Дэннис Крик

Судьба вампира

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем».

(2 Кор. VI, 8-10)

«Ты еще не знаешь о том, что я люблю тебя. В моей любви нет и тени корысти. Она искренна и чиста, как безоблачное небо в долгожданный летний день. Когда ты поймешь это, я вернусь. А пока я безмолвствую. В затишье и покое я жду твое решение. Пусть это будет слово, единственное слово, которое воскресит мою страждущую душу из пепла, но слово это должно идти от самого сердца, из самой глубины тебя», – Великий Сошо, несчастный влюбленный, растративший благие порывы на суетную блажь недостижимого. В. Мурсия «Потерянный рай»

День первый. Ангел

– О, нет! Господи, нет!

В ее крике смешалось все. И отчаяние, и боль, и страх, испытываемый не за себя, а за жизнь того, кто сидел в пострадавшей машине. И мольба о помощи, и полное бессилие.

Дрожащей рукой она открыла водительскую дверь и ступила на дорогу.

– Господи, я вас не видела, клянусь, я… – она обхватила руками голову, пальцы впились в золотистые кудри.

В первые секунды после столкновения она не слышала ничего вокруг. Только теперь до нее донеслись сторонние шумы. Шелест травы, позвякивание искореженного металла, вой ветра.

И леденящий душу стон.

– Вы ранены? – она обратилась к незнакомцу.

Тот дернул головой и что-то прошептал.

Волна ужаса схлынула, и в тот короткий миг, когда возникла слабая надежда, она услышала свой голос.

Сперва он не мог понять смысл того, что говорит ему девушка, которую он не видел. Ее слова, тягучие и монотонные, сливались в нечленораздельные пространные звуки. Но постепенно, по мере прихода в сознание, все его чувства, в том числе и слух, стали возвращаться.

Первое, что он увидел, было ее лицо. Из туманной дымки выплыл образ ангела.

Тонкие контуры губ, в уголках которых улыбка была бы лучшим жестом первозданной красоты. Высокие скулы, суженные к низу сердцевидного лица. Длинные золотистые волосы-спирали, раскинувшиеся по плечам, скрывающие белую эльфийскую шею. И способные на страстную выразительность большие синие глаза-льдинки.

Черты создания прекрасного.

Он подумал о том, что если бы не испуг, волнение и ужас, отразившиеся на ее лице, им был бы шаг до безупречности. И даже худоба ее, казавшаяся излишней в этом коротеньком пальто, была примером подлинного изящества – тонкой и строгой соразмерности и красоты.

Теперь он знал, как должна выглядеть женщина, от которой невозможно отвести глаз.

– Я сейчас вызову «Скорую». Подождите, пожалуйста… – она кинулась в свою машину. А он продолжал слышать голос ангела в шумящей голове.

– Я сейчас позвоню, вы только не умирайте, прошу вас… – слезы выступили из глаз, дыхание перехватило, – Господи, ну где же этот телефон! – нервными руками она рыскала по салону. – Где же ты…

В какой-то момент бесплодных поисков ей показалось, что это все, конец. Она не успеет вызвать «Скорую», никто не окажет помощь несчастному, и он умрет в своей машине, едва придя в сознание.

Слепое наступление паники было стремительным, и она знала, что если дать ей хоть шанс, то она уничтожит в ней малейшие зачатки здравомыслия.

Но вдруг удача улыбнулась ей. Она увидела мобильник на коврике под сиденьем, схватила чертов аппарат и нажала красную кнопку.

Медленно-медленно маленький экранчик стал заполняться голубоватым светом.

Водитель поднял голову.

В разбитом сознании расплывалась полуспущенная воздушная подушка с красным пятном посередине. Он попробовал привстать, но резкая боль в области затылка отбросила его обратно на откинутую спинку кресла. Сил хватило только на то, чтобы медленно поднять руку и коснуться головы. Увиденная им кровь, струйками ползущая по линиям ладони, натолкнула его на мысль о том, что рана глубокая и, возможно, серьезнее, чем показалось ему сперва.

– Ну, давай же… – пальцы, повлажневшие, непослушные, застыли на передней панели, – Господи, ну же… – девушка вытерла рукой потекшую тушь.

Ввела пин-код.

– Давай… – услышала какой-то звук в салоне покореженной «Тойоты» и повернулась. Руки сами разжались, и телефон упал на дорогу. Грохот разбитого корпуса заставил ее вздрогнуть. Она подняла мобильник. В глазах еще теплилась надежда, когда она смотрела на треснувший экран, пытаясь набрать на клавиатуре знакомые цифры.

– Простите… это я во всем виновата…

Он смотрел на нее, боясь оторваться.

– Простите, простите, ради бога… вы можете идти?

– Да, – сказал он и не узнал свой голос.

С чего он взял, что может идти? Ноги его не слушались, когда он пытался пошевелить ими.

– Я не ожидал, что вы выскочите так неожиданно… Меня успокоило отсутствие людей. Здесь так мало людей… а я ехал слишком быстро… здесь, наверное, ездят медленно… – он провел рукой по лбу, неосторожным движением размазав кровь под глазом.

Каждое слово приносило ему боль. Ее дерзкие вспышки загорались в затылке и перетекали медленно в верхнюю часть позвоночника. При каждом вздохе боль становилась сильнее. И чем чаще и быстрее он дышал, тем невыносимее она была.

Девушка подошла к машине.

– Мой телефон разбился, – она показала ему две части мобильника. – У вас есть сотовый? Вам срочно нужна помощь врача. Я позвоню с вашего телефона и вызову врача, – она попыталась открыть дверь, но безуспешно.

– Заклинило, – он качнул головой и указал на приборную панель, где покоились разнесенные на части осколками лобового стекла остатки его мобильника.

– Беда… Теперь никого не вызвать. А ждать здесь машину в такой час смерти подобно. До ближайшей клиники ехать минут тридцать-сорок, не меньше, – взгляд ее блуждал в поисках решения, и когда она, наконец, нашла его, произнесла почти скороговоркой.

– Давайте я отвезу вас к себе, оттуда позвоню в клинику и вызову врача. А до его приезда я окажу вам первую помощь. Я живу здесь совсем рядом, – она наклонилась, чтобы помочь ему выбраться сквозь разбитое окно, и он коснулся кончиком носа ложбинки между двух ее упругих грудей, спрятанных в эластичный полупрозрачный лиф.

На золотой цепочке, свисающей с ее шеи, он увидел маленький серебряный кулон в форме сердца. На лицевой его стороне каллиграфическим почерком было выгравировано «Анна».

Он совершил усилие и, поддаваясь ее цепкой хватке, вынырнул из окна. Мгновенная боль пронзила стопы, когда он коснулся земли. Найдя в себе силы, чтобы не закричать, он сделал шаг. Потом второй.

Он мог идти.

Пусть с трудом и с чужой помощью, но мог. Это вселяло надежду на то, что кости его ног целы. Еще один шаг, и боль сковала его грудь. На какое-то время он даже перестал дышать. Согнувшись пополам, он схватился рукой за сердце.

– Ради бога, осторожнее…

– Ерунда, – зачем-то сказал он, увидев в ее глазах испуг.

– А как вы? Вы не пострадали?

– Нет, – она замотала головой. – Со мной все в порядке. Просто повезло…

Господи, в первый раз со мной такое…

– Моя машина…

– Что? Ваша машина? Не беспокойтесь. Я вызову эвакуатор, он отвезет ее прямо на стоянку, откуда вы сможете забрать ее в любой момент, – она довела его до своего автомобиля, помогла сесть на заднее сиденье, сама заняла водительское и стала заводить мотор.

– По-моему, это бесполезное занятие, – он попытался расстегнуть порванный на спине пиджак, но пальцы его не слушались.

– Сейчас, сейчас… – ключ застрял в замке зажигания, а сил не хватало.

Рука (господи, какая-то совсем вялая, чужая рука) дергала его с лихорадочной настойчивостью. Хрипящий голос незнакомца был тем двигателем, что подгонял ее делать все в три раза быстрее. И через пару попыток у нее получилось. Напряжение спало. С момента аварии это была первая минута, когда она начала дышать ровнее.

Девушка, умеющая вытаскивать мужчин из разбитых машин! Девушка, способная завести автомобиль после такого столкновения! Девушка, похожая на ангела…

Следующий глубокий вздох взорвал его грудную клетку. И он закашлялся.

– Потерпите немного, прошу вас. Скоро мы будем на месте, – сказала она, бросив беглый взгляд на незнакомца.

– Потерплю, – он сжал зубы, заглушая слабый стон.

Боль отступила. Или он просто забыл о ней (?), впуская в лоно своих пыток нечто другое. Чувство ему знакомое, но полузабытое.

В этой девушке удивительным образом сочетались внешняя красота (Господи, у нее нет и царапины…) и хрупкость вместе с необъяснимой для нее физической силой, находчивостью и скоростью мысли. Он даже засомневался, а действительно ли она плакала, когда обратилась к нему. И только, когда в очередной раз посмотрел на нее и увидел размытую под глазами тушь, успокоился.

Дальнейшее развитие событий было удивительно и мало предсказуемо.

Последнее, что он запомнил из всего веера впечатлений, тонущих в потоке неудержимой боли, это несколько кварталов красивых двух и трехэтажных домов, следующих друг за другом по обе стороны от дороги, по которой они ехали.

А потом следовала пропасть.

Пропасть, разменявшая боль на наслаждение.

Пропасть, полная наваждения, что открылось для него во всем своем иллюзорном многообразии. В ускользающем сознании он видел лишь ее лицо. Оно было безукоризненно.

Ветер ласкал золотистые локоны, ниспадающие на ее плечи, заставлял трепетать длинные ресницы. В небесной синеве холодных глаз танцевали крохотные блики мерцающей луны. А он пытался дотянуться до ее лица и провести кончиками пальцев по белой коже, но всякий раз прекрасный образ таял.

Сказать, что он почувствовал влечение, это передать лишь физический аспект всего того бенефиса эмоций, что ему пришлось пережить этой ночью.

Влечение… дьявольское, навязчивое, ни с чем не сравнимое чувство, возникшее, словно вспышка яростной, почти преступной страсти. Словно заново созревший плод его юношеских фантазий, выпестованных в душе сладким духом романтизма – эпохи ушедшей, как и лучшие годы его жизни, и позабытой в сонме былых свершений и надежд.

Единственное, что его смущало, так это странная бледность ее лица, обнажившаяся после того, как аккуратно наложенный макияж исчез вместе со слезами. Болезненная и холодная, она отталкивала. Но не являлась препятствием для взаимных ласк, на которые он так надеялся. Ведь тяга к легкой повести ее юного, безупречного тела была поистине чудовищна.

Однако, как и любой здравомыслящий человек на его месте, он задавался вопросом: а мог ли он избежать аварии? Прекрасная незнакомка – это, конечно, хорошо. Но что ему делать с ранами, полученными при столкновении?

Где-то он слышал, что в первые мгновения после аварии человек находится в шоке и не отдает отчета своим действиям. Не может оценить всю степень полученных увечий, серьезность которых проявляется лишь спустя какое-то время.

Что с ним, он не знал. Но судя по тому, как нелегко ему давался каждый вздох, некоторые ребра его сломаны. И принимая во внимание то, как трудно ему ступать по земле, сломанными могут оказаться и ноги. Он вспомнил, как все начиналось.

Менкар встретил его густым белым покрывалом, окутавшим лес и пролегающую по нему дорогу. Сквозь гигантское облако тумана проглядывали верхушки деревьев, словно черные копья из-под белого зонта, который раскрыл невидимый великан.

Туман скрывал огромную низину, в пасти которой спрятался город.

Утро выдалось промозглым. Шедший всю ночь мелкий дождь размыл обочины Векового шоссе – единственной дороги, ведущей в старый город. Из-за плохой видимости он был вынужден включить противотуманные фары и ехать медленно, внимательно вглядываясь в облепившее его со всех сторон бледное облако, и каждый раз притормаживать, едва заметив призрачную фигуру вдалеке. Пару раз на дорогу выбегало какое-то животное и, перебежав проезжую часть, скрывалось в тающем в белом мареве лесу. Один раз ему на пути попалось поваленное дерево. Осторожно объехав его, он двинулся дальше.

Виктор Мурсия по природе своей не был склонен к авантюрам наподобие этой поездки в отдаленный уголок на северо-западе Мирта-Краун. Но этот скоростной вояж был продолжением длящегося уже почти месяц его путешествия по стране.

Писатель ездил по малым городам и собирал материал для своей будущей книги. За три с лишним недели он исписал два блокнота и дюжину толстых тетрадей. Пытливый ум с фотографической точностью впитывал полученную информацию и откладывал ее в нужные уголки мозга, где она бережно хранилась, дожидаясь своего часа.

В последние годы Виктор писал долго. От рождения идеи до окончательного воплощения ее на бумаге у него могло уйти до двух с половиной лет. Столь кропотливая работа была обусловлена тем, что являясь перфекционистом, Виктор Мурсия скрупулезно оттачивал каждую деталь даже в элементарных сюжетных ходах. Однако критики упорно отказывались причислять его творения к высокой литературе. Скорее всего, из-за жанра, который они представляли, всякий раз думал писатель, читая рецензии на свои труды.

С момента написания предыдущей книги прошло уже три года. Поэтому он спешил. Новая история предполагала широкий разворот сюжета с наличием множества героев, обладающих необычными характерами, просто взять и выдумать которые он не мог. Нужно было искать подобные типажи в реальных людях, в реальных ситуациях. Поэтому его стремление закончить работу как можно скорее подкреплялось быстрой ездой и исписанными тетрадями.

– Вы случаем не исписались? – совсем недавно спросил его один из журналистов.

За время своей продолжительной карьеры Виктор успел пообщаться со многими из них. И те язвительные вопросы, что задавали ему некоторые «акулы пера», уже не раздражали его так, как раньше. Хотя и были неприятны.

– Надеюсь, что нет.

– Тогда как вы объясните свой творческий простой?

– Иной простой дает время на осмысление пройденного. Но я надеюсь, это время не будет долгим.

– Вы не боитесь, что за это время вас успеют позабыть?

– Сейчас я не думаю об этом.

– И все же, если быть откровенным…

– Если быть откровенным, то я вам скажу, что уже ничего не боюсь в этой жизни. Единственное, что меня по-настоящему пугает, знаю только я. И уверяю вас, это не люди и не боязнь исписаться. – Тогда что же? Чего вы боитесь, мистер Мурсия?

Виктор думал ровно столько, сколько было достаточно для глубокомысленной паузы и однозначного ответа.

Он закурил. К кубинским сигарам у него было давнее пристрастие. Особенно к марке «Bolivar». Через миг после того, как огонек зажигалки погас, по салону разлетелся запах крепкого табака. Голубоватый дымок заставил его прищуриться.

Что он ответил тогда этому журналисту-всезнайке? Кажется, ответ его состоял всего из одного слова.

Старости, – сказал он тогда. – Я боюсь ее с каждым прожитым днем все больше.

Но не потому, что мне страшно состариться и умереть. А потому, что с каждым новым днем уходят мои друзья. Старость неизбежно влечет за собой одиночество.

Раньше все удивлялись, как я мог влюблять в себя такое количество людей. Каждый подходил и спрашивал: «Виктор, у тебя опять появился новый друг? Виктор – ты просто кладезь человеческого обаяния!»

А теперь что? Многие умерли. А те, кто жив, давно позабыли друг о друге.

Время летит так быстро, что с годами перестаешь считать дни. Они превращаются в единый поток постоянно сменяющих друг друга времен года, суток, дней недели и так далее. Время – это как свежевыпавший снег на подоконнике. Вот его навалом, и кажется, что он никуда от тебя не денется. Но тут вдруг ярче засветило солнце, и смотришь… а его уже нет.

Снег растаял. И подоконник твой пуст.

Виктору было сорок восемь. На висках серебрились бакенбарды, узкая «испанка» обрамляла живую складку вокруг рта, плавно переходя на подбородке в короткую черную бороду. Копна седых волос стала достойной заменой некогда пышной шевелюре жгучего брюнета. Мужественное лицо обладало строгими и правильными чертами, привлекательность которых не оставила его с годами.

Конечно, красота записного плейбоя была уже не столь яркой, не бросалась в глаза, как двадцать-тридцать лет назад. Но сохранившие свой первозданный шарм, словно застывшие во времени линии губ и носа, яркие голубые глаза не вызывали сомнений в том, что этот человек еще пользуется немалым спросом у женщин.

Въехав в город, он миновал пару перекрестков с неработающими светофорами и, посмотрев на карту, повернул налево. До Парка Солнечного Света, где он надеялся спокойно посидеть у озера и сделать кое-какие наброски в своих тетрадях, оставалось всего пару кварталов из двух и трехэтажных домов старой постройки, стоящих друг от друга на одинаковом расстоянии. Он заметил, что туман, особенно плотный в окрестностях города, здесь, в самом его сердце, несколько теряет свою непроглядность. Также его удивила непривычная тишина, вызванная полным отсутствием людей и машин.

Не отрываясь от дороги, он протянул руку к приемнику и включил радио. Из колонок раздался противный треск статических помех. Он несколько раз нажал на кнопку «tuning», и в тишину салона ворвался мощный рев электрических гитар. Он поморщился и следующим движением пальца переключился на легкий девичий попс, подозрительно напоминающий незамысловатые мелодии полузабытых «Spice girls». Не удовлетворившись поиском, он перешел на другую станцию. На сей раз небезызвестный женский голос пел песню про бессмертие своего сердца.

Он перешел на третью передачу, увеличивая скорость до ста километров в час и, откинувшись на сиденье, ослабил хватку руля. И тут краем глаза он заметил, как на ближайшем перекрестке светофор начинает мигать зеленым, прорезающим серую мглу светом.

Смена цветов сопровождалась знакомым противным звуком, похожим на стрекот сверчка в траве. Понимая, что на такой скорости у него не получится быстро затормозить, он подумал, что проще будет проскочить неожиданный перекресток. Затянулся сигарой и медленно выпустил кольцо серого дыма…

Через секунду посмотрел налево и увидел…

… Как выехавшая на запрещающий сигнал светофора, красная машина на всей скорости влетает в его новую «Тойоту». Хотел вскрикнуть, словно этим можно было предотвратить столкновение, но не успел. Нога застыла на педали тормоза, глаза расширились…

Визг протертых шин ударил по нервам. За ним раздался лязг металла, звук бьющегося стекла, скрежет железа об асфальт. Во рту остался привкус табака, только теперь в его терпкость вторгся еще один… Тяжелый медный привкус крови, застывший на языке.

Осколки сознания, затуманенного и нечеткого, рассыпались в мгновение, в которое он услышал дикий визг автосигнализации, перекрывающий голос Селин Дион, и упал во что-то белое и мягкое. Как потом вспомнит, боли в тот момент он не почувствовал.

Из всего многообразия звуков, услышанных им перед провалом в бездонный мрак, самым запоминающимся была заунывная мелодия одинокого светофора. Казалось, даже после того, как он потерял сознание, он все еще продолжал слышать его мерзкий монотонный стрекот.

День второй. Пробуждение

Он проснулся только к полудню, когда солнце уже заливало пыльным светом большую белую комнату. Он поднялся с кровати и проклял себя за резкость движений, ибо шейные позвонки хрустнули так, что скрежет косточек еще долго отзывался в его ушах. Он сделал пару глубоких вдохов и едва не упал от резкого головокружения, но в самый последний момент смог устоять на ногах.

Следующим движением Виктора Мурсии были его шаги к окну. Он повернул ручку левой створки. Та беззвучно поддалась. В лицо ему пахнуло сыростью глубокой осени. Воздух, вобравший в себя запахи спелой калины и валежника, наполнил его грудь утренней прохладой.

В голубом бескрайнем небе, чья чистота простиралась до самого горизонта, горел яркий диск октябрьского солнца. В лесу пели птицы. И ничто не напоминало о пелене тумана, которой встретил его город унылым утром вчерашнего дня.

Ощущение физической усталости, а не приятная ломота в паху, столь привычная после секса, было его первым утренним впечатлением. Тяжесть в ногах обременяла телодвижения, но он взялся за преодоление собственной вялости резво и с огромным желанием.

Однако, кроме утомления и слабости, было еще одно обстоятельство, которое заставляло его чувствовать себя ужасно.

Это странная боль, которая шла изнутри горла, со дна пищевода до самой гортани и, парализуя нёбо, пробиралась наружу, вонзаясь в онемевший корень языка. Отдаленно эта боль была похожа на простудное воспаление, но в отличие от него, она охватывала не только горло и гланды, но и голосовые связки, мешала свободно дышать и, кажется, говорить.

Рукой он нащупал крохотную выпуклость чуть ниже кадыка – она непрестанно ныла. Нескольких минут яви хватило для того, чтобы он прочувствовал сполна свое самое мучительное пробуждение в жизни.

Сколько же он проспал?

Писатель посмотрел на часы, висящие на стене. Стрелка застыла на отметке 9.30. Утро нового дня… Значит, он проспал весь остаток вчерашнего дня и целую ночь.

Как такое могло быть? Куда делся тот отрезок времени от вчерашнего утра до утра сегодняшнего? Прошли сутки, а он ничего не помнил.

Виктор зажмурился и попробовал напрячь память, но мучительные попытки выудить из нее хоть что-то, случившееся с ним после встречи с девушкой в красном пальто, обрывались всякий раз, когда он пытался восстановить хронологию событий.

Он помнил только боль. Невыносимую боль в груди и ногах. Словно он переломал себе к чертовой матери все кости! Уж ребра точно. Но сейчас ее не было. По крайне мере, ходил он хорошо, спокойно передвигая ноги. Грудь не болела, затылок не ныл. Да, досаждала другая боль, но она была совсем не похожей на ту, что жалила его тело сразу после аварии.

Еще вчера он молил Господа бога, чтобы просто выжить, а сегодня он спокойно ходит и не жалуется на травмы! Это ли не чудо?

Раз.

Он нервно вздрогнул.

Два.

Резкая боль прошлась под лобной костью и проникла в мозг. Там ее толчки рассыпались на мелкие составляющие, которые, тем не менее, продолжали терзать измученный рассудок с тем же постоянством и рвением.

Три.

Он открыл глаза.

Стук в дверь был подобен грому. Эхо настойчивых ударов звенело в голове и отдавалось в ушах.

Он посмотрел по сторонам.

В центре спальни стоял массивный круглый стол; рядом с кроватью стул, у стены открытый шкаф-купе, пустой. И все. Нехитрое убранство наводило писателя на мысль о том, что он оказался в гостиничном номере. Комнате, куда привел его белокурый ангел.

Стук повторился. Собравшись с мыслями, Виктор пошел открывать дверь.

Только сделал первый поворот ключа, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались двое. Ростом под два метра, мускулистые и широкие в плечах. Оба в полицейской форме, но с полным отсутствием интеллекта во взгляде. Ребята из спецназа. Он видел таких раньше только в кино. Таким не надо было думать. Все, что от них требовалось – это выполнять поставленный приказ без каких бы то ни было эмоций.

Они в мгновение ока уложили его на пол, застегнули за спиной наручники. Он даже и пикнуть не успел, а они уже волокли его по длинному серому коридору.

– Вы можете отвечать на вопросы или хранить молчание. Ваши ответы могут быть использованы против вас в суде. Вы можете сами нанять себе адвоката. Если же у вас нет достаточных средств, государство предоставит вам его бесплатно…

Виктор глупо хлопал ресницами, выслушивая всю эту заученную речь. Ему ужасно хотелось закрыть глаза и представить, что все это ему только снится. Но когда один из полицейских зачем-то ударил его дубинкой по спине, и яростная боль острой иглой пронзила позвоночник, он закричал, понимая, что с ним случилось что-то страшное.

– Что вы делаете?! Какое право вы имеете?! Что, черт возьми, вообще происходит?! – медленно, словно издеваясь, с него сползли незастегнутые джинсы.

– Не ори, урод, – тот, кто бил, наклонился к нему. На лице, пустом и лишенном всякой самобытности, появилась колкая ухмылка.

– Что все это значит? – прокряхтел арестованный, чувствуя, как страхом пропитывается каждая пора его существа. – Вы ответите за свои действия!

– Не раньше, чем ты ответишь за свои, – второй полицейский даже не повернулся в его сторону.

– Что вы имеете ввиду? – Виктор увидел впереди ведущую на первый этаж винтовую лестницу и с ужасом представил, что будет с его ногами, когда они поволокут его вниз по крутым высоким ступеням.

– Ты убил этой ночью двух парней, приятель. Спокойно, хладнокровно, жестоко. А потом как ни в чем ни бывало вернулся в отель и уснул. Вовремя мы подоспели, ничего не скажешь!

– Что?.. – где-то в голове щелкнул выключатель, и череп сдавило тисками.

Виктор понял, что шок, испытанный им после аварии – ничто по сравнению с этим ощущением, так похожим на нечаянное и быстрое сумасшествие.

– Я никого не убивал… Я вообще здесь проездом! Послушайте, я попал в аварию… я был ранен… меня сюда привезла девушка… – затараторил он, чувствуя, как начинают ныть ноги, хотя до лестницы было еще шагов десять.

– Заткнись.

– Я никого не убивал! Это какая-то ошибка…

Перед мысленным взором писателя возник образ чудесной блондинки.

– Господи, это неправда, это ошибка!

Ошибка? – тот, кто ударил его дубинкой, вдруг остановился (за ним встал и другой) и достал из кармана что-то маленькое и блестящее. – Что у тебя на шее?

Виктор в недоумении уставился на свою грудь и увидел свисающий с золотой цепочки серебряный кулон в форме сердца. Но он был не полным. То была лишь его передняя часть с надписью «Анна».

– А вот тебе и вторая половина, – коп раскрыл ладонь, и Виктор увидел точно такое же серебряное сердце.

Перед глазами поплыло. Отказывающийся что-либо воспринимать мозг, казалось, полностью отключился. Он взрывался сотнями тысяч кричащих голосов, каждый из которых твердил что-то свое, громкое и нечленораздельное.

Сознание разломилось надвое. Озаряя черной вспышкой затухающие мысли, и распахиваясь в конце лучезарным сиянием, оно медленно таяло.

Рана на затылке открылась, и он почувствовал, как кровь медленным ручейком стекает по спине.

– Догадываешься, где мы это нашли?

Попытка вспомнить, снова неудачная, на сей раз закончилась оцепенением.

– А теперь посмотри на свою одежду.

С изумлением Виктор стал оглядывать себя с ног до головы. Остановился на расстегнутой рубашке. Местами изорванная, в пятнах крови и с комьями застывшей грязи на рукавах, она висела на нем, как на пугале.

– Надеюсь, теперь все сомнения по поводу твоих ночных похождений у тебя отпали?

Нелепый миг, ведущий к осознанию, прервался диким криком. И они поволокли его полубесчувственное тело вниз по крутым ступеням.

Менкар/Сезон крови

Моей душе покоя нет, и застит тьма ей белый свет. И сердце бьется все сильней, когда я думаю о ней!

Люций

Он сидел на берегу уже битый час. Потеряв счет времени и позабыв обо всем на свете, он смотрел на свое отражение в темной воде озера Пиала с неисчерпаемой тоской.

Сначала он пробовал считать до бесконечности. Но остановился на полпути, потерявшись в непроизносимых числах. Потом он пробовал сопоставлять голоса и лица (любимое занятие на протяжении всей жизни). Что-то было в этом таинственное, имеющее свое неповторимое очарование – представлять себе обладателя того или иного голоса и пытаться придумать ему лицо. Самому награждать его разными чертами, самому сочинять цвет глаз и мимику печали и улыбок.

До какой-то поры это было забавно. Но вскоре осознание того, что проверить сходство своих фантазий с реальностью он никогда не сможет, стало невыносимым. И сие увлекательное занятие превратилось в пустую трату времени. И он совсем поник.

Постепенно голоса стихали, рыболовы разбредались, заканчивался день. Но наступающая темнота не утомляла глаза менкарского поэта.

– Люций?

Он не сразу откликнулся на зов в тишине. Лишь когда почувствовал, как к нему кто-то приближается сзади, задумчиво сказал «я здесь», но взгляда от колышущейся глади воды не оторвал.

– Вот ты где! – воскликнула миловидная девушка лет двадцати с длинными темными волосами, собранными на затылке в высокую косу.

– А я уж испугалась. Думала, куда ты делся… – она присела рядом с ним.

Любой, кто застал бы его за самолюбованием в данный момент, с уверенностью бы сказал, что более увлеченного нарцисса в жизни не видел.

– Все смотришь? – она качнула головой в сторону озера и коснулась его плеча. – Сегодня дольше, чем обычно.

– Да, – кивком согласился он.

– Здесь так хорошо. Тихо и спокойно. А где Эскудо? – она стала оглядываться по сторонам.

– Эскудо? – наконец он оторвался от воды и посмотрел на девушку. – Он был со мной. А что случилось?

Судя по всему, твой пес потерялся, – непроизвольное пожатие плечами было продолжением ее удивления.

– Потерялся? – парень почувствовал, как ускоряется бег его сердца. – Этого не может быть. Эскудо всегда рядом со мной… – Позови его.

Люций набрал в грудь побольше воздуха и прокричал имя пса. Но на его крик никто не отозвался.

– Надо найти его, – повинуясь резкому движению, ее рука утонула в его ладони, и они пошли по узкой тропинке навстречу ветру.

– Раньше ты так много времени не проводил у озера. С чем это связано, Люций? Ты все еще думаешь о ней?

Понимая озабоченность сестры, он поспешил ее успокоить:

– Мне кажется, когда я смотрю на воду, темнота в моих глазах светлеет. И чем дольше я смотрю, тем светлее она становится.

– А, может, все дело во вдохновении? Это место подходит для него лучше других?

– Так и есть. Только оно на втором месте после моей спальни, – Люций улыбнулся.

– Эскудо! – теперь собаку позвала девушка. – Ума не приложу, куда он мог запропаститься…

– Он вернется, – выразил надежду Люций. – Он всегда возвращается.

Они прошли половину пути до дома, когда он вдруг остановился и сказал.

– Скажи мне, Камелия, я красивый? – в этот миг ей показалось, что он действительно ее видит.

Она посмотрела на него. Тонкие губы, острые скулы, понтийский нос с опущенным кончиком, большие карие глаза, высокий лоб под челкой прямых черных волос. Ничем не примечательная внешность человека, которого легко не заметить в толпе. За годы, прожитые с ним, она настолько привыкла к его лицу, что никогда не задумывалась на тему его привлекательности.

– Все это связано с ней, не так ли?

Он устремил свой взор в небо. И хоть не мог видеть летящих под облаками журавлей, мог слышать их далекие крики.

– Я часто бываю у озера, – сказал он, а она подумала, что таким задумчивым его не видела никогда.

– Иногда люди здесь ловят рыбу. Они разговаривают между собой. Я слышу все эти разговоры. И как ты думаешь, о чем они говорят?

– Не знаю. И о чем же?

– О ней.

– ?

– О ее красоте. О безупречном телосложении и писаном лице.

– Тебе не следует об этом думать.

– Я никогда не видел красоты… – их руки расцепились.

Камелия лишь тяжело вздохнула. Она упорно искала какие-то слова для утешения брата, но ничего не находила. Все они были давно уже сказаны ею, начиная с самого детства и заканчивая нынешними временами. А повторять одно и то же означало лишь неблагодарную игру на тонких струнах и без того израненной души поэта.

– Ты влюбился, – произнесла она с грустью, хотя не представляла себе, как можно влюбиться в человека, ни разу не видя его.

Ее брат всю жизнь жил образами, созданными им самим. Иногда они обретали силу, с которой поэту было трудно справиться. В такие моменты они материализовывались, и их создатель мог с ними разговаривать, рассказывая истории самых разных жизней, в том числе и свою.

А потом Люций писал свои лучшие стихи.

– Только скажи мне не как моя сестра, а как сторонняя наблюдательница.

– Зачем это тебе? – она попыталась поймать его блуждающий взгляд, но безуспешно.

– Ты симпатичный.

– Ты врешь, – из тихого, почти что обреченного в своей тоске, голос его превратился в жесткий укор.

– Нет, совсем нет, – она быстро-быстро замотала головой.

– Я слепой и некрасивый.

– Ну с чего ты взял? Ты себя недооцениваешь, Люций. Но о ней тебе все равно нужно забыть.

– Я знаю, у меня нет шансов на ее взаимность. Да что там говорить, у меня нет шансов даже увидеть ее…

– Даже если бы и были, поверь мне, это бы тебе не помогло. Она птица слишком высокого полета. Одним словом, не пара тебе.

– Я знаю, что нам никогда не суждено быть вместе. Но если бы я хоть на миг имел возможность увидеть ее, хоть краем глаза… Я стал бы самым счастливым человеком на свете! Мои рифмы обрели бы новый, более высокий слог. Они воплотились бы в музыку на моих устах. Вдохновение мое не знало бы границ!

– Это все фантазии. Хотя и в них есть своя прелесть. Представлять себе девушку своей мечты и не знать, как она будет выглядеть на самом деле… Лишь лелеять дивный образ в радужных мечтах. Можно придумать себе всякого…

Но ты не знаешь, как это больно.

– Поверь, Люций, я, как никто другой, хочу тебе лишь счастья. Но жить образами все время нельзя. Тебе надо опуститься с небес на землю. Ты мог бы встретить вполне земную девушку, доступную тебе по статусу и положению. Она бы стала тебе доброй спутницей, а потом, кто знает, может, и женой.

– И она бы смирилась с тем, что я слепой?

– А почему нет?

– Ты лукавишь. Не представляю себе девушку, которая жила бы со слепцом!

– Однако ты мечтаешь о той, которая недоступна тебе, будь ты хоть трижды зрячий.

– Ты так мало знаешь, – он опустил голову. – Да, мой удел – это лишь надежды. Глупые, пустые надежды.

– Я считаю, что тебе нужно просто ее забыть. Забудь, и все встанет на свои места. Душа твоя успокоится, ты встретишь другую…

– О, нет, Камелия! Забыть ту, чей голос сводит меня с ума? Чей образ снится мне ночами и является мне днем? Об этом просто говорить. Но сделать это невозможно.

Я воспевал Анику в своих сонетах день и ночь. Начиная с того дня, как только ее услышал. За это время она стала частью меня, и мне не выбросить из памяти ее прекрасные черты.

– Это ты их ей придумал.

– Смешно! Ты ни разу не видела ее, а готова спорить со мной до бесконечности, отстаивая глупость и неправду. Но зачем?

– Я не спорю, Люций. Я действительно не видела твою Анику, но так убиваться из-за женщины…

– Ты считаешь, что это недостойно мужчины?

– Я такого не говорила. Просто ты лучше меня понимаешь, что твои страдания напрасны. Тебе не увидеть ее. Так зачем себя так мучить? – Видимо, такова моя судьба.

– Это глупо, – наконец, она встретилась с ним взглядом. Карие глаза, усталые и печальные, смотрели на нее в упор, но не видели. В который раз сердце ее защемило от тоски и боли.

Поэт отвернулся и опять позвал собаку.

– Похоже, что он убежал в лес, – с сожалением произнесла Камелия.

– В лесу с ним может случиться все, что угодно, – сказал он, памятуя о недавней бессонной ночи, когда на протяжении долгого времени он не мог уснуть, слыша в лесу вой волков.

– Но там мы не сможем его найти.

– Ах, Эскудо, Эскудо, славный пес… – сказанное с какой-то безысходной грустью повисло в воздухе в предчувствии отчаяния. Легкий ветерок взъерошил копну черных волос, оголив высокий лоб поэта.

– Я буду молиться за него. Даст бог, он вернется.

– Ты всегда только и делаешь, что молишься, Камелия. Ты действительно веришь в то, что твои молитвы имеют силу?

– Да. Я верю.

– Не могу с тобой согласиться. Мне кажется, в молитвах нет спасения.

– Тогда на что же нам надеяться?

Люций пожал плечами, выдавая незнание за простоту. – На чудо, – сказал он и снова взял сестру за руку.

Следующие два дня Люций провел дома, не выходя из своей комнаты. Совершать прогулки без сопровождения пса было проблематично, а просить сестру помочь ему дойти до озера, а потом вернуться за ним, он не хотел. Она и так делала для него все, о чем бы он ни попросил. И нужды обременять ее понапрасну он не видел.

В свою очередь Камелия понимала, что ему необходимо побыть наедине со своими мыслями, справиться с эмоциями и попробовать пережить пропажу собаки. Конечно, она была не так привязана к Эскудо, как ее брат, и грусть ее была несравнима с печалью поэта. Но она надеялась на то, что острая потребность в новом поводыре наверняка будет осознана Люцием в самое ближайшее время, и морально он подготовит себя к скорому визиту в питомник.

Большинство произведений, что вышли из-под пера поэта, были написаны им в четырех стенах своей спальни. Люций писал стихи, стоя у окна, незрячим взором охватывая близлежащий лес. Потом Камелия читала ему вслух написанное, иногда даже аплодировала. И это не было жестом доброй воли, она искренне восхищалась художественным слогом и четкостью рифм его творений. Еще она всегда удивлялась, как у него получаются такие ровные и однонаправленные буквы. Она пробовала писать с закрытыми глазами, но все ее попытки заканчивались лишь бессмысленными каракулями.

Сегодня утром она хотела подойти к нему и спросить, что же он написал за эти дни. Она и предположить не могла, что эти дни он просидел на диване, положа руки на колени и устремив пустой взор в потолок.

Но она бы никогда не сказала ему и слова в упрек. Она могла лишь пошутить о том, что день для нее потерян, ибо ей нечего сегодня читать.

Как ни странно, Люция в комнате не оказалось. Кровать его была застелена, а это значило, что спать он не ложился. Она посмотрела в угол, где обычно стояла его трость, но ее там не было.

Яростной молнией тревоги догадка принесла с собой осознание: поэт пошел на озеро вечером. И… не вернулся.

Следующая пятиминутка побила все рекорды по скорости ее передвижения. Она уже сворачивала на ухабистую грунтовую дорогу, ведущую прямиком к Пиале, когда увидела впереди своего брата. Рядом с ним бежала черная овчарка.

Люций шел неспешной походкой, смотря прямо перед собой и лишь изредка поглядывая на собаку. В руках у него не было ни трости, ни поводка.

– Люций? – закричала она и остановилась.

Но поэт и глазом не моргнул. Как продолжал идти, так и шел по направлению к дому.

Наконец, когда он достиг крыльца и поднялся по ступеням (Эскудо в это время обнюхивал углы у дома, проверяя все ли из его съестных припасов целы), она подбежала к двери и открыла ее перед ним, боясь, что он врежется в нее головой, как это уже бывало с ним не раз.

Поэт молча прошел по прихожей, беспрепятственно преодолел расстояние до лестницы, поднялся по ней и исчез за дверью своей спальни.

Последовать за ним она осмелилась лишь спустя несколько минут.

Было ли это явью?

Или все то, что с ним произошло – безумная фантазия, которая являлась лишь продолжением его долгих скитаний по стране снов?

Ему оставалось это неведомо до самого последнего момента. И момент этот наступил, когда он впервые открыл глаза.

Но прежде его память прокрутила в страждущем сознании кадры нежданной встречи с таинственным незнакомцем.

– Здравствуй, Люций, – сидя у самой кромки озера, он подумал, что услышанный им голос не что иное, как отпечаток вечности, нависшей невидимым куполом над темной гладью воды.

Тихий и вкрадчивый, он раздался из параллельного мира, о существовании которого поэт прежде и не знал. Это подтверждалось и тем, что никаких шагов он не слышал, хотя на слух никогда не жаловался. Никаких колебаний воздуха не улавливал, хотя осязание от рождения было развито у него лучше всех остальных чувств.

– Пиала успокаивает, – едва слышно сказал невидимка. Но Люций уловил каждое слово, произнесенное с неповторимой бархатной интонацией.

– Вода здесь холодная. Темная до черноты, с пучками зеленой тины у дна. А я вижу дно, – легкий сарказм в голосе призрака придавал ему еще большую странность, граничащую с очарованием. – Хочешь так же?

Люций повернулся в сторону говорящего.

– Кто вы?

– Меня зовут Венегор, – незнакомец поднялся и кивнул головой в знак приветствия. – Зови меня на «ты».

Если бы Люций мог видеть, то он бы лицезрел перед собой высокого худого мужчину лет на двадцать старше него и на две головы выше. Длинные русые кудри составляли его пышную, но беспорядочную прическу, будто он сам наспех укладывал их при помощи домашних щипцов и рогового гребня. Лицо его обладало спокойными мягкими чертами. Глаза, поникшие и убаюкивающие, наполненные умиротворением и сонной негой, с мерцающими бликами на радужной оболочке темных зрачков, таили в мрачной глубине печаль. В свете восходящей луны они блестели капельками слез.

– Ты, наверное, хочешь знать, как я здесь оказался? Я гулял по противоположному берегу и услышал стоны твоей измученной души. И я не смог остаться равнодушным к твоей боли. В подтверждение своих слов я возвращаю тебе Эскудо.

Люций не знал, что сказать. В голове копошились самые разные мысли. Строились разнообразные предположения. Кто этот незнакомец? Что ему надо? Откуда он знает об исчезновении пса? Нет, он не из параллельного мира. Этот человек был вполне осязаем и стоял сейчас прямо перед ним. И он пугал его.

– Позови его.

– Ты серьезно?

– Позови, позови.

– Эскудо! – прокричал поэт, сам удивляясь отсутствию нерва в голосе. – Эскудо!

Через мгновение до его ушей донеслись звуки быстрого бега. Не успел он опомниться, как ноги его подкосились под навалившейся тяжестью. Радостный лай оглушил его. Ему осталось только подставить вторую щеку, ибо одна уже оказалась полностью вылизана жарким шершавым языком.

– Эскудо, проказник, где же ты был? – Люций еле сдерживал порыв овчарки зализать его уши, которые она с детства имела обыкновение осторожно покусывать.

– Он был со мной, – странный незнакомец уже не казался таким странным, не вызывал первоначального опасения у поэта. Тревога в сердце поугасла. И Люций понял, что она была вызвана лишь внезапностью появления чудаковатого странника.

– С тобой?

– Да, я попросил его помочь мне с одним делом. И он любезно согласился.

Попросил? – рука поэта непрестанно гладила животное.

– Да, попросил. Что в этом удивительного? Я общаюсь со всеми, кого вижу здесь у озера. С птицами, с животными, с деревьями. Они все помогают мне. Если мне что-нибудь нужно от них, я, не задумываясь, иду к ним и прошу, – усталый вздох венчал его откровение, а потом он спросил.

– Ты доволен?

– Чем? – не понял Люций.

– Тем, что я вернул тебе поводыря. Теперь ты сможешь, как и раньше, гулять с ним по городу, ходить к озеру, наслаждаться тишиной прибрежной воды.

– Спасибо, конечно, но, по-моему, это все-таки моя собака.

– Зови его по имени. Будь уважительнее с ним, ведь без него ты ничего не стоишь.

– Я бы так не сказал, – Люций пытался понять, к чему клонит его собеседник, но пока лишь мучился предположениями, хотя смутное предчувствие скорой разгадки уже посетило его.

