из десяти. Вероятность того, что вы в самом деле больны — 10 %. Гипноз показателя «1 %» оказался настолько велик, что вы забыли, во сколько раз 100 меньше 1000.

Другой пример. Вы прочитали в новостях, что на главной площади Тициополя у семпронийского мальчика отобрали любимого спаниеля и съели, изжарив его с луком и сельдереем.

Мониторинг новостей показал, что сюжет дублируется во всех ангажированных семпронийских каналах, повторяясь с незначительными вариациями. В отдельных версиях даже размещены небольшие фото этого спаниеля на сковородке. В вас закипает праведное негодование: как же так? Они что там — звери, что ли? А вдруг и мою таксу изжарят?..

Но не будем «спешить чувствовать», как Онегин в первой главе «Онегина». Просчитаем максимальную и минимальную вероятность этого события. Для простоты учтем 2 из 3 необходимых показателей:

1) Реальная вероятность спаниелеедства в Тиции.

2) Процент правдивости источника (индекс доверия) — сколько в нем правды, а сколько вранья (случайного или не).

3) Вероятность того, что случай станет известен СМИ (для простоты возьмем 100 %, хоть в действительности так почти никогда не бывает).

Допустим, в Тиции живет 3 млн. спаниелей, принадлежащих семпронийским мальчикам. Допустим, каждые А из них попадают на сковородку. В этом случае вероятность этого неприятного события = А: 3.000.000. Скажем, если съедено 10000 спаниелей, вероятность съедения ≈ 0,03 %.

Это число — аналог количества реально больных из предыдущего примера (там она = 1/1000). Вероятность ложной новости — аналог ложного диагноза (там она = 1/100).

Просчитаем вероятность сюжета о жареном спаниеле при наибольшей и наименьшей вероятности этого события, а также при наибольшем и наименьшем доверии к источнику:

Количество примеров: воспаление отрывной железы — 0,01 %, жареный спаниэль — А: 3.000.000

Вероятность вранья: воспаление отрывной железы — 1 %, жареный спаниэль — В.

Итак, Р = B: (А: 3.000.000). Округлив данные до целых чисел (обойдемся без дробей, они здесь не нужны), получаем:

(первая цифра (А) — количество спаниэлей, изжаренных в Тиции за все время;

вторая (В) — процент правдивости источника, или индекс доверия;

третья (P) — вероятность сюжета о жареном младенце)

А = 10000: В = 99 % | P ≈ 33 %; В = 90 % | Р ≈ 3 %; В = 80 % | Р ≈ 1 % (и т. п.)

А = 1000: В = 99 % | Р ≈ 3 %;В = 90 % | Р ≈ 0 % (и т. п.)

А = 100: B = 99 % | Р ≈ 0 % (и т. п.)

Как видим, если в Тиции съели уже 10000 спаниелей, а мы верим нашему источнику настолько, насколько это возможно — на 99 % (на 100 % верят только в Бога) — вероятность того, что источник не ошибается, всего 33 %. И наше к нему безграничное доверие ничего здесь не изменит.

Если же тицийцы съели 1000 спаниелей (то бишь — если четвероногие любимцы семпронийских мальчиков составляют довольно-таки привычную часть их рациона), а мы доверяем нашему источнику настолько, насколько разумный человек может доверять СМИ (на 90 %) — вероятность падает ниже 1 %, и ее уже можно не принимать в расчет. Новость, вероятная менее чем на 1 % — не новость, а лапша на ушах, преднамеренная или случайная (первое вероятней).

Внимание! Берегитесь лапши!

1.4. ВНИМАНИЕ!

А это — драконов угол. Подымешь его — и летишь круто вниз, прямо врагу на башку.

Евгений Шварц, «Дракон»

Наше оружие может разбить любое колдовское зеркало. Дело за малым — взять его (оружие, то есть) в руки.

А для этого нужна другая малость: быть внимательным. И не верить зеркалам.

Если вы поверите им ДО того, как возьметесь за оружие — оно выпадет из ваших рук. Не верьте. Хотите выбраться из Матрицы — для вас должно быть вечное Первое Апреля.

(Кстати, смеха зеркала боятся почти так же, как теоремы Байеса.)

Когда-то, когда наши с вами предки кочевали по Африке, у них были две возможности не попасть в зубы тигру. Первую давало подсознание, а вторую — молодое, но уже вполне человеческое сознание:

— либо вовремя услышать подозрительный шорох, встрепенуться и дать стрекача;

— либо просчитать варианты спасения (бегство туда, бегство сюда, защита, нападение) и выбрать наилучший.

В условиях саванны первый был явно эффективнее. Поэтому эволюция «по умолчанию» выбрала его.

С тех пор многое изменилось. Но программа, заложенная эволюцией, осталась прежней: «по умолчанию» эмоция опережает логику. «По умолчанию» мы вначале чувствуем, а потом уже думаем.

Некоторые тигры тоже эволюционировали. Например, они научились принимать человеческий облик. А еще их эволюция опередила нашу на один ход: они научились пользоваться тем, что мы вначале чувствуем, а потом думаем. Стоит эмоционально отозваться на ложь — и мы верим в нее.

А поверив — становимся беспомощны.

Все, что нам нужно — переставить галочку «по умолчанию» с эмоций на логику. Нужно вначале усомниться, а уже потом, когда мы определим вероятность события, давать волю эмоциям.

А самое обидное, что охотней всех эту наживку глотают люди добрые и сострадательные. Давно известно: доброта живет в паре с доверчивостью. Пока логика проснется — жалость, сострадание, праведный гнев вспыхнут, как порох, и все: крючок проглочен, а мы свято верим, что тицийские люди-звери завтракают спаниелями семпронийских мальчиков. Мы — в зеркальном зале.

Сомнение — наша боевая кольчуга. В ней мы непобедимы.

Ну что, в бой?..

* * *

Хотя — стоп. Перед тем, как сразить врага, пропустив его гнусную сущность сквозь три фильтра и добив теоремой Байеса, нужно сказать одну Очень Важную Вещь.

Граждане воины, минутку внимания!

Очень Важная Вещь.

Вы наверняка заметили, что я все время говорю «враг» — в единственном числе, и не говорю «враги» — во множественном.

Вы наверняка заметили, что я назвал врагом виртуальный мир — сам по себе.

Заметили — и удивились:

— Почему наш враг — сам виртуальный мир, а не манипуляторы, которые его делают?

Потому что… этих «потому что» будет не одно, а целых три.

1) Помните, мы говорили, что людей нельзя оценивать группами? Нельзя оценить одним плюсом или минусом весь народ, весь город, всю улицу или даже всю семью. Группа «манипуляторы» — отнюдь не исключение. Даже группа «убийцы» — не исключение. Одни убивают за деньги, другие для удовольствия, третьи — защищаясь, четвертые — выполняя свой долг. Чтобы не стричь людей под одну гребенку, хорошую или плохую, а воздавать каждому по его заслугам, человечество придумало такую штуку — «правосудие».