– Ну ладно, Люций, не сердись, я пошутил. Лучше скажи мне, где все люди? Я хожу здесь уже битый час и никого так и не встретил, – Венегор обвел взглядом берег.

За разговором оба не заметили, как ночь накрыла город темным покрывалом, и на небе загорелись далекие звезды.

– Или уже слишком поздно?

– Я не знаю, где все, – поэт пожал плечами. – Обычно вечерами у озера сидят рыболовы…

– Но сегодня никого нет!

– Наверное. Я не вижу, – поэт отвел взгляд в сторону и опустил его на тихое озеро. Его примеру последовал и Венегор.

– Я уже спрашивал тебя, Люций, хочешь ли ты иметь такое же острое зрение, как у меня. И не услышал ответа. Хотя, как я думаю, он лежит на поверхности. Надо лишь копнуть поглубже…

На губах поэта заиграла похоронная улыбка. Зачем он говорил ему об этом? Как будто сам не знал, что это навсегда. В момент между утверждением Венегора и его печальным вздохом пес-поводырь зарычал на незнакомца. Его тихий утробный рык заставил Люция вздрогнуть.

– Он недолюбливает тебя, Венегор.

– Ерунда, просто такие псы, как он, не прощают обиды. По сути, я ведь похитил его у тебя из-под носа, увел у хозяина! Теперь я его злейший враг. Естественно, он недоволен.

– А может, он просто чувствует, что ты издеваешься надо мной?

С чего бы?

Ты ведь знаешь, что я слепой. Я всегда был слепым. Мне не дано видеть в этой жизни ничего.

– Вот этот крик я и слышал по ту сторону озера! Ты не кричал, но плакала твоя душа.

– Возможно, – Люций шелохнулся, когда пес задел его задними лапами, пятясь от своего похитителя.

– Я могу подарить тебе зрение.

Первой реакцией поэта было повторное, куда более противное осознание того, что Венегор над ним действительно издевается. И делает это настолько виртуозно, что получает, наверное, ни с чем несравнимое удовольствие.

– Зачем ты так жестоко шутишь, Венегор?

– Я не шучу, поэт, – взгляд человека, еще несколько минут назад бывшего всего лишь странным незнакомцем, стал вдруг необъяснимо близким и желанным. Сквозь темную пелену слепоты Люций на миг увидел его лицо.

Русые кудри, водопадом ниспадающие на покатые плечи. Орлиный нос, грустные глаза, в печальной дымке хранящие какую-то тайну. Казалось, он вот-вот заплачет.

– В моих силах сделать это, – Люций видел, как шевелятся его губы, как с них слетают слова, он видел эти слова, они вращались веером у его лица. И каждое слово дребезжало выкриком из последних сил, горело перед его глазами.

в моих… силах…

сделать…

это…

Дыхание поэта остановилось. Он замер, жадно хватая ртом воздух. И в ту секунду, когда образ незнакомца пропал, сердце его снова забилось, как безумное.

– Кто же ты? Маг? Чародей? Или шарлатан?

– Тебе решать, – нет, глаз и лица его поэт уже не видел. И что было больше в его короткой полуулыбке-полуоскале: истины или лицемерия, он не знал.

– Откуда тебе известно мое имя?

О, это проще простого! Долго наблюдая за человеком, можно легко догадаться, как его зовут. На самом деле я перебрал несколько имен, но ты откликнулся лишь на одно из них.

– Я не верю в волшебство. За свою жизнь я обращался к сотне целителей и магов. Но никто из них так и не смог излечить меня.

– А я и не собираюсь тебя лечить. Я просто дам тебе новую жизнь. Жизнь с возможностью видеть мир.

– Ты лжешь! – Люций кинулся к Венегору. С первой попытки у него получилось схватить обманщика за ворот и тряхнуть так, что тот аж подпрыгнул.

– Ты лжешь! Зачем ты лжешь? Чтобы сделать мне еще больнее? Поверь, я уже настрадался!

– В моих словах нет ни капли лжи, – тихо сказал Венегор. Более спокойного тона поэт еще не слышал. Его гнев не мог противостоять такой безмятежности, он попросту потонул в ней.

– Да? Ну тогда говори, разрази тебя гром! Говори, как ты собираешься сделать меня зрячим!

– Ты станешь таким же, как я, – безусловный тон Венегора заставлял в него верить. Но смущали глаза. В воспоминании поэта они оставались на мокром месте.

– Но хочу предупредить, это не пройдет бесследно.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты умрешь, но обретешь бессмертие. Тебе станет доступна вечность, а исцеление от злейшего недуга будет твоей наградой за смелость.

Сердце твое не будет биться, но ты будешь дышать. Ты будешь видеть все, что видят другие и даже больше. Ты не будешь испытывать боль – она станет для тебя пережитком прошлого – мерцанием свечи, которую я помог тебе затушить. Иллюзией, как когда-то для тебя было прозрение. Ты сможешь осуществить столько желаний, сколько тебе захочется.

Остановившись на самом лакомом, Венегор дал прочувствовать поэту все прелести возможного исцеления. Но такой подарок длился совсем недолго. Через мгновение он спросил.

– Я слышал, ты мечтаешь увидеть самую красивую девушку на свете? Ты увидишь ее.

– Ее зовут Аника. Она певица.

– Да, я знаю.

– Ты еще говорил что-то про бессмертие. Значит ли это, что меня невозможно будет убить?

– Да. Практически невозможно. Правда, есть один способ, известный немногим. Но я предпочту о нем умолчать.

– Раз уж начал, говори до конца! Что это за способ?

Ты хочешь съесть блюдо, даже не удосужившись его купить!

Я хочу знать все, что касается твоей сказки.

– Это не сказка. И ты в этом скоро убедишься. Если конечно согласишься.

– Если соглашусь, ты скажешь мне, чего я должен буду бояться, когда стану бессмертным?

– Ну хорошо, – Венегор пронзил поэта взглядом черных глаз. – Только дай мне слово, что не используешь это оружие против меня. Даже если оно у тебя когда-нибудь будет.

Поэт решительно кивнул.

– Даю слово.

– Тогда слушай. Бояться ты должен только одного. Вонзив в твое сердце серебряный клинок, человек непременно убьет тебя.

– Значит, серебряный клинок…

– Да. Клинок должен быть не простым, трехгранным, острым со всех концов и обязательно освященным в церкви. Таких клинков очень мало. Их называют атамы.

Я прожил немало лет и, поверь, на своем веку я почти не встречал тех, кто обладает таким оружием. И могу со всей уверенностью сказать, что в Менкаре атамов точно нет. Ни у кого.

– Мне любопытно все, что ты рассказал. Но если я соглашусь, что ты потребуешь от меня взамен?

– Немного твоей крови.

– И все?

– И все.

– Странно. Зачем тебе понадобился именно я? Мало ли на свете слепых поэтов!

– Я бродил здесь в одиночестве и не мог никого найти. И вот я набрел на тебя. У тебя есть то, что нужно мне, а у меня – то, что нужно тебе. Вот и весь секрет.

– Заманчивая сделка, – Люций призадумался. – Но у меня вопрос.

– Я слушаю.

– Разве ты не можешь меня просто убить? Это ведь так легко. Особенно в моем случае. Зачем тебе идти на сделку?

– Убить? О, нет… Это не мой метод. Меня можно назвать странным вампиром, ибо я не нападаю на людей. Не люблю охотиться. В отличие от других я предпочитаю все решать добровольно. У каждого человека есть кровь, а мне есть что предложить практически каждому.

К тому же ты не воин, не носишь меча, не участвуешь в пьяных драках на окраинах Менкара, у тебя должна быть чистая кровь.

Это значит, что у меня меньше шансов оказать тебе сопротивление?

Нет же. Говорю, я не нападаю на людей. Я лишь даю им то, что они хотят, но не могут получить это сами.

– Немногие откажутся от бессмертия… – с каждой секундой Люций чувствовал, что ему становится все тяжелее и тяжелее дышать. Близость выбора, такого опасного, такого неоднозначного, но такого притягательного, кружила голову. И предвосхищая столь важный момент, он терялся в сомнениях.

– Да. Но не все согласятся добровольно стать убийцами.

– ?

– Многое, если не все в нас, подчинено нашему главному инстинкту – насыщению. И чтобы насытиться, мы вынуждены убивать. Убивать и скрываться. Соответственно, находиться долго на одном месте мы не можем. Это существенный недостаток, на который многие поначалу не обращают внимание. А понимают весь трагизм лишь после обращения.

– Это все?

– Не только. У нас есть и другие недостатки.

Фактически мы мертвецы. Сердца наши холодны, как и наша кожа. Чувства наши притуплены. Никто из нас не может жить полноценной жизнью человека. А иметь детей могут лишь те, кому посчастливилось сотворить их при жизни.

Мы не можем радоваться обычной человеческой пище и питью, вкушать их и получать от этого удовольствие. Алкоголь на нас не действует… да мы и не выносим его…

– Всем этим можно пренебречь, – Люций перебил его.

– Ты думаешь?

– Конечно! – поэт махнул рукой. – Разве могут сравниться с вечной жизнью и возможностью увидеть свою мечту какие-то мелочи? – Что ж, если это не играет для тебя определяющей роли… После секундного раздумья Люций сказал.

– Наверное, так рассуждать принято у тех, кому доступно главное чудо – Вечность! Она твоя подруга, Венегор. Она раздвигает для тебя границы времени – субстанции, которая для тебя – ничто!

Вампир молча слушал поэта. По его непроницаемому лицу было трудно понять, что он испытывает: сожаление или гордость за свою будущую жертву. Но Люцию так хотелось, чтобы это было второе.

– А есть ли еще вампиры в городе?

– Ты хочешь знать, будешь ли ты одинок в своем обличье? Скажу честно, в Менкаре я их не встречал. А в мире конечно! Наше племя не такое малочисленное, как может тебе показаться.

Я испытываю странное чувство…

Это неудивительно. В сомнениях рождается истина. Мучительная истина. Ты должен прийти к ней сам.

Люций кивнул, давая понять Венегору, что все прекрасно понимает.

– Я не уговариваю тебя, я всего лишь предлагаю тебе выбор. Ты волен сам решать, какой дорогой тебе идти.

Поэт молча смотрел в звездное небо. Многое бы он отдал за то, чтобы в один миг развеять все сомнения, утопить их в темной глубине Пиалы, окончательно и бесповоротно сжечь за собой все мосты.

Как и любой человек, он не предполагал, что когда-нибудь подобный выбор встанет перед ним. И сейчас, когда мечта обретала вполне реальные черты, язвительный очаг его слабоволия разгорался до размеров гневного пожарища, пожирающего остатки былого беспокойства с жадностью вампира.

– Я чувствую, как твое сердце содрогается при мысли о том, что ты будешь жить вечно.

Желтый диск полной луны бросал бледное отражение на поверхность воды. Ветер шумел в ночном лесу. Где-то за спиной в кустах кленовой рощи трещали неугомонные сверчки.

– Ты готов?

Люций со свистом выдохнул.

– Что я должен делать?

Запрокинь голову и жди.

– Что, просто запрокинуть голову и ждать?

Вампир кивнул.

– Лучше сядь на берег.

Люций повиновался.

Через пару мгновений поэт замер, почувствовав касание руки вампира, а вместе с ним и первые капли холодного дождя. А далее следовала вспышка во тьме и плавное погружение в океан блаженства.

Венегор наклонился еще ниже, Люций вздрогнул. Находясь лишь миг в пустоте томительного ожидания, секунду спустя он уже не сомневался ни в чем. Он был королем приобретенного пространства, особой высочайшего полета, чьи действия и поступки не осуждались никем, а имели одну беспрекословную власть.

Клыки впились в молодую плоть. Они вошли резко, не встретив на своем пути ни сопротивления, ни крика. Но стон безмолвия был обманчив. В его протяжных нотах плакала мольба. Беспомощная родственница гибнущей души, по капле уходящей красной струйкой с губ вампира в великое Ничто. И песнь ее, сродни слуге нирваны, звучала многоголосием волшебных рифм, доселе неизвестных никому.

Допрос

– Постой, постой, Кек, я ему еще добавлю!

– Не стоит больше. Он и так уже хорош.

– Нет, близнецы, конечно, не подарок, но так зверствовать…

Ублюдок, ты хоть знаешь, что это были за ребята? Чем они не угодили тебе? Они могли еще жить и жить. Но ты убил их! А потом выкачал из них всю кровь. Куда ты дел их кровь, я тебя спрашиваю?!

– Ты только посмотри на него! Да он дрожит, как осиновый лист!

– Просто этот путешественник хорошо умеет притворяться. Уверен, под маской труса скрывается зверь. И вот сейчас зверь сидит и думает, как бы сбежать.

– Ну да, как же, сбежит он!

Виктор растерянно смотрел на полицейских, не понимая, что еще может сказать в свое оправдание. Круговорот событий двух последних дней был столь стремителен, что он попросту не успевал за ним. Авария, прекрасная незнакомка, убийство, в котором его обвиняли копы, потом эта несмолкаемая боль. Было такое ощущение, что вся боль, которую он испытывал сразу после столкновения, сосредоточилась теперь в одном месте его тела. Горле.

– Ты из приезжих. Холеный сукин сын. Знаем мы вас, заезжих сукиных сынов, – со злостью произнес Кек.

– Вы все на одно лицо. Дети крупных городов. Приезжаете, красуетесь здесь на дорогих машинах, потом уезжаете, показав местным, как надо жить.

– Моя машина разбита, – Виктор схватился за голову, вдавливая пальцы в виски. Он уже не помнил, сколько раз за последний час вынужден был повторить эту фразу и с какой долей отрешенности ее еще раз произнести, чтобы копы, наконец, ему поверили.

– Она на перекрестке в центре города… – его язык предательски заплетался, слова выходили какими-то жеванными, не правдивыми.

– Опять за свое! Ты приехал на красном «БМВ», приятель. Эта машина стоит у отеля, в котором мы тебя задержали.

– Нет… – Виктор закашлялся, держась за ребра. – Все совсем не так. Это машина той девушки… Кажется, ее звали Анна… – Вот мудила, врет и не краснеет!

– Какого черта ты приперся сюда? У тебя здесь родственники?

Писатель замотал головой.

– Тогда чего тебе здесь понадобилось?

Внезапно Виктор понял, что этот диалог не кончится никогда. Его разговор с копами не был похож на допрос. Они не пытались у него выяснить какие-либо подробности прошедшей ночи, не задавали никаких наводящих вопросов. Все их фразы сводились к обычному обвинению, звучащему из их уст, как утверждение, не требующее доказательств. И это пугало писателя больше всего.

Он слышал, что в таких отдаленных маленьких городах полиция особо не церемонится с преступниками. Здесь адвокаты запросто могут оказаться обвинителями, простые слухи – самыми твердыми уликами, а за пару бутылок хорошего виски любой местный забулдыга под присягой подтвердит, что видел, как ты убивал кого-то в темном лесу.

Виктор, конечно, надеялся, что все это лишь пустые россказни плохо встреченных когда-то путешественников, но поведение этих двоих наталкивало на другие, более мрачные мысли. Он утешал себя тем, что какими бы остолопами и тугодумами не были эти копы, у них все равно должна оставаться хоть капля здравомыслия и терпения. И у них должен быть начальник, который не позволит им при отсутствии этих качеств проявить свои самые худшие черты.

Кто-то ведь руководит полицией в этом богом забытом городке?

– Эй, ты слышишь, о чем тебя спросили?

Виктор машинально кивнул и решил, что на все остальные вопросы будет отвечать точно так же.

– Рано или поздно ты все нам расскажешь. У нас в подвале сидели и не такие храбрецы, но и у тех ненадолго хватало молчания.

– Да что с ним церемониться? Давай отведем его в камеру, пусть там и подумает.

И они бы непременно исполнили свою угрозу и отвели бы его в подвал, которым так пугали, и оставили бы там без еды и питья на долгое время, но тут появился тот, кому они подчинялись. Как показалось Виктору сначала, на счастье.

– Оставьте его, – проговорил высокий тучный полицейский с маленькой головой и огромными руками.

Он вышел из-за приоткрытой двери большого кабинета и чем-то напомнил Виктору героя комиксов. Грузный, с выдающимся животом, но чрезвычайно подвижный. Лицо его приняло сочувственное выражение, однако Виктор заметил, что в лисьих глазах скрывается угроза.

– Я его допрошу, – сказал коп со спокойствием, присущим только очень уверенному в себе человеку.

Оба его подчиненных тут же вышли из кабинета, оставив подозреваемого наедине с шефом.

– Присаживайтесь, – начальник полиции выдвинул одинокий стул из-под широкого дубового стола, стоявшего посередине кабинета, а сам плюхнулся в кресло. – Меня зовут Антон Варга. Я шеф местной полиции, а по совместительству и следователь по вашему делу. Ну или наоборот. Считайте, как хотите, – он достал блокнот и карандаш. – Как вас зовут?

– Вы же знаете, – выдохнул писатель и осторожно сел.

– И тем не менее, – Варга коротко улыбнулся.

– Виктор Мурсия.

– Итак, давайте начнем сначала, мистер Мурсия, – коп откинулся в кресле и скрестил руки на груди. В складках его нахмуренного лба скрывалось самолюбование. Пунцовые щеки отливали здоровым румянцем, в уголках рта засели ямочки.

– У нас есть весомые основания подозревать вас в двойном убийстве, – сказал Антон Варга. – У нас есть свидетель, женщина, которая видела вас минувшей ночью в момент совершения преступления в Парке Солнечного Света.

Виктор встретил его взгляд с достоинством. В этой начинающейся психологической атаке он не хотел быть побежденным сразу, поэтому старался ничем не выдавать свое волнение и страх.

– Этого не может быть. Все, что вы говорите, новость для меня. Я не был этой ночью в парке, всю ночь я провел в отеле…

– Постойте, не спешите, вы еще успеете удивиться и сделать обескураженное лицо. Успеете выстроить линию защиты, для этой цели у вас будет адвокат. Пока же я хочу услышать от вас только одно. Правду.

Писатель призадумался. Что хочет этот коп? Признания? Но он ни в чем не виноват…

– У вас есть что-нибудь от горла?

– От горла? Что у вас с горлом?

– Здесь, – Виктор приспустил ворот и показал пальцем на саднящую рану. – Болит.

Варга придвинулся к нему, бросил беглый взгляд на покрасневший участок кожи и пожал плечами.

– Черт его знает, похоже на какой-то укус. Только чей? Откуда это у вас?

– Появилось сегодня утром. Раньше этого не было.

– Ну не знаю, что сказать… Если сильно болит, могу вызвать врача.

– Не надо врача, – резко ответил Виктор. – Я справлюсь сам.

– Как хотите, – Варга пожал плечами, а писатель подумал о том, как же неприятно быть в роли голодной собаки, которой с барского стола вдруг кинули кость.

– Я так понимаю, вы впервые в нашем городе, не так ли?

– Совершенно верно.

Путешественник, значит? Не в сезон вы к нам прибыли, мистер Мурсия, не в сезон, – коп замолчал, ожидая от обвиняемого путанных объяснений, но когда понял, что не дождется, продолжил. – Что же привело вас в Менкар? – и стал делать какие-то пометки в блокноте.

Виктор посмотрел на свою чистую новую рубашку, которую ему выдали в участке. Мятые джинсы, его собственные. И его же ботинки. Потом приподнял рубашку, показывая отбитый бок.

– У вас очень способные ребята. Хорошо орудуют дубинкой.

Варгу нисколько не смутил синяк, расползшийся от поясницы до ребер, что навело писателя на мысль: подобные увечья этот верзила видит каждый день.

– Извините, это меры предосторожности. Мои ребята, бывает, и перегибают палку, но свое дело они знают, как никто другой.

– Да, я в курсе, что свое дело они знают. Только мне от этого не легче.

– Ответьте на мой вопрос, мистер Мурсия.

– А я обязан?

– А сами вы как думаете? – в глазах Антона Варги поселилось нетерпение. – Итак, я жду, – уголки их одновременно дернулись.

– Как я уже рассказывал вашим людям, я писатель. И в Менкаре проездом. Еду на запад, в Ариголу. По дороге собираю материал для нового романа.

– И о чем новый роман?

– О людях, – арестант пожал плечами. – О таких, как мы с вами. Мне нужны истории, характеры. Вот я и езжу по стране в поисках неординарных персонажей.

– Интересно, интересно… Неординарные персонажи, значит, вас интересуют?

– Да.

– Но в нашем городе вас вряд ли ждет успех. Здесь все обыкновенное, – хоть Варга и старался наладить дружелюбный, словоохотливый диалог, Виктор сразу понял, что за маской из фальшивого такта и учтивости скрывается довольно раздражительный и заносчивый тип.

– И что же случилось с вами, когда вы въехали в город?

– Я почти доехал до центра, до парка… но на перекрестке на меня вылетела красная «БМВ». Если бы не туман, я бы успел среагировать, а так… она протаранила мне бок со стороны водительской двери. Да так, что дверь заклинило. Но мне повезло, обошлось без сильных повреждений, хотя поначалу я думал иначе.

– И как вы выбрались?

– Она помогла мне вылезти через окно.

Она – это та неотразимая блондинка в коротком красном пальто двадцати-двадцати двух лет, правильно я понимаю?

– Да, примерно такого возраста.

– И звали ее Анна?

– А вот насчет имени я могу заблуждаться. После столкновения я ничего не помню. Этот отрезок времени, начиная с момента аварии и заканчивая сегодняшним утром, полностью выпал из моей головы. Испарился, словно его и не было никогда.

– Да, мне уже рассказали, – Варга махнул рукой. – Однако, знаете, сколько белокурых красоток примерно такого возраста и с таким именем в нашем городе?

– Нет, не знаю, – писатель заерзал на стуле. – Но не думаю, что их так много.

– Уверяю вас, мистер Мурсия, сколько бы их ни было, ни одна из них не захотела бы иметь дело с вами. Фактически для них вы старичок. Хоть и знаменитый, – Варга цокнул языком, намеренно придавая последней фразе больше значимости.

– Что вы подразумеваете под словом «дело»? Вы что, действительно, ничего не понимаете? Или не хотите понимать? Никакого дела не было! Она была виновата в аварии. Ей делает большую честь то, что она не скрылась с места происшествия. Она была вынуждена помочь мне, обязана была помочь! И она помогла.

Коп сконфузился, всем своим видом давая писателю понять, что не верит ни одному его слову.

– Господи, ну кто делает таких людей шефами полиции(!), – подумал Виктор, в который раз убеждаясь, что выслушивать подозреваемых не было сильной стороной этого типа.

– Вы ведь уже знаете ее полное имя?

– На машине не было номеров. Мы, конечно, будем искать, но это займет время.

– Господи, время… Сколько же времени вам нужно?

– Так с ходу невозможно сказать. Это зависит от многих обстоятельств.

– Каких еще к черту обстоятельств?

– Например, особые приметы. У этой вашей Анны были какие-нибудь особые приметы? Родинки на лице, татуировки, шрамы.

– Нет, ничего такого, – в усталом взгляде писателя поселилась безысходность. – Только… – Что только?

– Меня удивило, что после аварии на ней не осталось ни царапины… это показалось мне странным.

Такое случается. Редко, но случается, – сказал Варга и с иронией добавил. – Что ж, описание исчерпывающее.

– Вы ведь найдете ее?

– Мы приложим все усилия.

– Менкар – небольшой город, правда? Здесь легко найти человека.

– В случае, если этот человек отсюда, а не, как вы, путешественник.

– Я надеюсь на лучшее.

– Вам ничего не остается. Иначе, мы посадим вас, мистер Мурсия.

– Нет… – Виктор замотал головой. – Вы этого не сделаете. У вас ничего нет на меня…

– Ошибаетесь. И вы прекрасно об этом знаете.

– Этого недостаточно для того, чтобы засадить человека в тюрьму! – Виктор подался вперед.

– Напротив, этого хватит. К тому же есть свидетель. О чем мы с вами вообще говорим? Ах, да, о девушке… – Антон Варга провел карандашом по тыльной стороне ладони, не сводя с писателя глаз.

Виктор знал, что он внимательно следит за каждым его движением, и если бы писатель вдруг надумал наброситься на него, то не успел бы и со стула встать, как оказался бы придавленным к полу огромной тушей полицейского.

– Зачем?! Зачем мне понадобилось убивать этих ребят? Я ведь даже ни разу их не видел!

– На самом деле причин может быть множество. Они вам чем-то помешали. Вы – просто чокнутый маньяк. И, наконец, вы можете оказаться обычным наемным убийцей.

Этих парней многие недолюбливали. И, вполне возможно, кто-то из тайных ненавистников взял да и «заказал» их.

– Это сумасшествие… Так вы договоритесь до чего угодно!

– Это лишь предположение. Но я его вполне допускаю.

– А как же Анна? Как быть с ней? – без надежды в голосе спросил писатель.

Варга подумал и сказал.

– Вы с ней спали?

– Что?

Перед глазами писателя пронесся калейдоскоп воспоминаний, но ни в одном из них он не увидел секса с юной незнакомкой. Да, свое влечение к ней он помнил хорошо. Странное чувство, тонущее в океане боли. Сильное чувство. Оно способно было превзойти и шок, и оцепенение. Но не в этот раз. Ибо в этот раз оно не имело никаких последствий.

Вы с ума сошли? Она мне в дочери годится! Да и к тому же, как я мог с ней спать, если был сильно ранен? Даже если бы я и захотел, то просто физически не смог бы.

– Не похоже, что вы были серьезно ранены. Ходите вы бодро, соображаете быстро. Обычно жертвы автокатастроф ведут себя иначе, – призрак улыбки скользнул по лицу Варги, расколов его пополам. – А если она была несовершеннолетняя?

Виктор стиснул зубы. Но не от боли, нет, а чтобы остановить себя и не дать оскорблению слететь с языка.

– Я не знаю, что со мной произошло ночью, но вчера боль была во всем моем теле. Я еле ходил. Голова моя была в крови, а ребра, кажется, все были переломаны. Теперь я чувствую боль только здесь, – он указал рукой на кадык.

– Интересно, и что же поспособствовало вашему чудесному выздоровлению всего за одну ночь?

– Говорю вам, я не знаю!

Наконец, прозвучал вопрос, которого писатель боялся больше всего.

Рано или поздно Варга все равно спросил бы его об этом. Действительно, почему на его теле не осталось никаких следов столкновения? Как так получилось, что всего за одну ночь увечий и ран, полученных им во время аварии, не стало? Что произошло с ним этой ночью?

Если бы он мог ответить на этот вопрос, то снял бы половину своих же собственных сомнений. И уж наверняка ему было бы что сказать в свое оправдание. – Не знаете…

– На ее машине должны остаться повреждения, – вспомнил Виктор. – Вы осматривали ее?

– Там ничего нет. Крыло помято с правой стороны, но такое повреждение не тянет на описанную вами аварию.

– Не может быть, – прошептал писатель, опуская голову.

– Такие вот дела, – Варга отложил в сторону блокнот. Писатель заметил, что вместо записей на белых полях он оставил лишь несколько вертлявых чертиков.

– Вы говорите, что ничего не помните, и тут же утверждаете, что не убивали. Как такое может быть? Если вы действительно были в трансе, то в нем, в этом состоянии, вы спокойно могли убить, – маленький карандаш в огромных руках копа смотрелся комично.

– Я спал всю ночь в своем номере, – выдохнул Мурсия, – Это мой окончательный ответ.

– Ложь!

– Что вы хотите? Чтобы я сознался в том, чего не совершал?!

«О, черт, если бы я так хреново себя не чувствовал, я закатил бы здесь форменный скандал!», – подумал Виктор, – «Неужели они не знают, кто я?»

– Я Виктор Мурсия, – по слогам произнес писатель. – Понимаете?

– Вы слышали обо мне? Я написал и продал столько книг, сколько вы не прочитали за всю свою жизнь! Многие знают маршрут моего пути, и как только кому-то из них станет известно о моем местонахождении, здесь будут толпы журналистов!

Пауза, которую выдержал Антон Варга, прежде чем ответить, не подчеркивала почтение или восторг. Она скрывала куда более прозаические чувства, отдающие откровенным пренебрежением и даже злостью.

– Хотите услышать честный ответ?

– Разумеется.

– Лично я искренне считаю ваши книги полным дерьмом. А литературу, жанр которой вы представляете, макулатурой. Ну а вас… – Варга жевал язык, подыскивая нужное слово. – При всех ваших рыгалиях и премиях… бракоделом и дешевым халтурщиком. Так что зря вы тут распинаетесь передо мной. Для меня ваше имя – пустой звук! Не важнее имени очередного туриста, следующего проездом в Ариголу.

У Виктора отвисла челюсть. Он примерно представлял, как выглядит его лицо, на котором отпечаталось наивное недоумение вперемежку с возмущением. Такое выражение он часто характеризовал про себя как «маска идиота».

– Правда, моей жене ваши книги очень нравятся. Она даже мечтала когда-нибудь взять у вас автограф. Теперь у нее есть шанс, ведь вы наконец-то посетили нашу дыру, – улыбка Варги превратилась в выжидание, а самоуверенность в издевательство. И Виктор отметил про себя, что это было именно то выражение, которое наиболее подходит его лицу.

– Скажу вам по секрету, мистер Мурсия, – коп пристальнее вгляделся в лицо писателя. То ли искал на нем синяки и ссадины, то ли пытался подавить очаги последнего сопротивления.

– Здесь вы – никто.

Запомните это хорошенько. Здесь вас никто не вытащит просто из-за того, что вы известная личность и пользуетесь покровительством каких-то там высокопоставленных чиновников. Да и общественность не примет вашу сторону. У местных домохозяек есть куда более важные дела.

– У меня нет таких знакомых.

– Ну, вот и славно.

– Послушайте, я же говорю, что столкнулся с ее машиной. Она предложила мне проехать к ней домой, чтобы оказать мне первую помощь. И так как клиника была слишком далеко, я согласился. Она затащила меня в этот отель… Больше я ничего не помню. Ничего!

– Не надо орать, Мурсия. Вы на моей территории, и здесь…

– Да плевать я хотел…

– Послушай, ты, путешественник! – взгляд полицейского обжег писателя. В следующий миг огромная рука метнулась к нему, но арестант ловко увернулся, и толстые пальцы вместо горла вцепились в плечо. Необъятная пятерня сгребла в охапку ткань рубашки, но задержалась там ненадолго.

– Все улики против тебя, гребаный шакал! Как ты этого не понимаешь? Все! И даже те, о которых ты еще не знаешь. Чуешь, чем пахнет, красавчик?

Осознание пронзило Виктора, как стрела, пущенная прямо в сердце. Этот неуравновешенный коп был сумасшедшим!

– Твоя вина почти доказана, дело за малым – получить твое признание. И, поверь, рано или поздно я его получу, – было странно видеть, как лицо Варги смягчилось, и голос вернулся к прежней, хоть и властной, но не грубой, интонации. Кратковременный взрыв, вызванный упорством обвиняемого, сошел на нет.

– Как ты уже успел убедиться, мои люди хорошо умеют работать дубинкой. А это, поверь, только одно из их волшебных средств. И замечу, самое безобидное.

Хотя я надеюсь, что до крови не дойдет. Не правда ли? Ты посидишь в камере. Подумаешь. Потом сам напишешь, как убивал близнецов.

– Это принуждение. Мой адвокат будет добиваться, чтобы вас отстранили от дела.

– А что, разве я вам угрожал?

– Любую фразу можно переиначить на свой лад. Не правда ли, мистер писатель?

Виктор дернулся, но тут же осел.

Мысли путались. Он подумал об Эдди. Позвонить. Срочно. Если можно. Если разрешат.

– Братья Бриль никогда не отличались серьезностью и обстоятельным подходом к жизни. То, что они были близнецами, единственная их особенность. А так… обычные забулдыги. Любители пирушек и светских раутов, завсегдатаи ресторанов и борделей они нещадно прожигали жизнь, а вместе с ней и отцовский капитал. Все в этом городе знали, что рано или поздно они так закончат. Но никто не предполагал, что они погибнут таким изуверским способом.

– Скажи, писатель, зачем ты выкачал из них кровь? У тебя своя коллекция?

– Никакой коллекции! – воскликнул арестант. – Какая к черту коллекция? О чем вы говорите? Вам не приходило в голову, что та девушка, которая привела меня в отель, и есть убийца? Именно она и убила этих парней!

– Найдите Анну! Прошу вас, найдите ее… Я знаю, вы можете…

– Хватит! – раздражение ощущалось не только в голосе копа, оно хозяйничало его лицом.

Осознание безнадежности, которое подкрадывалось к писателю медленно на протяжении всего разговора, под конец его стало самым реальным ощущением из всех, что он испытывал в последнее время. И еще тошнота.

Он почувствовал, как она всплывает в желудке ядовитым облаком и поднимается по гортани вверх, щипля и разъедая язык. Чтобы его тут же не вырвало, он несколько раз глубоко вздохнул, восстанавливая равномерное дыхание.

– Я могу поговорить со своим адвокатом?

– Пожалуйста, – Варга развел руками. – По закону один звонок у вас есть.

Саванна

– Эдди, это ты? – Виктор стоял в вестибюле тюремного блока и говорил по телефону.

– Да, босс. Рад вас слышать, – далекий голос был приветлив. – У вас что-то случилось? Как ваше путешествие?

– Плохи мои дела, Эдди. Мне срочно нужна твоя помощь.

– Моя помощь? А что случилось? Откуда вы звоните? – приветливость вдруг уступила место тревоге.

– Из Менкара. Слышал о таком городе?

– Как же, как же, знаю… Старый такой городишко, небольшой… кажется, на северо-западе… – Да, именно.

– Что вы там делаете?

– Я попал в переделку, Эдди. Серьезную переделку. Меня обвиняют в убийстве двух человек, которого я не совершал.

– Да что вы такое говорите, босс? Вы в своем уме?

– Лучше был бы не в своем.

Виктор представил себе изумленное лицо адвоката. Увидел, как дергаются очки в тонкой оправе на его выдающемся носу. Как тот касается рукой лысого затылка и задумчиво качает головой.

– Я попал в аварию.

– В аварию?

Связь оставляла желать лучшего, и Виктор повысил голос, но не сильно, так как боялся привлечь к себе внимание надзирателей с дубинками.

– Да, но все обошлось, – он вспомнил вчерашние ощущения перед провалом в памяти. Робкие попытки ходить, боль, резко отдающую при каждом шаге, сдавленное дыхание, кровь на ладони. И с безмерным облегчением выдохнул, радуясь, что сегодня ничего этого нет.

– Вы в порядке?

– Почти, но не это главное, – от горячего дыхания губы его пересохли. – Самое страшное заключается в том, что я совершенно ничего не помню. И не знаю, что происходило со мной этой ночью, в течение которой, по словам копов, я и совершил эти два убийства.

– О, черт…

– Вот именно. Обвинения слишком серьезны, Эдди. Ты сможешь приехать, чтобы вытащить меня отсюда? – не дожидаясь ответа адвоката, писатель продолжил.

– Я звоню тебе из полицейского участка. У них здесь все в одном здании. И тюрьма, и участок. После звонка меня отведут в камеру, и сколько я там пробуду, я не знаю.

– Подождите… Скажите, свидетели в деле есть?

– Что? Здесь плохая связь. Что ты сказал, Эдди?

– Я спросил, свидетели, проходят по делу свидетели или нет?!

– Свидетели?

– Да, кто-нибудь видел вас ночью на месте преступления?

– Следователь говорит, что есть.

– Надо обязательно узнать, кто свидетель.

– Он говорит, что какая-то женщина…

– Надо будет допросить ее. Надеюсь, мне позволят.

– Делай все, что считаешь нужным, Эдди.

– Кто занимается вашим делом?

– Его зовут Антон Варга, он здесь главный. И он мне не верит. Здесь никто мне не верит! Ни одному моему слову.

– Обещаю, я свяжусь с ним и все выясню. Чуть позже я дам вам знать. – Я буду ждать, Эдди, черт возьми. Я буду ждать.

Тюремной камерой оказалось крохотное помещение в подвале полицейского участка. Мрачная комнатушка без окон с одной решетчатой дверью и железной, прикрученной к стене, койкой. В холодном воздухе висел тяжелый запах сырости. В углу у старого, почерневшего от ржавчины умывальника, стоял обшарпанный унитаз. Виктор с ужасом подумал о том, что рано или поздно ему придется на него сесть.

Еще по пути сюда его охватил озноб, который теперь в полутьме за решеткой усилился и превратился в настоящую дрожь. Он уселся на кровать и попытался отключиться. Однако за закрытыми глазами то и дело всплывал образ прекрасной незнакомки. Он помогал забыть о боли в горле и уносящем во тьму головокружении, но не способствовал сну.

Состояние, в котором он находился, сам для себя писатель определил как предчувствие лихорадки. Он знал о ее симптомах, отчасти напоминающих обычную простуду. И страх перед редким и опасным заболеванием не давал ему покоя.

Сидя на краю кровати с открытыми глазами, он думал о том, что в этом маленьком городе он не знает никого, кроме девушки со светлыми волосами-спиралями. Девушки, ворвавшейся в его жизнь столь стремительно и исчезнувшей из нее с такой же скоростью. Девушки, которая подставила его, сделав главным подозреваемым в двойном убийстве совершенно незнакомых ему людей. Девушки с лицом ангела и взглядом дикой серны. Девушки, в криминальную составляющую души которой так не хотелось верить.

В полузабытьи и ожидании он провел не менее трех часов. Он пробыл бы в таком состоянии и больше, если бы не странный звук, вернувший его в реальность.

Пулей шарик величиной с колпачок обычной ручки пролетел в воздухе, стукнулся о стену позади него и застыл на подушке. Писатель осторожно взял его в руки. Рассмотрел со всех сторон. Обычная штука, вылепленная из хлебной мякоти. Случайно он сковырнул еле заметную вмятину, пальцы нащупали бумагу. Он аккуратно распечатал послание из хлебного шарика, развернул крохотный листок и прочитал. Корявыми буквами спешащего человека на нем было написано.

Я знаю ее.

Лео Нож

Виктор коснулся рукой лба, чтобы вытереть пот, но, к своему удивлению, наткнулся на холодную, сухую кожу.

Он смял листок бумаги. Мысли лихорадочно крутились в опустошенной голове. Откуда это послание? Кто его автор?

– Эй! – крикнул он, не вставая с койки. – Здесь есть кто-нибудь?

Через минуту в коридоре появился надзиратель. Высокий, неповоротливый верзила с дубинкой и пистолетом в кобуре, свисающей с пояса на толстом животе.

– Чего тебе? – он подошел к решетчатой двери.

– Ты знаешь всех, кто сидит здесь?

Нахальная улыбка растеклась по жирному лицу Верзилы.

– А тебе какой интерес?

– Просто скажи, ты всех знаешь?

– Ну, допустим всех. И дальше что? – Виктор поймал себя на мысли, как этот увалень похож на своего начальника. И от этого ему стало не по себе.

– Кто такой Лео Нож?

– Откуда тебе известно это имя?

– Я хорошо осведомлен.

– Вот суки конченые, – от досады Верзила сплюнул. – Не успеешь запустить в камеру новичка, как все уже знают о нем! Лео Нож наш постоянный клиент. Мелкий воришка и мошенник. Он сидит рядом с тобой через стену, – Верзила бросил взгляд на соседнюю камеру.

– Только не вздумай выходить с ним на контакт. Общение с другими заключенными у нас карается исправительными работами еще до суда. А на твоем месте, путешественник, я бы вообще был тише воды, ниже травы. За такие преступления убивать надо. Лично я бы так и поступил.

– Так ведь я еще не осужден!

– Ну так будешь, – хихикнул надзиратель.

От этого смешка и фразы, сказанной с непринужденной легкостью, писатель едва не взвыл. В этот момент надежда на спасение стала для него совсем призрачной.

Ближе к вечеру Виктор Мурсия понял, что чувство отчаяния не имеет границ.

Никаких вестей от Эдди не было. Связаться с заключенным по имени Лео Нож у него не получалось. Тупоголовый Верзила постоянно курсировал из одного конца коридора в другой, изредка бросая на него презрительный взгляд.

В общем и целом положение его было печально.

Он обвинялся в двойном убийстве, был посажен за решетку с явной перспективой остаться за ней на многие годы. Единственный звонок он использовал, но результата пока не было. И, возможно, не будет (в этом случае он всерьез рассматривал вариант с самоубийством, ибо сразу понял, что в камере долго не протянет). Однако во всем том ужасе, который охватил его, ему удалось найти один положительный момент.

Он мог отвлечься от перипетий романа, плотно засевшего в его голове с того момента, когда в ней родилась основная идея. Он давно мечтал о дне, когда герои оставят его в покое и хотя бы ненадолго дадут ему возможность не думать о них. К сожалению, найти такой день у него не получалось.

Каждое утро он подстегивал себя воспоминаниями о молодости, когда стремление работать просыпалось раньше него и не оставляло его в течение суток, иногда не давая ему уснуть до глубокой ночи.

В его голове сидели чертики, которые каждый божий день твердили только одно слово: «работай!». И он слушался их. Потому что иначе ощущал себя полным ничтожеством.

Еще не дописав первую главу, он уже заглядывал в самый конец романа, не имея ни малейшего представления о том, как будет выглядеть вся история целиком. И постоянно бил свои рекорды. Ему казалось, что если он не работает хотя бы день (это значило минимум с десяток страниц), то совершает преступление. Это сидело где-то внутри и не давало ему думать ни о чем другом. И уж тем более не давало ему это другое делать.

Гонимый чертиками, он часами просиживал перед пустым листом, чередуя размышления с выпивкой. Иногда это чередование доводило его до такой усталости, что он не помнил ни начало дня, ни его конец.

Но, несмотря на все душевные терзания, поиски идей и хроническое недосыпание, он мог назвать то время лучшим в своей жизни. Ибо именно в то время он написал книги, впоследствии ставшие бестселлерами.

В последние несколько лет похвастаться таким усердием он не мог. Постоянно задаваясь вопросом, что же влияет на продуктивность его работы, он не находил однозначного ответа. Что это было? Возраст? Усталость? Потеря мотивации? Почему раньше он выдавал по три-четыре романа в год, а за последние пять лет написал всего лишь два?

Наверное, возраст. Да, наверняка именно возраст, который и включал в себя такие явления, как утомление и пресыщение. Мысль о том, что свой лучший роман он уже написал, больно била по писательской производительности. И такая мысль не оставляла его. Она мешала ему двигаться дальше.

В молодости он надеялся поднакопить опыт, а потом приняться за создание шедевра. Но годы шли, а мыслей все не хватало. Их он набирал только на дежурные четыреста страниц очередной женской мелодрамы, от которой его самого тошнило. Но где было что-то стоящее? Где та книга, которая поразит всех и, наконец, его признают не только домохозяйки и мечтательные нимфетки, но и критики?

Время. Время… Его всегда не хватало. Вот бы остановить его. Годы бы застыли в одночасье, дни бы замерли, часы умолкли. И тогда ему вполне хватило бы времени, чтобы осуществить свою мечту.

Неуклонно возвращаясь в мыслях к своим книгам, он понимал, что даже здесь, в душной камере подвального помещения полицейского участка на улице Саванна в мрачном городе Менкар, ему не избавиться от них. Даже здесь не действиями, но мыслями он все равно писатель.

Выходит, этот единственный положительный момент стал продолжением его отчаяния? Ведь в нем смешалась и боль от неисполненного желания (все зависит только от тебя), и чувство, что теперь он уже никогда ничего не напишет.

– Мурсия, на выход!

Это Верзила подал голос.

Писатель вскочил с койки.

– Куда меня?

– К телефону, – бросил надзиратель, звеня ключами. – Скажи спасибо шефу. Если бы не он, тебя бы ни за что к нему не подпустили.

Последние слова Верзилы Виктор не дослушал. Так же, как и его знаменитый ехидный смешок. В голове вертелись мысли о правах арестанта. О том, имеет ли он возможность сделать второй звонок. И если звонит не он сам, а звонят ему, то в праве ли он говорить по телефону. И еще о многих других вещах.

Когда он снова оказался у знакомого аппарата, на две секунды замер, поднеся трубку к уху, а потом сказал.

– Виктор Мурсия слушает.

– Босс? Это я, – ответил Эдди Вис.

От сердца отлегло.

В интонации адвоката жила повседневность. И Виктор подумал, что все не так уж и плохо. В который раз он поблагодарил судьбу за то, что доверился этому человеку.

Он ждал его звонка весь день. До самого последнего момента. И вот, когда безнадежность грозила отягчающими последствиями, Эдди позвонил.

Виктор почувствовал прилив эндорфина в мозг. Организм давал свой ответ стрессу. Нет, Эдди не бросит его. Теперь уже точно не бросит.

А ведь он сомневался в том, что это обязательно будет Эдди. Он ожидал услышать кого угодно: от обезумевших от горя родственников убитых братьев до журналистов, шокированных произволом местных властей и не понимающих, за что упекли за решетку известного писателя. Мозг плохо соображал и был не в силах осознать простую истину: о его местонахождении знает только Эдди Вис, и, следовательно, звонить ему может только он.

– Я поговорил со следователем. Вы правы, это тертый калач. С такими трудно вести диалог. Он поведал мне вашу историю. Рассказал про свидетельницу, видевшую вас на месте преступления, про улики, которые есть у них против вас. Скажу сразу, ситуация непростая. Но мне удалось договориться до определенной залоговой суммы. – Ты хочешь сказать, что меня могут выпустить под залог?

– Дослушайте. Сумма солидная, составляет полмиллиона. И ее нужно внести в кассу полицейского участка в течение одного-двух дней. Иначе вас закроют.

– Эдди, деньги не проблема. Ты же знаешь! – Да, но деньги это еще не все… – Скажи, меня выпустят?

– Как только деньги поступят в участок, вы окажетесь на свободе.

– О, чертов сукин сын, Эдди Вис! Я всегда знал, что на тебя можно положиться!

– Не спешите радоваться, у них достаточно доказательств. Единственная наша зацепка – это ваша незнакомка. Она может подтвердить, что провела с вами всю ночь, и что вы никуда не отлучались из отеля. В противном случае судья в два счета упрячет вас за решетку пожизненно. И, к сожалению, я уже ничем не смогу помочь.

– Пожизненно?! Ты сказал, мне грозит пожизненное?

– К сожалению, босс.

– О, господи, скажи, что это сон!

– Я бы с радостью, но, боюсь, моя жена меня не поймет.

– Она уже в курсе?

– Она случайно услышала мой разговор с Варгой. Но не волнуйтесь, она не из болтливых.

– Эдди, у тебя бывало такое, что ты ничего не помнишь из событий прошедшего дня?

– Нет, – адвокат на миг задумался. – Нет, не было никогда.

– Вот и у меня раньше не было.

– Сохраняйте хладнокровие.

– Тебе легко там говорить. Этот Варга из кожи вон вылезет, чтобы засадить меня! Меня, а не настоящего преступника! И он не будет ни черта делать, чтобы поймать убийцу. Я видел это в его глазах. В них пустота и незаинтересованность в справедливости. Он будет изображать деятельность ради деятельности. И все! Его устраивает то, что есть. А есть у него только я! На первом же допросе он открыто заявил мне, что моя вина почти доказана, и дело за малым – получить мое признание.

– Ну это мы ему еще припомним в суде.

Значит, так. До моего приезда не отвечайте ни на какие вопросы. Вы уже достаточно наговорили. Но, если вас все-таки вынудят, отвечайте односложно и ссылайтесь на меня. Мол, только в моем присутствии будете говорить.

– Как скажешь, Эдди, так я и сделаю.

– И самое главное, держитесь. Все еще можно исправить.

– О, если бы ты знал, как здесь приятно пахнет, Эдди! Черт, почему я должен терпеть все это? За что? Я не виновен… – Я знаю, босс.

– Спасибо, дружище, без поддержки мне никуда. Такое ощущение, что весь мир против меня!

– Не волнуйтесь, я буду на вашей стороне при любых обстоятельствах.

– Эдди? – прохрипел писатель. – Я не убивал.

– А разве я сказал обратное? Очевидно, что вас подставили. И подставили очень грамотно.

Надо ее найти. И искать ее придется нам. Я, честно говоря, тоже сомневаюсь в желании Антона Варги докопаться до истины. А времени на подачу ходатайства о замене следователя у нас нет. Нам остается только надеяться, что ваша блондинка в Менкаре. Потому что, если это не так, мне придется действовать в одиночку.

– В одиночку? Почему? Меня ведь скоро выпустят!

– Есть еще одно условие от Антона Варги.

– Ему мало залога?

– Он требует подписку о невыезде.

– На все время следствия?

– Да, непосредственно до суда. И прошу, отнеситесь к этому со всей серьезностью. Невыполнение данного условия автоматически поставит крест на всем нашем деле. Рисковать не стоит. Второй раз под залог они вас не выпустят.

– Эдди, я все подпишу, только вытащи меня отсюда!

Виктор рассказал адвокату, как найти сейф в его доме. Назвал комбинацию цифр кодового замка.

– Все встанет на свои места довольно скоро. Сроки следствия будут установлены. Обещаю, никто долго держать вас в этом городе не станет.

– К черту этот проклятый Менкар с его вонючей тюрьмой! И со всеми тюрьмами на свете!

Виктор закашлялся.

– Как вы себя чувствуете?

– Как я могу себя чувствовать, находясь в тюремной камере? Естественно, мне не здоровится!

– Может, вам стоит потребовать врача? Они обязаны по вашей просьбе предоставить вам врача.

– К черту врача! Даже если я и заболел, это что-то меняет? Нам нужно действовать как можно быстрее. Понимаешь, Эд, как можно быстрее! В трубке повисло молчание.

– Эдди?

– Я буду в Менкаре завтра рано утром. Часов в шесть, крайний срок – в семь. На какой улице находится полицейский участок, куда вас поместили?

– Саванна.

– Что? Повторите еще раз!

– Улица Саванна.

– Надеюсь, я быстро найду.

– Я буду ждать тебя, Эд.

– Хорошо. Тогда до встречи.

День третий. Лео Нож

До полуночи Виктор еще пытался уснуть, прорабатывая в голове план, как узнать, кто же такой этот парень по имени Лео Нож, пославший ему таинственную записку. Но когда стрелка часов перевалила за двенадцать, он смирился с тем, что сомкнуть глаза этой ночью ему не удастся.

Тихий шорох заставил его отвлечься от раздумий. За ним последовал неприятный надорванный звук. Он был похож на скрежет металла о металл.

– Кто здесь? – Виктор привстал с кровати, когда звук повторился.

В полутьме тюремной камеры он увидел фигуру человека, притаившуюся по ту сторону решетки.

– Эй? – тихо позвал он и сделал несколько шагов.

За дверью кто-то стоял. Фигура человека не двигалась, а вот рука его водила монетой по железному пруту решетки. Виктор присмотрелся к нему.

Это был худой, среднего роста мужчина лет тридцати с вытянутым лицом и выпуклыми скулами, одетый в тюремную хлопчатобумажную рубаху синего цвета и такие же синие, изрядно полинявшие штаны. На впалых щеках поблескивала светлая щетина. В непонятного цвета глазах плескалось любопытство.

– Ты искал меня? – тихо спросил он, когда Виктор приблизился к нему настолько, что мог услышать его шепот.

– Я? Тебя?

– Ну да. Ты же спрашивал у охранника, кто такой Лео Нож.

– Это ты?

– Угадал, папаша, – Лео улыбнулся.

Из всех улыбок, что писатель видел в этом городе, эта была самой искренней.

– Я читал твою записку… хотел найти тебя, чтобы узнать, что ты имел в виду, написав «Я знаю ее»

– Я слышал твою историю, – сказал Лео Нож.

– Каким образом?

– Вот таким, – парень приставил к стене, к самому углу пластиковую воронку. – Все слышно! Можешь сам послушать, – он прислонил к воронке ухо и сделал приглашающий жест, но Виктор остался на месте.

– Я даже спрашивать тебя не стану, убивал ты или нет. Все равно ответ будет: «нет». Все мы невиновные здесь. Воры, убийцы, насильники, все.

И я вот… тоже невиновен, – Лео выдохнул и убрал воронку. – Как там на улице?

– Вчера было солнце… – ответил Виктор.

– Было… – хихикнул Лео Нож, – один день и больше не будет. В этом чертовом городе вечно пасмурно. Как в пещере. – Лео, что ты хотел сказать мне в своей записке?

– А то, что знаю ту дамочку, с которой тебе повезло повстречаться. Я конечно могу ошибаться, но, судя по твоему описанию, это была именно она. Такая красивая, со светлыми кудрями, да?

Сердце писателя должно было вырваться из груди. Виктор даже почувствовал его фантомные стуки. Только по-настоящему их не было. В груди таилось странное затишье.

– Я бы назвал их спиралями, – сказал он. – И кто же она?

– Э, папаша… – усмехнулся Лео, – когда дело касается конфиденциальной информации, тут Лео Нож встает в позу и требует звонкую монету.

– Сколько ты хочешь?

– Любая разумная сумма меня устроит.

– Но у меня сейчас нет денег.

– Не беда, папаша. Отдашь, когда будут. Ты человек из большого города, у тебя наверняка много денег. А я местный вор, вырос в трущобах Менкара, мне много не надо.

– Послушай, Лео, это вопрос жизни и смерти. Если ты действительно знаешь эту девушку, пожалуйста, скажи мне, где я могу ее найти.

Взгляд Лео прощупывал писателя, словно миноискатель – поле. Ожидание явно затянулось, но Виктор не спешил. Спугнуть единственного, кажется, по-настоящему знающего человека, означало бы порвать ту ниточку, что могла привести его к Анне. Кто знает, сколько времени им с Эдди потребуется для того, чтобы выйти на ее след. А этот парень, судя по всему, действительно не врал.

– Я скажу, – наконец, произнес Лео, – только обещай, что передашь немного денег моей матери. Она нищенствует, собирая жалкое подаяние на улице. Так что деньги ей нужнее, чем мне. Она уже старая и заработать их не может. Только не говори ей, что деньги от меня. С того момента, как я стал вором, она видеть меня не хочет.

– Хорошо.

– Она живет в самом бедном районе. Он называется Унылый Грот. Может, слышал о таком? Там в трущобах спросишь у местных, где дом матери Лео Ножа, тебе любой скажет.

– Обещаю, как только выйду отсюда, передам.

Лео опять замолчал. По напряженному лицу воришки писатель понял, что тот выискивает подозрительные звуки в тишине. Но на счастье обоих ее ничто не нарушало.

– Твою подругу зовут Анна Фабиански. Живет она на Бульваре Кинкан. Номер дома я не помню, но его легко узнать. Это богато отделанный особняк в три этажа с желтой черепичной крышей и большой прилегающей территорией, – Лео спрятал монету куда-то вглубь штанов. Пока писатель переваривал информацию, он ударился в воспоминания.

– Она молода и красива, хотя самодовольная сука. Но не относится к тем самодовольным сукам с непроницаемыми лицами и полным отсутствием мозгов, которых мне часто приходилось встречать на воле. Заносчива, но неглупа, отнюдь. И чрезвычайно сексуальна. А-а, по глазам вижу, что ты понимаешь, о чем я!

– Ты уверен в том, что девушка, о которой я рассказывал, и есть эта Анна? – Виктор вцепился в его плечо.

– Обижаете, папаша. На девок я всегда был падок. И уж кого-кого, а Анну я никогда не забуду. Светлые волосы-спиральки, редкой красоты лицо… Таких, как она, помнят всю жизнь. Даже если видят всего один раз.

– Ты говоришь, что знаешь ее. Но… откуда?

– Откуда, спрашиваешь? – горько усмехнулся Лео. – Действительно, откуда такой засранец, как я, может знать белокурую бестию из высших слоев общества! Ведь меня с ней ничего не связывает. Ну, кроме того, что я всегда хотел уложить ее в постель. И ты тоже, верно?

Хотя она наверняка еще девственница. Такие ждут своего принца до старости. Да и мне, признаться честно, куда милее простые блудливые кошки с повадками шлюх…

– Я не об этом, Лео. Я о том, как ты с ней познакомился?

– Ах, об этом… Ну, можно сказать, я не знакомился с ней в общепринятом понимании этого слова. Когда меня замели в последний раз, я уже порядком наследил в Менкаре, и копам было, что на меня повесить. Для освобождения нужен был большой залог. Я сказал, что моя девушка без проблем найдет деньги. И назвал ее имя, – Лео почесал за ухом.

– Это, конечно, было несусветной глупостью, потому что Анна меня не знала. Знал ее я, потому что пока был на свободе следил за ней.

Я знал распорядок ее дня, знал, чем она занимается, когда остается одна. Знал по именам всех слуг, которые приходят в дом на бульваре. Несколько раз я пробирался туда и наблюдал за ней. Да, я знал о ней почти все. Но, к сожалению, мои знания не помогли мне в завоевании красотки.

Когда она пришла в участок, я кинулся изображать из себя несправедливо обвиненного. Доказывал, что копы ошиблись. К ее чести она не выдала меня. А заплатила положенную сумму и ушла.

Не знаю, что заставило ее поступить так, а не иначе. Скорее всего, она просто сжалилась.

Выйдя на свободу, я вернулся в дело, не забывая следить за ней. Это продолжалось до тех пор, пока я снова не оказался за решеткой. На суде я опять назвал ее имя, но во второй раз она уже не пришла.

Зря я тешил себя напрасными иллюзиями, зря мечтал. Она забыла обо мне, как о нелепом эпизоде своей жизни.

– Спасибо за откровенность, Лео, – сказал писатель после затянувшейся паузы.

– Лео Гевал.

– Что?

– Я говорю, зовут меня Лео Гевал.

– Хорошо. Буду звать тебя теперь только так.

– Варга сказал тебе, что не знает, кто она? Думаю, он врет. Он самый никчемный полицейский во всем округе. Уж я то знаю, поверь. Я с семнадцати лет скитаюсь по тюрьмам. Пару раз был на свободе. Один раз год, второй – два. Погулял чуток, последил за красоткой с бульвара и снова в родные пенаты, – Лео выдавил невеселую улыбку. – Так что опыт у меня большой, и копов я вижу насквозь.

А этот твой Варга, он мудак. Он и пытаться не будет ничего сделать. Он и меня засадил почти без доказательств. Все, что ему нужно, так это твое признание в убийстве. На поиски твоей незнакомки ему плевать. Гораздо легче закрыть тебя как главного обвиняемого. Даже если ты и не убивал.

Виктор прекрасно знал, что все сказанное Лео, правда. Но от нее, от этой правды ему становилось не по себе.

– Позволь, я дам тебе один совет. Я хорошо знаю местную власть и этих гребаных копов.

У них один интерес – засадить тебя до конца жизни. Так что твой единственный выход – это бежать.

Виктор провел остаток ночи, испытывая головную боль и жажду. За все это время он несколько раз прикладывался к стакану с водой, но не смог сделать более одного глотка. То и дело он прислонял ладонь ко лбу, боясь в следующий миг обжечься. Но то и дело удивлялся, снова и снова натыкаясь на ледяную кожу.

Если это лихорадка, то симптомы ее весьма странные. Кто знает, какой на самом деле болезнью он поражен? И если эта штука окажется серьезней, чем он думал, то хватит ли у него сил на поиски Анны Фабиански?

Ночь ожидания была томительной. Казалось, она не кончится никогда.

Под утро нетерпение его переросло в панику. Он ходил по камере из угла в угол, пытаясь унять дрожь в руках. Он ждал, когда его позовут к Антону Варге. Эдди наверняка уже приехал и выгружает купюры в полицейский сейф. Но прошло еще два часа, и ничего не изменилось. Тогда он решил сам позвать надзирателя.

– Что тебе надо, засранец? – подошедший к решетке Верзила был в мрачном расположении духа.

– Я хочу узнать, не приехал ли мой адвокат. Его зовут Эдди Вис.

– Нет, – бросил Верзила, – никаких адвокатов сегодня не было. Видимо, не адвокатский день – и разбавил свою фразу, показавшуюся ему весьма оригинальной, непременным смешком. – Постойте, он должен был приехать в семь… Верзила глянул на наручные часы.

– Насмешил, время девять!

Виктор опустился на кровать.

Днем ему принесли похлебку и хлеб. Он попытался поесть, но кусок не лез в горло. Запах тюремной пищи был невыносим. Чтобы его не вырвало прямо в миску, он убрал ее подальше под койку.

Так прошел его обед.

Время шло, а никаких вестей от Эдди не было.

Он не мог больше ждать. С каждой минутой его сомнения обрастали страшными подозрениями, и мысль о предательстве адвоката уже не казалась ему такой фантастической. Идея о побеге, высказанная Лео, стала все чаще крутиться в его голове.

Когда стукнуло три часа, Виктор снова подозвал к себе охранника и задал ему тот же вопрос, что и утром.

– Послушай, что я тебе скажу, путешественник. Сиди и не рыпайся в своей камере. А не то тебе снова придется поздороваться с моей дубинкой, – Верзила многозначительно взглянул на болтающийся у его правого кармана полицейский атрибут власти.

– Если твой адвокат приедет в участок, мой шеф даст об этом знать. Можешь не сомневаться, – Верзила ухмыльнулся. Столь привычный его лицу жест уже не казался писателю верхом злонамерения. И это было дурным предзнаменованием – когда ухмылки надзирателей не вызывают раздражения, пиши пропало.

– Не пойму, чего ты так дергаешься. Думаешь, он приедет и сразу вытащит тебя отсюда?

Писатель не нашел ничего лучшего, как только растерянно кивнуть.

– Даже если у него это и получится, все равно ты сюда вернешься. Такие, как ты, всегда возвращаются.

Братья Бриль

За свою профессиональную карьеру адвокат Эдди Вис не в первый раз прибегал к выплате залога за своего клиента. Только вот собственноручно везти в другой город наличные в таком количестве ему еще не приходилось.

Отыскав в доме писателя сейф, он набрал нужную комбинацию цифр и вытащил полмиллиона. Пятьсот тысяч ровно в стопках сотенных банкнот. Упаковал деньги в дипломат и плюхнулся в джип, предварительно забросив дипломат на переднее сиденье.

Всю ночь он ехал в тишине, напряженно думая о случившемся с писателем. К утру дорога перешла в пологий спуск, ведущий в лесистую низменность. По мере его приближения к Менкару она сужалась и вскоре превратилась в однополосную.

Вдруг вдалеке он увидел две темные фигуры, едва различимые в предрассветном сумраке. Поначалу они показались ему обманом зрения, и он увеличил скорость, надеясь, что это отвлечет его. Однако через какое-то время, приблизившись к ним, он убедился, что это не иллюзия, и обе фигуры имеют вполне конкретные очертания.

Он нажал на клаксон, но они не двинулись с места.

Подъехав к ним, он все-таки вынужден был затормозить. Переводя тяжелое дыхание, Эдди решал, что делать дальше. Открыть дверь и выйти или же остаться в машине и ждать. Его раздумья прервал стук в окно.

Адвокат повернулся и увидел руку в черной перчатке, застывшую на уровне его глаз.

Тук-тук.

Нежданный звук отозвался беспокойным биением сердца. Второй парень стоял прямо перед машиной на дороге, и если бы Эдди все-таки решил резко тронуться, то непременно бы сбил его.

Наконец, он решился и нажал на кнопку, опускающую стекло со стороны водительской двери. В салон протиснулось бледное лицо молодого парня с растрепанными темными волосами под каре.

– Куда направляетесь? – изо рта незнакомца пахнуло могильной сыростью, и Эдди едва не стошнило.

– Эй, ты говорить умеешь? – спросил чудак в тот момент, когда его друг начал обходить машину с противоположной стороны.

Эдди ответил слабым кивком, после которого его очки предательски съехали с носа.

– Не подвезете нас? Нам здесь совсем близко, – Эдди обернулся – в правую заднюю дверь стучался второй попутчик.

Адвокат быстро взвесил все за и против. Подумал о том, что лучше потерять несколько минут, подвозя этих странных (и, по всей видимости, опасных) ребят, чем очнуться потом в лесу без денег и машины. Если вообще очнуться. Обстоятельность и рассудительность всегда спасали Эдди Виса от необдуманных действий.

– Солнце, солнце, где же ты… – запел первый парень, раздумчиво качая головой.

Эдди снял дверь с блокировки, и в салон тут же влез друг запевалы. Он по-хозяйски устроился на заднем сиденье и уставился на водителя. Парни оказались близнецами. Оба бледные, со стеклянными глазами. У одного застыла кровь на щеке, у другого вся шея была мертвого синюшного цвета.

– Я очень спешу, – брякнул зачем-то Эдди и кивком головы указал на соседнее сиденье.

Незнакомец обошел машину, открыл дверь и едва не уселся на дипломат. Вовремя заметил и с молчаливого согласия водителя бросил его назад, прямо в руки своему брату.

– Трогай, Эдди, – сказал он и улыбнулся.

Адвокат послушно нажал на педаль газа. Джип медленно тронулся с места.

Совсем скоро они въехали в город, и на одном из перекрестков сосед адвоката попросил его свернуть налево. Эдди вывернул круг руля, даже не задумываясь, куда едет. Мысли в голове путались, и конечная цель его поездки, а именно полицейский участок в Саванне, потерялась где-то на задворках суеты.

– Притормози, – кивнул сидящий позади. Эдди послушно остановил машину.

Они оказались у железных ворот, вмонтированных в высокую стену из грубого серого камня. В полутьме терялись верхушки деревьев. Слышались крики птиц в верхнем воздухе.

– Вот мы и приехали, Эдди Вис.

Адвокат провел рукой по лицу, вытирая капли пота. Почему-то ему казалось, что все идет, как надо. И то, что эти парни называют его по имени, которого они знать не могут. И то, что он везет их туда, куда они ему указывают. И беспрекословно делает то, что они говорят. Все это казалось ему нормальным. Не вызывала удивления и странность их поведения, и их внешность. То, что пугало его совсем недавно, теперь казалось ему вполне естественным.

– Теперь скажи нам, адвокат, кого ты приехал защищать в наш город? – спросил его впереди сидящий.

– Своего клиента. Босса…

– Босса? Ты называешь его боссом? Это так мерзко, Эдди, – парень погримасничал, изображая глубокую досаду.

– Я даже знаю, кого именно он приехал защищать, – заговорил его брат с заднего сиденья.

Эдди обернулся и увидел, как тот вертит в руках дипломат.

– Но твой босс не достоин твоей защиты, – Эдди почувствовал, как в горле медленно пересыхает. Он поперхнулся, но не закашлял.

– Мой клиент попал в передрягу, – левый глаз дернулся из-за скопившейся в его уголке капельки пота. В следующую секунду сбитая ресницей, она медленно покатилась по виску вниз.

– И ты везешь ему полмиллиона наличными, так? – острый взгляд близнеца пронзил адвоката. Эдди оказался в его власти полностью, он был притянут к нему, словно магнитом. И любое его движение в сторону было бы отречением от беззвучной клятвы, которую он дал, когда впервые заглянул в эти черные, мерцающие странными бликами глаза.

Сделав один раз вялую попытку оторваться, он почувствовал боль, мгновенно прострелившую его затылок, и больше таких попыток не предпринимал.

– Так ведь, Эдди? – белые губы растянулись в снисходительной улыбке.

– Откуда вы знаете мое имя… – голос адвоката треснул, как сухая ветка, стал тоненьким и слабым.

Этот парень не открывал дипломат. Он не мог знать, что в нем находятся деньги. И уж тем более он не мог знать, сколько их там.

– Ну вот, начинается… – недовольно затянул обладатель дипломата. Его пальцы стали отбивать четкий ритм по черной коже, и Эдди увидел, что кисти его испещрены глубокими порезами, а ногти неимоверной длины.

Раз-два, раз-два.

– Мы многое знаем про тебя, Эдди.

– И вообще, про все, что происходит в этом городе.

– Это точно.

Эдди вдруг почувствовал легкое прикосновение. Но это не было прикосновение руки. Это были слабые колебания воздуха. Ледяное дыхание за спиной.

Раз-два, раз-два.

Пассажир на заднем сиденье наклонился к водителю.

– Твой клиент, Эдди, большой засранец, – он протянул руку и снял с адвоката очки.

– Ты ведь не хочешь позволить разгуливать такому засранцу на свободе?

– следующим движением он выбросил их в окно.

Челюсти Эдди Виса свело, в глазах помутнело. Он почувствовал, как воздух в салоне холодеет, становится осязаемым. И давит на него. Его уже можно было потрогать рукой и ощутить ледяной покров, тянущий дикой мятой.

– Я не верю в то, что писатель невиновен. А ты веришь в то, что он невиновен, братец?

– Нет, – близнецы в унисон замотали головами.

– Вот, видишь? И он не верит. И я не верю. А ты приехал его защищать… Как бы тебе объяснить, что он не должен выйти на свободу… Ему не место среди нас.

– Твой босс – убийца. И нет свободы для него.

– Что ты скажешь на это, Эдди? – очертания белых губ растворились в темноте.

Эдди почувствовал, как градинки пота стекают по его груди, и взмокшая рубашка прилипает к телу. Он сделал глубокий вздох, и облачко пара растворилось прямо у его лица.

И вдруг он ощутил свободу. Упоительное наслаждение, с непривычки даже слегка приторное, но оттого не менее желанное и по природе своей пьянящее.

Гипноз отпускал.

– Я… я не знаю… – пролепетал адвокат.

Хватка ледяного воздуха стала невыносимой. Дышалось все труднее, но это кажется совсем не касалось братьев-близнецов. Один из них продолжал улыбаться, в то время как второй… кстати, где был тот второй парень?

В момент, когда Эдди Вис задавал себе этот вопрос, он уже чувствовал укол. Острый скачок боли в заднюю часть шеи, аккурат между вторым и третьим шейными позвонками. Но укол оказался неприятным только сначала. А потом боль превратилась в опоясывающее удовольствие, растекшееся по всему мышечному корсету.

Вниз по спине прокатилась волна успокаивающего холода, и когда один из вампиров вытащил клыки из окровавленной плоти, Эдди Вис уже не дышал.

Менкар/Сезон крови

Новая реальность, или старайся быть самим собой.

Первое, что он почувствовал после пробуждения, была любовь.

Щемящее томление в усталом сердце, которое не билось.

Потом он открыл глаза.

Откровение, явившееся ему сразу после этого, было самым сильным впечатлением за всю его жизнь, ибо тьма, застившая мир все эти годы, исчезла.

Ощущение от созерцания солнечного света, затапливающего большую часть его спальни, было непривычным и даже несколько болезненным. Уголки глаз нестерпимо жгло. Когда он пытался моргать, отяжелевшие веки поднимались с трудом, будто были налиты свинцом. Но его не оставляло чувство, что скоро это пройдет. Пройдет, как только он привыкнет к свету.

Воодушевленный этим, он поднял голову и осмотрелся.

Свет пробивался сквозь единственное окно, падал на просторную кровать с резным изголовьем, над которым висело деревянное распятие.

– Уже утро? – спросил он, впервые увидев свою сестру.

Худая брюнетка с приятным лицом сидела на краю кровати, положив руку на одеяло.

– Уже почти день, – сказала она и улыбнулась.

– Что случилось со мной?

– Не знаю. Я надеялась, ты сможешь ответить мне на этот вопрос. Когда я тебя увидела, ты шел от озера без трости один, как будто видел перед собой дорогу. Ты сам зашел в дом и исчез в своей спальне, – она коснулась рукой его лба. – Такой холодный. Ты не заболел?

Он присел, упершись локтями в изголовье кровати.

– Я всегда знал, что у тебя теплые, нежные руки, но не знал, что у тебя такие добрые глаза и такие симпатичные ямочки на щеках, – его лицо засияло от счастья. – Я делал выводы лишь по голосу.

Поначалу он подумал, что его сестра лишилась дара речи. Она беззвучно шевелила губами, пытаясь произнести какое-то слово, и только после двух или трех ее безуспешных попыток он понял, что она хотела спросить его: «как?».

– Да, я могу видеть. Не спрашивай меня, каким образом я обрел зрение, я и сам не знаю, – соврал он и удивился, как ловко у него это вышло. Он почти поверил сам себе.

– Что ты чувствуешь?

– Наверное, это похоже на чувства ребенка, который за одно мгновение преодолел расстояние в несколько лет. Только-только он учился ходить, а теперь разумно мыслит.

– Невероятно… Это настоящее чудо, Люций, – она повернулась к распятию. В следующую секунду он догадался, что она собирается делать.

Присев на колени у кровати, она воздела руки вверх и зашептала.

– Спасибо тебе, Господи… Я так долго молилась за него, так долго… И вот, наконец, мои молитвы услышаны!

Люций ступил на пол.

Ходить по деревянному паркету, видя каждую дощечку под ногами, было совершенно новым, необычным ощущением. Люций вновь вернулся в своих мыслях к чувствам ребенка, который делает первые шаги.

Его ступни соприкасались с лакированным дубом сотни раз до этого, но в это утро эти касания были легки и невесомы, как никогда прежде.

Он смотрел на казалось бы такие знакомые предметы, и не мог поверить в их существование. Вот шкаф. Такой старый и обшарпанный, он выглядел, как древнее ископаемое, и вызывал улыбку. Вот стулья. Два близнеца из вишневого дерева с мягкими спинками. Вот низкий круглый столик, за которым он просиживал долгие часы в одиночестве, рождая в муках творчества рифмованные строки. А вот и тумба, такая массивная, такая толстая, словно надутый индюк. На ней он обычно оставлял свои блокноты, к утру исписанные вдоль и поперек.

Здесь все было другим. Для него открылся целый мир в новом ярком свете, хранить который теперь он будет вечно. Краски, эти дивные поющие краски… Господи, сколько времени пропало даром, когда он не мог видеть эти бьющие по глазам цвета! Сколько бездарно проведенных часов в кромешной темноте! И сколько надежд, безвестно потонувших в черном облаке печали, незримо нависавшим над всем тем, чего он не видел раньше.

Какое счастье, что теперь все это позади. И какая же все-таки есть высшая справедливость в том, что, несмотря ни на что, он дождался своего часа.

– Я сейчас же бегу по домам рассказывать соседям о чуде, случившимся с моим братом! – Камелия кинулась к двери, но поэт остановил ее.

– Стой, – сказал он. – Бог здесь ни при чем. И рассказывать о моем чудесном прозрении никому не нужно.

Девушка остановилась у порога. Люций увидел слезы на ее глазах. – Но почему?

– Это мое решение, и я не собираюсь тебе его объяснять. Я знал, я всегда знал, что мой час настанет, и мне обязательно повезет. И вот он настал. И я хочу сохранить это в тайне.

– Ты хочешь скрыть такое чудо, Люций? Это ведь кощунство. Люди должны знать, какую силу имеют молитвы.

– Тут дело не в твоих молитвах. Не бог помог мне.

– Не бог? Ты не ведаешь, что говоришь. Кто, кроме бога, способен исцелить от слепоты?

Впервые Люций подумал о том, что на самом деле и не знает, кем является Венегор. Он мог быть кем угодно. И самим Дьяволом во плоти, и простым кровопийцей, пусть даже самым древним на земле.

– Один человек помог мне. Не спрашивай меня, кто он и откуда. Я и сам не знаю.

Я просто закрыл глаза и представил себе звездное небо. А когда открыл их, увидел его воочию. Случилось невероятное. Торжественное спасение отверженной души!

Miraculum, nihil aliud![1]

Назови как угодно, только не трепи кому попало. Это не их дело. Никто не должен знать о том, что я прозрел.

– Ты боишься, что если я расскажу об этом кому-нибудь, то зрение вновь покинет тебя?

Он размышлял ровно секунду, прежде чем ответить.

– Да, – снова соврал он и затаил надежду на то, что было бы неплохо заставить ее думать именно так.

Вернуться к озеру было его первым желанием после разговора с сестрой. Он понимал, что передвигаясь без помощи трости, с собакой, идущей рядом без привычного поводка, он рискует привлечь к себе излишнее внимание. И все же он решился на столь отчаянный поступок, ведь вновь хвататься за деревянную рукоятку опостылевшей палки или сжимать в руке проклятый поводок он не согласился бы ни за что на свете.

После ночного дождя в воздухе царила утренняя прохлада. Люций вдыхал полной грудью запах свежескошенной травы и торопливо шел к Пиале.

Впервые в жизни он увидел радугу. Ее небесный полукруг играл на солнце яркими цветами. Услада глаз, он видел все!

Он простоял на одном месте не одну минуту, чтобы запечатлеть в своей памяти сие явление, которое казалось ему настоящим волшебством. Быть может, даже более необычным, чем его прозрение.

На его счастье на берегу не было ни души. Не спеша, он присел на корточки. Перед тем, как взглянуть на свое отражение, он закрыл глаза.

В следующий миг он наклонился над водой, ожидая вблизи рассмотреть каждую черточку некрасивого лица бывшего калеки. Но, открыв глаза, не увидел ничего.

Мелкой рябью расходились круги по воде, покачивалось илистое дно. Резвые мальки метались стайками на самой глубине. Застывшая в небе радуга отражалась в воде разноцветьем живых полос. Но это было все, что показывало ему озеро. Себя он в нем не видел.

В середине дня в Менкаре снова пошел дождь.

С его приходом Люций почувствовал прилив новых сил и, как ни странно, голод.

К тому моменту, когда голод стал невыносим, он уже покинул берег и направлялся к дому. Солнце продолжало светить ярко-ярко, проливая жгучий свет на пустынную дорогу.

И вдруг на опушке леса он увидел женщину. Она стояла одинокая, неподвижная, словно спрятанная от остального мира могучей стеной холодного дождя.

И он пошел к ней.

– Люций?

Господи, это была Аника!

Поэт замер в шаге от своей возлюбленной и протянул к ней руки.

– Ты можешь видеть?

– Да, – он облизнул пересохшие губы и почувствовал вкус крови.

– Но как, Люций? Что с тобой случилось?

Вместо ответа он взял ее за руку. Она подалась к нему. И спустя миг стена дождя взорвалась. И теперь они стояли вдвоем под проливным дождем и смотрели друг на друга.

А потом поэт потерял рассудок.

Он потянулся за поцелуем, а припал зубами к шее. Девушка дернулась и попыталась вырваться из смертельных объятий. Но безуспешны и наивны были ее попытки.

– Ты будешь моей вечно… – прошептал влюбленный, ловя эхо собственных слов на кончиках выдвинутых наружу клыков.

Она чуть слышно застонала, тело ее содрогнулось, а потом она вздохнула в последний раз и отдалась на волю нежного вампира.

Люций пил ее кровь, закатив глаза (пить кровь той, которую так любишь – это ли не счастье?), и пока не насытился, не мог унять дрожь во всем теле и успокоить расшатанные нервы.

Когда же ливень пошел на убыль, он оторвался от раны и посмотрел на небо.

По-прежнему светило солнце, ослепляя его яркими лучами.

Люций понял, что сидит на опушке леса рядом с незнакомой девушкой и вгрызается зубами в ее запястье. Кровь свежими струйками стекает по кисти и капает на мокрую землю. Там в луже смешивается с водой и бежит по зеленой траве багровым ручейком.

Он вздрогнул и отшатнулся от незнакомки. Та издала слабый стон. Голова ее качнулась и повернулась набок. Волосы откинулись назад. И взору Люция предстал кроваво-красный след от укуса. Прямо над ключицей.

Ужас охватил поэта. И первой мыслью была мысль о бегстве.

– О, нет… – вырвалось у него, когда он увидел (и, наконец, осознал) то, что совершил.

– Аника? – обратился он к бездыханному телу, прекрасно понимая, что ответа не дождется.

В следующий миг взгляд его упал на опрокинутую корзину под ногами бедняжки. Рядом с ней лежали свежесорванные лесные ягоды.

Он бежал по лесной тропинке, на ходу вытирая руку от крови рукавом потрепанной камисы. Наконец, он получил то, что хотел. Без чего не представлял своей дальнейшей жизни. Он испытал настоящее блаженство. Да, да, именно кровь являлась тем блаженством, за которое он ошибочно принял свое прозрение. И вкус этого блаженства производил наркотический эффект.

Вечером того же дня Люций вернулся домой в подавленном настроении, ухудшить которое умудрилась Камелия, задавая свои глупые вопросы.

Несмотря на поздний час, она ждала его на кухне. Как и в былые времена, она сидела за столом с расставленными тарелками и читала какую-то книгу.

– Меня не надо больше ждать, – кинул он с порога. – Теперь я не слепой и сам могу дойти до дома.

– Я просто… просто волновалась. Тебя так долго не было… Где ты был, Люций? – Камелия заметила на его лице капельку крови, притаившуюся на щеке у верхней губы.

– Я обязан перед тобой отчитываться?

– Раньше ты всегда говорил, куда уходишь, – она встала и подошла к брату.

– То было раньше. Потому что ты должна была знать, где меня искать, чтобы отвести домой. Теперь все поменялось.

– У тебя кровь, – она коснулась его лица, но он тут же отдернул ее руку.

– Ты будешь ужинать?

– Нет, – Люций даже не посмотрел на накрытый стол. – Я не голоден.

Когда он стал подниматься к себе в спальню, она его тихо спросила.

– Что-то случилось?

Он обернулся. Глаза его метнули молнии. Это были не его глаза. В них не было присущего поэту озорства и света. Какие-то чужие, обремененные нуждой, холодные глаза.

Не в силах долго терпеть его взгляд, она отвернулась в сторону.

– Если ты имеешь в виду это, – он размазал по щеке каплю крови, – то не беспокойся. Просто я зацепился за куст в лесу.

– Да, конечно, – Камелия согласно кивнула.

На этом разговор брата с сестрой, двадцать с лишним лет проживших друг с другом под одной крышей, завершился. Только Камелия вынесла из него то, что Люций врет.

Ибо на лице была не его кровь.

Наутро Люций узнал, что в Лунной Бухте пропала дочь пекаря, живущего на соседней улице. Вчера днем, еще до того как пошел сильный дождь, она отправилась в лес собирать ежевику и шиповник. Но к вечеру так и не вернулась.

Смерть девушки вызвала у поэта смешанные чувства. Он знал, что рано или поздно она появится здесь снова, но уже в другом обличье. Это угнетало, потому что винить в своей беде она будет его. Но было и радостное чувство – осознание того, что Аника жива и невредима.

Ночь, проведенная им в тоске и горе, постепенно забылась. И теперь он жил только одним – желанием поскорее увидеть певицу.

Он подолгу сидел перед бронзовым зеркалом в гостиной и смотрел в пустоту. А когда в доме появлялась Камелия, он уходил в свою спальню и там продолжал предаваться черной меланхолии.

Настойчиво и самозабвенно он убеждал себя в том, что красив и может претендовать на роль жениха оперной дивы. И в то же время сходил с ума от невозможности подтвердить это или опровергнуть.

Камелии не нравились поздние возвращения брата домой. Он приходил почти под утро. Больше она не встречала его у порога, былой контакт с ним был потерян. Он стал нелюдим, молчалив, угрюм.

Как-то сидя у окна в своей спальне, она поймала себя на мысли, что тоскует по тем временам, когда он был незряч. Да, да, именно, когда он был незряч, как бы кощунственно это ни звучало.

Раньше он был куда веселее и жизнерадостнее, куда более словоохотливее, и сам искал общения с людьми. Знакомыми, гостями (пусть и не частыми, но желанными), чем вызывал к себе симпатию многих приходящих и благодушие соседей. Теперь же он отстранился от всех. Утонул в своих унылых размышлениях, стер себя с лица земли, превратился в тень подлинного Люция.

Люди перестали приходить в их дом. Лишнего слова от него было не добиться, поговорить о чем-то невозможно, сходить куда-то утопично. Бледная маска холодной отстраненности стала его вторым лицом.

Эскудо уже не приветствовал его, когда поэт приходил домой и не провожал, как раньше до двери, когда он уходил. Пес избегал своего хозяина и больше времени проводил с Камелией.

Шли дни, а отчуждение брата и сестры становилось все сильнее. В тот вечер, когда Люций пробирался, словно вор, в помещение театра через черный ход, Камелия молилась за него в темноте своей комнаты…

Аника выступала в «Элегии», единственном в городе театре, уже около года. Певице с лихвой хватило этого времени, чтобы пленить широкую общественность Менкара, особенно ту его часть, которая относила себя к творческой знати и была наиболее подвержена умилению.

Сегодня был тот день, когда очередь за билетами выстроилась с самого утра. Люций послушно отстоял ее до конца. Приобретя заветный квиток, он решил не дожидаться начала представления и проник в театр заблаговременно.

Обманным путем пробравшись в закулисье, поэт притаился в уголке и стал поджидать певицу. Когда она вышла из гримерной, впопыхах застегивая концертное блио, он преградил ей путь, встав в узком проходе прямо перед ней.

Реальность совпала с вымыслом. Да что там, она превзошла фантазию поэта!

– O, mea diva![2] – воскликнул он, простирая к своему кумиру руки. Услышать тебя – это подарок судьбы. Но вот увидеть тебя… Это уже настоящее счастье!

– Кто вы? – недовольно спросила девушка с рваной стрижкой соломенных волос.

– Меня… меня зовут Люций. Я поэт, – он заикался и не мог отвести взгляда от прекрасного лица, что было безукоризненно, словно сотворено по заказу самой взыскательной публики. В ее глазах, небесных лунах, застыла цельность мироздания – всего того, что видел в своей жизни Люций. И, как показалось, душа, не омраченная ничем. – Что вы здесь делаете?

– Я пришел сделать тебя счастливой, Аника, – поэт пожал плечами и улыбнулся.

– Сделать меня счастливой? Вы сумасшедший? Кто вас пустил сюда?

– Я слишком долго ждал, чтобы отложить сей волнительный момент на неизвестный срок. Твой голос мне давно знаком, Аника, и я влюблен в него безумно!