2) Если я стану указывать вам — «вот эти — ваши враги» — моя книжка станет симулякром. Она станет описанием злодеяний людей, которых вы ни разу в жизни не видели, с которыми ни разу не встретитесь и не поговорите. То есть — станет ничем не лучше других виртуальных способов морочить голову.

А мне этого очень не хотелось бы. Пусть каждый из вас ищет своего врага сам. И пусть этот поиск будет вашим личным сражением с виртуальным миром, вашим личным умением пропускать его сквозь фильтры и колошматить теоремой Байеса. А я подбором готовеньких врагов не занимаюсь — я только показываю приемы боя.

Чтобы не навязать вам врагов, я пользуюсь эзоповым языком (все знают, что это такое, да?). Это такой хитрый язык, в котором, пока не подумаешь как следует, ничего не поймешь. (А результат думанья у каждого выходит разный.)

3) Самое ужасное и самое интересное то, что манипуляторы — это вовсе не какая-нибудь отдельная каста. Манипуляторами бываем все мы.

Все мы бываем и горностаями Оке и Бенгтом, и лисами Лабанами.

Даже я в этой книге — манипулятор. Как и любой писатель, я хочу, чтобы вы думали так-то и так-то. Как и любой писатель, я манипулирую вашим интересом, вашими вниманием, вашими ценностями и чувствами. Иначе моя книжка была бы невыносимой скучнятиной: «нижеследующим вышесказанное подразумевает экстраполяцию названного на искомое…»

(А я до последнего надеюсь, что это не так. Иначе не было бы резона стараться.)

Все педагоги — манипуляторы. Все психологи — манипуляторы. Все воспитатели и нянечки, все папы, мамы, бабушки и дедушки — манипуляторы. Все дети — манипуляторы, особенно маленькие. Все мы — так или иначе манипуляторы, когда чего-то от кого-то хотим. (И все мы знаем, что добиться этого, прямо попросив или объяснив, гораздо труднее, чем…)

Чем отличаются тигры, о которых я говорил, от остальных манипуляторов? Да ничем. Кроме того, пожалуй, что у них много денег. (А значит — и возможностей манипулировать.)

Не думайте, что все они манипулируют, цинично обманывая нас с вами ради выгоды. Есть и такие, конечно. Но есть и такие, которые манипулируют, чтобы мы с вами Думали И Чувствовали, Как Надо (с их тигриной точки зрения).

То есть они делают почти, как я. Вот только я, пожалуй — единственный манипулятор, который разоблачил сам себя. Иначе моя книжка была бы непоследовательной, а значит — нечестной.

…Это и была та Очень Важная Вещь, которую я хотел сказать.

Вот теперь — в бой!

ЧАСТЬ 2. В некотором царстве, некотором государстве…

2.1. ТРИДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО

— Это с вашей стороны оно тридевятое. А с нашей — трипервое.

«На помощь, братцы»

1.

Тридевятое — на то и тридевятое, чтобы там всё казалось идеальным.

Представьте, что понятия о правильном житьи, воплотившие опыт всего человечества, решили смешать в одном котле, и из них выцедить общий сок — идею справедливости, справедливой для всех.

Что есть максимально общего между всеми людьми (всеми-всеми-всеми)?

Как минимум — то, что они способны жить. А еще — то, что они не любят боль. И еще то, что все они люди.

Значит, каждый человек имеет право на жизнь, на то, чтобы ему не делали больно, и на то, чтобы его не унижали. Каждый человек — независимо от того, какой у него цвет кожи, кто его родители и сколько у него денег.

Эта идея, синтезированная из всех чаяний человечества, позволяет придумывать справедливые законы. Только эта идея, и больше никакая другая.

Обратите, пожалуйста, внимание: я написал — «…идея позволяет придумывать справедливые законы». Я не писал: «эта идея — и есть самый справедливый закон».

Идея — на то и идея, чтобы быть идеальной. Замечательно уже то, что ее все-таки синтезировали из тысяч других идей, ограниченных рамками своего времени и своей культуры. Например, в Индии многие не так давно считали, что сжигать живьем жену после смерти мужа — это правильно. Или совсем недавно, в 1970-е гг., в ЮАР было принято, что люди действительно имеют право на жизнь, на безопасность и на достоинство, — но не все люди, а только белые.

Итак, наша идея (назовем ее Идеей Тридевятого Права, ИТП) — наша ИТП во всех отношениях замечательна. У нее только один недостаток: это идея, а не реальность.

— Так в чем же дело? — скажете вы. — Давайте стараться воплощать ее. У нас не получится, а у наших правнуков, может, и получится.

И будете почти правы. Действительно — нужно стараться воплощать ее. Действительно — у наших правнуков для этого будет больше возможностей, чем у нас. (Как у нас их больше, чем в древнем Риме, а в Риме их было больше, чем у кроманьонцев Швейцарии. Это называется прогрессом.)

Почему же тогда «почти»?

А вы не заметили одну хитрую закавыку? Мы с вами только что согласились, что ИТП — идеал, и что в реальности, увы, все не так идеально (хоть и с надеждой на прогресс).

То есть мы приняли, что признавать ИТП идеалом, и одновременно признавать невозможность этого идеала — нормально.

Все правильно? Ничего не перепутали?

А закавыка в том, что это называется двойными стандартами.

Иногда это очень удобно: когда хотим кого-то обругать — кричим «он не соответствует идеалу», а когда хотим оправдать — говорим «ну, ведь мир не идеален. Се ля ви».

Не слишком красиво, правда? Давайте тогда искать альтернативу. Логика (жестокая это наука, однако) — логика подсказывает только два варианта:

— отказаться от ИТП;

— признавать только идеал.

Первый вариант одним махом вернет нас в темные времена, когда жгли ведьм. Да-да, обязательно вернет, даже если их не будут жечь сегодня или завтра. Послезавтра непременно начнут раскладывать дрова, поверьте. (Не мне, так истории.)

Второй вариант превратит нас в максималистов. В лучшем случае такие люди со всеми ругаются (никто не идеален, а значит — никого и жалеть не надо); в худшем — всех насильно тянут к своему идеалу. Живыми или мертвыми. Все революционеры были максималистами.

Здесь ИТП превращается в свою противоположность: ради того, чтобы не убивать, не мучить и не унижать людей, их убивают, мучают и унижают. Да-да, разумеется, все это делают с плохими людьми, чтобы хорошим было хорошо, — но загвоздка ИТП в том, что так нужно делать со всеми людьми. Только тогда мы убережемся от рокового вопроса: как сортировать на плохих и хороших. Поскольку людей много — обычно выбирают простейший признак, позволяющий проводить групповые операции: раса, родители, убеждения…

Итак, обе альтернативы бракуем: первая не годится, потому что без ИТП нельзя, а вторая непостижимым образом приводит туда же — к отказу от ИТП (во имя ИТП).

Как тогда уберечься от двойных стандартов?