– Я рада, юноша, но у меня концерт, – она попыталась обойти его, но Люций не дал ей сделать и шага.

– Не уходи, прошу… – он упал перед ней на колени, – Раньше я не имел возможности видеть тебя, ибо был безнадежно слеп. Я лишь представлял тебя в своих снах. Рисовал образ с картинки, которую мне пересказывали другие люди. Те, кто видел тебя воочию.

Если бы ты знала, сколько бессонных ночей я провел в своей спальне, думая о тебе! Сколько слез я выплакал, лелея мечту о такой пленительной реальности. И вот, наконец, я обрел ее!

И я ни о чем не жалею, – он уставился на нее снизу вверх.

– Что вы хотите от меня? – в холодном тоне красавицы слышались нотки нетерпения (и злости?).

– Ничего, – но Люций поленился их услышать. – Ничего, ей-богу. Хочу иметь возможность видеть тебя всегда. Слушать тебя всегда… – Так приходите на мои выступления.

– Нет, Аника, нет, это все не то! – поднявшись, поэт воздел руки вверх. – Твой голос я слышал сотни раз, и он поистине прекрасен, но я хочу иметь возможность видеть тебя рядом со мной. Всегда видеть тебя рядом со мной…

– Не понимаю, о чем вы?

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – последние слова буквально сорвались с его языка. Он не хотел говорить это вслух, но когда сказал, не пожалел об этом. Потому что на душе вдруг полегчало.

– Это моя мечта, – пытаясь сгладить суровую резкость правды жестом оправдания, он склонил голову перед певицей.

– Вы с ума сошли! – путь от раздражения до страха был коротким. Певица поняла, что этот человек, кем бы он ни являлся, несомненно, одержим.

– Убирайтесь! – Аника двинулась в сторону, но он схватил ее за руки и прислонил к себе. Она уловила его ледяное дыхание. Сердце ее замерло от испуга. В этот момент она не знала, чего бояться больше: дальнейших действий необузданного поклонника или своих собственных слов, которые способны были спровоцировать его на эти самые действия.

– Знаешь, на что я пошел, чтобы увидеть тебя, Аника? – поэт дрожал от возбуждения. Только теперь оно было вызвано не предвкушением встречи, а ослепляющей похотью.

– Ты даже представить себе не можешь, что я отдал в обмен на это, – его руки обхватили ее лицо.

Он потянулся, чтобы поцеловать ее в губы, но она успела отвернуться.

– Уйди прочь, животное! – понимая, что своим поведением только разозлит безумца, Аника все равно не могла воздержаться от летящих с языка бранных слов.

Люций как-то странно посмотрел на нее, но в глазах его не было обиды. Они были затуманены пеленой безумия. Так выглядят глаза зомби. – Ты не понимаешь… – Уйди!

– Не гони меня, не надо…

Внезапно Люций вспомнил, как утопал в мечтах, взлелеянных совершенством любимого образа. Целый год он страдал от неразделенной любви. Но была надежда. А что теперь? Он будет вынужден страдать всю жизнь?

– Я прошу.

– Нет, это уже слишком, – певица сделала еще одну решительную попытку и, наконец, вырвалась из его железной хватки.

– Кто-нибудь! Помогите! – закричала она, пятясь от поэта в сторону гримерной.

– Звать не пойми кого только для того, чтобы прогнать меня прочь! Скажи мне, я тебе совсем не интересен?

– Оставь меня в покое!

Не говоря больше ни слова, Люций пошел на нее. Губы его, дрожа и расползаясь, обнажили острые клыки. Лицо его похоронило всякую надежду, и с ужасом она увидела в его глазах безжалостную ярость.

– Быстрее! Быстрее же! – кричала певица кому-то за спиной.

На свою беду Люций услышал сбивчивый топот слишком поздно. Когда они появились в коридоре, он не был готов к горячей встрече.

– Что произошло? – спросил один из них, подбежав к поэту.

– Он! – Аника ткнула пальцем в незнакомца, – … пытался напасть на меня!

– Это ложь! – вскричал Люций и снова бросился к певице.

Трое дюжих стражников скрутили его в считанные секунды. Двое из них схватили его за волосы и приподняли голову.

– Откуда он взялся, госпожа?

– Сама не знаю. Появился из ниоткуда, – певица указала на выход. – Выставите его за дверь. Немедленно! – она бросила последний взгляд на поэта, и взгляд ее был полон отвращения.

– Может, сдадим его скобрам? Пусть разбираются.

– На них мало надежды. Или вы хотите убедить меня в том, что мне не стоит доверять своей охране?

Больше вопросов стражники не задавали.

– И сделайте так, чтобы я больше никогда не видела этого человека.

– Опомнись, Аника! – кричал поэт, но слова его тонули в аплодисментах публики, которая уже начала приветствовать любимицу Менкара.

Звуки ее удаляющихся шагов он услышал одновременно с тем, как заплакал. Слезы текли по щекам, но не жгли плоть, как раньше, когда он плакал из-за своей слепоты.

Побег

День близился к своему завершению, но ни звонка от адвоката, ни самого адвоката не было.

Предал.

Эта мысль пугала.

Сукин сын.

Виктор зря на него понадеялся. Но другого выхода у него не было. Хотя…

Что бы на его месте сделал Великий Сошо? Правильно, он бы просто сбежал.

Боковым зрением Виктор уловил какое-то движение за решеткой камеры. Обернулся. И увидел шефа полиции. Тот стоял, прислонившись к двери, и наблюдал за арестантом.

– Как вы себя чувствуете, мистер Мурсия? – спросил Антон Варга, не забыв при этом улыбнуться.

Как же надменно смотрелась эта обманчивая улыбка на его упитанном, потном лице.

– Спасибо, – прокряхтел писатель. – Терпимо.

– Я пришел вам сказать, что ваш адвокат так и не приехал. Думаю, вы тоже ждали его с нетерпением. Что ж, возможно, скоро мы узнаем, с чем это связано, но в любом случае без адвоката вы не останетесь. Мы предоставим вам местного правозащитника.

Виктор молча слушал шефа полиции. Он знал, о чем будет говорить Антон Варга, и еще он знал, что такое защита государственного адвоката, тем более местного. И это знание не прибавляло ему оптимизма.

Спустя пять минут Варгу у двери камеры сменил уже хорошо знакомый писателю Верзила.

Решение пришло само собой.

Виктор закашлялся.

Через минуту он уже загибался от лихорадочных спазмов в груди, согнувшись в три погибели в углу тюремной камеры.

– Какого черта? Заткните кто-нибудь этого ублюдка! – послышался голос за стеной. Несмотря на свой грозный вид, перегородки в тюремных помещениях были тонки, как стены карточного домика. Может, это Лео так орет, заливаясь диким воплем?

Голос был похож.

К двери снова подошел Верзила.

– Эй, забулдыга? Что с тобой? – буркнул он через решетку.

Писатель замолчал. Приподняв голову, он посмотрел на надзирателя. Изо рта его вытекала белая пена, во взгляде застыла боль. Но где-то там, на дне усталых глаз притаился черный гнев. Злорадство вечное, не свойственное ему ранее, но в роковой момент сверкнувшее карающим мечом.

Энергию воли нельзя было сдержать, она превратилась в один мощный поток сознания, который ударил по глазам Верзилы, приказывая слушаться.

«Открой»! – Скомандовал он взглядом.

Слово зазвенело в голове атакуемого. В интонации, что была для жертвы скорее благозвучием, чем криком, прозвучала решительность Хозяина. Того, в чьих руках сокрушительная власть.

Виктор не знал, откуда у него взялось это превосходство, эта необъяснимая уверенность в себе, но чувствовал, что способен на многое. Не прибегая к каким-либо действиям, не делая даже шага в сторону двери, он просто повторил беззвучный приказ и стал ждать его выполнения.

И ожидание его оправдалось в полной мере. Верзила достал из заднего кармана брюк связку ключей, выбрал среди них один и сунул его в замок. Открытие двери сопровождал противный визг несмазанных петель.

«Подойди»

Мысленные приказы были короткие и резкие, как точечные удары боксера.

Верзила подошел к заключенному и замер на месте. В его глазах зияла пустота. Он был выше писателя на целую голову и шире чуть ли не вдвое, но это нисколько не пугало арестанта.

«Отдай мне ключи»

Снова приказ-кинжал, который вонзился в разум надзирателя со стремительностью кобры.

Угроза змеиного укуса исключала всякую возможность для неповиновения. Крамольная мысль едва родилась в зомбированном мозгу Верзилы, но, не успев окрепнуть, тут же умерла.

И в следующий миг здоровяк протянул писателю связку ключей.

«А теперь ложись спать»

Смотря в исполненные ужаса глаза своей жертвы, Виктор поймал себя на мысли, что сам побаивается этой неведомой новорожденной силы, ибо об истинных ее возможностях он мог только догадываться. Если он мог вызывать такой страх у людей одним лишь усилием воли (пока еще слабой и далеко не стопроцентной), то, что будет, когда он обретет ее в полной мере, во всем своем непредсказуемом могуществе?

Понимая, что совершает побег из тюрьмы днем, и его хватятся совсем скоро, Виктор не задумывался о последствиях своего поступка. Стоит ли думать о каких-то двух-трех годах, если тебе грозит пожизненное?

Когда два часа спустя в одиночную камеру вошел Антон Варга, он застал своего подчиненного, спящего на тюремной койке.

Дом на Бульваре Кинкан

В то время как Антон Варга будил надзирателя в тюремной камере полицейского участка на улице Саванна, на другом конце города Виктор Мурсия стучался в дверь дома на Бульваре Кинкан. Он узнал его сразу, как только ступил на длинную аллею, ведущую под сень багряников и грабов.

Шикарное строение в три этажа ростом с треугольной крышей из желтой черепицы расположилось в глубине обширного имения, отгороженного от бульварной аллеи высоким каменным забором. На его счастье ворота оказались открыты, и он беспрепятственно ступил на территорию за ними.

Остановившись у рябинового куста, одного из многих, растущих стройными рядами прямо под окнами особняка, писатель прислушался к тишине. Через какое-то время он услышал шаги – кто-то быстро шел из глубины дома к входу. Виктор прилип спиной к стене и стал медленно продвигаться по ней к крыльцу. Вскоре шаги стихли. Он подождал еще немного, а потом поднялся по ступеням и постучал в дверь с висящей наверху табличкой.

ДОМ СЕМЬИ ФАБИАНСКИ

Он прождал несколько минут, прежде чем за дверью послышался какой-то шорох. А потом раздался хриплый женский голос.

– Кто там?

– Прошу прощения, мне нужна Анна Фабиански, – как можно дружелюбнее произнес Виктор.

– Анна?

– Да, я знаю, что она живет здесь…

– Кто вы такой? – а вот голос хозяйки вряд ли можно было назвать приветливым.

– Меня зовут Виктор Мурсия. Я путешествую по Мирта-Краун, собираю материал для своей новой книги… – Откуда вы знаете этот адрес?

– Я нашел его в телефонном справочнике города, – ничего лучше он придумать не смог. – Извините, но, может, вы пригласите меня в дом? Здесь довольно прохладно.

В ответ тишина.

– Послушайте, я ищу Анну, чтобы попросить о помощи. Поверьте, это не праздный интерес.

– Вы уверены в том, что говорите?

– В чем именно?

– В том, что ищете Анну.

– Вы, наверное, меня не так поняли. Я поясню. Два дня назад мы столкнулись с ней на перекрестке недалеко от Парка Солнечного Света… она была на красной машине. После этого я ее потерял… Понимаете, я ничего не помню, что произошло со мной после аварии. Ничего. Это печально, но, тем не менее, это так. Теперь я страдаю провалами в памяти. Я спокойно могу вспомнить то, что было со мной десять лет назад, но, к сожалению, ничего не могу поделать, когда дело касается дня вчерашнего, – искренность в голосе писателя подкупала. Но верила ли ему та, что стояла за дверью?

– Я разыскиваю Анну, чтобы узнать правду.

– Мне кажется, вы просто сумасшедший, – хрип перешел в сухой кашель, и Виктор вынужден был подождать, пока женщина прокашляется.

– Вы не местный, только что приехали, а уже явились сюда что-то требовать.

– Нет, я ничего не требую. Мне просто нужно поговорить с ней.

– Придумайте какую-нибудь другую историю. Столкнулся с ее машиной! Смешно!

Хрип превратился в едва слышный смех. Даже не смех в своем чистом виде, а каркающий шепот.

– Ваша ирония неуместна. Вопросы, которые я собираюсь задать ей, совсем не веселые. Они касаются моей жизни и смерти. В буквальном смысле слова.

Виктор подождал, пока его собеседница проникнется всей серьезностью проблемы, а потом спросил.

– Скажите, где я могу найти ее?

– Послушайте, мистер… как вас там, убирайтесь отсюда, и поживей. Ничего Анна вам уже не скажет, – снова сухой и долгий кашель.

– Но она ведь здесь живет? – его голос был полон надежды. Умирающей.

– Уже нет.

– Что значит, уже?

– То и значит, дуралей! Она умерла недавно. И я бы на вашем месте поспешила туда, откуда пришла, потому что у нас не принято так шутить.

Виктор замолк.

Умерла.

Заявление было резким и сказано на эмоциях, что вызывало сомнения в его достоверности.

– Как, умерла? Этого не может быть… – он заглянул в окно и увидел ее, стоящую в прихожей.

Несмотря на то, что свет в доме не горел, и растущая снаружи темнота с каждой минутой ухудшала видимость, ему удалось разглядеть свою собеседницу.

Неимоверно худая, лет пятидесяти – пятидесяти пяти, со скуластым лицом серого цвета и костлявыми руками. Одета она была в серый бесформенный свитер ручной вязки, сильно растянутый, доходящий ей почти до колен. И длинную черную юбку, скрывающую щиколотки, но не босые ноги.

– Однако это именно так.

– Но я ее видел… наверное, это какая-то ошибка…

– Единственная ошибка – это ваше появление здесь, – заворчала женщина и, заметив, что он смотрит на нее через окно, отошла вглубь дома.

– Я работаю служанкой в этом доме уже пять лет. И наговаривать на дочь хозяйки за это время еще не научилась. – Извините, я не знаю, как вас зовут… Промедление и шорох. Потом ответ.

– Морелия.

– Скажите, Морелия, что с ней случилось? Ради бога… Это жизненно необходимо для меня… – Виктор понимал, что его взгляд, каким бы умоляющим он ни был, повлияет на нее ровно так же, как на мертвого искусственное дыхание, но понадеялся на ее здравомыслие и откровенность до конца.

– Два месяца назад ее тело нашли в лесу центрального парка. А теперь уходите. Мне нечего вам больше сказать.

– Два месяца назад? – писатель раскрыл рот от удивления. – Но это невозможно! Вы уверены?

– Убирайтесь! Пока я не вызвала копов.

– Господи, два месяца назад… – словно заученный текст шептал он эти слова, – …два месяца назад… Что же случилось ней?

– Бедняжка только-только отдала богу душу, а у людей хватает наглости являться сюда и спрашивать о ее смерти! Оставьте невинную душу в покое!

– Постойте, пустите меня в дом, расскажите мне все, что знаете о ней, прошу вас! – в конце его реплика стала криком.

Вот бы сорвать эту чертову дверь с петель, ворваться в дом и расспросить служанку обо всем. Пусть даже силой, но выбить из нее нужные сведения.

– К черту! К черту вас со своими расспросами! – от противного голоса у него заболела голова. – С минуты на минуту сюда явится хозяйка, а я еще даже не начинала уборку!

– Хозяйка? Вы имеете в виду ее мать…

– Да, черт бы вас побрал! Магда не терпит чужаков. После смерти дочери она отрешилась от всех. И она будет очень недовольна, когда застанет меня тут беседующей с вами!

– Магда это мать Анны? Впустите, я хочу дождаться ее и передать ей свои соболезнования! Ему никто не ответил.

Ожидание затягивалось. Но он знал, что Морелия до сих пор стоит за дверью, скрывая хрипящее дыхание и наблюдая за ним из темноты.

– Я хочу поговорить с ее матерью! Вы впустите меня?

Снова молчание.

– Мне нужно узнать кое-что про Анну! – он ударил кулаком в дверь, удар получился настолько сильным, что она чуть не слетела с петель.

Ответ все же прозвучал, но это было не то, что хотел услышать Виктор.

– Черная Долина. Там она лежит.

Черная Долина

Наверное, впервые в жизни Виктор Мурсия почувствовал себя так плохо, что ему захотелось повеситься.

Сначала он хотел отправиться пешком в ближайшую клинику, но потом понял, что не дойдет. Да и по дороге его наверняка схватят копы. Успокаивая себя тем, что лихорадку в современном мире научились лечить и на самых поздних стадиях, он надеялся, что ему хватит времени на розыск Анны до того, как он окончательно свалится, пораженный болезнью.

Ко всему прочему его одолевала дьявольская жажда. Он пытался утолить ее, заставив себя выпить хоть немного воды. Но все его попытки заканчивались неудачей – как только он подносил ко рту бутылку, горло сводило судорогой.

Вскоре на смену жажде явилось новое чувство, куда более сильное и неотвратимое.

Голод.

Он пытался поесть, но кусок не лез в горло. Как только он представлял себе пищу, от ее всевозможных воображаемых запахов, роющихся вокруг, его тут же тошнило и рвало.

По сравнению с его нынешним самочувствием угроза оказаться в тюрьме показалась ему детской шуткой и совсем не пугала.

Он вспомнил, как несколько раз, будучи еще молодым, просыпался после пьяных вечеринок и чувствовал себя схожим образом. С жуткого похмелья ломило все кости, рот почти не открывался. А если и открывался, то его тотчас хотелось закрыть, так как из него несло помойкой. Но тогда, в те годы он не ощущал себя настолько плохо. А главное отличие заключалось в том, что похмелье проходило со временем, а его нынешнее состояние – нет.

Оно, ужасное и безотрадное, с каждым часом только ухудшалось. Его настойчиво преследовало ощущение, что это не кончится никогда. В глазах то и дело мутнело, голова раскалывалась, а ноги заплетались. Один раз по пути он едва не упал в обморок. Его подхватила какая-то старуха.

«Врача! Срочно врача!» – воскликнула она, поддерживая его за плечи.

Но после ее слов он поспешил скрыться в узких переулках Менкара. Там он бродил до тех пор, пока сумерки не накрыли город.

Мучаясь от боли и голода, гонимый страхом и неизвестностью, он бродил по одиноким улицам, пытаясь отрешиться от всего.

Он отказывался верить в то, что Анна мертва. Сердце терзалось сомнениями, а ошеломленный разум не воспринимал эту новость. Он понимал, что единственным фактом, перечеркивающим все его надежды, будет простое и неотвратимое доказательство ее смерти. А найти его он мог только на кладбище.

Там, где проселочная дорога начинала петлять, уводя из города в холмистую равнину, начинался древний лес. На стыке леса и пойменного луга притаилась Черная Долина. Обнесенное кованой оградой старое городское кладбище с перекрестными аллеями и островками буйной зелени.

Виктор долго бродил между памятниками и крестами, читая надписи на надгробных камнях и вглядываясь в фотографии, так плохо различимые в наступающей темноте, пока, наконец, не нашел то, что искал.

Одна из аллей привела его в небольшой каменистый сад на краю кладбища. Пройдя между плакучих ив, склонивших свои ветви до земли, он остановился у самой дальней могилы, огороженной частоколом из гранитных столбиков с решетчатой калиткой.

В центре нее высилось полукруглое надгробие – черный камень, высеченный из цельного куска гранита, с крестом. На камне он увидел фотографию знакомой ему девушки.

Совсем юное лицо. Ниспадающие на плечи светлые волосы, губы чуть подернутые случайной улыбкой, большие синие глаза.

Последней записью, венчающей ее жизненный путь, была дата смерти. Двухмесячной давности.

Анна Фабиански

02.08.1992 – 15.08.2010

Внемли мне, Бог, Твоей рабыне и вечной послушнице слова Твоего…

Колючий холодок пробежал по спине писателя. От осознания того, что на момент смерти Анне было всего восемнадцать лет, сердце его сжалось. Он вспомнил, что выглядела она достаточно взрослой для своего возраста. И вряд ли бы он принял ее за девушку-подростка. Может, виной тому был ее яркий макияж, делающий ее в общем-то невинный образ нарочито вульгарным. Влечение, которое он испытывал к ней, теперь казалось ему преступлением и, стараясь искоренить даже мысли о нем, он гнал прочь образ молодой блондинки.

Подпитывая сие изгнание ненавистью, которая априори должна была поселиться в его душе после злосчастной аварии, Виктор почему-то не чувствовал к ней и части того злорадства, которое испытывать обязан был. Нет, он не оправдывал это наличием в своем характере множества положительных черт, в том числе отсутствия злопамятства и жажды мести. Он знал свою натуру слишком хорошо, чтобы причислять себя к добрякам, тем, кто готов подставить после удара и вторую щеку. Но и мстительным себя также не считал.

– Интересуетесь смертью Анны?

От неожиданности Виктор вздрогнул. Калитка взвизгнула, и на территории могилы появился незнакомец.

Это был низкорослый пожилой мужчина, одетый в потрепанную кожаную куртку и рабочие штаны. Прихрамывая, он опирался на ореховую трость с железным набалдашником. Писателю сразу бросилось в глаза, что подбородок его настолько вытянут, а лысая макушка уродливо выступает вверх, что, казалось, вместе они составляют этакую пару из стрелок детских часов. При всем благозвучии негромкого голоса, внешность этого неуклюжего человека была отталкивающей.

– Многие в городе скорбят по ней. Подходят, спрашивают, от чего она умерла, – незнакомец говорил размеренно, четко проговаривая каждое слово, будто общался со слабослышащим, при этом взгляд его не сходил с писателя.

– Людям свойственно любопытство. И в этом нет ничего предосудительного, – он блеснул кривой улыбкой – оскалом острых, потемневших зубов.

– И как же она умерла?

– Ее тело нашли в чаще леса в Парке Солнечного Света. Еще солнце не успело взойти, а вороны уже слетелись на пиршество.

– Что же случилось с ней? – как ни пытался Виктор скрыть волнение, голос его дрожал.

– Говорят, это синдром синкопе, – незнакомец пожал плечами.

– ?

– Неожиданная потеря сознания, и последующая за ней остановка сердца.

Виктор почувствовал озноб. Похолодало не снаружи, а внутри.

– Странно, в таком возрасте… и остановка сердца.

– Говорили, что она и раньше страдала частыми немотивированными обмороками. Сердце у нее было больное. Что ж теперь попишешь… – Все равно странно.

– Не спорю, странно, конечно, – согласился незнакомец и протянул Виктору руку. – Меня зовут Холумбек, – попытка снова улыбнуться закончилась уже знакомым писателю оскалом. – Я сторож этого кладбища. Работа не ахти, какая, зато высыпаюсь.

Писатель пожал сухощавую кисть, забыв представиться.

– Знаю, знаю, что вы думаете…

Меня многие считают странным. Но я такой же, как и все. Просто привыкший к смерти.

Когда каждый день видишь похороны, страх смерти притупляется. Да и не только он. Скорбь и отчаяние, которые я вижу на лицах людей, приходящих в Черную Долину, давно не вызывают у меня сопереживания. Я к ним привык.

В каком-то смысле даже стал их частью.

А когда хоронили Анну, я грустил. Действительно грустил. Иногда смерть выглядит весьма нелепо. Особенно, когда приходится видеть, как закапывают совсем еще юное создание, – Холумбек посмотрел в небо.

Там в серой обители бескрайней пустоты на юг летели журавли. Зрелище это вызывало щемящую тоску в сердце. Даже зная о том, что теплолюбивые птицы вернутся на насиженные места после долгой зимы, все равно отпускать их почему-то не хотелось.

– Это я нашел тело бедняжки.

– Вы?

– Да, – на лице Холумбека застыл отпечаток трагедии.

– Многие боятся умереть. А вы? – узловатая кисть сжала железный набалдашник.

– Что я?

– Вы боитесь смерти?

Секунду подумав, писатель ответил.

– Черт его знает, – и пожал плечами. – Смерть всегда асоциировалась у меня со старостью. Вот ее я боюсь.

– Что ж, по крайней мере, это честно, – Холумбек кивнул. – Многие пытаются скрыть свой страх за холодными лицами, делая и души свои такими же холодными, – его взгляд потерялся среди темнеющих могил.

– Я никогда не скрывал своего страха перед смертью. И сюда во многом пришел для того, чтобы побороть его. И, знаете, что? У меня получилось.

– С этим не поспоришь, – Виктор попытался уйти от темы смерти. – Скажите, а вы не знаете родителей Анны Фабиански? Быть может, вы были знакомы с ее матерью?

– С какой целью интересуетесь? Вы полицейский? Расследуете ее смерть? По-моему, расследование давно закончено, ведь все и так ясно.

– И все же?

– Да, я знаю Магду. Она довольно милая женщина.

Я часто приходил к ним в гости в дом на бульваре. Можно сказать, я дружил с ними. Но после смерти дочери Магда замкнулась в себе и сейчас старается вообще ни с кем не общаться. Ну, так это и неудивительно, правда? Потерять единственную дочь, которую растила столько лет… с такой заботой и надеждой… Как бы вы себя чувствовали, если бы потеряли единственную дочь?

– У меня нет детей.

Виктор встрепенулся от шороха крыльев. Обернуться его заставила ворона, неожиданно присевшая на надгробный камень. Ее крохотные желтые глазки-бусинки сверлили его коварным взглядом. Он сделал шаг по направлению к камню, но она тут же взмыла ввысь. Он успел заметить, что одно крыло у птицы подбито – она оставила на камне сгусток крови.

Несколько капель упали на землю. При виде крови у Виктора засосало под ложечкой, а в животе заурчало так громко, что, казалось, и его собеседник услышал противный рык желудочного сока. Он понял, то чувство голода, преследовавшее его до сего момента, было сущим пустяком, обычным желанием «заморить червячка».

– Хотите пройти в мой дом? У меня маленький дом за кладбищем, – сторож указал на частокол деревьев, скрывающийся в полутьме.

– Нет, спасибо, – Виктор замотал головой.

– А то бы посидели, выпили чаю. С алкоголем я давно завязал. Лет десять уже ни капли в рот не беру. Чего и вам советую. Только крепкий черный чай и хорошая сигарета – вот, пожалуй, и все мои удовольствия. Не много для счастья надо старому кладбищенскому сторожу. Не правда ли?

– Хотите закурить? – Холумбек протянул писателю сигарету.

– Вообще-то я предпочитаю сигары…

Прежде чем взять ее, Виктор долго смотрел на измятый фильтр, но потом все же решился.

– Не стесняйтесь, прикуривайте. Нечего стесняться своих привычек, даже если они не такие уж и полезные, – легкий кивок, за ним последовал брызг искр из зажигалки, и Виктор глубоко вдохнул желанный дым.

Нет, ощущения, конечно, были не такие, как после раскуривания сигары, но он так давно не брал в рот сигарету, что уже успел позабыть наслаждение, которое она может доставить.

Первая затяжка вернула ему успокоение и даже придала сил. Но потом вдруг тошнота взмыла со дна желудка и со скоростью головокружения достигла пищевода. Он закашлялся, и его вырвало прямо на землю, он еле успел сделать пару шагов к ограде, чтобы не осквернить могилу. Лицо посерело, и судорожный кашель согнул его пополам.

Когда писатель выпрямился, Холумбек уставился на него, будто увидел перед собой призрака.

– Да ты не куришь! – он закачал яйцевидной головой. – А чего брал тогда? И вид у тебя такой бледный. Ты случаем не болен? – взгляд его наполнился подозрением.

– Откуда ты приехал?

– Мне пора, – Виктор откашлялся и шагнул за калитку.

– Эй, как тебя зовут? Постой! Неужто весть о таинственной смерти бедняжки дошла и до вас? Эй, постой! Откуда ты?

Но писатель его уже не слышал. Быстрым шагом он шел по крайней аллее, и в голове его звенела пустота.

День четвертый. Вампир (мечтая о крови)

С наступлением ночи в городе пошел дождь.

Скрываясь от него, писатель забрел в ближайший мотель. Им оказалось ветхое трехэтажное здание с маленькими комнатками и унылыми коридорами, невесть каким образом приспособленное под заведение подобного типа.

На его счастье хозяин не стал спрашивать у него документы, молча приняв к оплате чудом сохранившуюся кредитную карту. Сие обстоятельство навело писателя на мысль, что в этом мотеле привал криминальных личностей отнюдь не редкость. Но это было ему только на руку.

Привыкший к вниманию публики, Виктор Мурсия не переставал удивляться тому, что в Менкаре его никто не узнает. Имя его должно было быть известно даже здесь, на окраине Большого Мира. Но тогда откуда взялась эта черствость со стороны местных? Эта дремучая непросвещенность и цинизм? Ладно, Варга, ладно Лео, но служанка Морелия, Холумбек… Вряд ли они слышали о нем.

Устроившись на малогабаритной кровати в комнате на третьем этаже, Виктор наконец-то смог побыть в одиночестве и привести мысли в порядок. Все, что его тревожило, не имело простого решения. Так же, как и ощущение несправедливо обвиненного не имело своего конца.

Пребывать в темной неге под закрытыми веками то количество времени, которое было необходимо для проработки дальнейшего плана своих действий, ему не позволил голод.

Едва он сомкнул глаза, как тот вернулся к нему со всей своей безудержной свирепостью, на которую было способно только это чувство.

Писатель нашел в холодильнике не первой свежести хлеб и сыр, сел за стол, наделал бутербродов. Но как только поднес один из них ко рту, снова почувствовал тошноту. Ее возвращение в живот было таким стремительным, что он едва сдержался от очередных позывов рвоты.

Виктор знал, что совсем скоро больные, физически ощутимые симптомы голода уйдут на второй план. На первый выйдет психологический ужас. Галлюцинации, потери сознания, обмороки – все это вкупе с остатками ломоты заглушит физические страдания и станет еще одним шагом в его приближении к смерти.

Лихорадка убьет его.

И если раньше отвращение к еде он оправдывал лишь ее тюремным происхождением, то теперь он склонен был отнести его к симптомам именно этой страшной болезни.

Тем не менее, он нашел в себе силы, чтобы отправиться ночью на кладбище.

Смириться с тем, что Анны Фабиански мертва – означало только одно – вычеркнуть из памяти тот день, который послужил началом его злоключений. И признать: все, что с ним случилось здесь, ему привиделось.

Приснилось.

Показалось.

Но как может показаться вся эта история человеку взрослому, здоровому и ранее никогда не уличенному в употреблении наркотиков и психотропных препаратов?

Показалось…

От этой мысли голова шла кругом. Если он еще окончательно не сошел с ума, всему этому должно найтись разумное объяснение. Он должен удостовериться в том, что тело лежит под землей. Пока он не увидит сам собственными глазами труп Анны Фабиански, он не успокоится.

Он хорошо подготовился к ночной вылазке. Дождался, пока окончательно стемнеет, нашел дежурный магазин, купил дождевой плащ, лопату, кирку, походный фонарь и рабочие матерчатые перчатки. Сложил их в мешок и отправился на кладбище.

Зная месторасположение могилы, ему не составило труда отыскать ее и ночью. Пробравшись через каменистый сад и ивы, он остановился у черного надгробия, свет фонаря выхватил из темноты лицо молодой девушки.

Так он простоял несколько минут, а потом, достав лопату и кирку, резво принялся за дело.

Дождь хлестал его по щекам. Пронизывающий ветер трепал волосы, забирался под плащ, заставлял дрожать. Но ни он, ни опасность быть уличенным за столь кощунственным занятием, не могли поколебать решимости писателя.

Он прокопал полтора метра в глубину, прежде чем его ноздрей коснулся трупный запах. Он зажал нос рукой, чтобы не поддаться рвотному рефлексу, перетерпел позывы желудка извергнуть желчь и продолжил раскопки.

Спустя полчаса лопата угодила во что-то твердое. Виктор отбросил ее в сторону и стал руками разгребать мокрую землю. А еще через несколько минут он откопал гроб, обитый черным ситцем.

К этому времени дождь превратился в ливень. Холодные капли барабанили по деревянной крышке гроба. Виктор оглянулся по сторонам, опасаясь, что за ним может кто-то следить, но никого не увидел.

Воспользовавшись киркой, он пробил в двух местах крышку гроба, просунул руки в дырки и потянул ее на себя. Ржавые гвозди заскрипели, деревянные борта прогнулись, и крышка поддалась. Последним рывком он сорвал ее и, не рассчитав отдачи, плюхнулся на спину. Сырая земля объяла холодом, промокшие ботинки захлюпали. Вытерев грязь с лица, он медленно поднялся и заглянул внутрь.

Гроб был пуст.

Писатель перевел дыхание и вонзил лопату в землю. Оперся на черенок, свесив голову вниз. Именно в этой позе его застал страх.

Кто-то осторожно положил руку на его плечо. От внезапного прикосновения Виктор вздрогнул, но поворачиваться сразу не решился. Если этот кто-то хотел причинить ему вред, то давно бы уже причинил, тем более стоял он у него за спиной.

Писатель чувствовал тяжелое дыхание затылком и ждал. Спустя миг что-то холодное и твердое уперлось ему в бок.

– Брось лопату.

Наконец, он повернулся.

Перед ним стоял низкий мужчина в потрепанной кожаной куртке и рабочих штанах. Он держал в руках двуствольное ружье, дуло которого упиралось писателю под ребра.

От неожиданности Виктор дернулся, одна его нога поехала по мокрой траве, на миг он потерял равновесие, уронил лопату. Но этого мгновения, этой частицы пустоты вполне хватило, чтобы он рухнул в могилу.

Когда он открыл глаза, дождь уже кончился. Луна все так же светила в небе, только на этот раз она нависала прямо над ним, ее бледный диск заслонял силуэт человека с ружьем.

Он узнал Холумбека. Странного сторожа с кривым уродливым ртом и вытянутым подбородком. И тут же поднялся.

Ни вкрадчивый, временами даже испуганный внутренний голос, умоляющий его не двигаться, ни объективная опасность, исходящая от ствола направленного на него ружья, не могли заставить его отказаться от прыжка.

Перед тем, как ноги его оторвались от земли, его посетило непередаваемое ощущение. Момент обретения фантастической силы. Той, на которую раньше он был не способен. Той, о которой многие лишь мечтают, являя миру жалкие попытки в ее первом приближении.

Пальцы его неимоверно удлинились (скрип костей сопровождал сие явление, когда фаланги их медленно вытягивались вперед, подобно телескопическим антеннам), когти впились в сырую землю, зубы застучали друг о друга, клыки увеличились и высунулись изо рта, став смертоносным оружием.

Ноги его обрели удивительную устойчивость, мышцы налились силой. Вялость, присущая его членам ранее, в мгновение ока испарилась, и теперь о ней он вспоминал, как о непривычном недостатке, от которого ему посчастливилось так быстро избавиться. Тело его стало пружинистым, как тело дикой кошки. Зрение удивляло зоркостью. Слух улавливал малейший писк насекомого в траве. И вместе с этими волшебными способностями, происхождения которых он не знал, его охватило до боли знакомое чувство.

Зубы свело от голода, энергия которого будоражила сознание, ранее плывущее, теперь же сосредоточенное донельзя. Взгляд уткнулся в одну точку – человека, что стоял на краю могилы и целился в него из двуствольного ружья.

Вампир задышал тяжело и часто, изо рта его пошел пар. Неведомые голоса запели, а капелла в его голове. И ко всей той силе, дарованной ему свыше, их крикливые созвучия прибавили еще и дьявольскую ярость.

Произнося про себя приказы к отступлению врага, он твердо верил в их исполнение, совсем, как тогда, когда говорил тупоголовому надзирателю отдать ему ключи.

Но сейчас его концентрации явно не хватало. Полностью сосредоточиться у него не получалось. Возбуждение, связанное с предвкушением драки и подстегиваемое острым чувством голода, отнимало у него много сил и внимания.

И он понял, что чудесное преображение лишает его ментальной власти над своей жертвой.

– Стой, где стоишь! – резко скомандовал сторож. Виктор не двинулся с места.

– Я сразу понял, что ты ненормальный, – Холумбек посмотрел на вскрытый гроб, потом снова на вандала.

– Зачем ты раскопал ее могилу? – голос его понизился. Где-то на полпути от изумления к ярости он сильно надломился, превратившись в шепот.

Воспользовавшись сиюминутным замешательством врага, Виктор резко рванул вперед.

В этот момент раздался выстрел. Пуля попала в грудь нападавшему. Вампир вздрогнул, но не упал. Он запрокинул голову, из горла вырвался хрип. Зрачки его закатились, обнажив дрожащие белки, которые тут же налились кровью. Пронизывающее дух пение по-прежнему звенело в ушах, не давая опомниться.

Одним прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от сторожа. Толкнул его и застыл на месте в секундном колебании. Голод звал его к плоти, но разум кричал – «бежать»!

И что ему было делать: слушать голос разума или внимать зову плоти?

Соблазн впиться клыками в горло человека был велик. Впиться и разорвать ненавистную плоть в клочья, захлебываясь теплой кровью!

Насытиться, насытиться… вот истинное благо для него. И ничто теперь не способно его остановить.

Он стал богом! Из малоприметного андердога он превратился в Фаворита, способного вершить людские судьбы. И первой его жертвой должен стать сторож Черной Долины.

С расцарапанной щеки человека закапала кровь. Виктор заметил несколько капель на своей одежде и ботинках. Одна из них попала ему на руку. Он завороженно уставился на нее, на миг вообще выпав из реальности. Язык его непроизвольно высунулся наружу, готовый вот-вот слизнуть вожделенную жидкость.

Но…

Крик сторожа вывел его из одномоментного оцепенения.

Вдруг он схватил деревянную трость Холумбека и бросился бежать.

Довольно быстро он покинул Черную Долину, но далеко от кладбища не убежал.

Скорость и сила были потеряны им прямо на бегу спустя несколько минут после стремительного рывка. Оказывается, прилив божественных способностей был лишь скоротечной вспышкой, едва сверкнувшей в его теле, а потом без сожаления оставившей его.

Виктор поскользнулся и упал в грязную лужу у старого дуба. Подняться у него получилось не сразу, так как ноги его не слушались, а руки постоянно скользили по земле.

Среди переплетающихся ветвей он заметил призрачный силуэт, фигуру человека, притаившегося под сенью дерева. Отчаянному бегству писатель предпочел рискованную встречу. Хотя понимал, что былая ловкость и сила к нему уже не вернутся.

Но тревога его оказалась напрасной, потому что вскоре таинственная фигура исчезла.

Опираясь на ореховую трость Холумбека, писатель медленно побрел в мотель.

Наступило долгожданное утро.

В номере отеля горел тусклый свет одинокого торшера. Тень от него падала на лицо человека, в изнеможении лежащего поперек кровати. Перманентная боль в горле уже не вызывала у него озабоченности, она стала неотъемлемой частью сознания, породниться с которой было проще, чем избавиться от нее.

Первой мыслью Виктора Мурсии после того как он открыл глаза, была мысль о враче. Он потянулся к телефону, но тут же замер, понимая, что совершает роковую ошибку.

Врач непременно догадается о чужаке, которого вовсю разыскивает полиция, сообщит копам, и его отправят в тюрьму. Нет, он не боялся снова оказаться в затхлом подвале в Саванне (хотя такая перспектива, безусловно, его не радовала). Он боялся того, что, будучи лишенным свободы, так никогда и не узнает, кто такая Анна Фабиански, и зачем она убила тех парней.

Поэтому он предпочел терпеть боль и действовать по наитию.

Единственное, что он помнил из событий минувшей ночи – это вырытую могилу, черной дырой зияющую в земле, и пустой гроб. И еще многоголосый крик, с нарочитой злостью звучащий в его голове. А вот мучительное возвращение в мотель его мозг предпочел стереть из памяти. Физическое и нервное истощение были слишком велики, чтобы помнить, как он бежал, промокший до нитки, мимо крестов и оград, натыкаясь на заросшие крапивой могилы. Как потерял способность передвигаться быстро и бесшумно, как упал в лесу у кладбища, а потом, грязный и оборванный, шел пешком до отеля. Как, боясь быть обнаруженным, забирался по стене на третий этаж в свой номер и как потом судорожно сбрасывал с себя мокрую и грязную одежду.

Было ли это сном? Или он в действительности видел пустой гроб?

В голове вновь проснулась мысль, которую он боялся больше всего на свете. Может, все это было одним нелепым, дьявольским кошмаром, длящимся с момента его появления в Менкаре?

Но для этого ему слишком хорошо была знакома боль. Та настоящая, редкая по своей интенсивности, доводящая до безумия. Для этого страдания его измученного тела были слишком ощутимы, слишком сильны. И для этого он слишком глубоко погрузился во все особенности внутреннего ужаса и нетерпения, и раздражительности, которые ему в неутешительных подробностях раскрыл его величество Голод.

Он вспомнил об Эдди. Куда же он делся? Сволочь, неужели он действительно его бросил, прикарманив полмиллиона? Так не хотелось верить в это. Но, судя по всему, так оно и было. Игла отчаянной досады уколола его сердце, ибо это был столь редкий случай, когда Виктор ошибся в человеке, которому позволил приблизиться к себе так близко. Что ж, Великий Сошо, верящий в лучшее, тоже допускал промахи.

Вернуться в реальность ему помогла его собственная одежда, которую он нашел в углу и уставился на нее, словно видел в первый раз. Джинсы и рубаху, покрытые толстым слоем засохшей грязи, вернуть в первоначальный вид было невозможно. Запах, исходящий от них, будоражил несчастный желудок. Он уселся на пол и уставился на стоящую в прихожей деревянную трость.

Нет, сомнений быть не могло. Его ночная вылазка на кладбище Черной Долины не была сном.

Он осмотрел свое голое тело. Синяк на полспины исчез. И, как ни странно, это необъяснимое явление уже не удивило писателя. Озадачило его другое.

Он увидел пятно крови на впалой груди. Коснулся его и нащупал рану. Кожа была холоднее льда. Это убедило его в том, что лихорадка вошла в свою финальную стадию, и теперь помочь ему излечиться уже никто не сможет.

Он сунул палец в дырку и легко извлек из порванных тканей окровавленную пулю. Никакой боли при этом не почувствовал. С удивлением, граничащим с безумством, он смотрел на крохотный кусок металла и пытался упорядочить хаотичные мысли.

Лихорадка?

То, что с ним происходит что-то странное, пугающее, он понял уже на первый день своего пребывания в городе. И теперь вещи, о существовании которых он раньше даже не догадывался, с каждым днем заставляли его менять привычное представление о мире. Мало того, вещи эти становились ему все ближе и ближе, и уже сегодня некоторые из них он мог назвать своими спутниками, без которых не мыслил свою дальнейшую жизнь. Одним из них был беспричинный холод, почему-то более ощутимый им именно в замкнутом помещении.

Его озябшее тело покрылось мурашками. И чтобы согреться, он прошел в ванную комнату. Там он включил душ и, встав на дно белой ванны, начал смывать с себя грязь, накопившуюся за последние дни. Мокрая глина впилась в поры его кожи настолько глубоко, что поначалу он просто не поверил, что может от нее избавиться.