А никак. Это называется парадоксом. Сама нацеленность ИТП на всех людей дает этот парадокс: ИТП защищает человека от любого насилия, в том числе и от насильной ИТП…

В жизни мы сами не замечаем, как ловко балансируем на лезвии этой бритвы. Мама достала меня своей опекой, и мне приходится все время напоминать ей, что я взрослый и самостоятельный. А еще мне приходится терпеливо кушать вторую порцию третьего блюда — иначе мама перепугается, что у меня нет аппетита, и у нее поднимется давление.

Шеф неправ, и сказать ему об этом нельзя. Но все-таки он неправ, поэтому я не участвую в его проекте (хоть и вру ему, что у меня куча срочной работы).

Влиятельное лицо написало скверную книгу, но я говорю ему, что книга — не книга, а золото. И тогда лицо даст денег, которые помогут многим, многим людям. И лицо счастливо, и люди — все, кроме меня.

Каждый день и каждый час мы идем на компромиссы. Общество, мягко говоря, неидеально (а говоря точнее, хоть и все равно мягко, — пропитано этой неидеальностью по самое некуда). Но если мы будем, как заправские максималисты, стоять на своем до последнего — скорей всего, мы наделаем гораздо больше бед, чем если смиримся с каким-нибудь маленьким злом. Если я скажу влиятельному лицу, что его книга — не золото, а наоборот, лицо не даст мне денег. И, скажем, сто человек умрут без необходимых лекарств.

Конечно, я останусь при своей правоте, это да. Правильная Идея восторжествует. Но ИТП — это такая особенная идея, которой плевать на идеи. Для нее главное — не идея, а человек.

А теперь подумайте, какие замечательные возможности для манипуляций дает все это! Что может быть лучше для постройки мира № 2, чем двойной стандарт?

2.

Разберемся, как это бывает, на самом типичном примере. Что в ИТП ценнее всего (ну, после жизни и здоровья)? Свобода. Например, свобода слова: человек волен всегда и везде говорить и писать все, что захочет, и ему ничего за это не будет. Даже если он неправ — пусть другие люди сами, своими мозгами поймут его неправоту. Честность превыше всего. (На это я намекал в предыдущей главе.)

Давайте-ка попробуем эту ценность на зуб.

А если я начну пропагандировать всякие ужасные вещи — разврат, насилие, наркотики?..

— Ну и что? Каждый из нас сам выберет, как к этому относиться. Большинству людей это не понравится. Они поймут, что вы идиот, и покрутят пальцем у виска. А меньшинство все равно погоды не делает.

А если я буду призывать к свержению правительства?

— Ну и что? Такие у вас взгляды. Если большинство их не поддержит — и переживать нечего; а поддержит — значит, вы были правы.

А если я напишу какие-нибудь эдакие слова на заборе? Или — еще лучше — на церкви? Ведь ИТП гарантирует свободу любого, даже самого эдакого слова…

— Ну, это уже будет не свобода слова, а хулиганство. Тут дело не в словах, а в том, что на изгаженный забор неприятно смотреть, не говоря о церкви. Их не для того строили. Язык чешется — публикуйтесь в сети. Там, правда, вас прочтет гораздо меньше людей, чем на заборе, но это уже другая история.

А если я буду кричать эти слова на улице? Пусть каждый сделает свой свободный выбор: слушать меня, отойти или дать мне в морду.

— Нет, это другое: когда вы кричите эти слова — вы навязываете их людям. Вот если бы вы спросили у них, хотят ли они послушать немного мата…

А если я буду пропагандировать ужасный режим тирана Аль-Нефтегази, с которым моя страна ведет справедливую борьбу? Ведь этот гад штабелями гробит людей, если верить независимой прессе…

— Ну, это же совсем другое дело. Свобода слова ведь для того и нужна, чтобы люди оставались людьми. А если этот Аль-Нефтегази унижает или (тем более) убивает людей — тогда пропаганда его режима будет против ИТП, а значит — и против свободы слова.

(Видите, как интересно: бывает свобода слова, которая против свободы слова.)

А если я начну восхвалять Гитлера? Ведь он уже никого не убьет, потому что сам давно умер.

— Все равно: он был такой негодяй, что восхвалять его — значит отрицать ИТП. А если вы, чего доброго, новую нацистскую партию организуете? Нет уж, хватит с нас!

А если я в кинотеатре вдруг крикну «Пожар»? Начнется паника, давка, многие погибнут, покалечатся… А я тут при чем? Это был их свободный выбор — бежать и паниковать. Я ничего плохого не делал. Не ругался, не буянил — просто высказал то, что хотел. Свобода слова!

— Нет, это не свобода слова, а преступление. Вы знали, чем это может кончиться. А даже если не знали — люди погибли по вашей вине, и незнание не освобождает от ответственности.

Ну как, убедительно выходит?

С позиций обычного здравого смысла — вполне, если только не сравнивать одну ситуацию с другой. А не сравнивать не получится: для того я и выстроил их в ряд, чтобы сравнить. Чтобы у нас с вами включилась логика.

И вот с позиций этой самой логики выходит, честно говоря, не ахти. Дыра на дыре.

Давайте проведем эксперимент — в каждой из этих ситуаций поменяем плюс на минус:

— Пропаганда разврата, насилия и наркотиков должна быть строго запрещена! Разврат, насилие и наркотики противоречат основным ценностям ИТП!

— Призывы к свержению правительства недопустимы! Люди сами выбирали его. Отказ от свободных выборов в пользу экстремизма подрывает фундамент ИТП!

— Я живу в свободной стране и имею право высказываться где хочу и как хочу! Ну и что, что церковь? Почему я должен держать свои идеи в себе, а церковники имеют право размещать свои иконы и кресты на улицах? Может, я не верю в Бога, и они меня тоже оскорбляют!

— Что хочу — то и кричу. Свобода превыше всего! Пусть другие тоже кричат, что хотят. Истинно свободный гражданин не будет против. Долой зашоренную обывательщину!

— Почему я должен скрывать свои симпатии к Аль-Нефтегази, если он мне нравится? Таковы мои убеждения. ИТП запрещает преследовать человека за его убеждения.

— Почему я должен скрывать свои симпатии к Гитлеру, если он мне нравится? Даже если я организую неонацистскую партию — закон обеспечивает свободу политической борьбы! В любой стране должны быть несогласные, иначе страна погрязнет в коррупции.

— От криков «Пожар» еще никто не сгорел. Люди сами выбрали, как им реагировать, пострадав от своей же глупости. Я не нарушал никаких законов и не потерплю, чтобы нарушали свободу моего слова.

Ну как, правдоподобно?

По-моему, вполне. Более того — вы наверняка встречали похожие ситуации с любыми комбинациями плюса и минуса. Знак зависит только от того, что кому нравится.

Это делает свободу слова идеальным слоганом: с ней связано так много сильных эмоций, а ее критерии настолько зависят от всего на свете, что привязать ее к чему угодно проще, чем Любовь — к квасу.

3.