Вода заструилась по спине вниз. Мочалкой он стал скоблить кожу, которая казалась ему каменной и чересчур холодной, до кровавых царапин. Наконец, после многоминутного старания сизые чешуйки заскользили по рукам и ногам, постепенно отставая от тела. Ощущение чистоты и обновления смешалось с зарядом бодрости, который придала ему вода. Он словно сбросил с себя каменный мешок, освободился от тяжелой ноши.

Случайно взгляд его коснулся разбитого зеркала, висящего на стене прямо напротив белой ванны. Косая трещина делила его продолговатый овал пополам. Он увидел в нем размытые, расплывающиеся очертания своего лица и тела. Видение можно было сравнить лишь с медленным исчезновением в густом тумане.

В испуге он смотрел на себя и трогал свои руки, ноги, ощупывал кожу на лице. Но весь фокус заключался в том, что в реальности он был на месте, стоял здесь в ванне перед разбитым зеркалом и смотрел на свое призрачное отражение, а в глубине самого правдивого стекла на свете его кожа медленно слезала с тела.

От ужаса дыхание сперло. Стон, слабый и хрипящий, вырвался из похолодевшего горла. И потакая боли, он прикусил губу.

Трещина разбивала на две половины слабо проступающие черты его мертвенно-бледного, исхудалого лица и белой шеи. Взор под копной седых волос таил потемки. Глаза с пустыми и холодными, словно лед, фиолетово-синими зрачками – в них мелькали огненные блики. Блики переливались красными и черными цветами.

Он запрокинул голову, чтобы коснуться источника боли и хоть как-то унять беспокойный зуд, и наткнулся на маленькую ранку – след от укуса, две едва заметные черные точки.

Если не поднимать голову – и не увидишь.

Его взор опустился на линию носа и губ. Тонкие и белые, словно покрытые пленкой, губы его подрагивали.

Он открыл рот. Клыки не были такими огромными, какими казались ему при нападении на сторожа. Но все же это были четыре выдающихся вперед массивных белых зуба внушительного размера.

Еще мгновение он смотрел на свое исчезающее отражение, а потом оно окончательно пропало.

Сначала исчез нос, нахмуренные брови и ресницы. Потом волосы, причем самая дерзкая прядь держалась до последнего. Медленно-медленно, словно издеваясь, померк контур белых губ, унося с собой бумажный подбородок и прозрачные щеки. До последнего холодной синевой блестели его усталые глаза, но потом испарились и они, оставив на своем месте скорбные глазницы с черной пустотой.

Исчезли все черты лица (на короткий миг в зеркале отразились его длинные, бледные пальцы – и тут же пропали). Обнажились лицевые кости, потом – нижний ряд зубов, затем – верхний. И через миг он увидел белые челюсти с клыками. А чуть позже голый череп.

Боль медленно переместилась в область лба и висков. А затем стали пропадать части его тела.

Первыми исчезли руки. Он тряс ими перед зеркалом и не видел их отражения. Потом наступил черёд шеи и груди. Он исчезал, как горящий фитиль, зажженный с обоих концов. Терял свою телесную сущность. В самую последнюю очередь сгорели его ноги.

И с той стороны зеркала на него уставилась пустота.

Ожог

В девять часов утра он вызвал курьера и отправил его в магазин за одеждой и косметикой. Уже через час писатель примерял новые брюки и рубашку, а также длинный черный плащ с капюшоном и, что немаловажно, гримировался приобретенными румянами и тональным кремом. Ими он подкрасил лоб и щеки, чтобы так явно не бросалась в глаза его неестественная бледность.

Ближе к полудню он почувствовал себя лучше, что позволило ему совершить недолгую прогулку по городу.

Бродя по улицам, будто в гипнотическом трансе и до сих пор пытаясь осмыслить то, что с ним произошло, Виктор Мурсия наткнулся на свой автомобиль.

Синяя «Тойота Камри» стояла у входа в Парк Солнечного Света. Впервые после аварии писатель смог осмотреть ее и оценить повреждения.

Помятая дверь с водительской стороны, покореженное крыло и бампер – это только те поломки, которые сразу бросались в глаза.

Виктор быстро преодолел расстояние, отделяющее его от своей любимицы, и дернул за ручку водительской двери. К его удивлению, хоть и не с первого раза, но дверь поддалась. Он сел в кресло и положил руки на руль.

Эх, если бы у него были ключи!

Он стал рыскать по салону в поисках своих тетрадей и нашел их в целости и невредимости на заднем сиденье.

Зачем они ему теперь? Разве он сможет воспользоваться этими записями, сделанными им за время путешествия? Разве сможет когда-нибудь написать по их мотивам книгу?

Уронив голову на руль, Виктор погрузился в воспоминания о столкновении с красным «БМВ». Снова проиграл в мыслях ту аварию. Внутренний взор нарисовал ему все. От внезапной вспышки до появления прекрасной незнакомки.

Он вспомнил боль, пронзившую затылок, услышал звук удара. Увидел кровь.

Он попытался вспомнить что-то еще. Быть может, то, что как-то отличало девушку. Особые приметы, о которых его спрашивал Варга. Но все мысли уклончиво сводились только к ее золотистым локонам и большим голубым глазам, взгляд которых он запомнил встревоженным и цепким.

Мог ли он влюбиться в нее, если бы они встретились при других обстоятельствах?

Если бы не знал, сколько ей лет, и что она способна на убийство… Он подумал, что мог.

– Эй!

Он вынырнул из воспоминаний.

В дверь кто-то постучал. Виктор поднял голову и посмотрел в окно.

У машины стояла нищенка. Женщина преклонных лет с младенцем на руках, завернутым в лоскутное одеяло. Голова ее была покрыта черным платком. Пронзительные черные глаза блестели под небрежно разбросанными по лицу длинными волосами.

Он залез в сумку, нашел пару медяков, открыл дверь и протянул их ей, не глядя.

Женщина вскрикнула от испуга, будто увидела дьявола. И попятилась спиной.

Невольно Виктор посмотрел на ребенка. Его прозрачные, как синее небо глаза прожигали. Резкая боль кольнула писателя в сердце. Да так сильно, что он едва не потерял сознание. Почувствовав жжение в уголках глаз, он подскочил и вылетел из машины. Монеты вывалились из его руки и упали на асфальт. Женщина наклонилась, чтобы поднять их, но этого Виктор уже не видел. Он бежал со всех ног. И смог перевести дыхание только тогда, когда снова очутился у себя в номере.

Окунув голову под струю ледяной воды, он коснулся рукой закрытых век. И нащупал бугристую выпуклость на коже. Рану, которая сильно щипала. Подушечками пальцев попытался уловить ресницы, но схватил лишь несколько опаленных волосков, в которые они превратились.

Растерянность стала ясностью. Тем самым давно ожидаемым результатом его бесплодных скитаний по Менкару, который он так боялся сам себе озвучить. Он понял, что как бы ни отмахивался от страшной мысли, как бы ни пытался ее избежать, все равно она к нему вернется. Он бы смирился с этой мыслью и раньше, но она была запрятана где-то на дне его травмированной памяти с того самого момента, как только была им осознана.

Он бы смирился, но мысль эта была фатальна.

Виктор Мурсия – не человек.

Сон

Писатель открыл глаза. Взгляд его уткнулся в белый потолок из мягкой кожи. Он опустил голову и увидел перед собой водительское кресло. Ветер дул в заднее левое окно автомобиля, приоткрытое наполовину, заставляя его вздрагивать от холода.

Тупая боль разливалась по всему телу, а в голове, под сводом черепа она досаждала особенно сильно. Он потянулся, чтобы встать, но внезапный голос прервал его попытки.

– Лежите, лежите, – водителем оказалась девушка. – Вы серьезно ранены. Вам нужен покой. Сейчас я помогу вам… Вызову врача, вас отвезут в клинику.

Голова его упала обратно на сиденье, в ту же секунду затылок вляпался во что-то мокрое. Он протянул руку, чтобы потрогать, и когда увидел на ладони кровь, тихонько застонал.

Следующим эпизодом, вырванным из памяти, была худенькая девушка в коротком красном пальто, выходящая из красной машины. Светлые волосы были спрятаны под элегантную шляпку, которую она придерживала рукой. Черная вуаль на шляпке скрывала лицо, руки были в черных замшевых перчатках. Во всем ее образе, движениях, осанке он находил знакомые черты.

Ветер встряхнул черную вуаль, и он увидел часть ее лица. Увидел большие синие глаза, они были полны невыплаканных слез.

Незнакомка вздохнула, и он проснулся.

Беспросветное чувство утраты заполнило его сердце. Он повернулся и увидел на постели рядом с собой девушку. Она лежала на спине, неподвижная и белая, словно кукла.

Он коснулся ее плеча. Одеяло медленно сползло с голого тела, и он почувствовал, как холод от него мгновенно распространяется по всей постели.

– Анна?

Он отдернул от нее руку. Дыхание застыло в ожидании.

На ее голове была надета уже знакомая ему элегантная шляпка, черная вуаль заботливо скрывала лицо. Дрожащей рукой он осторожно приподнял ее.

Сердце рванулось из груди, задыхаясь от ужаса. Он физически ощутил, как глаза его расширяются, а волосы на затылке начинают шевелиться.

Под элегантной шляпкой вместо лица на него смотрела огромная черная дыра, ограниченная по краям лишь височными костями, острыми скулами и треснувшим сводом черепа. Вытекшие глаза отбрасывали стеклянный блеск, притаившись на шее несчастной. Щеки некогда безупречно белого цвета порванными лоскутами окровавленной плоти взирали на него, обнажая мертвенный оскал белых зубов. Растрепанные волосы пышным веером соломенных спиралей застыли на совершенно красной, промокшей от крови подушке.

Писатель почувствовал, что больше не выдержит этого зрелища. Сокращения желудка вызвали тошноту, и чтобы его не вырвало прямо на труп, он отвернулся от окровавленного тела и сполз с кровати. Не чувствуя ног, он рванул в туалет и уже там, коснувшись лбом холодной стены, освободился.

Через пять минут он вернулся в комнату.

Нет, жуткое видение не было сном. Голое тело несчастной девушки все так же неподвижно лежало на кровати, только шляпка теперь наклонилась далеко вперед, опрокинув черную вуаль на лицо убитой.

Писатель поблагодарил бога за то, что ему не пришлось вновь смотреть на то место под вуалью (разве то, что он видел, можно было назвать лицом?).

Через секунду он взвыл от осознания того, что совершил. Кровь стекала тоненькой ниточкой по подбородку, и язык его жадно слизывал вожделенные капли. Шатаясь и спотыкаясь, он кинулся прочь. Наспех набросил рубашку, почти добежал до двери…

Как вдруг…

…она распахнулась перед ним, и в комнату влетел высокий парень с отрешенным взглядом. Его длинные черные волосы был растрепаны по плечам. Глаза полны тревоги, лицо – сплошное беспокойство.

Они едва не столкнулись на пороге – Виктор вынужден был уступить дорогу, попятиться назад… Но рука незнакомца остановила его. В ней мелькнуло лезвие ножа – короткий всполох на мгновение ослепил беглеца. А когда зрение вернулось, писатель увидел острие древнего клинка – перед глазами переливалось и мерцало серебро.

Менкар/Сезон крови.

Обман Лукавому простишь? Не в силах, ибо слишком верил…

Люция били долго.

Сначала стражники использовали для этой цели только руки и ноги, потом в ход пошли железные нагайки. Наконец, когда жертва перестала подавать признаки жизни, палачи оставили в покое измученное тело и поспешили покинуть место избиения.

Очнулся Люций только через час. И не поверил в то, что еще жив. Жив и способен видеть. Он кое-как доковылял до дома и упал в прихожей на глазах сестры.

К его удивлению, Камелия не стала расспрашивать его о том, кто нанес ему все эти побои, а он не стал отказываться от ее помощи и с благодарностью принял нежность и заботу сестры. Это позволило ей вновь обрести надежду на восстановление их прежних отношений. Правда, надежду весьма недолгую.

Обработав его раны, она перевязала ушибленные места и уложила брата спать.

На следующий день в доме поэта появился лекарь. Какого же было его удивление, когда вместо жестоко избитого молодого человека он увидел совершенно здорового парня, не нуждающегося в чьей-либо помощи.

Сие чудо Люций объяснить не смог, и Камелии пришлось придумывать историю о чудодейственном бальзаме, полученном ей в дар от покойной матери.

– Что скажешь? – спросила она брата, когда лекарь покинул дом.

– А что сказать? Я знаю ровно столько же, сколько и ты.

– То есть, по-твоему, это нормально? Вчера ты едва дышал, а сегодня от ужасных побоев и следа не осталось!

– Послушай, говорю же, я не знаю, каким образом они исчезли.

– Это что-то напоминает мне.

– Только не путай это с моим прозрением.

– Я чувствую, что здесь замешано колдовство.

– Не говори ерунды, – поэт попытался отмахнуться, но Камелия поймала его руку.

– Я не знаю, что с тобой происходит, Люций. Но мне кажется, что ты играешь с огнем. Никогда и никому просто так не дается такое. – Я же сказал, что встретил друга, который помог мне… – Он что, сделал тебя бессмертным?

– Послушай…

С трудом я еще могу поверить в то, что он исцелил тебя от слепоты. В конце концов, мы не могли обойти всех лекарей от бога! Но поверить в то, что за одну ночь он каким-то образом помог тебе избавиться от увечий, которые едва не свели тебя в могилу, я не могу.

– Как знаешь. Ты во всем видишь божественное или дьявольское начало. Но есть еще и третья сила…

– Люций, – до боли она сжала холодную руку, но ни один мускул не дрогнул на его лице, – прошу тебя, скажи мне правду.

– Я тебе уже все сказал.

После этих слов брата девушка поняла, что таким образом ничего от него не добьется и решила зайти с другой стороны.

– Скажи мне, ты ходил к ней?

– Нет, – он покачал головой. – Не ходил.

– Последний свой концерт Аника отменила, сославшись на недомогание.

– Да? И что же с ней произошло? Она не говорит?

– Во всеуслышание нет. Но молва судачит, что организацию ее тонкой творческой души нарушил внезапный визит сумасшедшего поклонника, после которого она не смогла настроить свои голосовые связки на нужную тональность.

– И ты думаешь, что этим поклонником был я?

– Я этого не говорила.

– Но подумала, – сказал поэт со вздохом. – Камелия, я не хочу говорить об этом.

– Пойми, Люций, мне страшно за тебя. В мире слишком много недоброжелателей и завистников.

– Поверь, мне нечего бояться.

– Но ты пропадаешь целыми ночами. Каждое утро я ловлю себя на мысли, что ты больше не придешь. И не из-за того, что разлюбил свой дом, и душа поэта потребовала простора и путешествий. А из-за того, что тебя убили.

– Убили? С чего ты взяла, что меня могут убить?

– Вчера пропал соседский мальчик. Изот Гальер, помнишь такого?

– Чистильщик обуви?

– Да.

– И что же с ним случилось?

– Никто ничего не знает. Парень как обычно ходил на озеро ловить рыбу, но ни к вечеру, ни к утру следующего дня не вернулся.

Поговаривают, что теперь уже не вернется никогда. И еще говорят, что в округе завелся убийца. Невидимка.

Невидимка? – поэт сконфузился. – Ты шутишь. Здесь со времен первых поселенцев, наверное, никого не убивали.

– А сейчас в Лунной Бухте пропадают люди. И это сильно беспокоит всех.

– Не думаешь ли ты, что и я так же могу пропасть?! – короткая усмешка скользнула по его губам.

– Соседи боятся отпускать своих детей на улицу не только ночью, но и днем. Зара, дочь пекаря Соломона, помнишь ее (?), пропала днем. Ее ходил искать отец с сыновьями, но безрезультатно.

– А каковы успехи скобров?

– Они тоже ничего не нашли и, думаю, уже не найдут.

– Почему?

– Потому что опять никто ничего не видел.

– Но ведь если их убили, должны остаться тела. А если тела не нашли, то это еще не значит, что их убили.

– По-твоему, они просто исчезли и все? Что это может быть?

– Да все что угодно. Например, похищение, – он попытался усмехнуться, но в последний момент сдержался. На подсознательном уровне сработал былой человеческий рефлекс, который дал ему понять (правда, уже не так настойчиво, как раньше), что данный диалог – не самое подходящее время для шуток.

– Священное собрание установило плату за любую информацию о похитителе или убийце. Они сделают все, чтобы поймать его. Но, прежде всего, мы сами должны быть очень осторожными.

– Священное собрание – сборище тупоголовых христиан, для которых нет ничего важнее собственной гордыни! Вряд ли у них что-то получится.

– Не говори так. Вспомни, кто помогал нам, когда отца не стало.

– Да, я все помню, но это не значит, что теперь мы им должны всю жизнь!

– Святой отец Антоний приходил к нам едва ли не каждый день, чтобы справиться о твоем здоровье, когда ты занемог в первые дни после смерти отца. Он оставлял нам деньги на лекарства. Разве ты забыл, Люций?

– Нет, – с разочарованием в голосе произнес поэт. – Я все помню. Но ты же знаешь, что я не разделяю его взгляды на жизнь. И не приемлю учения и проповеди того сборища, в котором он состоит.

– Это и моя вера тоже, Люций, – она смотрела на него с печалью и сожалением, искренность которых могла ранить чье угодно сердце, но только почему-то не ее брата.

Что случилось с тобой? После того, как ты обрел зрение, ты стал другим.

– Да, я стал другим, ибо глаза у меня открылись не только на мир, но и на некоторых личностей наподобие этого отца Антония!

– Господи, чем он тебе так не угодил?

– Не он конкретно, а все эти молящиеся выродки, которые и знать не знают, что такое настоящая вера!

– Это говоришь не ты, Люций… – печаль в ее глазах сменилась болью. – Я знала настоящего Люция. Доброго, чуткого, отзывчивого… А что я вижу теперь? Лишь бледную тень того поэта, которого так преданно любила…

– Не будет больше прежнего Люция! Как ты это не поймешь, Камелия? Не будет!

Ты все время талдычишь про бога, но никак не можешь понять, что совсем не его заслуга в том, что я прозрел. Где он был раньше, твой бог? Почему не дал мне зрение раньше, когда я еще не влюбился в эту суку?

Камелия, молча, смотрела на брата. В ее душе боролись два родственных чувства: любовь к богу и любовь к брату. И что из них было сильнее, она не знала. Но только не ее любовь к такому брату.

– А-а… не знаешь. Вот и я не знаю. По-моему, он и сам ни черта не знает.

– Не надо, умоляю.

– Я говорю то, что думаю!

– Прекрати, прошу. Мы уже не раз обсуждали это, Люций, – Камелия попыталась уйти от религиозной темы. При столкновении с упертым атеизмом своего брата она испытывала нечто вроде горького сожаления. Она понимала, что заставить человека верить вопреки его желанию невозможно, однако это понимание не облегчало ее боль.

– Твои молитвы и походы в церковь меня просто умиляют, сестра, – от этого его «сестра» ее покоробило, раньше он так к ней никогда не обращался.

– Пожалуйста, остановись.

– А ты все молишься, молишься… – он вскочил с кровати. – Постоянно молишься! Тебе не надоело поклоняться мертвому божку? Открой глаза, прозрей, сестра! Прозрей, как и я однажды прозрел!

– Остановись, Люций, прошу тебя…

– Пойми, все, что делается в мире, делается исключительно нашими руками. Или руками тех, у кого настоящая власть над миром! – пространный намек на третью силу, о которой поэт уже успел обмолвиться, Камелия не поняла. И то, что он причислял к ней себя, как неотъемлемую часть этой силы, тоже.

Я устал смотреть на эту рухлядь, – Люций остановился посреди спальни и уставился на распятие, висящее над его кроватью.

– Он давит на меня, словно каменная глыба!

– Не тронь, прошу… – она попыталась повысить голос, но крик ее был больше похож на писк комара, чем на вопль рассерженной женщины.

– Не хочешь ли ты сказать, что это тебе дороже моего спокойствия? – в два шага он достиг стены и сорвал с нее распятие. – Это всего лишь деревяшка!

– Пожалуйста, отдай мне его! – вместо праведного гнева поэт увидел слезы в ее глазах.

– Зачем оно тебе? Опять повесишь на стену, – он пошел к окну.

Предчувствуя его дальнейшие действия, Камелия кинулась за ним.

– Повешу, повешу, но не у тебя. Пожалуйста, отдай! – она еще надеялась отговорить его от опрометчивого шага и тянула руки к распятию, когда он отпихнул ее назад и с легкостью, присущей безумцу, швырнул деревянный крест в окно.

– Да ну его к черту.

– Нет! – Камелия выглянула на улицу. До половины перегнувшись через подоконник, она наклонилась и посмотрела вниз. Там на дне каменистой ухабины притаилось расколотое на две части старинное распятие.

Зачем поэту без мечты вечная жизнь? Она пуста и ненавистна.

Пуста и ненавистна.

И если раньше смысл ее, пусть однобокий и упрямый, в чем-то примитивный, но подлинный состоял в том, чтобы жить в надежде увидеть, то теперь, когда поэт увидел, он потерялся.

Отвергнув его, Аника не только разбила ему сердце, она дала ему понять свою ошибку.

Когда к Люцию явился таинственный вампир в печальном образе страдальца, разве мог поэт предположить, что станет жертвой его лживых слов?

За эти дни он обратил в вампиров несколько человек. Изот Гальер, дочь пекаря, была еще какая-то девушка, совсем юная. Был еще и парень не старше нее, на которого Люций напал при подходе к озеру в предрассветный час.

Сколько всего их было? Четыре? Пять? Скоро он потеряет им счет. Потребность в свежей крови была постоянной, и избавиться от нее не представлялось возможным.

Разве может человек отказаться есть? Может, но тогда он умрет. То же самое и с вампиром.

Люций знал, что рано или поздно скобры Священного собрания выйдут на его след. Они вычислят, где он живет, и явятся, чтобы схватить его и предать суду. И если уже сейчас на него объявлена охота, то, что будет потом, когда число жертв значительно возрастет? Им, новообращенным, тоже потребуется кровь. Не пройдет и пары дней, как они встанут на тропу убийств.

Он вспомнил слова Венегора.

«Многое, если не все в нас подчинено нашему главному инстинкту – насыщению. И чтобы насытиться, мы вынуждены убивать. Убивать и скрываться. Соответственно, находиться долго на одном месте мы не можем. Это существенный недостаток, на который многие поначалу не обращают внимание. А понимают весь трагизм лишь после обращения».

Бежать! Немедленно бежать, схватив лишь легкие пожитки. Покинуть Менкар и двинуться на юг. Туда, где по-настоящему тепло и много густонаселенных городов. Не таких, как этот. Там он на время затаится. Будет питаться кровью животных и птиц. Пусть это будет неприятно, пусть не придаст ему новых сил и возможностей. Но зато позволит стать незаметным.

И там, на обочине жизни, лишенный удовольствий и надежд, он примет свое самое главное решение.

Но все это будет позже. Сейчас же он должен найти того, кто сделал его вампиром.

У единственного в городе кузнеца поэт заказал клинок с трехгранным лезвием из чистого серебра. Тот сделал его за три дня. Когда Люций явился к нему в назначенный срок, кузнеца вдруг одолело любопытство, и он решил, во что бы то ни стало, узнать, зачем столь дорогая вещь нужна далеко не самому богатому жителю Менкара. Он же не знал, что поэт заложил дом и кое-что из мебели для того, чтобы иметь возможность купить подобное оружие.

– Ты принес деньги? – спросил Рафаэль Забинна, человек с квадратным подбородком и лицом, похожим на обух топора.

Он стоял в дверях деревянного амбара, в котором хранил свой арсенал, и не сводил глаз с рук покупателя.

– Да, конечно, – Люций снял с пояса кожаный мешочек, доверху набитый монетами, и протянул кузнецу. Тот взял его и попробовал на вес.

– Пересчитывать не буду. Верю на слово, – в миг, когда он передавал клинок поэту, острое лезвие скользнуло по ладони вампира. Образовавшийся порез тут же задымился. В воздухе запахло жареной плотью. Кузнец в испуге замер, смотря на то, как плавится кожа на руке незнакомца.

– Черт тебя дери, кто ты? – он потянулся за лежащим на наковальне мечом, но не успел его схватить. В следующий миг Люций набросился на кузнеца и повалил его на землю.

– Уйди прочь!

Поэт склонился над ним. Ему хватило одного мгновения, чтобы вонзить свои клыки в горячую плоть Рафаэля Забинны. Он насыщался несколько минут. А потом быстро встал с поверженного тела и подобрал мастеровито сделанный серебряный клинок.

Уже дома поздним вечером он завел разговор с сестрой о завтрашнем дне. Он поинтересовался, какие у нее планы на утро. И, получив ожидаемый ответ, осторожно спросил.

– Камелия, не могла бы ты кое-что для меня сделать?

«Она должна поддаться, должна мне помочь», – думал Люций, ожидая ответа сестры.

Да, он знал, что Камелия всегда была отзывчивой. С таким характером она пришла в этот мир двадцать лет назад. Характером, благодаря которому многие считали ее безропотной овечкой, выполняющей все прихоти брата. И из-за которого, как полагали те же люди, она до сих пор не могла найти себе достойного жениха.

– Скажи.

Он достал из походной котомки завернутый в холщовую ткань серебряный клинок и положил его на стол.

– Что это? – вопреки его ожиданиям она ничуть не удивилась.

– Мое оружие против нечисти, – сказал поэт и сосредоточил свой взор на кончике ножа.

– Я хочу, чтобы ты завтра пошла в церковь и освятила этот клинок.

Ожидаемый им вопрос: «зачем?» – не прозвучал. Вместо него девушка подошла к столу, чтобы поближе рассмотреть диковинный предмет.

– Ты что-то задумал. Я знаю, что не скажешь, поэтому не буду тебя спрашивать ни о чем. Ответь мне только на один вопрос.

– Что мешает тебе самому пойти в церковь и сделать то, о чем ты меня просишь?

– Я не могу.

– Почему?

– Ты же знаешь, как я отношусь к церкви.

– Однако раньше твое пренебрежение к ней не было столь вопиющим.

«Что ей ответить? Сказать ей все, как есть на самом деле? Но правда не спасет меня от вампиризма. Она лишь приведет благочестивую Камелию в ужас,» – подумал Люций и перевел взгляд с атама на сестру.

За эти две недели лицо ее осунулось, под глазами появились синяки. Не свойственное ей от природы уныние стерло с лица милую улыбку, обратило яркий румянец в бледность впалых щек. Люций знал, что это было связано с последними событиями в городе. И хоть Камелия, как могла, пыталась отстраниться от них, предпочтя белому свету свой уютный и скромный, но ненастоящий мир, оба они понимали, что скрыться от реальности невозможно.

– Я знаю, кто ты, Люций, – сказала Камелия, и по ее глазам он понял, что она действительно знает. К его великому сожалению, упадок сил не способствовал расстройству ее внимания и снижению мыслительной активности.

– Соседи говорят, что видели тебя несколько раз ночью у озера. Ты был весь в крови.

А наутро пропадали люди… – обреченно сказала она, но словами своими не вызвала у него сочувствия.

– Они поймают тебя. А потом… Потом тебя ждет костер.

Поэт усмехнулся.

– Соседи говорят… И ты им веришь?

– Мне ничего не остается делать, Люций.

– Но как ты можешь? Единственный человек, которому я доверяю в этом мире, это ты. И ты меня подозреваешь?

– Думаешь, одна я догадываюсь о том, что ты вампир?

Поэт промолчал.

– Ты зашел слишком далеко, и теперь я не знаю, что может тебя спасти. Если только тот, кто обратил тебя в вампира, знает какой-либо способ… – она приблизилась к нему, в глазах ее томилось бессилие.

– Никаких способов нет, – поэт махнул рукой.

– Я прошу тебя, Люций, остановись… еще есть шанс…

– Шанс на что? Если ты знаешь, кто я, то должна понимать, что шансов нет.

Я стал тем, кем стал. По своей воле или нет, это уже не важно. Важно только то, что назад дороги нет. Я чувствую сам, что становлюсь зверем. Чудовищем. И ничего поделать с этим не могу. Я бы и рад, но… не могу.

С каждым днем я теряю последнее человеческое, что еще осталось во мне. И процесс этот необратим. Все, что я могу сделать, так это уехать из города. Скрыться, и уже там решить свою судьбу.

Но прежде я должен закончить одно дело. Ты поможешь мне, Камелия?

Она задавала множество вопросов, подозревая брата в желании убить себя. Говорила, что это не выход. Но Люций выкрутился, сказав, что клинок нужен ему лишь для мести. Он мог только догадываться, поверила она ему на самом деле или просто сделала вид, что поверила, но на следующее утро она пошла в церковь и освятила серебряный клинок.

Люций не то что не помнил, он просто не знал, как выглядит Венегор. В ту роковую ночь он мог его только слышать. Волшебный миг, явивший ему образ вампира, исчез из его воспоминаний сразу после того, как слепота вернулась. Словно это сам Венегор подарил ему тот миг на несколько секунд, а потом безжалостно стер его из памяти. Вот голос вампира Люций узнал бы из миллиона подобных, но лицо…

Единственное, что могло ему помочь в поиске Венегора, так это, как ни странно, жажда крови. Если он будет охотиться на его территории, то Венегор не заставит себя долго ждать.

Разыскать его поэт решил как можно скорее. С того дня, как его прогнала Аника, прошла уже неделя. В течение нее он наведывался к любимому озеру каждый вечер и подолгу сидел на берегу, ожидая внезапного появления вампира.

Но вот уже который день над безмятежной гладью Пиалы витала тишина.

В эту ночь Люций снова посетил те места, где, по его предположению, мог охотиться Венегор. И снова его постигло разочарование – на берегу никого не оказалось.

И тогда мысль о том, что Венегор уже давным-давно покинул Менкар и больше никогда не появится здесь, вернулась к нему со всей своей неотвратимостью.

«Что, если шансы на скорое возмездие уже давно потеряны? Что тогда?» – подумал Люций с ускользающей надеждой.

Тогда он, как и задумывал, сбежит из города и отправится на поиски печального вампира. Предположительно долгие и полные лишений, но с надеждой на столь желанную встречу со своим убийцей.

Он собрался уже уходить, как вдруг услышал тихий голос. Эхо того проклятого дня, когда он впервые увидел дьявола.

– Ты не меня ищешь?

Внезапное появление Венегора на миг лишило его дара речи. В свете луны поэт увидел высокого мужчину с длинными русыми кудрями, который стоял у старого клена и смотрел на озеро. Одет он был в длинную белую тунику и штаны, прикрепленные обмотками к икрам и заправленные в кожаные чулки. На ногах – остроносые туфли.

– Тебя, – ответил Люций и двинулся ему навстречу.

– И что же заставило тебя заняться этим неблагодарным делом? – взгляд вампира был грустным, глаза по-прежнему на мокром месте.

– Неблагодарным потому, что трудным?

– Неблагодарным потому, что бесполезным.

– Ты обманул меня, Венегор. Вместе с кровью я отдал тебе и свою душу!

Затаившаяся злоба отдавала нетерпением. Он больше не мог держать ее в себе. Ей был необходим простор.

– Ты обещал мне, что я стану другим, и она полюбит меня! Что же ты сделал?

Ты превратил меня в монстра! Ты затуманил мой рассудок, обещая исполнить мои желания! Ты заставил поверить меня в то, что я способен осуществить свою мечту! Ты поиграл на моих чувствах, чтобы воспользоваться моей простотой, моим недугом и моей любовью к той, которую я никогда не видел.

Ты обманул меня, оставив мне только одно. Боль, – Люций схватился за сердце. – Она вот здесь.

Выслушав поэта, Венегор присел на пригорок у дерева. От него веяло каким-то невыразимым отчаянием, и когда он улыбнулся, оно воплотилось в безрадостной улыбке, отдаленно напоминающей скорбь.

– Любовь сильнее, чем я думал, – с сожалением произнес вампир. – Но я не обещал тебе ее взаимность. Только зрение.

Разве я говорил тебе, что она станет твоей? Нет. Ты думал, что она тебя полюбит? С первого взгляда полюбит и сразу станет твоей? Да ты глупец! Я не обещал тебе ее любовь. Ты сам себе все это выдумал.

– Это была сделка, да, Венегор? Обычная кровавая сделка, которых ты заключил в своей жизни с миллион!

Я проклинаю себя за свой поступок, превративший меня в чудовище! Но также я проклинаю и тебя, Венегор. За то, что ты лишил меня разума! За то, что украл мою душу, и теперь ей место только в аду! – Люций еще сильнее сжал в руке, которую прятал за спиной, припасенный клинок.

– Я не хочу убивать, но убиваю. Я не хочу пить кровь, но не могу без нее! Верни меня обратно в облик человека! Мне не нужен твой дьявольский дар… Все, что я хочу, это жить человеком! Понимаешь? Человеком…

Венегор не медлил с ответом.

– К сожалению, это невозможно.

– Я не могу больше так жить… вкус крови заменил мне счастье!

– Я предупреждал тебя об этом, – грустно пожал плечами Венегор и покосился на руки поэта.

Люций подумал, что он наверняка догадывается о его намерениях. Сомневается в решительности – это да, но догадывается. Поэтому нанести свой первый удар он должен будет прежде, чем дьявол увидит грозное оружие.

– Я говорил обо всех трудностях, с которыми тебе придется столкнуться, когда ты станешь одним из нас. А что ты мне сказал в ответ? Что все это мелочи…

За эти дни, Венегор, я убил пятерых человек. Пятерых ни в чем не повинных человек! Мне страшно от одного осознания этого факта. Страшно, ибо их лица, они постоянно передо мной…

Я пытался хоть как-то оправдать эти убийства тем, что не мог сопротивляться воле, которая сильнее моей совести, сильнее разума, сильнее всего на этом свете! Но, Господи… Как это кощунственно звучит! Я убивал просто из-за того, что был голоден… просто из-за того, что был голоден!

– Я бы не стал сочувствовать твоим жертвам. Все они, как и ты, стали бессмертными. Это их новая жизнь, их награда, а не наказание. Как ты говорил?

Теперь им доступно главное чудо – Вечность! Она раздвигает перед ними границы времени – субстанции, которая для них теперь ничто!

– Это не жизнь, это проклятие! Я – нечисть, ненавидимая людьми. Они презирают меня, все до единого они хотят моей смерти. И скоро они начнут на меня охоту. Мне придется бежать из города. Но кто спросил у меня, хочу ли я этого?

– Так было всегда и во все времена, когда существовали люди и призраки. Тебе же дано лучшее от этих призраков. Ты наиболее разумный и опасный их представитель. Когда ты наберешься достаточно сил, то сможешь превращаться в зверей. Сможешь летать по воздуху, подобно птице, и становиться тенью. Ты станешь равным богу! Представляешь себе, что это такое?

– Все это мне не нужно. Я хочу вернуться… Сделай меня таким, каким я был раньше… пусть слепым, но свободным!

– О, Люций… О чем ты говоришь, вампир?

Наконец, в сознание поэта проникло неизбежное, и от бессилия он рассвирепел. Накинувшись на Венегора, он повалил его на землю и вытащил нож. Через секунду острое лезвие коснулось шеи нечестивого врага.

– Чувствуешь?

Венегор сначала не поверил в то, что Люций все-таки решился на отчаянный шаг. Ему казалось, что за то короткое время, которое он провел в беседах с ним, он узнал этого парня достаточно хорошо. Но когда поэт достал откуда-то длинный клинок с блестящим лезвием, уверенность его поколебалась. Но оставался шанс. И он заключался в том, что серебро не настоящее.

Люций просто пытается запугать его. Но и эта надежда пропала, когда он увидел на ладони поэта продольный порез с обожженными краями, из уголков которого сочилась кровь. Это означало только одно – клинок есть атам.

– Твоя жизнь у меня вот здесь, на кончике этого ножа, – лицо палача приблизилось к лицу жертвы, оскал против испуга (неужели?).

Люди, ах, эти жалкие убогие создания… С каждым из них ты разобрался бы менее, чем за минуту! Способность вершить их судьбы кружила голову лишь поначалу, когда только пошли первые жертвы. Но не сейчас, когда ты понял, что никто в этом мире не способен противостоять тебе.

Быть богом непросто. Но еще труднее вершить судьбы тех, кто равен тебе по силе и могуществу. А, может, и превосходит тебя в нем.

Не так ли, Люций?

– Если не сделаешь меня опять человеком, я убью тебя.

– Я не колдун. Я жертва, Люций! Всего лишь жертва. Такая же, как и ты. – Ложь!

– Ты совершаешь ошибку, – прохрипел Венегор. – Подумай о том, что ты делаешь… Она может стать твоей… Ты же вампир! Укуси ее, и она станет подвластна тебе. Вложи в свой укус всю силу, всю любовь, всю ненависть, и она станет твоей… От всей ее строптивости пахнет фальшью…

– Тогда почему я не подчиняюсь тебе? Или ты не вложил всю свою волшебную силу в тот единственный укус?

– Потому, что я этого никогда не хотел. Да, сейчас она тебя не любит, и мечта твоя потеряла смысл. Но когда ты ее укусишь, мечта вновь засверкает для тебя всеми цветами радуги. Как и этот мир, который ты однажды увидел благодаря мне!

– Уже не надо.

– Укуси ее!

– Я ненавижу эту суку. И тебя ненавижу… – Укуси!

– Ты боишься, Венегор? Сколько раз в своей жизни ты по-настоящему вот так вот боялся?

– Я не боюсь, поэт. Страх давно потерял надо мной свою власть. Как и все остальные чувства. Однажды я смалодушничал, поддался… и стал тем, кем являюсь сейчас. Думаешь, я не жалею о том своем поступке? Я ненавижу себя за него… Так же, как и ты, ненавидишь себя за свою мимолетную слабость. Но уже ничего не поделать. И теперь, когда судьба решила все за нас, неужели мы откажемся от Вечности?

– Вечность это пустой звук!

– Помню, ты говорил другие слова… Видишь, как все меняется в этом мире? И ты меняешься, Люций. Со временем ты позабудешь о своей любви. Ее заменит другая. И та, что отвергла тебя вчера, станет твоей рабыней завтра.

Не верю, Венегор! Ни единому твоему слову не верю. Я уже достаточно заплатил за согласие, – клинок уперся в одну точку между ключицами вампира.

– Ты обещал… ты дал мне слово!

– Я помню свое обещание. Но, к сожалению, мне придется его нарушить.

– Ты будешь проклят, Люций! Будешь проклят навеки!

На самом деле Люций боялся не меньше Венегора. Впервые он покушался на жизнь вампира, и сразу же столь могущественного.

– Подумай, поэт, прежде чем решиться!

– Заткнись, дьявол! Ты уже все сказал, – острие клинка съехало вниз и уткнулось в межреберное пространство груди вампира, как раз в то место, где должно было находиться его холодное сердце.

– Подумай…

– Нет, Венегор. Сегодня я тебе не верю, – с этими словами поэт вонзил кинжал в сердце своего врага по самую рукоять.

Возникшая пауза недолго отмеряла озябшую тишину.

Тело Венегора сжалось и словно уменьшилось в размерах. Его предсмертный крик был похож на вопль ребенка, раздавшийся откуда-то из совершенного далека. Вампир дернулся в незабываемой попытке дотянуться до шеи своего палача. А потом затих.

Люций подождал несколько минут, а потом вытащил клинок из его груди.

Он смотрел на мертвеца долго, пока не заболели глаза. Больше всего его поразило то, что вселенская грусть в застывших зрачках с приходом смерти не исчезла. Смотря в них, поэт по-прежнему ощущал себя свидетелем какой-то трагедии, смысл которой теперь уже был навсегда утерян.

Он испытал странное чувство, смесь сострадания и ненависти. Да, он избавил страдальца от невыносимых мук, с которыми тот вынужден был жить долгие годы в облике вампира. Но это избавление обошлось ему слишком высокой ценой.

Долготерпению пришел конец, и Люций поволок бездыханное тело к лесу. На полпути он вдруг остановился. Присел между берез, рядом с которыми положил его на землю. А потом наклонился и припал ртом к ране, чьи рваные края были еще совсем свежими, с едва запекшейся кровью.

Он пил долго. До того момента, пока в глазах не помутнело. Наконец, вволю насытившись, он оторвался от раны и прислонился спиной к дереву. И тут прямо на его глазах тело Венегора стало разлагаться. Оно таяло, как восковая фигура, оставляя кровавые пятна на траве. Кровь впитывалась в землю, из которой шел едкий черный дым.

До конца разложения поэт не дождался. Он покинул лес за пять минут до того, как в него вошли охотники с оружием, не на шутку встревоженные душераздирающим криком неведомого зверя.

Вернувшись домой, Люций поспешил избавиться от окровавленной одежды и поскорее принять ванну. Настороженных взглядов сестры он опасался не так сильно, как внезапного появления скобров. И когда услышал лай собак за окном и крики их хозяев, то понял, что время пришло.

Едва он успел переодеться, как дверь на первом этаже содрогнулась под настойчивыми ударами извне. Собачий лай рвал барабанные перепонки, сквозь него трудно было услышать даже чересчур громкий голос отца Антония.

– Откройте дверь! Именем короля и церкви!

Люций посмотрел на сестру, которая спиной уперлась в дверь, будто этим могла сдержать натиск пришельцев.

– Что вам угодно, святой отец? – голос ее дрожал.

– Камелия, не дури! Открой дверь. Мы все равно найдем его.

– Если они узнают, что ты покрывала меня, то тебя ждет такая же незавидная участь, как и меня. Не поможет даже твоя вера и многолетняя дружба со святым отцом.

Люций позвал собаку. Но Эскудо нигде не было. Он попросту сбежал из дома. С недавнего времени пес-поводырь больше не являлся ему преданным другом.

– Не беспокойся за меня, брат. Я смогу постоять за себя.

– Открывай немедленно! – священник сорвался на крик.

– Открывай, иначе мы выломаем дверь! – вторил ему другой, незнакомый голос.

– Тебе придется открыть, – Люций покосился на дверь.

– А как же ты? Они разорвут тебя на части.

– Это не так-то просто.

– Господи… зачем же ты ввязался в это… – Не начинай все сначала.

– Я не смогу видеть тебя, привязанным к столбу на эшафоте. Мое сердце этого не выдержит.

– Они не схватят меня, – уверенно ответствовал Люций, осторожно прощупывая стену.

– Что ты задумал?

– Как и обещал, я покину Менкар. Я совершил то, что задумал. Больше мне здесь делать нечего.

Уверенность в своих силах, могучих и неукротимых, пришла в самый нужный момент. Он не сомневался в том, что у него все получится. Помнится, перед смертью Венегор обмолвился ему о невероятных магических способностях, которые пребудут с ним, как только он наберется этих самых сил. Видимо, это время настало.