Как-то раз в Тридевятом царстве случилось ужасное преступление: на радиостанцию ворвались вооруженные террористы и перестреляли журналистов, которые в прямом эфире смеялись над их религией.

Конечно, убитых журналистов жалко (в любом случае). Конечно, убийцы должны быть наказаны (в любом случае).

Но — так сложилось, что новость разошлась не сама по себе, а под особым соусом: «убитые пострадали за свободу слова». Они имели Право Говорить О Чем Угодно Как Угодно, а террористы попрали это право. Вот самое страшное их преступление! (А не убийство само по себе.)

Возмущенный народ вышел на улицы под лозунгами «Даешь свободу слова!» Все, буквально все жалели убитых и проклинали убийц. И только один политик посмеялся над убитыми точно так же, как те смеялись над террористами. Просто взял их текст и поменял подлежащие.

Народному возмущению не было предела. Под бурное одобрение общественности политик был арестован за поддержку терроризма. Его посадили в тюрьму, где тот ожидал суда.

А самое интересное, что убитых журналистов неоднократно судили на таких же судах, когда их юмор переходил какие-нибудь границы и кого-то обижал.

(Некоторые, правда, считали, что сейчас он тоже перешел границы, и смеяться над верой террористов нельзя, хоть они и террористы. Но этих некоторых в лучшем случае называли дураками, а в худшем — предателями Великой Идеи Свободы Слова.)

Почему так получилось? Да очень просто: нужно было навлечь народный гнев на религию террористов. Если смотреть на этот случай без виртуальных очков — он воспринимается не так однозначно, как хотелось бы: «конечно, жалко журналистов, но все-таки их за язык никто не тянул». Нужно было убрать вот это самое «за язык никто не тянул», чтобы соорудить вокруг убийства священный нимб. И свобода слова оказалась здесь как нельзя кстати. Народ возненавидел террористов не за то, что те убили неосторожных людей, игравших с огнем, а за то, что те попрали То Самое, великое и священное, от чего так Щемит В Груди. А за Это ненавидят гораздо сильнее.

Ну, а глупый политик чуть не испортил всю игру своим дурацким буквализмом. Это все равно, что под рекламой кваса (который, как мы знаем, есть Любовь) — под рекламой кваса вывесить толкование значений слова «любовь».

(Между нами говоря: политик, конечно, неправ — над убитыми нельзя смеяться, даже если они сами неправы. Но его арестовали не за бестактность.)

4.

Жизнь, здоровье, благополучие — ценности не такие клейкие, как свобода: куда угодно их не приклеишь. Но свободу можно использовать как универсальный клей, который позволит прилепить их туда, куда они сами по себе никак не лепятся.

Например, к войне.

Свобода слова, которая против свободы слова — это еще ладно. Но война за жизнь, здоровье, благополучие того, с кем воюем…

Эта конструкция работает, однако, не хуже тапочек «Семейных» и кваса «Драгоценного»: клей «Свободный» способен приклеить любой слоган к любой цели. Например: подданные тирана Аль-Нефтегази прозябают под его гнетом — настолько, что и сами не понимают, как прозябают. Тиран внушил им, что они счастливы (из предыдущих глав мы знаем, как это делается). Доколе терпеть рабство наших одурманенных братьев? Встанем все, как один, на их защиту — во имя свободы, во имя прав человека, во имя ИТП!

Конструкция работает тем успешней, если Аль-Нефтегази действительно тиран, если он действительно одурманил своих подданных, если жизнь его народа действительно ужасна. Если все это действительно так.

Я столько раз повторил «действительно», что оно, наверно, уже подействовало и на вас:

— Если «действительно» — в чем же подвох?

А в том, что такая война противоречит не только ИТП, но и большинству законов, придуманных на ее основе.

Одурманенные подданные Аль-Нефтегази — такие же люди, как и мы с вами. Значит, они имеют те же права. И от того, что они одурманены, этих прав не становится меньше. Пусть сами раздурманиваются, сами осваивают наши фильтры и сами свергают своего тирана. (Желательно — без крови, потому что не все солдаты тирана — плохие люди.)

* * *

— Если эта ИТП так ужасна — к чему она вообще? Может, откажемся от нее, да и не будет у нас никаких двойных стандартов? — спросите вы.

Ну да. Двойных не будет, зато будет один-единственный: убивайте, жгите, унижайте, подчиняйтесь Великому Мне.

Так лучше?

Нет, граждане, мы это уже проходили: с ИТП плохо, а без нее — хуже некуда. (Собственно, благодаря чему мы знаем, что с ИТП плохо? Благодаря самой ИТП.) Если кто-нибудь использует ее не по назначению — это значит только, что пора включить наши фильтры и наточить теорему Байеса.

А если кто-нибудь нам внушает, что ИТП — зло (опираясь на ту же ИТП) — это значит ровно то же самое.

2.2. ТРИВТОРОЕ ЦАРСТВО

Пришли двое к раввину:

— Рассуди нас!

Выслушал раввин одного и говорит:

— Ты прав.

Выслушал другого и говорит:

— И ты прав.

— Постой, ребе, — говорит первый. — Так не бывает. Мы не можем быть оба правы: или я прав, или он.

Подумал раввин и сказал ему:

— Знаешь, а ведь ты тоже прав.

Старинный еврейский анекдот

1.

Жили-были два царства: Трипервое и Тривторое. Они так назывались, потому что Трипервое считало себя главней (хоть Тривторое и возникло раньше).

Сколько они ни жили-были — Трипервое все время угнетало Тривторое. Вначале они заключили союз против общего врага, но потом договор куда-то пропал, и Трипервое взялось отбирать у Тривторого право за правом.

Долго ли, коротко ли — превратил трипервый царь бывшее Тривторое царство в свою колонию: запретил печать на тривтором языке, позакрывал тривторые школы, заменив их трипервыми, расстрелял тривторых поэтов, художников и ученых… И осталось бывшее Тривторое царство без царя, без языка и культуры.

…Или нет, не так.

Давайте-ка опять сначала!

Жили-были два царства: Трипервое и Тривторое. Они так назвались, потому что Трипервое было сильней: там и власть была, и экономика, и армия.

Был у Тривторого царства опасный враг. Оно не могло с ним справиться и попросило защиты у Трипервого. Так начался союз двух царств-соседей. Тривторое царство дало Трипервому музыкантов, архитекторов, ученых, а Трипервое Тривторому — военную помощь, деньги, новые территории и многое, многое другое. Тысячи людей и отсюда, и оттуда обзаводились семьями в соседнем царстве, а многие переезжали туда насовсем.

В конце концов два царства стали казаться чем-то единым, неделимым, как одна большая семья. Обе культуры обогатили друг друга, и сейчас ни одну из них невозможно представить без другой…

— Стоп! — скажете вы. — Так как же все-таки было на самом деле? Какой зачин правдив — первый или второй?

А попробуйте-ка представить, что правдивы оба.

Как такое может быть?

Очень просто. Откуда мы знаем историю? Из сюжетов, рассказанных в учебниках и других книжках.

А сколько сюжетов бывает в одном сюжете?

(Забавный вопрос, да. Я специально так его задал, чтобы вы не слишком долго думали над ответом.)

Давайте признаем, положа руку на сердце: мы знаем историю только по таким односюжетным сюжетам. От художественной литературы они отличаются лишь тем, что почти все их персонажи имеют реальных прототипов.

Вот и отложилась в нас история в виде эдаких сборников новелл.

А в реальности сюжет не один — их тысячи, сотни тысяч, миллионы одновременно. Какие-то более важны, какие-то менее. А в книжку попадет только тот, который нравится его автору. (Или заказчику автора.) Кто дядя Вася — карьерист и взяточник? Или нежный папа, который водит каждое воскресенье детей в зоопарк? Или талантливый художник, оставивший любимое дело ради выгодной карьеры (и так и не простивший себе этого)? Или…

(Если вы думаете, что талантливые художники и нежные папы не бывают взяточниками и карьеристами — вы ошибаетесь.)

Вот только про дядю Васю, наверно, можно сказать, хороший он человек или нет. Если познакомиться с ним как следует. А плохих или хороших стран не бывает. Даже правители у стран не бывают одинаково плохими или хорошими: кто-то лучше, кто-то хуже.

2.

…И разделились жители Тривторого царства на две группы: одним больше нравился первый зачин, а другим второй.

Конечно, в первую группу попали (в основном, но и не только) те, кого обидело Трипервое царство: казнило их предков, мешало им говорить на своем языке и развивать свою культуру.

Разумеется, во вторую группу попали (в основном, но и не только) те, кто был как-то связан с Трипервым царством: вел оттуда родословную, говорил на трипервом языке, любил трипервую культуру.

Честно говоря, все это было не слишком важно. Нет, в иные моменты одна группа была не прочь поспорить с другой. (А мы знаем, что есть люди, которые не прочь поспорить в любое время дня и ночи.) Но, кроме споров, были и куда более важные вещи. Например — работа одной командой. Тем более, что недавно Тривторое царство все-таки добилось независимости, за которую проголосовали 90 % и первой, и второй группы. (А значит — ни те, ни другие не хотели подчиняться Трипервому.)

Одним словом, у жителей Тривторого царства было много срочных дел, и разногласия постепенно отходили на десятый план. Скорей всего, так бы о них и забыли, как другие царства-государства забывали о сотнях других поводов подрать глотки.

Но людям не дали о них забыть. Как же допустить, чтобы даром пропал такой замечательный повод морочить головы?..

Людям из первой группы стали внушать, что главная причина всех бед Тривторого царства — Трипервое. Не было бы Трипервого — и все было бы в Тривтором, как в Тридевятом, и даже лучше. Все, что есть трипервого в Тривтором — наследие завоевателей.

И люди верили — тем более, что во многом это было действительно так.

Второй группе стали внушать, что Трипервое царство нянчится с Тривторым, как мать с неблагодарным дитем: отдает все лучшее, а в ответ — одни попреки. Не проще ли считать, что никакого Тривторого царства нет, а есть одна большая семья, которая говорит на трипервом языке?

И этому люди тоже верили — тем более, что и это во многом было действительно так. (Мы ведь помним, что симулякр нельзя построить из чистой лжи?)

Правда, которая заключалась не в том, кто прав, а в том, что неправы и те и те, потому что непонятки отвлекают от настоящих проблем, — правда постепенно забывалась. Ведь ругаться гораздо проще, чем работать в команде. Да и (чего греха таить) увлекательнее.

(Если вы посещаете интернет-форумы — замечали, в какой теме всегда больше всего народу? Правильно: там, где кипит скандал. А вовсе не там, где идет серьезная дискуссия по существу дела.)

3.

…Дальше — больше. Первой группе внушили: «раз все беды из Трипервого царства, значит, все трипервое — зло: и культура, и язык, и все, кто на нем говорят. До каких пор мы будем терпеть?..»

А второй группе внушили: «раз тривторые подданные такие неблагодарные, значит, и все Тривторое царство — зло: и культура, и язык, и все, кто на нем говорят. До каких пор мы будем терпеть?..»

И люди верили. Тем более, что…

Здесь вы ждете привычного — «…что это действительно так».

Нет, это не так. Ни первое, ни второе.

Давайте-ка разберемся, что здесь не так.

Ну, во-первых: почему это «все, кто говорит на трипервом языке, угнетали тривторых»? Как это у них получалось, если большая их часть жила в своем Трипервом царстве и думать не думала про Тривторое? А те, кто приехал в Тривторое, обзавелись там женами, мужьями, и вместе с ними ходили на работу. Как-то некогда было угнетать. (Нет, конечно, были и те, которые угнетали. Подонки всегда лезут в начальство — не только трипервые, но и любые.)

А кто тогда угнетал? Скорей всего — те же, кто и всегда: правительство. С трипервым царем во главе. Он-то и угнетал и тривторых, и своих, трипервых — еще и похлеще, чем тривторых, потому что свои ближе. На то он и царь, чтобы угнетать.

(Совершенно верно: оценка «всех трипервых», как и любая оценка людей по группе — ложь.)

Во-вторых, почему это «все тривторые неблагодарны»? Кому они должны быть благодарны? Трипервому царю — за то, что тот вначале оттяпал их страну, а потом вкладывал в нее деньги? Так он вкладывал не потому, что добрый был, а потому, что это ему выгодно. Он ведь считал их страну своей. И (вообще-то), раз уж он их взял к себе в подданство — он обязан заботиться о них, как обо всех других подданных. Почему они должны выражать ему за это какую-то особую благодарность? Лучше бы независимость им дал, чем такую заботу, за которую одни попреки…

(Совершенно верно: оценка «всех тривторых», как и любая оценка людей по группе — все та же ложь.)

В-третьих и в главных: о ком идет речь во всех этих слоганах?

— Как о ком? О Трипервом и Тривтором царствах..

Нет, царства — это не «о ком», а «о чем». Царства — абстракция: дела делают не царства, а люди.

О каких людях здесь идет речь?

— Как о каких? О трипервых и тривторых.

Когда они жили?

— Эээ… давно.

Вот то-то и оно.

Ни один человек не несет ответственности за грехи своих предков, даже если те успели нагрешить на тыщу лет вперед. Мало ли кто кого завоевал и угнетал при царе Горохе? Люди, которые живут сейчас, вместе с нами, не имеют к этому никакого отношения, даже если их прадедушки окопались по разные стороны фронта и палили друг в друга из всего, что могло палить.

И сейчас потомки бывших врагов стоят перед выбором:

— или решать проблемы, поставленные перед ними нынешней, настоящей, реальной жизнью (она же — одна-единственная);

— или плюнуть на них ради виртуального вулкана страстей, потухшего N лет назад, и раздувать, раздувать его, бросая в огонь свои деньги, здоровье и жизни.

(На что похоже? Правильно, на игроманию: и там и там виртуальное заграбастало мозг, а реальное прозябает, забытое к чертовой бабушке.)