С каким же удивлением он воспринял эту легкость, которая появилась в нем, когда он, прислонившись к стене, вдруг случайно скользнул за нее. Это было невероятное по своей пронзительности ощущение. Касание воздуха сердцем, слияние с неведомым, как ошеломительное начало – проникновение в параллельный мир. Он словно переступил порог строптивого космоса. И какого же было его разочарование, когда спустя вечность вместо черной бездны под ногами он обнаружил мокрую грязь, прилипшую к его сандалиям.

Скобры еще не успели окружить дом, поэтому на заднем дворе никого не было. В те минуты, когда он поспешно покидал темный пустырь, Камелия открывала дверь непрошеным гостям.

– Оставайся на месте, Камелия, – бодрый старик с седой шевелюрой вбежал в прихожую. За ним последовали четверо скобров, каждый из которых сжимал в руках меч и поводок с собакой. Они столпились за его спиной, когда он остановился прямо перед носом хозяйки.

– Где он? – губы старика задергались в нервном тике.

– Я так полагаю, вас интересует мой брат Люций? – спокойствие лица Камелии было обманчивым. Это понимали все. И священник, остановивший свой взор на нем; и скобры, которые в непритворном удивлении наблюдали, как она медленно заплетает длинные волосы в косу.

– Да, да, именно он нас и интересует! – нетерпеливо выпалил отец Антоний. Лицо его непрестанно дергалось, губы дрожали, а взгляд лихорадочно блуждал по дому.

И тут из соседней комнаты выбежал Эскудо. Его шерсть стояла дыбом, а глаза были налиты кровью. Он явно не ожидал подобного вторжения на свою территорию, тем более вторжения четвероногих соплеменников. Служебные овчарки подняли жуткий лай, и даже их хозяева не могли прекратить возникшую истерику животных. Они еле сдерживали псов, рвущихся в бой с новым врагом.

– Тебе стоит успокоить собаку, – небрежно бросил священник. – Мне достаточно сказать лишь слово, и эти верные псы разорвут ее на части, – он кивнул скобрам.

Хозяйка подошла к Эскудо и потрепала его за холку.

– Успокойся, малыш, они не сделают нам ничего плохого.

– Посмотрите в подвале и на втором этаже! – скомандовал Антоний.

Скобры уже побежали наверх, когда он прикрикнул на них.

– И про чердак не забудьте!

– Вы теперь как заправский военачальник, святой отец.

Старик сделал вид, что не услышал.

– Дочь моя, скажи нам, где ты его спрятала? Скажешь – и я замолвлю за него слово на суде Собрания.

– Я никого не прятала, клянусь.

– Упрямишься? Глупая девка! Защищая исчадие ада, ты сама одной ногой стоишь в геенне огненной!

– Могу я узнать, в чем вы обвиняете его?

– Твой брат – вампир! Мы, все здесь собравшиеся, знаем это. И ты в том числе!

– Мой брат – человек. Поверьте мне, я прожила с ним всю жизнь… – Ты не знаешь его. Не знаешь, на что он способен!

– Могу свидетельствовать, что он невиновен.

– Невиновен, говоришь? И откуда такая уверенность? Ты не спрашивала себя, с чего это он вдруг прозрел? Ни с того, ни с сего в один прекрасный день проснулся зрячим! Думаешь, бог дал ему зрение?

– Я думаю, что случилось чудо…

– Чудо… Как бы не так! Открой глаза, Камелия! Он продал душу дьяволу в обмен на исцеление! Теперь душа его черна, душа его – душа вампира!

– Это неправда, – тихо сказала Камелия, но голос ее уже не был столь уверенным.

– Мы все равно найдем его. И уж поверь, тогда его участь не будет зависеть ни от одного моего слова.

– Какая разница, святой отец? Его участь уже предрешена, и вас ничто не переубедит. Вам даже не нужны доказательства. Достаточно лишь того, что кто-то видел моего брата у Пиалы в ту ночь, когда пропала дочь пекаря.

– Будет суд, и он решит, что ждет твоего брата.

– Знаю я ваши суды. Вы невиновных на костры отправляете так же часто, как и хороните погибших на войне. Вы и моего брата отправите туда, не задумываясь! Так ведь? Вы ведь лучше меня знаете, святой отец, что такие дела решаются не в зале судебных заседаний, а за письменным столом Священного собрания.

– Мы делаем все, чтобы успокоить толпу и не допустить самосуда.

– Ради этого вы поступаете как галаверы и готовы обвинить любого, на кого покажут пальцем?

– Ерунда! – пытаясь справиться с нервным тиком, священник то и дело прикладывал к лицу руку и разглаживал щеки.

Четверо скобров с собаками спустились с лестницы. Самый высокий из них, и, судя по всему, самый старший, заговорил первым.

– Святой отец, там никого нет, – он растерянно пожал плечами.

– Как нет?

– Не знаю. Мы перевернули все вверх дном. Но никого не нашли.

– Черт возьми! – священник перевел взгляд на девушку, он был исполнен гнева.

– Я же видел, как он входил сюда… Где же он?

– Может, сейчас вы мне дадите высказаться?

– Говори.

– Мой брат ушел из города. И это чистая правда. Он покинул Менкар и больше сюда никогда не вернется, – после ее слов Эскудо заскулил.

– Если это действительно так, – священник прикусил губу, – мы найдем его везде. Он должен понести заслуженное наказание. И он его понесет, ибо виновен в преступлениях против бога и людей!

– А вам не кажется, что для обвинения нужны какие-то доказательства? Вы что-нибудь нашли здесь, что свидетельствовало бы о его вине перед вами и богом?

В ответ отец Антоний крякнул и отвернулся.

– Я видел, как из окна вашего дома вылетело оскверненное распятие, – начал он. – Наверняка это сделал Люций.

– Это не преступление.

– Святой отец? – священник повернулся к скобрам.

Один из них держал в руках окровавленную одежду поэта. Он только что вытащил ее изо рта своего пса.

– Вот и доказательства, Камелия! – растерянность на лице священника сменила победоносная улыбка.

День пятый. Тэо Брукс

С каждым часом он слабел. Синяки под глазами почернели, кожа на висках провисла, щеки втянулись. На грудь давила тяжесть, и каждый вздох давался с трудом, вызывая свистящие хрипы на выходе.

Неужели именно так себя чувствует человек перед смертью?

Он коснулся кожи лица – та буквально осыпалась мелкими чешуйками. Он старел, его плоть отмирала, и силы покидали его. Он знал, что совсем скоро, если не насытится, то окончательно потеряет способность передвигаться и умрет. Жжение в уголках глаз, не терпящих частых морганий, изнуряло. Боль, столько времени непрестанно терзающая его горло, была ужасной. Близость насыщения, совсем недавно казавшегося ему таким реальным, таким доступным, кружила голову. И если раньше это самое насыщение было удовольствием, что называется, из запретных, то теперь, почувствовав новые возможности и силу, писатель не сомневался в том, что может все.

Чтобы жить, он должен пить кровь. И он будет пить кровь. Выбор сделан, и назад дороги нет. Он примет это как данность и свыкнется. Нужно только дать себе освобождение. Нужно найти новую жертву…

Больших трудов ему стоило потерпеть до ночи. Но когда эта самая ночь опустилась на город, и он в предчувствии свершений готов был отправиться на охоту, в дверь тихо постучали.

Виктор почувствовал, как голод и страх гонят его прочь из номера, но вопреки инстинктам не кинулся к окну, а пошел к двери.

Ощущение того, что его накрыли, стало медленно овладевать всем его существом. Отчаяние – бестолковое и занудное чувство, место которому в темнице на задворках сознания, подступило к сердцу.

– Откройте, – в его размышления вмешался голос за дверью. – Я знаю, вы дома. Откройте.

Копы…

Писатель притаился у стены.

Сначала они стучат, а потом выламывают дверь.

– Вас зовут Виктор Мурсия, и вы скрываетесь от полиции за убийство двух человек. Но я знаю, что вы невиновны.

– Кто ты такой? – Виктор спросил раньше, чем успел осознать, что копы не говорят подобным образом, когда хотят схватить преступника.

– Меня зовут Тэо Брукс. Я пришел вам помочь.

– Откуда ты меня знаешь?

– Я вас не знаю. Но мне кажется, я именно тот человек, который вам сейчас нужен. Я могу все объяснить.

– Утешает, но не слишком, – сарказм затмил волнение. – Ты сказал, что пришел помочь мне. Каким же образом? И, самое главное, зачем?

– Откройте дверь и выслушайте меня. Если вы меня не выслушаете, то рискуете навсегда остаться таким, как сейчас.

– А если открою?

– Узнаете тайну, которая окутала вас. Кроме меня вас больше никто в нее не посвятит.

Поколебавшись еще мгновение, Виктор отворил дверь.

Бодрым шагом в комнату вошел долговязый парень лет двадцати пяти. Его длинные волосы цвета воронова крыла были стянуты на затылке в тугой конский хвост. На смуглом, гладко выбритом лице застыло выражение решительности. Миндалевидные глаза отдавали не то в голубизну, не то в зелень (но больше все же в зелень) и светились живым интересом. Одет он был в черный шерстяной кардиган, под ним виднелся воротник синей рубашки.

Как только Виктор увидел незнакомца, то понял, что Тэо Брукс – тот самый парень из его сна. Парень с серебряным кинжалом.

Выходит, ему уже снятся вещие сны?

Гость окинул комнату беглым взором. Занавешенные шторы, синий торшер, небольшая кровать и пара стульев. Спартанское убранство его не удивило.

– Вовремя я пришел. Еще чуть-чуть, и вы бы пропали. Вы заражены. Наверное, вы уже видели свой укус. Кстати, где он? – гость не смотрел на писателя, он вертел головой то влево, то вправо, и словно принюхивался к чему-то.

Вместо ответа Виктор спросил:

– Как ты меня нашел, Тэо Брукс?

– Полиция нынче не такая всемогущая, чтобы скрыть громкое преступление в маленьком городке. Весть об убийстве братьев Бриль быстро распространилась за пределы Саванны. Я узнал, что смерть близнецов наступила от неведомого укуса, который копы ничем другим, как следом от таинственного оружия маньяка, объяснить не смогли. И принялся ждать.

– Чего?

– Когда ты сбежишь из тюрьмы.

– Ты знал? Но откуда?

– Был бы ты опытным вампиром, то никогда бы не попался в руки полиции. Но так как ты новичок, то попросту влип и еще долго не понимал того, что с тобой произошло. Да и сейчас не понимаешь, – Тэо Брукс констатировал это как непреложный факт.

Почему-то Виктора не удивили ни резкий его переход на «ты», ни уверенность, которой были полны его слова. Странная аура, окутывающая незваного гостя плащом-невидимкой, вызывала малообъяснимое доверие.

– Однако твоего побега я ждал с нетерпением. Ты больше не мог выносить голод и замкнутость каменных стен. Для вампира это вообще самое страшное – замкнутость. Как для любого вольного зверя. Вот ты и сбежал.

Я следил за тобой с того момента, как ты покинул здание полицейского участка, – Тэо прошелся по комнате, отодвинул штору, посмотрел в окно, а потом сел на стул. – У тебя вполне удачно получалось быть незамеченным. Единственный раз прокололся – когда бежал от сторожа на кладбище.

– Так это ты та темная фигура среди деревьев… Тэо кивнул.

– Смотрю, ты уже успел обжечься? – и указал пальцем на глаза.

– Что это? – писатель коснулся рукой своих век. – Что со мной происходит? – от боли голову сдавило так, что он едва услышал собственный голос.

– Вероятно, ты видел глаза младенца. Его взгляд обжег тебя. Это одна из неприятных данностей для вампиров. От нее никуда не деться. Взгляд ребенка символизирует невинность и чистоту. Вампир не может выдержать его.

– Вампир? – прохрипел Виктор. – Какого черта? – он потрогал нижнюю челюсть, ощупывая клыки.

– Я думал, ты уже понял, что не являешься человеком… – Ты, верно, бредишь, – Виктор оскалился.

– Ты смотрел на себя в зеркало?

– Я знаю, я плохо выгляжу… Это все лихорадка, которую я подхватил, вероятно та девушка заразила меня… – Что ты увидел там?

Писатель вспомнил призрак в зеркале и ужас, что охватил его, когда он полностью исчез.

– Пустоту. Вот, что ты увидел там. Не обманывай себя, Виктор Мурсия. Ты мертвец. И ты это знаешь.

Ответь, с какой такой божественной помощью тебе удалось выжить в аварии? Да еще к тому же остаться без травм! Хотя травмы наверняка были серьезные, и ты помнишь боль, которую они причиняли.

– Не знаю…

– Скажи, с помощью чего тебе удалось бежать из тюрьмы? Каким образом ты избежал смерти от пули сторожа?

– Говорю же, не знаю! Видимо, та девушка, с которой я встретился, накачала меня наркотиками. Вот и весь фокус моих способностей!

– Ты сам веришь в это?

– Я пытаюсь найти разумное объяснение, – писатель пожал плечами.

– Его нет, – гость поманил его к себе.

– Покажи мне шею.

Не зная почему, Виктор послушался. Он запрокинул голову и приспустил ворот.

– Неглубокий укус, но достаточный для обращения, – едва коснувшись раны на шее писателя, Тэо тут же отдернул руку, словно боялся заразиться. От бледной кожи веяло холодом.

– Ты мертвец. Твое сердце не бьется, оно превратилось в камень, заключенный в ледяную оболочку. Ты не чувствуешь боли, тебя нельзя убить обычным оружием. Плоть твоя холодна, как кожа змеи.

Единственное, что у тебя осталось от человека, это разум. Человеческий разум – твоя главная движущая сила. Теперь ты в мире вампиров, а это, поверь, совсем другой мир, живущий по своим, весьма отличным от людского мира законам. Но ты должен руководствоваться именно разумом, ничем иным. Именно разум подскажет тебе, как надо поступить, чтобы остаться в живых.

У тебя пока маленькие клыки. Но они будут гораздо больше. Как только попробуют вкус человеческой крови. Потом они будут только расти. До размеров настоящих, смертоубийственных…

– А дневной свет? Если все, что говорят про вампиров, правда, то почему я не боюсь его?

– Да, дневной свет не может убить представителя адова племени. Изначально он доставлял им неудобство, но с течением времени они научились с этим неудобством справляться. Они выработали к нему иммунитет. Вдобавок к этому, магические способности, присущие им, со временем стали множиться и крепнуть. В этом, наверное, ты уже успел убедиться.

– Частично, – сказал писатель и задумался.

– Почему же тогда там, на кладбище сторож не поддался моей силе, моей магии?

– Ты еще не владеешь ею в полной мере. Многое тебе недоступно. В том числе и моментальное внушение. Пока оно влияет на разных людей по-разному. Поэтому в следующий раз, прежде чем применить свой незаурядный дар, сто раз подумай, а твердо ли ты уверен в том, что твоя жертва подчинится?

Виктор сел на край кровати и обхватил голову руками. Мысли путались, в голове звенело отчаянное эхо слов Тэо Брукса.

– Это какое-то наваждение. Все началось с нее, – глаза его слезились. – Я не знал, что она так поступит со мной. Я думал, она хочет мне помочь, – от боли, причиняемой ожогами, веки чесались, словно он не спал несколько суток.

– Расскажи мне о ней.

Виктор поведал Тэо Бруксу все, что знал. Точнее, все, что помнил.

Во время рассказа странный гость несколько раз вскакивал со стула и подходил к окну. Смотря в темное небо без звезд, он многократно кивал головой, словно знал, о чем идет речь.

– Значит, ты говоришь, что гроб Анны был пуст?

– Да, я видел пустой гроб собственными глазами!

– А тебя не наводит ни на какие мысли тот факт, что первым, кого ты встретил в городе, была прекрасная девушка-ангел, оказавшаяся вампиром?

– Этим первым мог оказаться кто угодно…

– Да, да, девушка без синяков и ссадин…

– Кто угодно мог…

– Но оказалась именно Анна Фабиански. Странно, не правда ли?

– Ты хочешь сказать, что она намеренно столкнулась со мной?

– Я не исключаю этого.

– Но зачем ей это было нужно?

– Ответ очевиден. Чтобы сделать тебя подобным себе, обратить в вампира.

– Но зачем?! – Виктор развел руками. – Я ведь никому здесь не причинил зла, а кандидатур для обращения и в городе предостаточно. Почему именно я? – задавая этот вопрос, писатель не рассчитывал на ответ.

– Есть только два варианта. Либо я ошибаюсь, и ты, действительно, случайная жертва, либо Анне нужен был именно ты. Ты вообще ничего не помнишь?

– Нет, – голос был полон досады. – И меня это жутко расстраивает. Если бы я помнил хоть что-то из того промежутка времени между аварией и своим пробуждением, я бы мог зацепиться за это воспоминание и восстановить всю цепь событий. Но как только я пытаюсь вспоминать, все мои попытки рушатся о тяжелую непробиваемую стену внутри моего сознания. И навстречу мне несется боль. Чем дальше в дебри памяти, тем боль сильнее.

– Для воспоминаний тебе нужен толчок. Такая простая вещь, как встреча с Анной Фабиански.

– Все сходится на ней. Варга угрожал мне тем, что ее в природе нет.

Эдди обещал, что как только появится в городе, первым делом приступит к ее поискам. В итоге вместо нее Варга ищет меня, а Эдди вообще пропал.

– Эдди? Кто это?

– Мой адвокат, испарившийся по пути из Шантэ в Менкар. Он должен был приехать, чтобы заплатить за меня залог, но, видимо, запах денег оказался сильнее чувства долга.

– И, не дождавшись его, ты решился на побег?

– Да. У меня не было выбора.

– Ты бы сбежал в любом случае. Долго ты бы там не выдержал.

– Скажи, почему я должен тебе верить? Ведь я даже не знаю, кто ты такой, – прислонив ладонь к глазам, Виктор попытался унять боль.

Ответ Тэо был похож на приговор, но в очевидности его не сомневались оба.

– В этом городе тебе просто больше некому верить. Я – твой единственный шанс на спасение.

– Разве от этого можно спастись? – писатель обхватил себя за шею, показывая на укус.

Но Тэо пропустил его слова мимо ушей.

– Подумай, если я тебя так быстро нашел, то, сколько времени понадобится копам, чтобы сделать то же самое? Надо уходить отсюда. И чем быстрее, тем лучше. Но сперва я дам тебе вот это, – Тэо вытащил из-под кардигана шелковый мешочек со шнуровкой. Аккуратно развязав узелок, он выложил на стол кинжал с трехгранным серебряным клинком и черной рукояткой.

– Что это?

– Это атам. Сделан из чистейшего серебра самой высокой пробы. Только он может пронзить каменное сердце вампира. Держи его всегда при себе. И будь осторожен. Твои враги могут иметь такие же.

Писатель коснулся рукоятки древнего оружия и почувствовал силу. Момент обретения могущества вернулся. Совсем недавно, когда он чуть не убил человека, он чувствовал себя так же. Только теперь могущество это не появлялось, не пойми откуда, а имело вполне определенный источник.

– Откуда он у тебя? – грани клинка переливались мерцающим свечением, которое вызывало боль в глазах. Виктор поспешил отвести взгляд в сторону.

– Однажды много лет назад в Менкаре один кузнец выковал этот атам для слепого поэта, ставшего по своей глупости вампиром, – голос Тэо стал задумчивым, взгляд – отстраненным.

– Поэт не знал тогда, что по его подобию в будущем будут созданы и другие клинки-атамы. Не знал он также, что из-за его тщеславия и глупой любви весь город будет поставлен на грань выживания.

Этот клинок положил начало истреблению вампиров. Ты должен хранить его, как зеницу ока. Но не думай, это не подарок. Как только все закончится, ты вернешь его мне.

– Откуда, черт возьми, ты все это знаешь? Кто ты такой?

Тэо бросил взгляд в окно.

– Я кладезь этих знаний, Виктор. Моя судьба – охота на вампиров.

Писатель проследил за его взглядом, потерявшимся в ночи.

– Я поясню. А ты запоминай.

В те времена, успевшие стать мифом, жил человек по имени Галба Тарот. Скромный писарь при Священном собрании, служитель церковных слушаний и судебных заседаний. Молившийся, но не видевший особой силы в своих молитвах. До первой встречи с вампирами вообще не веривший в их существование. Виной тому были постоянные гонения на нечистую силу, которые порой принимали весьма жестокий характер. Сейчас трудно поверить, но тогда каждого подозрительного человека с бледным лицом и холодным взглядом принимали за вампира.

Впоследствии Галба Тарот основал орден охотников на вампиров, который существует и по сей день. Люди, состоящие в этом ордене, называют себя орнанами. Я один из них.

– Орнаны…

– Именно. Орнаны и орден Тарота. Клинок и крест – наш знак. Мы призваны очищать этот мир от скверны. От тех, кто существовал всегда в Мирта-Краун, но в самый последний момент ловко уходил от расправы.

– Ты упомянул Священное собрание. В средние века была такая организация при церкви…

– Организация эта, как ты ее назвал, целиком и полностью подчинялась церкви. И даже король Мегар, правящий в то время, имел лишь номинальную власть над ней. Они могли казнить любого человека. Почти без объяснения причин. И не было закона для них выше своего собственного.

Такое положение дел не нравилось Галбе Тароту, и тот орден, который он создал, уже не принадлежал церкви, хотя целиком и полностью разделял ее веру.

Галба был моим предком. Когда он умирал, то передал все свои знания сыну. Его сын – своим детям, те в свою очередь – своим, и так далее вплоть до моего поколения. Когда я буду умирать, я сделаю то же самое.

Мой отец был убит вампиром, когда ему было пятьдесят три года, мне сейчас двадцать семь, и я всегда буду искать их и убивать. До тех пор, пока бьется мое сердце.

Теперь Виктор понял, откуда у этого парня столь повелительная интонация и уверенность в себе. За оболочкой из молодого тела и лица скрывался опытный воин, охотник, несущий свою ненависть к вампирам сквозь века.

– Сколько же вас всего в мире?

– Этого я не знаю. Мы живем вдали друг от друга, но единым орденом.

Там, где я родился, недалеко от Шантэ, таких, как я, точно больше нет. Мы разбросаны по всему миру, и так же, как вампиры, не любим обнаруживать себя. Иногда мы встречаем друг друга, иногда помогаем друг другу. Но случаются подобные встречи очень редко.

Наша борьба идет по всему миру, и я встречал вампиров в самых разных его местах. Если бы я знал, что на этот раз кровожадные твари появятся в Менкаре, я бы не допустил того, что случилось с тобой. Но нельзя предугадать то, чего не знаешь.

Они, словно призраки, а если кто из них и допускает ошибку, то тут же уходит в тень. Растворяется в лесах, исчезает в подземельях, путешествует по миру в поисках новых жертв, но никогда не останавливается на одном месте.

– Но Анна… она всегда жила здесь.

– Да, жила. Значит, раньше она не была вампиром, а стала недавно. Кто-то в свою очередь обратил ее. Вот только кто?

– Раз ты орнан, то пришел за моей жизнью. Тогда к чему все эти разговоры?

– Нет, убивать тебя я не собираюсь. Я ввел тебя в курс дела и теперь, наконец, могу сообщить то, ради чего, собственно, и явился, – Тэо был крайне возбужден. Он ходил по комнате взад и вперед, взгляд его был сосредоточен, шаги размашистыми, голос громким.

– Можно победить в себе вампира. Но для этого нужно как можно быстрее найти того, кто тебя укусил. Времени катастрофически мало, – он глянул на лицо писателя. – Твой внешний вид говорит сам за себя. Ты на грани. Но мы попробуем противостоять твоему превращению. Наше оружие – твое спасение – это Анна Фабиански. Она может помочь тебе снова стать человеком.

– Но как?

– Ты должен будешь убить ее.

Диалог этот, изредка прерываемый криками ночных птиц, долетающими до собеседников сквозь полуоткрытое окно, казался писателю неким сюрреалистичным вкраплением в нынешнюю действительность. То, что происходило с ним здесь и сейчас, никак не могло быть правдой.

Авария, прекрасная незнакомка, тюрьма… Явление странного гостя, утверждающего, что он знает, как вернуть ему облик человека, все это было так малопонятно и неведомо. Вообще, вся его история, начиная с первого дня пребывания в этом мрачном городе, была, скорее, похожа на бред сумасшедшего, чем на реальность. И, тем не менее, она была правдой.

– И что произойдет в таком случае?

– Возвращение.

После смерти Прародителя симптомы вампиризма исчезнут, и дьявол покинет твою душу.

– Ты уверен?

– Это можно сделать только один раз.

Виктор задумался.

– Откуда ты знаешь о возвращении?

– У меня был хороший пример. Не знаю, правда, уместно ли это слово здесь. Но когда жертвой одного вампира стала моя жена, я породнился с ними и многое узнал.

Я долго мучился, глядя на то, как она не желает пить человеческую кровь, я разделил ее страдания, – тень прошла по лицу орнана. – Я смотрел на нее, когда она пыталась пить кровь животных, но это не утоляло ее жажду и не приносило удовольствия. Обычную пищу она есть не могла. Я знал, что ей жизненно необходима кровь человека. Но она не могла решиться. Не могла переступить ту невидимую грань, что отделяла ее душу от проклятия.

И вот, когда терпение иссякло, и смерть была уже так близко, она встретила своего убийцу. Уничтожив его, Одри Мера снова стала человеком.

– И где же она сейчас?

– В Кьяре, ждет своего мужа. Она всегда меня ждет.

– Господи, как же она выдержала это?

– Выдержала. Значит, можешь и ты. Но учти, вампир может снова стать человеком, только если до этого он не убил никого из живых людей. Если же он кого-то все-таки успел обратить в себе подобного, то возврата уже не будет.

– Я никого не убивал. И еще не встречал на своем пути вампиров.

– Это тебе так кажется. Разговаривая с одним из них с глазу на глаз, ты никогда не поймешь, кто он на самом деле. Если, конечно, не заглянешь к нему в рот или не захватишь с собой зеркало.

– Если я все-таки узнаю вампира, я смогу его убить?

– Их убивать можно. Это на возврат не влияет. Но не людей.

– Так вот, в чем секрет, – задумавшись, писатель гадал, сколько у него осталось времени, и успеет ли он за это время отыскать своего врага.

– А если мы не найдем Анну? Что тогда?

– Тогда ты умрешь от голода. Или удовлетворишь свой голод. Первая же твоя жертва будет означать для тебя необратимое превращение в исчадие ада. Полагаю, что свой выбор ты уже сделал, – это не было вопросом, но прозвучало, как вопрос.

– Он не такой однозначный.

– Тебя что-то смущает? Может, ты хочешь попытать счастья в облике вампира и жить вечно?

Писатель не спешил с ответом.

– Ты хочешь жить, Виктор? Жить человеком, которым ты был раньше? Хочешь прожить свой век до конца? Пройти весь отмеренный тебе богом срок?

– Одному богу известно, как я хочу жить.

– Тогда прими правильное решение, – сказал Тэо и взял паузу.

Виктор встретил его взгляд мужественно, и, как ему казалось, ничем не выдавая своих сомнений. Однако не надо было быть орнаном, чтобы заметить неуверенность писателя.

«Тут рядом очевидное, которое не надо искать. Не надо за ним гнаться в глупой надежде поймать невидимку. Где он сейчас, мой Прародитель? Может, она давно уже мертва от руки другого орнана или настолько далеко от Менкара, что может не опасаться за свою жизнь?» – думал Виктор Мурсия, прогоняя прочь неведомый голос извне.

– Так что ты решил?

– Раз ты так много знаешь о вампирах, скажи, откуда они появились? – ответил Виктор вопросом на вопрос, чем вызвал недовольство Тэо. Однако орнан предпочел объяснения гневу.

– На этот счет есть много версий. И каждая из них сплошная загадка.

Древние говорили, что всему виной Аригола. Город, окруженный высокими скалами и дремучими лесами и таящий в своих недрах призраки прошлого. Говорили, что самые первые вампиры появились именно там. Но это всего лишь гипотеза. Подтверждения их словам нет ни у кого, в том числе и у меня.

Одно могу сказать точно. Они ведут незримую охоту на людей с незапамятных времен. С каждым годом их становится все больше. Невозможно угадать, в каких уголках нашего мира они прячутся среди ночи. И сколько их всего. Если бы их можно было как-то обнаружить и сосчитать, то орнаны давно бы уже уничтожили самого последнего. Но, как я уже говорил, с годами они научились не только не бояться солнца, но и не выделяться из толпы.

– Как же ты сражаешься с ними, если их невозможно отличить от людей?

– Только после того, как они сами обнаружат себя. Иначе никак. За тобой я следил, другие сами себя выдадут, – закончил Тэо и, чтобы не повторять свой вопрос, просто посмотрел в глаза писателю. Ответ не заставил себя долго ждать.

– По-моему, выбор очевиден. Я хочу вернуться и стать человеком.

Тэо Брукс одобрительно кивнул.

– Мужчины не должны менять своего решения. Иначе это уже не мужчины.

Виктор выдохнул.

– Но в следующий раз ты скажешь, что не знаешь ответа на этот вопрос. Я спрошу тебя, ты хочешь жить? И ты ответишь мне, что уже не знаешь. Этим я хочу предупредить тебя о тяжести испытаний, которые лягут на твои плечи. Какие-то из них ты уже успел прочувствовать. Но это было только начало.

Сейчас ты хоть и обладаешь некоторыми магическими свойствами, как то: гипнозом, способностью превращаться в зверей (у таких, как ты, кстати, она еще не выявлена), но далеко не всеми. В схватке получеловек априори будет слабее любого из настоящих вампиров, и уж тем более, своего Прародителя. Но Господь тебе поможет.

В свою очередь ты сам не должен терять присутствия духа. Думай о том, ради чего ты хочешь вернуться.

– Чтобы жить! Чтобы оправдать себя… – Виктор схватился за виски. – Голова раскалывается. Глаза болят. Надо что-то с этим делать…

– Вот, возьми, – Тэо протянул ему трубочку с таблетками.

– Что это?

– Твое временное спасение.

Писатель прочитал надпись на наклейке. Аспирин.

– Лекарство против головной боли?

– В твоем случае не только. Выпей пару таблеток, и станет легче. Но с каждым часом твое состояние будет ухудшаться. Аспирин же на время избавит тебя от боли.

Виктор закинул в рот две таблетки и, не запивая, проглотил их.

– Ты кому-нибудь говорил, что с тобой произошло?

– Нет. Даже если бы и сказал, меня все равно сочли бы за сумасшедшего. Ты прав, здесь мне некому доверять, и одному мне будет трудно справиться с поисками Анны.

– Будем искать ее вместе.

– Ты будешь мне помогать?

– Да, для этого я и пришел.

– Но где мы будем ее искать?

– Я бы не так поставил вопрос. Для начала я бы спросил, а что мы, собственно, знаем об Анне Фабиански?

Виктор вспомнил лицо таинственной девушки.

– Кто она такая?

Где-то он слышал (а может, придумал сам), что выбирая из всех женщин блондинку, мужчина тянется к светлому. Соответственно, доброму и чистому. К сожалению, в его случае это было не так.

– Кроме ее места жительства и скудных сведений о ее семье нам ничего неизвестно. А информация эта нам необходима, как воздух. Поэтому первым местом, куда мы отправимся, будет ее родительский дом.

– Нам надо торопиться, Виктор. Полиция не дремлет. Местная газета наверняка завтра выйдет с твоим фото на первой полосе, и в Менкаре каждая собака будет знать тебя в лицо.

– Но ведь я уже был в том доме и кроме Морелии, служанки, никого не застал. Сомневаюсь, что хозяйка явится туда, узнав, что я сбежал из тюрьмы.

– Значит, нам придется снова навестить Морелию и настоятельно попросить ее рассказать нам все, что она знает про семью Фабиански. Сдается мне, что в этом деле замешаны все обитатели дома на бульваре, – решительно сказал Тэо, вселив своими словами уверенность в писателя.

– Хорошо бы застать их в предрассветный час. Обычно в это время вампиры теряют большую часть своей магической силы.

Но мы не можем ждать так долго. Нам придется пойти на риск.

Под конец разговора Виктор почувствовал, что боль отступает. Зубы уже не так сводило, а резкие толчки в висках переместились куда-то вглубь головы, превратившись там в слабую пульсацию, и уже не вызывали прежнего дискомфорта. На лице писателя отразилось облегчение.

– Ты должен терпеть. Думай о том, что все это ради твоей дальнейшей жизни. И жизни других. У тебя есть жена, дети? Думай о них. С мыслями о любимых будет легче переносить все лишения.

– А если нет тех, о ком думать?

– Тогда думай о себе. И постарайся за это время, которое сулит тебе непростые испытания, полюбить себя сильнее, чем прежде.

Менкар/Сезон крови. Даниэль

Вскоре после смерти Венегора в городе появился один человек. Он старался не обращать на себя внимание прохожих и, затесавшись в серой толпе, ничем не выдавал своей истинной сущности. Его появление не имело ничего общего с любопытством заезжего странника, у него была одна вполне конкретная цель. И достигнуть ее он поклялся как можно быстрее.

Когда он узнал о смерти брата, в тот же день решил, что каждая прожитая на этом свете минута для убийцы Венегора будет незаслуженным подарком судьбы. И что теперь для него настала пора платить за щедрость Провидения.

Пройдя за три дня весь Менкар, все его улочки вдоль и поперек, он не приблизился к разгадке ни на шаг. Днем он проводил время в комнате постоялого двора, за которую заплатил за месяц вперед, а ночью выходил на охоту. Он, как и Венегор, не мог жить без человеческой крови. Но если Венегора отличало долготерпение и темное спокойствие, то он не способен был мириться с голодом ни дня.

И вот в очередной раз, когда его поиски снова зашли в тупик, и сердце стало больше слушаться отчаяние, чем повиноваться стремлению найти и покарать виновного, он забрел в трактир «Орлиное гнездо».

Постройка в виде небольшого морского судна (уменьшенная копия барка, только без парусов), приспособленная под увеселительное заведение, располагалась в северо-восточной части Менкара. В городе поговаривали, что в этом месте легко можно найти не только выпивку и того, с кем выпить, но и подружку на ночь, а то и двух.

Ближе к девяти вечера высокий мужчина зрелых лет с прямыми русыми волосами и взглядом усталого путника уселся за самый дальний столик, скрытый в полумраке огромного зала, и заказал себе имбирного эля. Но пить не стал.

В трактирном зале, декорированном под убранство корабля, воздух был спертым. Дым от благовоний серым облаком висел под потолком. На столах звенели кружки и бутылки. Где-то вдалеке под музыку менестрелей плясали танцовщицы, одетые лишь в узкие набедренные повязки. Из разных уголков раздавались смех и крики уже изрядно подвыпивших завсегдатаев трактира.

Но все эти звуки не мешали чуткому слуху одинокого путника улавливать занимательную беседу двух человек, сидящих от него через два столика.

В свете горящих свечей он увидел, что одним из них был старик с седой шевелюрой и морщинистым, каким-то дерганым лицом. Он сжимал в руках здоровенную кружку и что-то рассказывал своему сотрапезнику.

Вторым был молодой человек лет двадцати с растрепанными черными волосами и аляповатой повязкой на лбу. Его голова была опущена, кончики волос плавали в кружке с элем. Можно было подумать, что он спит, но он внимательно слушал своего собеседника.

– Это все бред сивой кобылы! – пьяным голосом возвестил.

Черноволосый, поднимая голову и стукая кружкой по столу. Деревянный кувшин, стоявший у самого края, пошатнулся, но не упал.

– Ради бога, тише… – старик всплеснул руками. – Ты привлечешь к себе внимание, – он понизил голос почти до шепота. Боязнь быть обнаруженным в столь злачном месте проскальзывала во всех его движениях и взгляде. Пригнувшись, он посмотрел по сторонам, выявляя у соседей интерес к своей персоне. К его облегчению, все были настолько увлечены выпивкой и разговорами, что не обращали на него никакого внимания.

Взгляд Черноволосого застыл, уткнувшись в одну точку – лицо старика, в глазах плескалось удивление.

– Вы напрасно так о нем отзываетесь, отец Антоний. Это все ерунда. Никогда не поверю в то, что Люций – вампир.

– Я подозревал его и раньше, но доказательства нашел только сейчас. Мы были у него дома. Провели обыск во всех комнатах. И знаешь, что мы там нашли?

Лицо Черноволосого исказилось, выражая немой вопрос. Зеленые глаза засветились пьяным блеском.

– Окровавленную одежду, – еще тише произнес старик. – Это ли не доказывает то, что «охотник на людей» именно он?

– Но где сейчас сам поэт?

– Его сестра, Камелия, ты ее знаешь, говорит, что он ушел из города. Но я не верю.

Он пропал из дома таинственным образом в тот момент, когда мы ворвались в него. Поверь мне, он должен был находиться внутри! Ему некуда было деваться. Однако он исчез.

– Может, вы ошиблись?

– Нет, ошибки быть не может. Уж поверь старику.

– Тогда как у него получилось уйти незамеченным?

– Вот! Это самое интересное. В его доме мы не нашли ни потайных дверей, ни подземного хода. Гаденыш просто растворился в воздухе, словно тень! Это, кстати, еще одно доказательство.

– Но это еще не преступление, святой отец. Как вы можете утверждать, что Люций – вампир, если у вас нет прямого подтверждения его вины?

Кровь на одежде может быть чьей угодно. В том числе и самого поэта.

А может, он просто не в ладах с душевным здоровьем? Вполне возможно, его прозрение сыграло с ним злую шутку. И пришло время, когда он, наконец, стал пожинать плоды своего чудесного исцеления.

– О, да! Я догадывался, что ты заговоришь о сумасшествии. Именно так легче всего объяснить его странное поведение. Но я знаю, что он вампир.

Неделю назад я видел его ночью на озере Пиала. Он ходил по берегу голым, и рот его был в крови!

– Голым! – усмехнулся Черноволосый. – Эка невидаль! Я, когда испишусь, тоже иногда хожу купаться на озеро голым. Смотря, сколько до этого просижу в «Орлином гнезде»!

– Да, но если бы дело было только в этом, – старик покачал головой, – Все уже привыкли видеть в нем зрячего. Никто не удивляется тому, что он спокойно ходит по улицам города и узнает соседей и друзей. Это стало нормой, – священник выдохнул. – И это хорошо. Но вот то, что я увидел позже, нормой быть не может ни при каких обстоятельствах.

– И что же вы увидели?

– Я дождался, когда он покинет берег, и исследовал те места, по которым он ходил. И знаешь, что я там обнаружил?

– Что?

Старик перегнулся через стол, поближе к собеседнику. В это время Черноволосый снова поднял свою кружку и медленно опрокинул ее содержимое.

– Труп.

Черноволосый насторожился.

– Обескровленный труп Изота Гальера! Да, да, того самого мальчишки Изота, который чистил нам сапоги в обувной лавке постоялого двора «В бегах»! Ты помнишь его?

– Такой низенький паренек с прыщавым лицом?

– Он самый. Я наклонился в надежде уловить хоть малейшие вздохи, но кроме жужжания мух в его волосах не услышал ничего. Я осмотрел тело. Он лежал на спине, бледный, как смерть. Голова его была повернута набок. Вся шея его была в крови. Я подумал, что ему нанесли разящий удар ножом и приподнял его подбородок, чтобы иметь возможность рассмотреть рану. Но вместо кровавого рассечения я увидел укус!

– Вы хотите сказать, что его укусил Люций?

– А что я должен был подумать? – один глаз старика невольно дернулся. – Поэт покидает место своего злодеяния, кровь капает с его губ, а через пять минут я нахожу труп с искалеченным горлом!

Черноволосый потряс головой, словно выбивая из мозгов хмель. Это была не первая его попытка протрезвиться, но, естественно, и она ни к чему не привела.

А не приснилось ли вам все это, святой отец? Лучше глотните. Плеснуть? – он кивнул на вторую кружку, с начала разговора остававшуюся пустой.

– Если бы я не был уверен в своих словах, я бы не стал об этом даже заикаться.

– Не знаю, не знаю, – парень нахмурился. – Мое дело маленькое. Я никого не обвиняю, но и не защищаю. Я всего лишь писарь. Откуда мне знать, где правда, а где ложь?

– Это не ложь, Галба! Я говорю то, что видел своими глазами!

– Виной всему могли быть волки… они водятся в тех лесах, – писарь отставил кружку в сторону и стал разгонять рукой дым, застивший глаза.

– Конечно, могли быть и волки! – из серых клубов выплыло морщинистое лицо старика. – Только волки не пьют кровь. Они съедают свою добычу.

Позже мы со скобрами потянулись в лес, чтобы забрать тело Изота. Но не нашли его на месте. Там, где он лежал, осталась лишь примятая трава.

– Может, вы перепутали место?

– Кого ты хочешь обмануть? Себя или меня?

– Не знаю. Вполне возможно, он решил, наконец, убраться из города. Он давно обещал… Еще тогда, на постоялом дворе он проговорился, сказал, что мечтает о гораздо большем, чем об участи простого чистильщика обуви.

– Если тебе так будет легче, то думай так.

– Почему вы тогда сразу не взялись за дело вместе со своими скобрами? За неделю вы бы выбили из него признание.

– Я хотел в одиночку схватить вампира, дабы не подвергать опасности других людей.

– Благородно, – усмехнулся Галба. – Но мне кажется, вы просто хотели славы.

– При чем здесь слава, щенок? Я молчал потому, что хотел до конца убедиться в своих подозрениях, а потом взять его с поличным. Если бы я разболтал всем то, что видел, Люций бы уже давно убежал из Менкара!

– А мне кажется, что если бы не ваше тщеславие, святой отец, многие жизни были бы спасены.

– Эх, Галба Тарот, если бы не время и не место нашей беседы, я бы…

– Знаю, знаю, вы бы лишили меня должности. Или, чего хуже, обвинили бы в клевете или сговоре с дьяволом. Так часто бывает.

– Проклятый писарь, твой поганый язык тебя погубит!

– Ничего не могу с собой поделать. Когда выпью, говорю все, что думаю.

Так значит, теперь вы уверены в том, что он вампир?

А кто он, по-твоему? Говорю же, я видел, как он спешно покидал берег Пиалы с окровавленным ртом!

– Ну, хорошо, хорошо, успокойтесь, святой отец. Пусть будет так, как вы говорите, – Галба развел руками, взгляд его потонул на дне полупустой кружки. Для него не стоял вопрос ребром: верить или не верить священнику. Это было как-то второстепенно. Самым главным для него было сейчас – опрокинуть еще пару кружек.

– Говорят, если посмотреть вампиру в глаза, то можно увидеть свою душу, как она есть.

Старик все-таки плеснул себе горячительного из высокого кувшина и залпом опорожнил глубокую кружку.

– Вот это правильно! Вот это нормально! – Черноволосый улыбнулся. – А то сидите мрачнее тучи. Это вас успокоит, святой отец.

– Не знаю насчет души, но то, что слух и обоняние у них, как у дьявола, это точно.

– Говорят, они могут превращаться в волков…

– Я и здесь промолчу. Перевоплощений я не наблюдал. А вот свидетелем исчезновения одного из них мне пришлось стать буквально на днях. Но, несмотря на это, я буду идти до конца. И я поймаю гаденыша.