Собственно, в нормальных условиях и выбор-то не стоял бы: сама жизнь подсказывает, сколько внимания причитается ей, а сколько позволительно отдать игрушкам (безопасным или не). Но манипулятор как бы (как бы!) лишает людей этого выбора:

— Это смысл твоей жизни! Это твой долг перед Родиной! Бей тривторых! Жги трипервых!

(А квас — это Любовь. А тапочки — это Семья. А смысл жизни — в том, чтобы отнять ее у себя и у других.)

…Какая идея позволяет оживлять кости наших драчливых предков? Ясно, что с ИТП она не имеет ничего общего (кроме того, что она тоже идея). Что же это?

Это — древняя, как австралопитек, идея кровной мести: око за око, зуб за зуб. Напрямую пропагандировать ее небезопасно: здравый смысл сразу замигает красной лампочкой. Чтобы обойти его, нужно упаковать идею в обертку, которой тот не заметит.

Например… в свободу слова:

— Почему я должен говорить на их ужасном тривтором языке? Почему я должен изучать его в школе? Тривторые придумали этот язык специально, чтобы притеснять трипервых! Да здравствует свобода слова! Бей притеснителей!

(Мы помним, что универсальней клея, чем свобода слова, нет: приклеит что угодно к чему угодно — и выглядит так, будто оно там и было.)

К чему все это ведет?

Конечно, к войне.

Слоган «эти лучше тех» очень часто ведет к ней. И потому это самый опасный слоган из всех, которые бывают. Если за что и не жалко отдать жизнь — так это за то, чтобы никто никогда ее за него не отдавал.

* * *

— Минутку! — скажут мне политически активные граждане. — Постойте! Вы нас тут какими-то дураками выставили. Нам нужно строить свою нацию, свою страну, свою культуру! Это наш долг. Мы — в своей стране!..

Именно! Совершенно верно! Так и нужно делать: строить свою нацию, свою страну и свою культуру. А не отвлекаться на разборки. Ни у кого еще не получалось одновременно строить и воевать.

— Но как же не воевать, если ОНИ хотят занять наши дома, убить наших сыновей, опозорить наших дочерей, … (полный список найдете в интернете)?

А откуда вы знаете, что ОНИ этого хотят? ОНИ сами так говорили? Или прикидывались добрыми?

Что может произойти самого ужасного, если ОНИ победят?

Скажем, если бы во Второй мировой победил Гитлер — он превратил бы побежденных в рабов, потому что считал их неполноценной расой. Он сам много раз так говорил.

А здесь? Что будет, когда победят ОНИ? (Исходя из мира № 1, разумеется, а не № 2.)

Да, наверное, вывесят на флагштоке полотнище другого цвета, а портреты одних негодяев заменят портретами других.

И?..

Пусть каждый из вас сам ответит на этот вопрос. И пусть не слишком торопится с ответом.

2.3. ТРИПЕРВОЕ ЦАРСТВО

А куклы так ему послушны,

И мы верим простодушно

В то, что кукла может говорить.

Андрей Макаревич

Когда я рассказывал про Тривторое — я написал: «И люди верили. Тем более, что…»

Написал — и не дописал. А здесь допишу:

«…тем более, что манипуляторы тыкали им шприцами в самые чувствительные архетипы: в Родину, в Патриотизм, в Защиту Отечества, в Борьбу Добра Со Злом…»

— Стоп! Господин писатель, или как вас там! Сейчас вы расскажете нам, что и никакой Родины нет, и Отечества тоже нет, и что все это симулякры. А ну-ка не трогайте Родину с Патриотизмом!

А разве я трогал Любовь, Истину и Семью?

Это не я их трогал. От того, что их привязали к квасу, тапочкам и бандитской шайке, они не перестали существовать. Если я скажу, что Родина и патриотизм — это мусорник у меня на заднем дворе, — ни Родина, ни патриотизм не исчезнут. А мусорник не станет ни тем, ни другим.

(Обычный, невиртуальный патриотизм — с маленькой буквы. С большой — только тот Патриотизм, который хочется выставить повиднее, чтобы все им любовались.)

Точно так же ни Родиной, ни патриотизмом не становится ни один из слоганов, которые к ним приклеивают.

1.

Так получилось, что Трипервое царство-государство росло не внутри глобальных культур, объединяющих много государств, а само по себе. Слева — одна глобальная культура, справа — другая, снизу — третья расположилась; ну, а Трипервое — отдельно.

География так легла. Такое большое было это царство, что не влезло ни в ту, ни в другую, ни в третью. Оно само по себе стало глобальной культурой.

Неудивительно, что архетип патриотизма у трипервых подданных вырос большим и чувствительным. Еще бы: другие государства — части глобальных культур, а Трипервое — никакая не часть, а самое настоящее целое.

Одним словом, особенное это было царство. И вот эта особость и повлияла на нрав трипервых подданных (который называется «менталитетом»).

Представьте человека, который не похож на других. Он не участвует в коллективных играх, сторонится тусовок, избегает общих увлечений. Он — не такой, как все.

В разные периоды жизни он по-разному относился к своей особости. Наверно, в юности он хотел походить на крутых и отвязных сверстников. У него это плохо получалось, и он страдал, думая, что хуже других. (Такое называется «комплекс неполноценности».) Но потом, когда он повзрослел — произошло то, что должно было произойти: наш герой прочувствовал свою уникальность и стал гордиться ею. Может быть, даже чересчур.

Когда-то Трипервое царство старалось походить на соседние культуры — то на одну, то на другую. Было время, когда все трипервое считалось грубым и отсталым, а все тридевятое — красивым и передовым.

Потом наступила зрелость: трипервые граждане стали гордиться своим самобытным миром. Эта гордость была тем сильнее, чем больше они убеждались в его самобытности. Он вдохновлял трипервых поэтов, писателей, художников, композиторов на шедевры, которые получались очень непохожими на шедевры соседей: понимание своей особости открывало удивительные горизонты, не видные из других культур. Очень быстро трипервая культура проникла в соседние и стала влиять на них. (Как и наоборот.)

Огромную роль во всем этом играл патриотизм: чувство сопричастности своей истории и культуре (взамен прежнего комплекса неполноценности) кружило трипервые головы — иной раз и слишком. Одни всерьез хотели заменить все иностранные слова трипервыми, другие прямо говорили, что Трипервое царство — Лучшее В Мире, и именно потому так называется. Но влюбленным прощают некоторую неадекватность — если те, конечно, любят по-настоящему.

2.

Долго ли, коротко ли — случились в Трипервом царстве всякие ужасные потрясения. Кончились они тем, что трипервый царь решил: раз мы Лучшие — закроемся-ка мы от всего мира.

Если раньше царство подражало соседним культурам, если в золотой век своей истории оно гордо соревновалось с ними — то теперь их провозгласили ущербными. А раз так — нечего им делать в нашем царстве! Закроемся от них железным частоколом!

(Особенно досталось тридевятой культуре, потому что трипервый царь не поделил с тридевятым деньги и территории.)

Закрылось царство от соседей и стало делать из своих подданных идеальных людей. Как же: ведь царство-то Лучшее В Мире — значит, и люди в нем должны быть идеальными. Запретим им все плохое, и у них просто не будет другого выхода, кроме как делать все хорошее. Нужно только чуток дисциплинировать их — и будут они у нас, как шелковые.

А теперь представьте себе Очень Правильных Родителей, которые воспитывают своих детей в строгости и послушании — то нельзя, это нельзя, потому что и опасно, и простудишься, и микробы, и влияние улицы, и все это чепуха, и делом надо заниматься, и ты из приличной семьи, и т. д. и т. п.

Знакомая история? Чем она обычно кончается?

— Что уж и говорить, — скажете вы. — Дите терпит-терпит, строит из себя золотого ребенка, а само так и мечтает пробежаться босиком по грязи, набить кому-нибудь морду, курить, ездить на мотоцикле, напиваться, нюхать травку… В восемнадцать лет дите вырвется на свободу — и начнет тоннами лопать запретные плоды. «Праздник Непослушания»…

Именно так и вышло с трипервыми подданными. Им запрещали слушать тридевятую музыку, читать тридевятые книги, носить тридевятую одежду — говорили, что все это вредно, грязно и некультурно. И, хоть во многом это так и было, трипервая молодежь бредила и тем, и другим, и третьим (кто тайком, а кто и нет.)

Ком подавленных желаний рос, рос, набухал — и так набух, что однажды лопнул, забрызгав все царство. Оно распалось, как конструктор, на кубики, — а молодежь, вырвавшись на свободу, принялась обжираться запретной культурой. А с ней — наркотиками, развратом и «цинизмом, бескрайним, как вид с Останкинской телебашни» (это так писатель Пелевин сказал).

Тридевятая культура всем этим давно переболела, как дети из нормальных семей, которые разок попробуют запретное, убедятся, что ничего хорошего, мерзость одна — и больше не тянет.

Но для трипервых детей вся тридевятая мерзость была не мерзостью, а волнующим Запретным Плодом (с привкусом Свободы и Крутизны). И у них, в отличие от тридевятых, не было иммунитета…

Кончилось это так, как обычно кончаются все Праздники Непослушания: царство окунулось в такую помойку, в какой не бывало, пожалуй, еще никогда.

Представляете, как обидно? Еще совсем недавно — Лучшее В Мире Царство, которому всякие тридевятые в подметки не годились; а теперь — пародия на Тридевятое, больная всеми его детскими болезнями, да еще и без иммунитета.

А кто виноват?

3.

Этот вопрос обычно задают, подразумевая, что виноват не я, а кто-то другой. (А по-правде-то — кого еще винить? Только себя, да родителей, которые «хотели, как лучше».)

И — всегда найдется кто-нибудь услужливый, который шепнет: вот эти натворили. Ты ни в чем не виноват, это все они.

Так и получилось, что во всем оказалось виновато… Тридевятое царство. Это оно специально подослало шпионов, чтобы соблазнить меня своей грязью; это оно специально растлевало меня изнутри… (а что это за я, которого можно специально растлить?)

Почему? Потому что у нас было Лучшее В Мире Царство, а подлому врагу зависть покоя не давала. Вот не мог он спать, зная, что не у него Лучшее В Мире, а у нас.

(Нет-нет, очень может быть, что кто-нибудь из тридевятых специально так делал. Но только это ничего не меняет — ни в том, кто виноват, ни в том, как относиться к Тридевятому царству в целом.)

Кинули манипуляторы эту наживку — и трипервый народ приободрился: хоть еще и сидим в помойке, но уже знаем, что виноваты не мы, а Враг.

А с народом, который верит во Врага, можно делать что угодно. (Да потом и списать все на этого Врага.)

Так у трипервых появился Враг — тот самый, на которого они были готовы молиться каких-нибудь …надцать лет назад. Обида за Великое Прошлое была так сильна, что трипервые подданные уже и забыли, как хозяева Великого Прошлого кутали их в июле и дезинфицировали им рот после каждой ложки. Прежнее поколение стыдилось своих подвигов и тосковало по детству…

— Когда лучше было: сейчас или при царе Горохе?

— При царе Горохе лучше было! Тогда женщины были моложе, и у меня все зубы свои были…

…а новое поколение не помнило Великого Прошлого и знало о нем только по рассказам старших.

И очень, понимаете ли, захотелось трипервым гражданам, чтобы их царство снова казалось Лучшим В Мире. (Такая себе третья молодость.) Вот только для этого уже не было у них того чувства сопричастности своей культуре и истории, какое вдохновляло их пра-пра-пра на великие шедевры. Пропили-промотали они и это чувство, и саму культуру с историей.

Ничего у них не осталось, кроме позапрошлогодних лозунгов, да еще Врага. А одним Врагом Лучшими В Мире не станешь. Тем более, если Враг этот — виртуальный.

Нет-нет, в Тридевятом тоже отнюдь не одни ангелы прописались. На бедах Трипервого они были вовсе не прочь поднажиться — как, впрочем, и наоборот (если бы у Трипервого были бы силы). Такие уж они, царства эти — что Тридевятое, что Трипервое, что Тривторое: есть силы — грызем соседей, нет — они нас грызут. Просто одно дело — обычный хищник, и совсем другое — Враг, который так не любит нас, что спать не может.

Вот так и получилось, что Трипервому царству было прямо-таки жизненно важно доказать свою Лучшесть В Мире. А раз никаких осязаемых поводов для этого, кроме Врага, не было — все это вело… куда?

Правильно: к войне.

Только война эта получилась совсем чудная. На Врага напасть Трипервому царству все-таки стремно было: как-никак — и пушки у него, и денежки. В том числе и наши, трипервые. (Хоть и ругали Врага трипервые придворные, а денежки все равно у него держали. Там они быстрей размножались.)

Совсем другое дело — Тривторое царство. Раз оно такое вредное — значит, без Врага не обошлось. Это ведь всегда Его рук дело, когда в мире какая-нибудь пакость происходит.

Шарахнем-ка мы по Тривторому царству! — и, зажмурясь, представим, что шарахнули по Врагу…

4.

Патриотические архетипы у трипервых граждан как были, так остались большими и чувствительными, потому что архетипы живут долго, гораздо дольше, чем одно или даже несколько поколений.

Только раньше в этом была их сила (любовь к Родине вдохновляла их на творчество), а сейчас — слабость. Стали тыкать туда шприцами кто ни попадя: архетип большой, куда не ткни — все больно будет. Что ни привяжи к Родине, к Отечеству, к Патриотизму — трипервые граждане всё за чистую монету принимают. (Не все, конечно. Но многие.)

А тигры-манипуляторы, видя такую картину, вконец обнаглели. Вбросят какое-нибудь вранье, которое ни в тын ни в ворота не лезет — и присобачат его к тому же патриотизму. Мол, вот чего враги творят! Люби Родину — напади первым!