– Да где ж вы собираетесь его искать, если он покинул Менкар?

– Говорю тебе, писарь, он все еще в городе. Убийства продолжаются. А эта Камелия, его сестра, она намеренно выгораживает своего братца. Она наверняка с ним заодно!

– Камелия? Эта тихая, богопослушная серая мышка? Н-е-ее-т… – Точно тебе говорю!

– Ни за что не поверю, что Камелия помогает ему. Возможно, она что-то и знает, но вряд ли она замешана в этом деле.

– Я тоже не верил до поры до времени… – И что вы с ним будете делать, когда найдете?

– Предам суду.

– Но ведь нет ни свидетелей нападения на Изота, ни свидетельств других убийств. А самое главное, нет тел. Одни исчезновения. А ваши ночные видения легко можно объяснить бессонницей или изрядным количеством имбирного эля, – на смуглом лице писаря заблестели капельки пота.

– Я смогу доказать, что именно он и есть тот самый убийца-невидимка!

– И как же вы собираетесь это доказывать?

– Есть множество способов отличить вампира от человека.

– Вы серьезно?

Да. И некоторые из них я знаю. Я объясню тебе как, – cтарик подставил кружку под кувшин. Галба долил ему остатки эля. Перед глотком священник громко выдохнул и закатил глаза.

– Только схожу в отхожее место. Жди меня здесь. Никуда не уходи, – опорожнив глиняную кружку, он встал из-за стола и направился к выходу.

– Как скажете, святой отец, – писарь сощурился и кивнул разносчику.

После того как священник ушел, минут пять Галба Тарот воевал со сном. В конце концов, его слабые попытки сопротивляться объятиям Морфея закончились, глаза его закрылись, шея ослабла, и он уронил голову на стол.

Странный рассказ святого отца Антония остался где-то вне сознания. Образ поэта и его жертвы потонул в волнах накатывающего бессилия и дремоты.

Старик оказался в полной темноте на заднем дворе трактира. Разглядев очертания одинокого дерева, он решительным шагом направился к нему. Если бы на его пути попалась яма или ухабина, он бы непременно свалился в нее и переломал бы себе обе ноги, но на его счастье рельеф территории двора оказался прямым, и быть пострадавшим в результате несчастного случая ему не грозило.

Он подошел к огромному дубу и стал расстегивать штаны, как вдруг услышал позади какие-то звуки. Обернувшись, он нос к носу столкнулся с незнакомцем.

В следующую секунду тот схватил старика за шею и пригвоздил спиной к широкому стволу дерева, нужду у которого он так и не успел справить.

– Я слышал твою историю, старик, – тихо, но отчетливо выговаривая каждое слово, сказал высокий незнакомец. – Мне от тебя нужно знать только одно. Где живет Люций? – глаза его горели красным, в них таилась удивительная сила, беспрекословная власть. И сама вероятность того, что кто-то скажет ему «нет», низвергалась в ад задолго до того, как рот его жертвы открывался для ответа.

– Я… ничего… не знаю… – старик закашлялся, вцепился в железную руку незнакомца. Но эта рука усилила хватку. Острые когти еще сильнее впились в его шею. Некоторые из них вошли под кожу, вызвав пронзительную боль и ее отражение на лице священника в виде гримасы страдания.

– Да, да, я скажу… скажу! – закричал старик. – Больно… – в его глазах появилась мольба.

– Отпусти…

– Я отпущу. Как только узнаю, где живет этот Люций.

– Кто ты? Кто ты такой?

Зови меня Даниэль. И я не один из вас.

Лицо старика изменилось до неузнаваемости. Испуг сделал его жалким подобием невозмутимости и бесстрашия, тех качеств, что он всегда выставлял напоказ. Теперь же от былой смелости не осталось и следа.

– В Лунной Бухте, в Лунной Бухте… там, у озера стоит старый дом… таких там немного в округе, но ты сразу его найдешь… там, на заборе указатель с наименованием улицы. Это единственный дом в том районе, на котором есть указатель.

– Ты упоминал что-то про чудесное прозрение поэта…

– Да, совсем недавно он обрел зрение. Этот парень был слепым всю свою жизнь. И вот случилось такое чудо… – И как же ему это удалось?

– Никто не знает. Ходят слухи, что он продал душу Сатане, чтобы исцелиться от своего недуга.

– А сам ты в это веришь, церковник?

Даниэль почувствовал дрожь своей жертвы. Он открыл рот, и старик увидел быстрорастущие клыки. В одну секунду священник вспомнил все, что когда-либо слышал о вампирах. Рука его потянулась в карман, и через миг он вытащил оттуда тяжелый молельный крест.

Даниэль припал к жертве, но запах, исходящий из ее рта, оттолкнул его. Возбужденный не на шутку аппетит пропал. От святого отца разило имбирным элем, как от бочки, что в бесчисленном количестве стояли в закромах трактира.

Он сморщился и отвернулся. Пары алкоголя вызвали рвотный рефлекс, и он понял, что напиться крови священника ему сегодня не удастся.

В тот самый момент, когда он замешкался, старик поднял на уровень его глаз железный крест.

– Изыди! – прокричал служитель церкви, но вызвал у Даниэля лишь скудную усмешку.

В следующий момент священник размахнулся и со всей силы обрушил крест на грудь вампира. Послышался хруст ломаемых ребер, мерзкий звук проникновения металла в порванную плоть. Антоний почувствовал, как конец креста вошел в сердце чудовища. Даниэль пошатнулся, согнулся пополам, но не упал.

Через секунду он выпрямился, обхватил кисть священника вместе с распятием и сжал ее в своей руке. Послышался скрежет сгибаемого металла. Всего мгновение ему понадобилось для того, чтобы вытащить крест из своей груди и надавить на зажатую руку священника с такой силой, что раздались противные щелчки, означающие переломы всех пяти пальцев руки человека.

– Господи… – выдохнул Антоний, предчувствуя скорую расправу.

Вампир резко отступил, но этой резкости хватило, чтобы в один момент оторвать священнику кисть вместе с крестом. Старик взвыл от боли, пронзившей его руку до самого плеча, и обезумевшими глазами уставился на окровавленную культю.

Даниэль освободил распятие от хватки мертвых пальцев, не спеша, по одному отцепляя их от металла с характерным трескающим звуком.

– Вот этим ты хотел убить меня, церковник? – он повторил жест священника, когда тот выставлял крест перед собой, тыча им в лицо вампиру. – Крест это ничто для меня, – в его голосе презрения было больше, чем угрозы.

– Этим скорее можно убить тебя, но не меня, – сказанная с таким небывалым спокойствием фраза отдавала многолетней усталостью. И пугала Антония своей жестокой правдой. Правдой, содержащей самое страшное, что только могло быть для человека – неотвратимость смерти.

– Эта штуковина испокон веков идет бок о бок со смертью, – Даниэль поднял распятие над головой. – Подумай, а стоит ли верить в того, кто вечно привязан к кресту и несет с собой смерть?

Последнее, что увидел в своей жизни отец Антоний, это было лицо своего убийцы. Мраморно-белое, бесстрастное, с тонкими окровавленными губами, оно с выражением всесильного могущества отпечаталось на радужной оболочке его глаз.

Одним резким и мощным рывком вампир вонзил крест в шею жертвы. Аккурат под адамово яблоко. Старик вскрикнул и застыл. Тело его обмякло, но не сползло вниз по широкому стволу дуба. Этому мешало распятие, пронзившее не только шею несчастного, но и ушедшее длинным концом в толстую кору дерева.

За несколько мгновений до смерти священника писарь Галба Тарот, сидя в душном трактире «Орлиное гнездо», поднял голову и посмотрел вокруг. Входная дверь в трактир то и дело хлопала – кто-то входил и выходил, отвлекая его ото сна. Затуманенным взором он увидел парня, который твердой походкой вошел в заведение. Парень показался ему знакомым. Приглядевшись получше, Галба узнал в нем того самого мальчишку, который когда-то чистил ему сапоги в одном из постоялых дворов Менкара.

Как гром среди ясного неба его пронзила догадка.

Изот Гальер!

Выходит, все, что говорил ему старик насчет смерти парня, было лишь плодом его разгоряченной фантазии! Так он и думал!

Он следил за тем, как, стоя в темном холле, Изот вглядывается в лица сидящих за столиками пропойц и забулдыг. Еще немного, и он найдет среди них его. Каким бы ни был задымленным воздух в помещении, каким бы тусклым ни казался свет горящих свечей, он непременно его отыщет. Только почему именно его?

Этот вопрос Галба Тарот будет задавать себе долгие годы. В моменты-встречи, подобные сегодняшнему в трактире, ему будет казаться, что он знает на него ответ. Но настоящую правду он откроет для себя много позже. Когда истинное свое призвание будет уже невозможно выдать за ошибки судьбы или прихоти жизни.

Спустя какое-то время Изот остановил свой взгляд на черноволосом парне с аляповатой повязкой на лбу. Сердце Галбы замерло, навязывая оцепенение всему телу.

– Мне кажется, мы знакомы, – с громкостью, едва-едва достаточной для того, чтобы в гаме зала, особо не напрягая слух, его услышали, сказал Изот.

Он уже стоял возле него. Отодвинул стул, на котором пять минут назад сидел священник, но не сел на него, а поставил ногу.

– Что? Как тебя пустили сюда? – Галбе было стыдно за свой пугливый (глупый) вид, и он старался избегать взгляда Изота.

– Тебя зовут Галба Тарот. Писарь Галба Тарот, чертов удалец! – мальчишка приблизился к Черноволосому настолько близко, что теперь мог разглядеть страх в его глазах.

Лицо писаря побледнело, руки легли на бедра, ногти впились в кожу. Ему хватило доли секунды, чтобы протрезветь.

– Видишь, какая встреча! – воскликнул Изот. – Может, ты нальешь мне выпить? – он кинул беглый взгляд на кувшин с элем.

Галба, молча, кивнул. Рука его дрожала, когда он потянулся за ним. Он молил бога, чтобы кувшин оказался пуст – тогда у него будет предлог, чтобы позвать разносчика, но… когда поднял его, тот едва не выскользнул из пальцев. Полон.

– Скажи мне, Галба Тарот, я могу тебе доверять?

Писарь выжал из себя единственное слово.

– Да, – и замолчал.

В зале стояла жара, но здесь, у самого дальнего столика властвовал холод, исходящий от Изота.

– Мне нужно укрыться. Ненадолго. Домой мне нельзя. Поможешь?

Галба протянул ему доверху наполненную кружку.

Изот окинул ее презрительным взглядом.

– Думаешь, это пойло сможет меня насытить? – кривая усмешка исказила его лицо. – Оставь себе.

– Почему я, Изот? – еле слышно спросил Галба, поднося к губам кружку с элем.

– Когда-то я чистил тебе сапоги, и ты мне не заплатил.

Того времени, которое было в распоряжении Галбы, ему не хватило на поиски в разрозненных воспоминаниях момента, упомянутого Изотом. Поэтому он предпочел не рыться в дебрях памяти, а полезть за кошельком.

– Тебе нужны деньги? – он вытащил из него синие купюры и протянул их парню. – Вот, возьми. Сколько тебе надо?

– Глупец, – Изот положил руку на его плечо, и писарь вздрогнул.

Рука юноши была неимоверно тяжелой. Галба согнул спину и, в конце концов, просто скинул ее с себя.

Это не понравилось Изоту. В глазах его мгновенно вспыхнул гнев. Лицо приобрело сероватый оттенок. И когда он снова начал говорить, писарь увидел, как под его натянутыми губами проступают острые клыки.

– Вставай и выходи из трактира.

Внезапно Галба понял, что святой отец не врал. Изот Гальер действительно стал жертвой вампира. И был мертв. Только он не лежал сейчас в гробу, а разговаривал с ним в самом злачном месте города.

– Ты заставляешь меня ждать, писарь, – Галба посмотрел на руки мальчишки. Их неимоверно длинные пальцы с такими же когтями нервно царапали спинку стула.

– К ней! Люди! Здесь вампир! – Галба Тарот буквально выпрыгнул из-за стола.

Изот не ожидал такого поворота событий. В охоте на людей он целиком и полностью полагался на свой волшебный дар – способность одномоментно подчинить себе любого человека. И когда попытка дерзкого внушения вдруг потерпела крах, он понял – эта промашка может стоить ему жизни.

Он следил за тем, как писарь прыгает между столами и кричит на весь зал, а сам думал о том, что же ему делать дальше.

– Его надо остановить!

– Какого черта, Галба Тарот? – подошедший к столику молодой парень оказался сыном трактирщика по имени Кней Катум.

– Вы слышите меня? Черт бы вас побрал! Кней, скажи всем, что в зале вампир!

Но публика, собравшаяся в трактире, неохотно реагировала на крики писаря. Большинство из тех, кто сидел за столиками или мельтешил между ними в поисках подачек, были уже изрядно пьяны. Те, кто был более-менее трезв, восприняли призыв о помощи, как шутку. Некое представление, которое на этот раз устроил им Кней Катум.

Галбе было уже трудно кричать, голос его охрип от выпитого, поэтому он размахивал руками в направлении Изота и хрипел.

– Вот он!

– Черт, Галба, тебе опять что-то привиделось? Ты слишком много пьешь.

– Ничего не привиделось! Это Изот Гальер, и он – вампир! Я видел его клыки, видел когти… Сам посмотри! Отец Антоний рассказывал, что он мертв! Но он вернулся. Вернулся за мной!

Нехотя Кней повернулся в сторону Изота. Он давно заприметил в зале странноватого паренька подросткового возраста и уже несколько раз порывался подойти и выставить его за дверь, либо сказать об этом вышибалам, но не хватало времени.

– Эй, парень…

Когда тот обернулся, перед ним стоял уже не тщедушный мальчишка с бледным лицом. Это был берсерк с горящими глазами, готовый в любой момент к смертельному бою. Он в три прыжка преодолел расстояние, разделяющее их, и напрыгнул на сына трактирщика.

Раздался дикий крик, и вслед за ним в разные стороны полетели клочки кожи, брызнула кровь. Изот рвал когтями тело несчастной жертвы.

– Кней!

Начало кровавой сцены застали не все, поэтому многие сообразили, что происходит, лишь тогда, когда вампир с утробным рычанием взгромоздился на стол. Огромные клыки его были выдвинуты вперед, с них стекала кровь. Глаза метали молнии. Он озирался по сторонам, ожидая нападения.

В зале началась паника. Наиболее трезвые повскакивали со своих мест и кинулись к выходу. Кто-то истошно заорал о явлении Дьявола! Но остальные оставались за столами. Парализованные увиденным, они не могли двигаться. Вампир их словно заколдовал.

Первым на Изота попробовал напасть неповоротливый толстяк, сидевший совсем рядом за круглым столиком. Он еле встал из-за него и пошел прямо на чудовище. Вампиру необходимо было присесть, чтобы его рука оказалась на уровне груди толстяка. Через секунду в его ладони уже хлюпало сердце бедолаги, а грузное тело лежало под столом.

Изот швырнул еще бьющееся сердце в сторону писаря и спрыгнул со стола. Разинув рот, он издал невероятной силы крик, похожий на воинственный рев льва, готового к охоте. Несмотря на свой невысокий рост, парень производил впечатление наделенного огромной силой буйвола. Он словно увеличился в размерах. Стал шире. Мускулы его рук и ног налились звериной мощью, взгляд преисполнился безумного восторга.

Галба Тарот понял, что ему не выжить, если он тотчас не покинет зал. Изот настигнет его в любой точке трактира. Он бросился к двери, краем глаза поймав начавшего движение в его сторону вампира. На его счастье тот не успел добраться даже до середины зала, как на него напали еще несколько человек.

Выбежав из трактира, Галба Тарот уже не видел, как Изот раскидывает в разные стороны нападавших и огромными когтями разрывает их тела.

Эта кровавая вакханалия продолжалась до тех пор, пока из противоположного конца зала не вышел исполинского роста воин, одетый в кожаный плащ-пончо. Он на ходу вытащил меч из ножен и…

– Проголодался?.. – почти по-дружески спросил, и когда Изот обернулся, чтобы совершить решающий бросок, он с одного удара снес ему голову.

Прошло мгновение, и в воздух взвился фонтан крови. До того, как упасть на окровавленный пол, вампир сделал еще несколько шагов по направлению к людям, руки его потянулись к ним, но эта вспышка предсмертной активности закончилась плачевно.

Его рев, пронзительный и дикий, временами походил на крик младенца и раздавался до тех пор, пока агония окончательно не обездвижила его бренное тело.

Произошло все это настолько быстро, что стоявшие рядом зеваки не успели отойти от места ристалища и оказались забрызганными кровью поверженного монстра.

Вздохи восторга разнеслись по залу, когда победитель поднял отрубленную голову с пола и показал ее всем присутствующим.

– Кто-нибудь видел еще этих тварей?! – закричал он. – В зале могут быть еще такие же!

Оглянитесь и посмотрите вокруг! Присмотритесь к своим соседям, эти твари ловко маскируются под людей. Их почти не отличить от нас. Если кто узнает в своем соседе вампира, немедленно кричите. И вам придут на помощь.

Кричите во всю свою луженую глотку, мать вашу! Не позвольте им околдовать себя! За последние два дня я убил с десяток подобных существ. Так что не исключено, что ими кишит весь ночной Менкар!

– Мы с тобой, Сатон! Мы с тобой! – слышались крики из разных концов зала.

Здоровяк окинул всех суровым взглядом.

– Мы должны отстоять Менкар! Чует мое сердце, что этих тварей расплодилось здесь слишком много. И у них есть определенная цель. Они обнаруживают себя специально, чтобы посеять страх в наших сердцах, а потом перекусать всех нас по очереди, не испытав сопротивления. Вот, чего они хотят!

Но теперь мы знаем, как убивать их. И мы отстоим свой город!

Через полчаса после того, как трактир «Орлиное гнездо» стремительно опустел (на два часа раньше, чем обычно), в питейный зал вошел высокий мужчина в длинном черном плаще. Он прошелся вдоль рядов перевернутых столов и стульев и остановился посередине зала у лужи крови, растекшейся по грязному полу.

– Эй, тебе чего здесь? Не видишь, трактир закрыт! – гость обернулся на истошный вопль и увидел бородатого старика, идущего ему навстречу. В руках тот мял грязную тряпку.

– Что здесь произошло? – спросил незнакомец, продолжая осматривать арену боевых действий, в которую превратился питейный зал.

– Драка. Кровавая драка с убийством, – хозяин трактира посмотрел по сторонам, будто хотел найти в полутьме невидимку, и добавил чуть тише. – В трактир наведались вампиры. Кто бы мог подумать, что они придут именно в трактир Катума!

– Вампиры? Вы шутите… – Высокий улыбнулся.

– Нет, приятель. Я не шучу. Один из них убил моего сына, – вряд ли роковая фраза выражала всю ту боль, которую испытывал трактирщик, но по глазам Высокий понял, что радость навсегда оставила его.

– Бедный Кней…

– Примите мои соболезнования. Я не знал.

– Никто не знал. Я и сам до сегодняшнего дня был уверен в том, что ему отпущена долгая и счастливая жизнь. И прерваться она может только на службе короля, но никак не здесь… в мирное время. Он готовился стать воином Мегара и отправиться на войну.

– Я понимаю вашу досаду. Наверняка он не рассчитывал умереть так бесславно. Но он защищал людей.

– Каких к черту людей? Вы когда-нибудь были у нас в трактире? Здесь собираются одни пропойцы и бродяги!

– Что же стало с тем вампиром?

– Ему снесли голову.

– И кто был этим смельчаком?

– Местный парень. Его зовут Сатон. Отчаянный воин. Настоящий пример силы и отваги! Лихо он разобрался с проклятой тварью.

– Где же сейчас находится тело вампира?

– Мы и голову, и тело спрятали в подвале. Утром прибудут скобры Мегара. Пусть они и разбираются, – трактирщик махнул рукой. – Хотя чего там разбираться… Сына мне уже никто не вернет.

– Н-да… – затянул странный гость. – Из ряда вон выходящее событие.

– А ты кто такой? – бородач перестал мять тряпку и внимательно вгляделся в лицо незнакомца.

Высокий ушел от пристального взгляда. В ту же секунду случайно наступил на осколки разбитой посуды, утонувшие в луже имбирного эля.

Чертыхнулся. Лицо трактирщика затянула маска подозрения, и он тут же указал ему на выход.

– Постойте, я кажется знаю, кто это был, – вместо выхода Высокий направился к трактирщику.

– Я и сам знаю. Его зовут Изот Гальер, проклятый чистильщик обуви. Недоносок…

– Не ругайте его, он совсем недавно стал одним из нас, но уже успел явить себя миру, – с сожалением произнес гость.

– Какого черта? Кто ты такой? – трактирщик бы и рад был сблизиться с Высоким, чтобы пристальнее взглянуть в его лицо и выявить признаки вампиризма. Но отчего-то отступил назад.

– Меня зовут Даниэль, – сказал Высокий.

– Мне это ни о чем не говорит. А-ну убирайся…

– Думаешь, вы сможете одолеть нас? – зубоскальная усмешка исказила лицо странного гостя. – Как бы не так! – он сделал шаг вперед, рука его вытянулась на невероятное расстояние, схватила за ворот трактирщика и потянула на себя.

– Вы никогда, никогда не сможете взять верх в этой невидимой войне, – в реплике вампира не было угрозы, она прозвучала будничным тоном бывалого воина, выигравшего не одну битву.

И это больше всего напугало трактирщика. Зачарованный взглядом потустороннего существа, он стал немым свидетелем своей смерти. Даниэлю оставалось лишь взять то, что само плыло ему в руки.

Расправившись со стариком, он спустился в подвал. Сломал дверь, нашел там лежащий в углу черный мешок. Достал голову Изота Гальера, разрезал себе руку подобранным на кухне ножом, выдавил немного крови на кончики пальцев и смазал края страшной раны на шее мертвеца. Потом аккуратно пристроил голову на место.

Ему пришлось ждать ровно пять минут. По истечении этого срока глаза Изота Гальера открылись, а губы зашевелились. Еще через минуту вампир поднялся и огляделся вокруг.

– Я жив? – руки его непрестанно трогали открытую рану в том месте, где голова присоединялась к шее.

Даниэль усмехнулся.

– Сердце твое цело. Это главное. А голову я тебе поставил на место.

– Кто вы? – взгляд парня был полон сомнений и восхищения одновременно.

– Тебе не нужно этого знать. Все твои мысли сейчас должна занимать месть.

– Месть? О, да, я хочу отомстить!

Даниэль узрел во взгляде юноши ненависть – она был неистощима.

Ты допустил ошибку, когда явился сюда. Теперь у нас нет выбора. Мы пойдем до конца.

– За кровью смертных.

– Да, – кивнул Высокий. – За их кровью.

Они никогда не простят нам нашей кровожадности. Они будут охотиться за нами, искать нас, убивать. До тех пор, пока полностью не уничтожат. Но меня такая перспектива не устраивает. И тебя, думаю, тоже.

Правда, пока они еще не догадались, чем можно нас убить. Но поотрубать головы каждому из нас и, допустим, сжечь тела, они могут. А из пепла тебя, друг мой, уже никто не воскресит.

– Я ненавижу их… – лицо Изота исказила злоба.

– Да, – подтвердил Даниэль, закатив глаза. – Это то, что нужно. Твоя ненависть будет питать меня. В ненависти настоящая сила! Но время не ждет. Мы должны нанести удар прежде, чем люди опомнятся.

Они поднялись по лестнице и вышли из трактира через черный ход.

День шестой. Схватка

Когда Виктор и Тэо собрались покинуть номер, раздался телефонный звонок. Писатель в сомнениях посмотрел на гостя. Тот кивнул. Виктор снял трубку.

– Босс? – послышался тревожный голос.

Напряжение сразу спало.

– Алло, алло? Вы меня слышите?

– Эдди? – Виктор еще не верил до конца в то, что адвокат наконец-то объявился, хотя визгливый голос с привычным «босс» узнал с первых нот.

– Черт тебя дери, где тебя носило?!

– Скажите главное, с вами все в порядке?

– Да, – выдохнул Виктор. – Пока да.

– Говорят, вы бежали из тюрьмы?

– И ты еще смеешь меня спрашивать об этом? Ты, блядь, украл мои деньги! Сбежал в неизвестном направлении… Ты оказался обычным вором, мошенником, Эдди!

– Я могу все объяснить, послушайте…

– Какого черта, Эд? Какого черта, я тебя спрашиваю!

– Босс, все гораздо сложнее, чем вы думаете…

– Да уж, я понимаю, насколько все серьезно! – боль не давала гневу проявиться в полной мере, поэтому вместо угроз и красочных эпитетов, которыми мог бы снабдить свою речь писатель, до адвоката доносилось его тяжелое дыхание сквозь скрежет зубов.

– Где ты?

– Вот об этом я и хочу поговорить. Нам нужно встретиться.

Виктор повернулся на толчок Тэо и прочитал по его губам: «Спроси, откуда он знает этот номер.»

– Откуда ты знаешь мой номер? Что? Как неважно? Это как раз таки очень важно! Никто не знает, где я нахожусь. Слышишь, Эд? Никто! Копы не могут найти меня, а ты нашел! Мать твою, Эд, как ты меня нашел?!

– Об этом мы поговорим, когда встретимся, босс.

– Поговорим. Обязательно поговорим.

– Через час в парке у озера, – адвокат повесил трубку.

Он хочет встретиться! Этот ублюдок хочет встретиться! Подумать только! Он украл у меня полмиллиона и хочет встретиться! Выше разума! – в голосе писателя нервов было больше, чем досады.

– Где он назначил встречу?

– В Парке Солнечного Света у озера. Он хочет, чтобы я туда пришел уже через час.

– Тебе надо быть очень осторожным.

– Послушай, Тэо, Эдди Вис всего лишь мой адвокат. Он тут ни при чем. Он даже не знает, в какую передрягу я попал.

– Ты уверен?

– Да, черт возьми! Разве может быть иначе?

– А вот я не уверен.

– В любом случае, я пойду один, – взгляд писателя красноречиво говорил Тэо, что данное утверждение обсуждению не подлежит.

– Сам справишься, если что-то пойдет не так? – только и спросил орнан, хотя уже знал ответ.

Пиала притаилась в глубокой впадине на окраине леса. Южная часть берега озера представляла из себя изрытый оврагами пологий склон, северная была обнесена высокой стеной из белого мрамора, вершина которой вросла в береговой откос.

На его краю и стоял одинокий странник, пришедший в назначенный час на встречу с предателем. Ветер развевал полы его длинного плаща, взгляд под черным капюшоном был устремлен на противоположный берег.

Час давно прошел, а Эдди все не было. Это было недобрым знаком, потому что пунктуальность адвоката была хорошо известна писателю. Он уже подумывал о том, чтобы покинуть парк и, стараясь не задерживаться на улицах города в спешном порядке вернуться в номер, но тут на темную гладь воды легла полоска лунного света.

Она явила две призрачные фигуры у холмов. Если бы не зрение, острота которого стала необыкновенной после укуса, Виктор ни за что бы не разглядел в двух темных силуэтах братьев-близнецов. Писатель узнал их по фотографиям, увиденным в Саванне.

Близнецы не стали обходить озеро. Один из братьев вдруг шагнул с песка на воду и… пошел по воде. За ним последовал второй. Вода под ними затряслась и, кажется, затрещала…

С ужасом писатель смотрел на то, как озеро под ними леденеет. Где оставались следы ног, там вода тут же превращалась в лед в унисон с их неспешной поступью.

– Босс? – Виктор обернулся. В хвойной роще среди елей стоял Эдди Вис.

Он, словно призрак, выглядывал из-за деревьев. На бледном лице застыла озабоченность. Лысая голова блестела в лучах луны, как гладко отполированный бильярдный шар. Виктор обратил внимание на то, что на нем нет очков.

– Я не виноват, – Эдди пожал плечами. – Это они заставили меня позвонить тебе… Они знали твой номер. Они все про тебя знают.

Виктор перевел взгляд на братьев. Они закончили свой путь по ледяной дорожке и теперь стояли у белой стены, смотря на него снизу вверх. Их разделяла длинная плоскость холодного мрамора.

– Ты на их стороне, Эдди, не так ли?

– Извините, босс, то была не моя воля.

– Не особо ты и сопротивлялся, наверное. Твоя помощь была лишь прикрытием, чтобы своровать мои деньги. Что случилось с тобой? Ведь ты делал свою работу лучше всех и никогда не жаловался на бедность. И тут вдруг в один чудесный день вместо того, чтобы помочь мне выйти из тюрьмы, ты исчезаешь в неизвестном направлении, захватив деньги для моего залога… Почему?

– Почему? Ты хочешь знать, почему? Пусть они тебе скажут, почему! Я им благодарен за то, что они открыли мне глаза. Теперь я смотрю на мир иначе, по-другому, и взгляд мой не замутнен ничем. А деньги твои лишь плата мне за отличную работу. Многолетнюю работу. Считай это последним своим платежом Эдди Вису! – адвокат усмехнулся и кинул беглый взгляд на братьев Бриль.

– Теперь я такой же, как и ты! Мы сравнялись, босс.

– Это не так.

– Они дали мне новую жизнь. Без заискиваний в белых кабинетах, без взяток таким продажным копам, как этот твой Варга, без нервов в зале заседаний и без подчинения своему боссу. Теперь я не подчиняюсь никому! Мне не нужно выполнять ничьи приказы. Я свободен от всего этого! Абсолютно свободен!

– Они не говорили тебе, зачем им нужен я? – Виктор решил, что слушать и дальше монолог адвоката – идея не слишком хорошая, к тому же периферийным зрением он уловил поползновения братьев.

Они карабкались по совершенно отвесной стене, их когти впивались в белый мрамор, трескались, ломались. Пальцы царапались и обдирали кожу ради того, чтобы потом снова вцепиться в проделанные отверстия. Из-под когтей сочились струйки крови.

Им осталось всего несколько отчаянных рывков, чтобы оказаться на верхушке стены, совсем рядом с писателем.

– Нет, – запоздалый ответ адвоката долетел до Виктора свистом далекого ветра.

Но я знаю, что они будут преследовать тебя всегда. Вероятно, у них на тебя зуб. А может, ты и убил их? Босс…

– Ублюдок, – писатель стал отдаляться от края стены, ступил на землю.

– Ну и что с того? Я бессмертен! Я не чувствую ни боли, ни страха! Я стал свободен от них! Мне не нужны очки, у меня теперь прекрасное зрение орла! И ловкость кошки, и сила вепря! Да об этом можно только мечтать!

– Я смотрю, ты нашел свое счастье, Эд. Но голод угнетает, не правда ли! И он силен, как никогда.

– О, да! Голод силен. Но я могу удовлетворить его. В любой момент я могу напасть на человека! Это в моей власти. Я уже не слепой идиот, который подчиняется твоим приказам. Я вылечился.

– Значит, ты нашел лекарство от всех болезней? – Виктор повернул к нему лицо, наполовину скрытое капюшоном.

– Никаких обид, – Эдди поморщился, глядя на своего бывшего клиента. – Никаких воспоминаний. Каждый получит свое.

– Как же меняется сознание человека после одного укуса!

Сзади послышался нарастающий рык. Виктор обернулся и застыл.

Перед ним стояла черная пантера.

Ее глаза гипнотизировали писателя. Следом за ней появилась и другая, выше ростом и мощнее. Виктор не успел опомниться, как она прыгнула и, пролетев над его головой, приземлилась позади него. Оказавшись между двух вампиров, писатель понял, что попал в капкан.

– Что вам нужно? – прошипел он, попеременно переводя взгляд с одной на другую. Их морды, похожие друг на друга, как две капли воды, скалились, глаза хранили исступленный блеск.

– Если вами руководит месть, то вы должны понять, что она напрасна и не приведет вас ни к чему хорошему. Я не убивал вас, – мельком он посмотрел вниз на озеро и увидел, что теперь оно заледенело полностью.

Высокая пантера склонила голову на бок и зарычала. Она была готова ко второму прыжку, и он должен был стать роковым для писателя.

Виктор нащупал клинок под плащом. Предчувствуя тяжесть следующих мгновений, отделяющих его от нападения пантер, он пытался найти путь к спасению. Хоть разум и твердил, что выхода нет, и каждое из этих мгновений уже пахнет его кровью, он все равно не намерен был сдаваться.

Он бросил взгляд в сторону рощи, но не нашел там Эдди.

Предвестник смерти сделал первый шаг.

Длинное упругое тело взмыло в воздух. Передние лапы выпустили когти, на морде заиграл хищный оскал.

Понимая всю тщетность попыток бежать, Виктор просто лег на спину и закрыл глаза. Он ждал его.

И когда зверь приземлился на его груди, вдавив его наполовину в землю, клинок нашел свой путь. Единственно верный путь.

Расчет был сделан на внезапность. И он себя оправдал. Атам проник в сердце зверя, пронзив его почти насквозь. Его острие не затупилось о тела предыдущих жертв, падших от руки Тэо Брукса за время долгих странствий, что, в конце концов, и спасло жизнь писателю.

Под одеждой Виктор почувствовал мокрую теплоту. Но это было не возвращение в облик человека и даже не жаркий пот. Откинув полы длинного плаща, он увидел, как темная кровь стремительным ручьем течет по его груди. Лежа под бездыханным телом, Виктор следил за первыми признаками превращения. То были мокрые усы, постепенно обрастающие плотью, ставшие, в конце концов, губами. То была шерсть на морде, ставшая кожей. Мелкие щели – человеческими глазами…

В следующий миг писатель сбросил с себя тело. Мертвец соскользнул со стены и упал в озеро. Через мгновение вампир исчез под темной водой, пробив собой дыру во льду. Моментально образовавшаяся прорубь тут же затянулась новой коркой.

Человек встал во весь рост, ловя взглядом молнии из глаз второй пантеры. Вновь появилась легкость в движениях, проворность, присущая зверю. И сила. Та сила, что так внезапно оставила его в последний раз.

Держа в руке серебряный клинок, чувствуя тяжесть его стали, он черпал из него древнее могущество. Слабость уступила ярости, боль – вдохновению. И в голове осталась лишь одна мысль. Она давала право на спасение.

«Убей».

И вот они сошлись.

Затаившееся хладнокровие в образе еще не вампира, но уже не человека, и пламя звериной ярости, готовое сжечь все на своем пути.

Первым напала пантера. Ее прыжок был настолько стремительным, что Виктор не успел перегруппироваться и отойти чуть назад, чтобы избежать столкновения. Она задела его плечо и, пролетев над стеной, увлекла за собой вниз. И они полетели…

Они рухнули на замерзшее озеро, вызвав треск прозрачного льда.

Освободившись от хватки зверя, Виктор перевернулся и встал на ноги. Приготовившись к новому прыжку врага, он повернулся в его сторону, но на месте черной пантеры уже стоял вампир.

– Остановись… пока не поздно… – Виктор еще не перевел дыхание но, несмотря на запинание, попытался вложить в свои слова как можно больше угрозы.

Вместо ответа последний из двух братьев провел когтями, еще не успевшими стать человеческими, по поверхности льда. Рассеченные борозды закровоточили. На их месте сперва образовался круг, а потом отверстие, которое начало постепенно разрастаться.

Водяная бездна приближалась к писателю так быстро, что он не успевал отходить назад. И как ни старался он избежать скольжения, ему не удалось сохранить равновесие и удержаться на краю. Поскользнувшись, он рухнул в воду. Прорубь над его головой тут же затянулась толстой коркой льда. Сомкнувшийся над головой свод скрыл последние лучи бледной луны, что, крадучись, пробивались сквозь временный просвет.

Оказавшись под водой, Виктор почувствовал холод, мгновенные объятия которого сковали его члены. Еще секунда промедления, и он бы попросту не смог передвигать руками и пошел бы на дно. Но желание выплыть было сильнее.

Он поплыл вперед, лихо орудуя руками и ногами. И вдруг понял, что ему не надо дышать. Это было так непривычно. Так легко и так свободно. Словно он летел над землей! Ощущение полета было невероятным. Он остановился в своем подводном путешествии и, по-прежнему не дыша, поплыл вверх.

Вынырнул он у мраморной стены, там, где лед был наиболее тонким и вышел на берег. С него ручьем текла вода, но она уже была не такой холодной, как там на глубине. Он поднял голову и увидел высоко в небе лицо Эдди Виса. Тот сидел на высокой стене, свесив ноги вниз. В туманной дымке размеренно покачивалась его лысая голова.

Странно, Виктор должен был его ненавидеть, а испытывал жалость. Отталкивающее и брезгливое чувство, которому он старался не давать шанса, когда был человеком.

Писатель почувствовал чье-то приближение, сделал шаг назад и резко развернулся.

Перед ним на узкой полоске земли стоял его преследователь. Молодой парень с растрепанными темными волосами под каре и заиндевевшим лицом.

– Зачем тебе моя смерть? – прохрипел Виктор Мурсия и, выдержав небольшую паузу, крикнул.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?! Я вижу тебя впервые в жизни! Почему ты охотишься за мной?

Лицо вампира исказила злоба. Слепая, яростная, дикая. Он сделал первый шаг, и Виктор понял, что остановить зверя в одиночку у него не получится.

И если первого из них у него получилось взять внезапностью и наличием атама, про который никто не знал, то теперь его брат был во всеоружии. И даже клинок, уже сослуживший писателю неоценимую службу, не гарантировал ему спасение.

Вампир кинулся на своего врага, но писателю удалось избежать смертельного удара, хоть и пришлось упасть на колени. Однако когти, оставшиеся от пантеры, задели его ладонь, которой он пытался защитить лицо. Виктор схватил за руку нападавшего и коснулся клыками его плоти. Еще мгновение, и он бы впился в нее…

Но что-то остановило его. Чувство-осознание того, что главное еще не достигнуто. Цель, ради которой он и ввязался в эту схватку, была еще далека.

И он сдержался.

Вампир наклонился над ним, губы его обнажили четыре дьявольски острых клыка. Они загородили собой бледный диск луны. В голове промелькнула отчаянная мысль: все, это конец.

Что сделает его палач – пронзит его сердце холодным клинком или прокусит артерию на шее, а уже потом убьет его окончательно? Какая из этих болей наиболее ужасна? И если одну из них ему уже пришлось испытать, об остроте второй он мог только догадываться.

– Остановись!

Ему показалось, что голос раздался где-то внутри его головы.

– Приказ Тарота! Стой!

Там, высоко, в лучах лунного света Виктор увидел одинокую фигуру. Это был Тэо Брукс. В руках он держал огромный боевой лук, заряженный стрелой с блестящим наконечником.

Вампир отвлекся от своей жертвы, перевел взор на незнакомца, и этого мгновения хватило.

Пущенная стрела просвистела над водой, и до того момента когда близнец выдохнул, она уже достигла цели. Последним его движением был поворот головы в сторону писателя. И взгляд. Один короткий отрезок земного пути, запечатленный в броске запоздалого отчаяния. И через миг вампир рухнул на землю.

Писатель склонился над ним, как когда-то его брат, будучи пантерой, склонялся над ним самим. Коснулся белой стрелы, пронзившей сердце.

– Скажи, зачем я вам?

Вампир молчал.

– Ты все равно умрешь. Скажи.

Вместе со стонами из его рта вытекала кровь. В уголках глаз застыл иней, руки его, потеряв былую силу, ослабли, по телу пробежала дрожь.

– …Твое место в аду, – утробный хрип выполз из горла вместе с облачком серого тумана – эхом его последних слов. Грудь его поднялась, и слабый вздох завершил предсмертные мучения.

– Стрела Мегара.

Писатель вздрогнул.

На мраморной стене стоял Тэо Брукс. Лицо его было напряжено, холодные глаза рыскали по сторонам в ожидании нового нападения.

– Со временем орнаны догадались использовать стрелы с серебряными наконечниками, – он поднес к лицу блестящее острие. – Это давало им огромное преимущество в боях на расстоянии.

Виктор убрал со лба волосы, посмотрел на руку – пальцы были в крови.

– Они едва не разорвали меня в клочья… Господи, откуда такая ненависть, Тэо? Я ведь не сделал им ничего дурного.

– Братья Бриль охотились за тобой. Но я сильно сомневаюсь, что делали они это по своей воле.

К сожалению, они уже ничего нам не расскажут. Все, что знали, они унесли с собой в могилу.

Писатель в недоумении расставил перед собой окровавленные ладони.

– Ты удивил меня своей яростью и жаждой жизни. Если бы я не знал тебя раньше, то, увидев с берега, сказал бы, что ты орнан.

– Куда делся Эдди? Ты не видел его там, наверху?

– Его здесь нет, он сбежал. Но, думаю, мы его еще встретим.

– Неужели ты все знал заранее?

– Нет. Но, согласись, предположить, что адвокат придет на встречу не один, было не трудно. – Спасибо за выручку.

– Брось, – лицо Тэо смягчилось. – Это мой долг.

– Я едва не укусил одного из них… – проговорил писатель, бросая скорбный взгляд на мертвеца.

– Но ведь не укусил, – орнан прищурился.

Морелия

Спасибо!

Это было слово, которое Лео произносил чаще всего, покидая здание тюрьмы.

Спасибо и счастливо оставаться!

Это он уже крикнул в сердцах, оказавшись на Площади Семи Свечей, поминальном месте, где по воскресеньям собирался набожный народ и поминал усопших родственников.

Он не ожидал такого подарка судьбы. Ему оставалось сидеть еще три года, и он был уверен в том, что шансов выйти раньше положенного срока, у него нет никаких. И тут в соседней камере появился этот путешественник. Что он сделал с надзирателем, уму непостижимо! Как у него это получилось? Он что, маг или волшебник?

Идея бежать возникла у него спонтанно, когда он увидел невероятное преображение Виктора Мурсии. Пораженный этим фактом, он пребывал еще какое-то время в шоке, но спустя пару минут уже думал только о том, как бы повторить подвиг путешественника и побыстрее покинуть свою камеру. Взгляд его остановился на оброненной писателем связке ключей.

Еще несколько секунд ему потребовалось на то, чтобы изловчиться и достать ее, протянув руку через решетку. Он знал, что выбраться из здания полицейского участка будет весьма непросто. Но ему повезло. На его счастье двое копов, охранявших самый последний рубеж – ворота с дверью, тихо спали. Работа путешественника радовала глаз.

Лео не пришлось долго выбирать между Унылым Гротом и домом на бульваре Кинкан, решение пришло само собой. Он был уверен в том, что Виктор Мурсия не станет искать его мать, чтобы отдать ей деньги за информацию, полученную от него. За годы своей жизни Лео научился разбираться в людях. Такие, как Мурсия, жители больших городов, люди достатка, весьма жадны и понимают ценность человеческой жизни только тогда, когда к их горлу приставляют нож. И про свое обещание, данное ему в тюрьме той ночью, писатель уже и думать забыл, как пить дать.

Но ему было на это наплевать. С матерью его давно не связывали близкие отношения. И разве сейчас он думал о ней? Нет. Думал о деньгах, когда шел в дом на бульваре? Конечно, нет. Было в его душе что-то другое, что заставляло его, забыв пугливо озираться, продвигаться к намеченной цели.