И трипервые верят, потому что архетип уж очень большой. Чего не придумай — все туда влезет.

Вот и оказалось, что Родина и Патриотизм — это такая прорва всякой мерзости, что и мусорная куча позавидует. Тут вам не тапочки с квасом, а убийство, ложь, подлог, предательство, раболепие… тьфу!

Конечно, в слоганах все это такими словами не пишется — на то они и слоганы. Прямо проговариваются только несколько подлежащих — Родина, Отечество, Патриотизм, Долг и что-то еще (я забыл). Остальные проступают сквозь крикливые призывы — давай! вперед! отомстим! накажем! растопчем!..

И конечно, настоящие Родина и патриотизм не имеют с ними ничего общего. Настоящие Родина и патриотизм непопулярны.

Так и превратилось Трипервое царство в большую рекламу.

(Собственно, в этом оно пошло по стопам Тридевятого, так что в слоганах про Врага была своя мрачная ирония.)

И то, как его описывать, зависит от того, из какого мира на него смотреть — из рекламного или из настоящего, из № 2 или из № 1.

Если из № 2 — это Великая Страна, которая переживает Великий Подъем (но подлый Враг так и норовит все испошлить).

Если из № 1 — это обычная страна (не хуже и не лучше других), которая переживает трудный, очень трудный период своей истории. Многие ее жители думают, что они в Матрице, а на самом деле они — в той же яме, в какую сами и забрались.

* * *

— Как так может быть? — спросите вы. — Чтобы столько людей так ошибались?

А запросто. Вы видели сериал «Доктор Хаус»? Там была серия, в которой Хаус со своей начальницей Кадди летели в самолете. Помните?

У одного пассажира началась рвота, Кадди заподозрила эпидемию, — и вскоре всех-всех-всех, кто был на борту, рвало и знобило, включая саму Кадди. (Всех, кроме Хауса.)

Казалось бы — налицо эпидемия, и все умрут, не дождавшись посадки. Но Хаус схитрил. Он объявил: «У вас вирусный менингит. От него у всех трясутся руки». У всех сразу начали трястись руки. Тогда Хаус сказал: «От менингита не трясутся руки. Я наврал».

Это была не эпидемия, а массовая истерия. От страха люди внушили сами себе, что они заразились — и тело помимо их воли имитировало симптомы болезни. Как только они это осознали — все прошло.

Если виртуальная болезнь способна «включить» рвоту, сыпь и судороги — что уж говорить о вере? А ведь архетипы — не менее сильные гипнотики, чем страх.

…Но у человека одна жизнь, а у страны — много.

Весна, лето, осень, зима, и за ней — не Бог весть что, как у человека, а новая весна.

Разные эти весны бывают. В том числе и ложные. Сейчас трудно сказать, настоящая эта весна или нет. Слишком она трудная и холодная.

Но посмотрим.

Посмотрим…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Краткий НЕсловарь патриота

1. Родина — это НЕ правительство. Можно любить Родину и осуждать правителей. (Чего уж там — именно так часто и приходится делать. Хороший правитель — редкий зверь).

2. Родина — это НЕ какая-нибудь одна политическая партия, идеология или даже религия. Родина — это все партии, идеологии и религии моей страны: каждую из них представляют (в том числе) люди, которые любят Родину.

3. Родина — это в первую очередь люди, которые живут в моей стране. (Независимо от того, на каком языке они говорят, за кого голосуют и кто их родители.) А во вторую — то, что они производят: вещи, отношения, культуру. И в никакую — то, почему они хотят кому-то сделать плохо.

4. Отдать жизнь за Родину можно только в одном случае: если на нее напал завоеватель-убийца. Во всех (во всех!) остальных случаях вы отдадите жизнь НЕ за Родину, а за квас или тапочки, к которым ее присобачил манипулятор.

5. Родина НЕ дороже жизни любого человека, если только этот человек — НЕ завоеватель-убийца. (Перед тем, как его убить, не забудьте это проверить.) Родина НЕ дороже даже одной-единственной оторванной руки, или даже одного-единственного разрушенного дома.

6. НЕ существует слов, которые дороже жизни или оторванной руки. Если ваш снаряд оторвал руку мирному жителю, разрушил его дом или хотя бы пробил в нем крышу, — значит, вы совершили преступление. И на суде, которого вы заслуживаете, не будет иметь никакого значения, какие слова кричал этот житель, за кого голосовал и что думал.

7. Если мне НЕ дают говорить на моем языке — это преступление, вне зависимости от того, государственный этот язык или нет. Но это преступление НЕ заслуживает ничьей смерти, и даже ничьей оторванной руки, и даже ничьего разрушенного дома.

8. Если человек ругает все наше — это НЕ значит, что он не любит Родину. Наоборот, это с высокой вероятностью значит, что он любит ее слишком сильно. (Это как родители, которые тем больше пилят детей за недостатки, чем сильней хотят сделать из них идеальных людей. Не вполне правильно, но в отсутствии любви их никак не упрекнешь.)

9. Патриотизм — это НЕ желание палить в тех, кого манипулятор назовет врагами Родины. Патриотизм — это желание работать для нее. НЕ бесплатно, потому что бесплатный труд не укрепляет, а расшатывает Родину, — но зато хорошо. Так хорошо, как умеешь, и даже лучше.

10. Патриотизм — это НЕ значок, флаг, ленточка или нашивка на рукаве. Патриотизм — это НЕ какие-либо слова или картинки. Многие люди, которые маршируют под патриотическим флагом, с патриотическими ленточками и нашивками, — НЕ патриоты: все это они делают вместо того, чтобы работать для Родины. (Жизнь одна, а время не резиновое.)

11. Человек, который говорит — «ух и задали им жару наши при Наци-Туци!», и бандит, который говорит — «ох и круто братаны подрезали одного кореша!», хвастаются одним и тем же.

12. Если призывы любить Родину прямо или косвенно ведут к войне — значит, за ними стоит преступник.

13. Когда у дикаря из племени Тумба-Юмба спросили, что такое добро и зло, он сказал: «когда сосед уведет у меня женщин и скот — это зло, а когда я у него — это добро». Ничего не напоминает?

14. Главный враг Родины — тот, кто придумывает ей врагов.

15. У Родины только одно благо: ее граждане.

16. Виртуального патриотизма не бывает.

17. Патриотизм — не главное.

18. Главное — жизнь.

19. Человеческая.

20. Каждая.

Content

Артем Ляхович
Битва при Наци-Туци

ЧАСТЬ 1. Виртуальный мир

1.1. ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛ

1.2. НА РАЗВЕДКУ

1.3. ВООРУЖАЕМСЯ

1.4. ВНИМАНИЕ!

ЧАСТЬ 2. В некотором царстве, некотором государстве…

2.1. ТРИДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО

2.2. ТРИВТОРОЕ ЦАРСТВО

2.3. ТРИПЕРВОЕ ЦАРСТВО

ПОСЛЕСЛОВИЕ Краткий НЕсловарь патриота