Что-то от Дьявола.

Это что-то имело над ним большую власть.

Одна из двух половин, на которые делилась его душа, бесподобная в своей неуязвимости, взяла безоговорочный верх над второй, иногда шепчущей ему милые странности вроде помощи заезжим знаменитостям.

Возможности, что были у него в течение жизни, те, которые давали реальный шанс на выход из порочного круга криминальных связей, куда он погрузился еще с малых лет, он упустил. К советам никогда не прислушивался. И в итоге пришел к тому, что большую часть жизни провел за решеткой, не заработав ни гроша.

Всякий раз, оказываясь на свободе, он понимал, что здесь ему не место.

Здесь его никто не ждет, и здесь он никому не нужен. Осознавая это, Лео вновь пускался во все тяжкие и снова начинал считать дни, зачеркивая даты на обшарпанной стене, о чем, впрочем, впоследствии ничуть не жалел, так как смысла своего пребывания на воле в упор не видел.

Но на этот раз ситуация изменилась. У него появилась цель. Доказать самому себе, что его еще рано списывать со счетов, ведь способности его и хитрость, и безумство неисчерпаемы – вот, что было его главной задачей!

Он, действительно, способен на многое. Пусть не на великие свершения и создание финансовой империи, то, по крайней мере, на незабываемый секс с красоткой, которая так сильно запала ему в душу. Уж это причитается ему по праву!

Писатель невольно напомнил ему о ней. И тут же былые чувства вспыхнули с новой силой. Неудержимая похоть, за время нахождения в одиночной камере ставшая наваждением, возобладала над разумом, и как это ни было смешно ему самому, в нем пробудилось чувство ревности.

Лео понимал, что единственным инструментом в достижении пусть низменной, но такой желанной цели, для него было знание. Он владел ее тайной и мог ее шантажировать.

С такой великой целью, сжимая в руке нож, он и шел в дом на бульваре. Приближаться к воротам он не стал, а по старой привычке перелез через высокий каменный забор. Оказавшись на территории дома с желтой черепичной крышей, он увидел, что на втором этаже в одном из окон горит свет. Осторожно он обернул заранее припасенный камень мокрой бумагой и разбил им стекло в окне, которое выходило на кухню. Удар вышел почти бесшумным и наверняка не потревожил хозяев.

Когда-то Лео уже бывал внутри этого роскошного особняка. Кто знал, что спустя пару лет он вновь окажется в этой гостиной, правда визит его будет инспирирован совсем другими обстоятельствами, хотя цель его останется прежней.

В беспросветной тьме он попытался идти на ощупь, но вдруг споткнулся о лежащий под ногами перевернутый стул. Не удержался и упал на пол, чертыхаясь и проклиная хозяев, на чем свет стоит.

Постепенно глаза его привыкли к темноте, и он ступил на лестницу, ведущую на второй этаж. Помня, где находится комната, в которой он увидел свет, на миг он представил, как проберется туда и застанет Анну врасплох.

А когда объявит ей о своих намерениях, точнее, в подробностях, достойных описания самого модного женского романа (привет Мурсии!), расскажет о том, что собирается с ней сделать (именно детальный пересказ своих изощренных фантазий доводил его до мысленного оргазма), посмотрит на выражение ее лица. Что на нем отпечатается быстрее всего – смятение или ужас? Гнев или страх? Вот, что он хотел увидеть на безупречном лице когда-то отказавшей ему блондинки.

Страх!

Поднявшись на второй этаж, Лео увидел скользящий по полу лучик света. Он исходил из-под полуоткрытой двери той самой комнаты. Сердце забилось еще быстрее, и ноги сами понесли его туда.

Сперва он осторожно просунул голову за дверь, потом переступил через порог и вошел в светлое помещение, оказавшееся просторным залом. Под белым сводом он увидел древнюю люстру – медный обруч с синевато-дымчатыми подсвечниками, в которых горели восковые свечи.

Лео огляделся по сторонам. Богатая мебельная стенка, ряд пустых кресел в центре зала, напольное зеркало у окна. И ни одной живой души.

Он хотел было уже повернуть назад, чтобы продолжить поиски в других комнатах, но тут вдруг дверь за ним резко закрылась, гардины занавесили окно. А свечи все, как одна, погасли. Лео оказался в полной темноте.

Странный запах вплетался в прохладный воздух и отвлекал его от созерцания мрака, в котором он заподозрил чье-то присутствие.

Его рука впилась в нож.

Он знал, что совершив побег, путешественник непременно окажется здесь. Но не знал, произошло это уже или нет. Утешая себя тем, что Виктор Мурсия давно уже покинул дом на бульваре, Лео, тем не менее, хорошо представлял себе возможную встречу с писателем, если этого все-таки не произошло.

Он достал спички. Оставалось только зажечь крохотный огонек и посветить им перед собой, что он с нетерпением и сделал.

– Анна? – тихо позвал он и, отгоняя прочь враждебные мысли, шагнул вперед.

И вдруг там вдалеке, у стены, куда еле доходил свет одинокого огня, возникла женская фигура. Он замер, не осмеливаясь сделать и шага. Сердце забилось, как безумное, дерзкий холодок пробежал по спине, вызывая медленную дрожь.

Но на этот раз дрожь была не от страха, нет. Эта дрожь была от волнения, которое раньше он постоянно путал со страхом. Теперь же он отчетливо мог отличить одно от другого.

Волнение накатывало белой волной и застывало под сердцем. Волнение затрудняло дыхание, пряча внутри предвкушение самого сладкого блюда, попробовать которое ему пока не удавалось.

А страх… Страх был другим. В его беспощадности он убеждался всю свою жизнь, сидя по разным тюрьмам в разных городах, и пытаясь воспитывать к нему особенный иммунитет.

И вот фигура зашевелилась.

Полы ее длинного черно-белого платья заскользили по паркету. И Лео увидел худое лицо с широкими скулами, странные черные глаза.

Догоревшая спичка обожгла его пальцы, но он не почувствовал боли.

– Кто здесь? – на выдохе спросил Лео и затаил дыхание.

И тут темнота пришла в движение.

– Иди ко мне, Лео, – сказал призрак, и парень подчинился.

Холодная рука коснулась его шеи, и с ее прикосновением Лео ощутил дивное спокойствие. Божественное чувство, идущее вразрез со всем, что он испытывал раньше.

Он был готов целовать ее руки, готов был встать перед ней на колени, вымаливая продолжение. И он бы так и сделал, только почувствовал, что двигаться не может.

В одно мгновение сладостный покой сменился удушливой тревогой, когда он понял, что каменеет под ее взглядом.

– Нет… – озябшие пальцы впились в черный рукав. – Я не могу… – он не сказал это вслух, – слово застряло где-то в голове, так и оставшись непроизнесенным. И что-то… (что это было?) заставило его забыть обо всем, кроме странных черных глаз.

– Ты можешь, Лео…

Он с ужасом смотрел, как ноги сами, вопреки воле, ведут его туда, где темнота сгущалась пуще прежнего. И спустя мгновение он уже оказался у стены.

– Славный, славный парень Лео, – запела женщина. Наконец, она посмотрела ему прямо в глаза, и Лео узнал ее.

– Морелия? – рука с ножом поднялась в воздух, но застыла там, на полпути от намерения к поступку.

– Я ждала тебя, Лео. Ты нужен мне.

– О, нет… – выдохнул он. – Не надо, прошу… – и тотчас вонзил нож в ее грудь.

Женщина растворилась в воздухе бесплотной тенью, остались только ее руки. Они схватили Лео за плечи, и парень вздрогнул от холода, пронзившего его насквозь. Внезапно он понял, что это был за запах, который встретил его в зале.

Мята. Дикая лесная мята холодной струйкой просочилась в верхний воздух.

Волосы у Лео были короткие, что доставило вампиру меньше хлопот, ведь не пришлось оголять его шею. Ее клыки коснулись белой кожи. Кожа была нежна и буквально таяла на них. Но тут клыки уткнулись во что-то металлическое… Морелия отпрянула, увидев серебряную цепочку на шее бедняги. Цепочку с маленьким крестиком.

В следующий миг она сорвала ненавистное украшение с шеи жертвы, бросила его на пол, растоптала. А вместе с ним и все его чувства – преступный пережиток прошлой жизни.

Любовь, восторг и радость, отчаяние, сомнения и страх – все, присущее Живым, уснуло. Навсегда и безвозвратно потеряло связь с человеком, ставшим мертвецом. Призраком Того Света, но призраком, не принадлежащим ни аду, ни раю. Призраком, излучающим собственный свет. Негасимый и яркий, как пожар преисподней. Свет голода.

Голод был ее хозяином. Голод – особое жжение в области груди, слабое постукивание ледяных пальцев о замершее сердце, он заставил ее раскрыть рот, хотя сама она того не хотела.

Остался шаг, всего лишь один шаг, хрустальный миг пленительного счастья, до которого подать рукой.

В глазах помутилось, и на какое-то время она потеряла власть над жертвой. Парень очнулся, всполошился и даже успел схватить ее за волосы, но в это время она нанесла последний штрих на картину кровавого убийства, впившись клыками в его белое горло.

Синяя венка сонной артерии слабо застучала на зубах. Застыв в ожидании, Морелия еще мгновение наслаждалась прелюдией конца, а потом тоненькая венка жизни лопнула, открывая путь к бездне удовольствия.

Лео застонал. Тихо и протяжно. Если боль и была, то только в самом начале. А потом он чувствовал лишь приятную сонливость и жаркое томление.

В ночь, когда погиб Лео Нож, дом на бульваре Кинкан посетили два человека, идущие по следу таинственной Анны Фабиански. Дом встретил их кромешной темнотой и холодом. На первом этаже, казалось, было даже холоднее, чем на улице. Свет не работал во всем доме. Лишь благодаря зрению писателя им удалось исследовать гостиную и остальные пять комнат, включая кладовую. Опасения Виктора оказались не напрасными – там не оказалось ни Анны, ни ее матери.

В одной из комнат на втором этаже они натолкнулись на труп. Парень лежал лицом вниз в луже собственной крови. Писатель коснулся тела, перевернул его на спину. Горла как будто не существовало – одна сплошная рана от ключиц до подбородка.

– Я знаю его, – Виктор почувствовал, как ледяной обруч сковывает шею, – Это Лео Нож… точнее, Лео Гевал. Парень, который сидел вместе со мной в тюрьме. Это он подсказал мне, где искать Анну. Вероятно, его уже выпустили, – Виктор пожал плечами. – Но зачем он пришел сюда? Может, чтобы встретиться со мной…

– Но наткнулся на Анну… Или ее мать.

– Ты думаешь…

– Я уверен в том, что здесь замешано все семейство Фабиански. Если Анна жила в этом доме вместе с матерью, та не могла не знать, кто она такая. А, скорее всего, сама была вампиром.

– Есть еще служанка. Морелия.

– Нам надо готовиться к худшему. Их становится все больше, – сказал Тэо. – Неизвестно, сколько еще людей за эту ночь станут такими же, как убийца этого бедняги. И вот еще что, – взгляд орнана застыл на мертвеце. – Он был убит совсем недавно. Понимаешь, к чему я клоню?

Глаза покойника вздрагивали под веками, почерневшая рана сочилась кровью. Его еще можно было назвать получеловеком, он находился в том аморфном состоянии, которое было хорошо знакомо писателю. Полупокой летаргии с осознанием всего, что происходит вокруг. Уже не человек, но еще не вампир.

– Мы ведь можем ему помочь? Он еще имеет шанс на возвращение?

– Не думаю, у него практически отсутствует горло. Даже не думаю, что он станет вампиром. Скорее всего, его ждет мучительная смерть от потери крови. Но мы все равно должны закончить дело.

– Он говорил мне, что знал Анну Фабиански и пытался ухаживать за ней.

– Вероятно, сегодня был именно тот день, когда он заходил к ней в гости, – Тэо наклонился, чтобы лучше рассмотреть ужасную рану, и уловил едва заметное движение рукой лежащего человека.

– Пора, – сказал он и убрал распущенные волосы с лица. – Если мы не поторопимся, нам придется воевать, – и кивнул на спрятанный у писателя под плащом серебряный клинок.

– Но почему я?

– Ты должен привыкнуть, – лицо орнана выражало безусловность, с которой трудно было спорить.

И тут послышался тихий, жалобный, почти звериный стон боли. Покойник очнулся. Он стал подниматься. Глаза под дрожащими веками открылись. Острый взгляд метнулся к людям… – Решай, – наконец, сказал Тэо Брукс.

– Он может выжить… – неуверенно возразил Виктор.

– Нет, аура его слишком темна. Его уже не спасти. Сделай это!

Боль застила глаза, но ответственность за то, что ему предстояло совершить, была куда важнее этой боли. Сжав волю в кулак, писатель наклонился и нанес смертельный удар.

Скрипнула дверь в небытие.

Лео вздрогнул, издал протяжный вопль и замер. В глазах его отразилось изумление. И Виктор подумал о том, как вовремя он обрубил эту нить, ведущую его на путь кровавого безумства. Еще до того, как парень успел осознать, что воскрешение возможно.

После того, как все было кончено, Виктор сел на пол и устремил свой взор на орнана.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом писатель спросил:

– Скажи мне, Тэо, как перенесла твоя возлюбленная свое обращение?

– Ей было тяжело. Но она держалась достойно. До самого конца.

– Ей было за что держаться. А за что держаться мне?

– Подумай, неужели ты никогда никого не любил?

Взгляд писателя переменился. В нем стало больше серого отчаяния и боли. Решительность охотника уступила грустной отстраненности. Он смотрел в окно, а на глаза наворачивались слезы.

– Не помню. Мне кажется, любил. Но ее лицо как в тумане. Воспоминания разрозненны, не точны. Они, как осколки разбитого зеркала. Царапают мне руки в кровь, когда я пытаюсь собрать их воедино. И больше всех царапает один осколок, он самый острый. – ??

– Осколок вины.

– Мне кажется, я совершил ошибку. И та любовь померкла, умерла.

Я вижу те долгие, долгие дни, в течение которых я пытаюсь отыскать одну девушку. Единственную из всех, с которой я был по-настоящему счастлив. Сокровенную фрейлейн, разделившую мою жизнь на до и после.

Но, к своему великому несчастью, не нахожу ее нигде. Что было тому виной? Молодость? Глупость? Я не знаю. Но я потерял ее навеки, и тот осколок… он, как заноза, торчит в моей душе. Его уже не вытащить. Если только вместе с сердцем.

Повисшее безмолвие недолго угнетало. Не выдержав и полминуты тишины, Тэо сказал.

– Печально. Но ведь ты любил. Представь, что она с тобой, и ты живешь ради нее.

Виктор вздохнул и вместо ответа спросил.

Скажи, я очень плохо выгляжу?

Тэо бросил на него мимолетный взгляд. Лунный свет из окна помог ему рассмотреть лицо писателя.

– Для вампира нормально, для человека не очень.

– Я не знаю, Тэо, смогу ли выдержать все это.

– Она же выдержала. Значит, сможешь и ты, – Тэо завязал длинные волосы в хвост и закрепил его тугой резинкой на затылке. – Думай о том, что сможешь. И действительно сможешь. Если будешь думать об ином, не выдержишь.

Писатель прервал свои раздумья вопросом, который задал с безнадежностью обреченного.

– Как ты думаешь, сколько я еще проживу?

– Отчаяние тебе не поможет, – Тэо выглянул в окно. – Нам надо спешить. Опытному сыщику не составит особого труда выйти на твой след.

Вдруг на первом этаже послышались чьи-то шаги. Кто-то открыл дверь и вошел в дом. Орнан и писатель посмотрели друг на друга. Первым решение принял Тэо. Он двинулся к лестнице, Виктор последовал за ним.

Когда орнан оказался в холле первого этажа, он заметил стоящую у дверей женщину. По одежде служанки он понял, что это Морелия. Она вернулась в дом глубокой ночью. Но откуда? Где она была? Проследив за ней еще немного, он разглядел ее лицо. Бледная маска смерти, ни кровинки. И глаза… Два черных озера заката, навсегда занятые тьмой.

Она прошла в гостиную. Он за ней. Но там, в кромешной темноте он потерял ее.

Тэо попытался вернуться к лестнице, но, пройдя предполагаемое расстояние, уткнулся в голую стену. Он прошел по стене влево, как ему казалось, достаточно долго, чтобы выйти либо к окну, либо к двери, но снова уперся в каменное препятствие. Простояв еще с полминуты на одном месте, лихорадочно ощупывая холодную стену, словно пытаясь найти в ней потайной лаз, в конце концов, он решил вернуться обратно в центр гостиной.

Там он опять услышал шаги, и через несколько мгновений перед ним появилась служанка в длинном черно-белом платье.

– Морелия? – позвал он, когда она остановилась.

– Где хозяйка дома? – пальцы его холодели и сжимались, привычным жестом ища атам, но не находили его.

Попытаться выиграть время, разговорить ее… У него не было оружия, и писатель… Черт, куда делся Виктор Мурсия?

Он стал отходить назад, когда понял, что Морелия не сойдет со своего пути. Он – ее жертва, и она сделает все, чтобы напиться его крови.

– Скажи, где Магда и ее дочь?

На мертвенном лице – ни тени, ни движения. В глазах – жажда, на губах – холод.

В сердце орнана пробрался страх – она не станет говорить, не раскроет рта, не проронит ни слова… – Морелия, скажи!

Он так и пятился, пока снова не уперся в стену. Она обнажила клыки и вытянула вперед обе руки, последние ее два шага были роковыми.

Тэо Брукс потерял всякую волю к сопротивлению. Впервые в своей жизни он ощутил себя беспомощным перед вампиром. Ему не помогало его происхождение, его не подпитывали знания, не одолевала ярость. Уверенность в собственных силах бесследно исчезла. И с таким, таким орнаном могла справиться даже женщина!

Он не понимал, в чем тут дело. Может, весь секрет был в старинном кинжале, который придавал ему столь нужные в бою храбрость и силу, и с которым он никогда не расставался?

Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на то, как Морелия скалится.

Пальцы ее вонзились в его плечи, когти пронзили плоть до крови. Из горла вырвался стон боли. Он встретил ее взгляд достойно, не проявив ни трепета, ни страха, и, как ему казалось, мог рассчитывать на схватку, но… отчего-то руки его не двигались, ноги стали ватными, а стук крови в ушах заглушил голос разума.

– Она ей не дочь, – губы натянулись, уголки их дрогнули.

– Не дочь? О чем ты говоришь?

– Он ищет ее… я знаю… он приходил сюда, спрашивал… пусть знает… ты расскажешь ему…

– Что я расскажу, Морелия? О чем мне ему рассказать?

– Магдалина всегда мечтала о дочери. И однажды она удочерила девочку по имени Анна. Она взяла ее из Приюта Святого Августина восемнадцать лет назад.

Тэо почувствовал, как испарина холодной пленкой сходит с его лба. Следующие его слова застряли в горле, ибо рука вампира сжала его шею с чудовищной силой.

– Ты расскажешь ему после своей смерти… все расскажешь…

В глазах поплыло, голова закружилась. Тьма сверкнула огненной вспышкой, и миг, отделяющий его от вечности, застыл на клыках вампира.

Морелия вздрогнула и осела на руках Тэо Брукса. Голова ее склонилась набок, тело обмякло. Орнан увидел рукоять серебряного клинка, торчащую из спины служанки. И услышал голос.

Я вовремя?

– Если бы не ты, меня бы уже не было в живых.

– Ты был бы вампиром. Значит, не судьба, – писатель попытался улыбнуться, но малейшие движения губ вызывали боль. – Не волнуйся, я попал точно в сердце. Она не выживет.

– Где ты был? Я потерял тебя.

– Извини, мне пришлось отвлечься. Но зато я нашел вот это, – Виктор положил руку на груду книг, лежащих на полу.

Они сидели в гостиной за большим обеденным столом, посередине которого стояли две горящие свечи. Они рассеивали мрак, царящий в помещении.

– Что это? – спросил Тэо, бросив взгляд на книги.

– Мои романы, – ответил Виктор.

– Это все твои романы? – Тэо удивился не только количеству книг (их было не менее трех десятков), но и тому, что писатель говорил о них без всякой гордости. Ему казалось, что о выращенных помидорах говорят куда как с большим восхищением.

– Да, но я хотел показать тебе не книги, а вот это, – писатель схватил верхний том, перевернул его и ткнул пальцем в заднюю обложку. Там, под аннотацией в левом нижнем углу притаилась маленькая фотография. С нее на читателя смотрело сияющее лицо молодого Виктора Мурсии. Черная шевелюра ниспадала на лоб, глаза блестели озорством, а улыбка на губах была еще далека от того, чтобы болеть.

– Здесь мне нет еще и тридцати, – мечтательно проговорил писатель.

– Я бы дал лет двадцать пять, – Тэо внимательнее всмотрелся в фото. – Только вот это портит все, – снимок был перечеркнут двумя жирными линиями, оставленными, по всей видимости, перьевыми ручками, ибо борозды от них глубоко вспахали глянец.

– Вот еще, – Виктор взял следующую книгу, перевернул. Точно такое же фото было испорчено идентичными царапинами. – И так на всех, – рука его легла на оставшуюся кипу книг.

– Ненависть, – Тэо покрутил увесистый талмуд.

– Что?

– В этом доме тебя ненавидят. Не спрашивай, я не знаю, с чем это связано, но, судя по всему, причиной могут быть твои романы.

– Неслучайность столкновения из той же серии…

– Она знала о тебе. Знала, что ты известный писатель. Только каким образом она узнала о том, что ты появишься в Менкаре? Это загадка.

– Я никому об этом не говорил. Даже Эдди не знал, – Виктор сделал глубокий вздох, настолько глубокий, что в груди отозвалась боль, которая мучила его несчастное горло.

– В этом городе живут одни критики.

– «Потерянный рай», – изрек Тэо, прочитав название книги.

– Один из самых известных моих романов.

– О чем он?

– О любви, как и все мои книги.

– Он датируется двухтысячным годом, – Тэо снова посмотрел на перечеркнутое фото. – Странно.

– Ты имеешь в виду, что на фото я слишком молод?

Тэо кивнул.

– Меня рано признали. В двадцать пять я уже был известен. Не многообещающим, а вполне состоявшимся автором. Мне нравилось посещать читательские клубы, давать интервью, участвовать в автограф-сессиях, одним словом, быть на виду.

– Со временем это прошло, – Виктор задумчиво смотрел на книгу в руках своего друга.

– Я всегда хотел, чтобы читатели запомнили меня вот таким, тридцатилетним, не старше. Поэтому до миллениума я отдавал в печать свои ранние фотографии. Потом я вообще отказался от того, чтобы мои фото печатали на обложках. Пресытившись славой, я потерял страх забвения. Глупец, совсем не боялся, что испишусь. Боялся только старости.

– Старости?

– Да, – Виктор закатил глаза. – Как и многие мечтатели, хотел оставаться вечно молодым.

– Что ж, желание забавное. Я забыл сказать тебе одну важную вещь. Знаешь, что перед смертью мне рассказала Морелия?

– Что?

– Она сказала, что Анна не родная дочь Магды Фабиански. Что она удочерила ее, забрав из приюта в девяносто втором году.

Мгновение писатель осознавал услышанное. Потом спросил.

– Как такое может быть? С чего она это взяла?

– Я склонен ей верить.

– Верить? Но почему?

– Какой резон ей лгать?

– Она всего пять лет работала на Фабиански… – Думаешь, этого мало, чтобы узнать правду?

– Не знаю, – Виктор замотал головой. – Я вообще уже мало что понимаю.

– Мы можем легко это проверить.

Как?

– Отправимся в приют. И если окажется, что Анна действительно была удочерена, мы выясним, где она может сейчас находиться. Наверняка девушка продолжает общаться с теми, кто ее туда определил.

– Ты знаешь, что это за приют?

– Спасибо Морелии. Это Приют Святого Августина, он находится в пятидесяти километрах от Менкара, в долине Абар у изумрудного леса Мортолео. Мы сможем доехать туда достаточно быстро. – Но смогу ли я дойти? У меня так мало сил… – Надо пытаться.

– Господи, почему все эти испытания выпали на мою долю? Чем я прогневал бога?

– А в том, что бог есть, ты успел убедиться?

– Я выдержу, – писатель стиснул зубы.

– Пятьдесят километров это не так много, мы сможем добраться туда еще до восхода солнца. Проблема в том, что все выезды из города наверняка уже блокированы полицией.

– И что нам делать?

– Будем надеяться, что пока они ищут только одного человека.

– Ты рискуешь.

Тэо улыбнулся и пожал плечами.

– Полиция Мирта-Краун слишком медлительна. К тому времени, когда у них появятся мои фото, пройдет целая ночь. Так что, у нас есть время.

– Странно.

– Что?

– Раньше ночь для меня была всего лишь эпизодом из жизни, одним из многих. И она могла пройти за полвздоха до сна. А теперь… теперь она представляется мне бесконечной пыткой. Вечностью, в которую шагнуть мне одному мучительно и страшно.

– Попробуй уснуть. Пару часов сна придадут тебе новых сил.

– Сейчас ночь, Тэо. А вампиры ночью не спят.

– Ну что ж, как скажешь. А я, пожалуй, вздремну, – с этими словами Тэо лег на гостевой диван в прихожей дома на бульваре Кинкан. Через пять минут он уже спал.

Виктор, в отличие от мудреца, этой ночью не сомкнул глаз.

Он пытался представить, как он выглядит, во что он превратился. Рука его легла на щеку, лоб, потом на подбородок.

Фарфорово-белая кожа обтягивала череп настолько плотно, что, казалось, вот-вот порвется, как иссохшая пергаментная бумага, стоит к ней лишь прикоснуться пальцем. Ее мерзкий бледный цвет местами переходил в еще более отталкивающий, серый.

Боль, отошедшая в последнее время на второй план, теперь вернулась снова. Легкие при каждом вздохе обжигало, словно глотал он не воздух, а пламя. Невыносимая ломота во всем теле сковывала движения. Жажда и голод начали вызывать галлюцинации.

И появился страх.

Правда, осознание того, что он еще способен его испытывать, немного обнадеживало.

И еще – вера орнана в лучшее. И близость к чуду.

Соблазн

– Первая кровь самая сладкая, Виктор. Попробуй кровь молодого мудреца! Пока он спит… выпей его кровь… выпей всю до дна… – Кто ты? – Виктор приоткрыл глаза.

Думая, что все еще во сне, он отмахнулся от назойливого образа.

– Почему ты должен терпеть эту боль?

Выпей его кровь… и боль исчезнет. Вместо нее придет услада.

Нельзя сдерживать себя… мы живем ради удовольствия… все мы живем ради удовольствия…

Явившийся ему образ был такой реальный. Казалось, можно было потрогать тело призрака, ощутить твердость его плоти. Но лица, лица его различить было невозможно.

– …Я не могу…

– Можешь. Что тебе мешает? Первые пять-шесть глотков доставят тебе несравнимое ни с чем удовольствие, после которого даже секс покажется тебе простой забавой. Давай, выпей его кровь!

– Нет…

– Глотни несравненного блаженства… – Я не могу!

– Можешь! Откажись от борьбы! Дай себе насытиться. Не сдерживай себя!

– Нет!

Откажись от борьбы!

– …Н-е-т!

Виктор кинулся на призрака, но неясный образ тут же пропал.

Исчез, словно его и не было никогда. Остались только слезы на щеках. Слезы на губах. Веки неумолимо жгло от боли. Именно боль, вернувшаяся с такой силой, была причиной его слез. Он потянулся к пузырьку с аспирином, но не удержал его в руке. Непослушные пальцы дрогнули, трубочка упала, на пол посыпались круглые таблетки.

Нет!

Он отбросил их в сторону. Не таблетки сейчас ему нужны.

Кровь! Вот его спасение!

Физические страдания перешли в свою ключевую стадию – сознание трансформировало боль в галлюцинации.

Куда же ты, мать твою, делся? Заканчивай, сука, заканчивай, что начал!

Писатель поднялся с пола и подошел к дивану. Тэо спал. Он встал на колени возле него и коснулся шеи мудреца. Провел длинным ногтем по теплой коже.

Его посетили сомнения.

А вдруг Тэо лжет? Что если он никакой не охотник на вампиров? И придумал всю эту историю с возвращением, чтобы окончательно доконать его?

Никаких орнанов нет и никогда не было! Вернуться уже нельзя, все это чистой воды вымысел. Верь только в то, что знаешь. В боль и страдания, кровь и смерть. Кровь тебе поможет. Ты это знаешь.

Великий Сошо улыбнулся. Уже не призрак, а часть его второго я.

Перед глазами поплыло. От жажды сводило челюсти, и ныла гортань. В голове шумел туман похлеще уличного, и в нем мерещилась улыбка Великого Сошо. Именно такая, какую он себе и представлял.

Что, если сам мудрец – вампир? И существует только одна возможность выжить – пить человеческую кровь…

Что, если Тэо послан Анной для того, чтобы Виктор не стал бессмертным? Таким образом она хочет, чтобы писатель умирал медленно и тяжело. У нее была возможность убить его сразу, но она предпочла отдать его агонии невыносимо долгой, мучительной смерти.

Задавая себе эти вопросы, Виктор приходил к выводу, что такое вполне может быть. В конце концов, что он знал о нем, человеке, называющим себя мифическим орнаном, мудрецом? Кроме того, что он сам о себе рассказывал, писатель не знал ничего. Других источников информации у него не было, и подтвердить или опровергнуть слова Тэо Брукса он не мог.

Но если он допускал теорию об обмане, то, что в таком случае ему было делать? Продолжать медленно умирать от голода или все же решиться и переступить невидимую грань?

Писатель наклонился над орнаном, расстегнул его рубашку. При виде человеческой плоти, столь доступной и осязаемой, его пробила дрожь. Язык свело судорогой, и уголки рта повлажнели. Застыв в трепетном ожидании, он терялся в сомнениях и не мог решиться.

Неужели женщина смогла все это выдержать, а я не смогу?

Одри Мера, жена орнана, ее подпитывала любовь. И она выжила.

Неужели я не смогу?

А что тебя подпитывает?

…Думай о себе. Постарайся полюбить себя сильнее, чем прежде.

Надо сделать выбор. Столь трудный, но столь необходимый.

Только один раз и все. Дальше будет легче.

Всего один укус.

Его рука замерла на уровне адамова яблока.

Первая кровь самая сладкая.

Рука почувствовала тихую пульсацию крови в венах жертвенного горла. Эти вены, словно изумрудно-синие нити проходили по всей длине шеи Тэо Брукса.

Всего один раз. И не будет больше слез… Только раз.

Рот его раскрылся, клыки выдвинулись наружу.

Вечность впереди. Вечность без слез, страданий и боли. Ты ведь этого хотел? Давай!

Он ничего не почувствует. Ему будет приятно, будет хорошо. Не боль ощутит он, а блаженство. На миг они станут единым целым. Они станут судьбой. Все страдания обратятся в воспоминания, все муки пропадут. И он забудется в объятиях мерцающего мира, перед которым сама смерть покажется ему лишь мимолетным сном.

Виктор почувствовал слабое, но настойчивое гудение в венах. Постепенно оно передалось и Тэо. Рука писателя подрагивала, прощупывая набухшие струны вен.

За миг до истины Тэо повернулся, рубашка соскользнула… И Виктор увидел черную татуировку, украшающую его правое плечо.

Анк – символ бессмертия, объединял крест и круг, а в круге – пустоту рассекал бликующий трехгранный клинок. Писатель вспомнил слова орнана. Клинок и крест… Орден Тарота… – Не лучшее твое решение.

Вампир отпрянул от жертвы.

– Крукс ансата… крест и рукоятка… – зашептал Виктор Мурсия, не отрывая взгляда от тайного знака.

– Да. Крест – символ жизни, объединяет круг – символ вечности. А клинок рассекает эту композицию, обозначая прекращение эры бессмертных. Он как бы говорит, что нет лучшей жизни, чем жизнь человеческая, смертная.

Виктор оглянулся вокруг, словно искал кого-то. Но, не найдя поддержки извне, вдруг упал на пол и стал извиваться, как кошка. Спина его прогибалась и пучилась, ноги и руки выворачивались в неестественных позах. Изо рта вырывались дикие стоны.

– Иди спасай других, орнан…

– Я пришел помочь тебе, Виктор Мурсия. Ибо призвание мое – спасать заблудших и убивать тех, кто никогда не даст им шанс на избавление, – Тэо смотрел на его мучения – ломки существа неведомого – получеловека-полувампира и пытался быть убедительным.

– У меня больше нет сил ждать!

– Ты должен терпеть, – промолвил орнан, представляя, что за чувства сейчас борются в душе писателя.

Вдруг Виктор напрягся, приподнялся, протянул руки к Тэо и схватил его за ворот.

– Все это время я только и слышу от тебя «Терпеть, терпеть, терпеть! Ты должен терпеть!» Но сколько мне еще терпеть? К Анне мы не приблизились ни на шаг! Я теряю силы на глазах, я превращаюсь в ходячего мертвеца… я умираю… а тебе хоть бы что!

Тэо не пытался освободиться от его хватки, он словно не замечал неприятной тряски и всех безуспешных попыток вывести его из себя.

– Сколько держалась твоя жена?

– Неделю.

– Неделю… Господи, срок на исходе! Я не выдержу больше.

– Неизвестно, на что способен твой организм. Он должен быть выносливее…

– Ты не знаешь, что это такое… Если я немедленно не выпью чьей-нибудь крови, то умру!

– Не умрешь.

– Ты ведь не знаешь обо мне ничего… Ничего из того, что было раньше в моей жизни. Ничего… Может, я достоин этой участи?

– Это не отменяет того факта, что у тебя есть шанс. Я это знал, поэтому и появился. Еще тогда на кладбище ты мог спокойно перекусить горло сторожу и насытиться. Однако ты этого не сделал. Тогда я и выбрал тебя.

Слезы текли из глаз писателя. Тэо коснулся его лица, поддел одну из них указательным пальцем и поднес руку к его глазам. – Видишь вот это? Вампиры не плачут.

Собери всю свою волю, все силы и терпи. Ничто другое оправданием не будет. В первую очередь для тебя самого. Во вторую очередь для бога.

Виктор уронил голову на грудь.

– Я хочу умереть…

У меня давно уже нет ощущения, что все происходит здесь и сейчас. Я словно нахожусь в глубоком сне, и дни пролетают незаметно, как одна сплошная череда событий и дел. Я сам себе кажусь незримой тенью, которую никто не видит, но все боятся. Это невозможно выдержать… – глаза его горели, он перехватил руку Тэо и поднес ее ко рту. Клыки впились в кисть, но не прокусили кожу. Виктор застыл на краю бездны, заглянув в глаза Бессмертию.

Тэо выдернул руку.

– Не делай роковой ошибки, – и потер запястье в том месте, где к нему прикоснулся вампир.

– Ты лжешь мне! – голова писателя затряслась, как в приступе лихорадки, на губах закипела пена.

– Я не верю никому и ни во что! И тебе не верю! Неужели ты действительно думаешь, что способен истребить всех вампиров в мире? Их десятки, сотни! У тебя не хватит сил, чтобы остановить их распространение, каким бы могущественным орнаном ты ни был.

Скоро они пожрут всех и каждого. И этот город превратится в ад!

Все погрязнут в кровавой бойне, которую устроят властители мира сего! Проклятые души одиночек-убийц, предателей и лицемеров, их пособников. Каждый из них сильнее любого человека, каждый из них бессмертен…

– Не думай о судьбе мира, думай о своей собственной судьбе, писатель.

– Моя судьба уже предрешена!

– Это неправда. Ты сам волен выбирать… – Я выбираю кровь!

– Ты обманываешь сам себя. Не кровь тебе нужна, но жизнь.

– Говоришь, ты пришел помочь мне? И в твоем милосердии нет ни капли корысти?

Но это неправда.

Тебя мучает страх… ты боишься… И мечтаешь избавиться от страха… Внутри своей души ты давно воюешь с призраками прошлого. Твое желание убить всех вампиров по меньшей мере наивно, оно невыполнимо, и ты это знаешь лучше меня. Средствами этой войны ты хочешь отделаться от чувства, которое гложет твою душу уже много лет. Ты лелеешь тот миг, когда перестанешь испытывать страх!

Я знаю, что тобою движет. И это не благородство, нет. Не желание помочь однажды укушенному, а именно страх быть настигнутым теми, на кого ты так рьяно охотишься. Он заставляет тебя скитаться по миру в поисках оживших мертвецов!

Но твой бег не вечен, когда-нибудь ты остановишься. Потому что от самого себя не убежать, мудрец, не скрыться…

– Да, ты прав. Я боюсь. Но в моем страхе нет лицемерия. В нем таятся отвага и решимость. Если бы я не верил в то, что спасу тебя… – их взгляды встретились: кричащее отчаяние вампира и холодная решимость человека. Первобытный страх перед неизвестным и непоколебимая уверенность в своих силах.

– …Если бы не верил… то, не задумываясь, убил бы тебя.

Менкар/Сезон крови. Никто тебе не друг, никто тебе не враг, а каждый – твоя жертва!

Вернуться домой его заставила тревога.

Мрачные мысли овладели молодым поэтом. Они уносили его к Камелии.

Закопав остатки последней добродетели на задворках собственной души, он похоронил вместе с ними и свою вину перед ней. И, водрузив надгробный камень с надписью «Прощай, прежний Люций», стал дышать ровнее.

Но в этот день отчего-то дыхание его было сперто. Скорбное чувство потери, неведомой, но явной, томило измученную душу. Уйти из города, не узнав его истинную причину, означало бы навсегда обречь себя на страдания, которых можно было избежать.

Поэтому осторожно, стараясь незамеченным проскочить мимо бывших соседей, он пробрался в Лунную Бухту, а потом и на территорию родного двора.

Люций еще издалека увидел, что дверь в его дом сломана. Она покосилась. Верхняя петля была наполовину вырвана из дубового косяка и болталась в проеме. Предчувствие опасности ворвалось в его душу с той же стремительностью, с какой, вероятно, и была сорвана эта дверь.

Дом встретил его мертвой тишиной. Оказавшись в прихожей, он позвал сестру. Но на его зов никто не откликнулся. Он нашел марлю и перевязал ею руку. Но уже через минуту белая ткань стала красной от крови. Как таковой боли он не чувствовал, лишь неприятное жжение, будто его постоянно, без устали жалила пчела.

Пройдя в гостиную, он увидел на полу следы борьбы.

– Камелия! – взревел он.

И в следующий миг взбежал по лестнице на второй этаж. И там, в спальне он увидел ее.

Она лежала на диване в зеленом летнем платье. Неподвижная, бледная. Голова на подушке, длинные волосы растрепаны. Ветер из открытого окна небрежно трепал их. Если бы не предчувствие, Люций бы подумал, что она просто спит.

У ее ног скулил Эскудо. При появлении хозяина он даже не пошевелился.

Поэт упал на колени у дивана и взял в руки ладонь сестры. Кожа была еще теплой, и палец его вмял ее в районе запястья в надежде почувствовать пульс. Но его не было. Он затряс ее за плечи и закричал прямо в лицо: «Проснись, Камелия, прошу!» Но она по-прежнему оставалась неподвижной. Он убрал волосы с ее лба и стал целовать ее лицо.

Мертва.

Эта мысль пронзила мозг, как факел – стог сена.

Глаза его сестры были открыты, но взгляд уже остекленел. Он приподнял ее голову и внимательно осмотрел шею. В той ее части, где у мужчин расположен ярко выраженный кадык, он увидел след от укуса. Капельки крови застыли на его краях.

– Этого не может быть… – прошептал он, роняя голову ей на грудь.

Кто, кто мог сотворить такое с ней? С этим невинным ангелом божьим?

Господи, кто это исчадие ада? Может, это одна из его жертв? Девушка Зара? Парень по имени Изот? Кто? Или в городе появился новый вампир, куда более изощренный в своей вечной злобе?

Оставалось только одно – ждать, когда она воскреснет. И сама все расскажет.

Он закрыл глаза и зарыдал.

Впервые за время своей новой жизни он понял, что она в действительности значила для него. Родная душа, ушедшая навеки… Господи, она любила его таким, какой он есть (даже в дьявольском обличье). Родная душа и путеводная нить, связующая его мир, ночной и кровавый, с миром этим, светлым и живым, миром с человеческим лицом.

Эта потеря невосполнима. Последствия ее будут катастрофичны.

Проклятое чувство ужасной вины забралось глубоко в его душу и заставило раскопать могилу, опрокинуть черный камень и выпустить на свободу прежнего Люция. Теперь он мог обнять восставшего призрака поэта. Еще того поэта, которого она так любила.

И возвращение это не было вспыльчивым, одномоментным капризом его ума. Он шел к нему долго. Быть может, он шел к нему все это время, начиная с той самой минуты, когда согласился на условия невидимки у озера. А все эти дни и ночи в обличье зверя были лишь переходным этапом, необходимым для осознания им самим собственной неправоты.

Вся его жизнь прошла под присмотром Камелии. Они были вместе и в самые удачные дни, и в самые плохие. За эти двадцать лет он настолько привык к ней, что не мыслил себя без ее заботы и ласки. А она… она была настоящим ангелом, приносящим в жертву его благополучной жизни жизнь свою.

Она отказывала себе во встречах с женихами, когда Люцию требовались вечерние прогулки и теплый ужин. Она вела все домашнее хозяйство, ни разу за все эти годы не прибегнув к посторонней помощи. Она рассказывала ему о людях, о стране, в которой они жили. О том, каким же большим является окружающий их мир. И как трудно в нем оставаться самим собой. Она была его глазами, которыми он видел все происходящее вокруг. А он не уберег эти глаза. Предпочел другие, обманные, злые, ненастоящие…

– Камелия…

Его пальцы впились в простыню и сжали ее с такой силой, что когти вошли глубоко в ладонь. На белой ткани выступили капли крови.

Она всегда была за него. Горой стояла даже тогда, когда знала, что он виновен в смертях невинных людей. Она поставила его жизнь и свободу превыше своих убеждений, превыше своей веры. Ах, если бы он все это не начал… она могла бы жить.

Нет, она не должна стать такой же. Это было бы самым худшим наказанием для них обоих. Достаточно уже того, что он совершил одну роковую ошибку.

Как бы вычеркнуть из памяти тот день, когда всему было затмение, пронзительная сила мокрых глаз вампира?

Но так как не знать об этом было невозможно, невозможно об этом было и забыть.

Неожиданно она пошевелилась. Закашлялась, голова ее задергалась, она стала просыпаться. Люций помнил, что первые признаки пробуждения сопровождает пустота, беспросветный мрак которой вселяет ужас. Немного позже она рассеивается и превращается в новый мир.

Пес радостно завилял хвостом и стал лизать ноги хозяйки. Казалось, в своей отчаянной радости он совсем забыл, как недавно шарахался от появления в доме нечистой силы.

Камелия открыла глаза.

Мгновение ее взгляд бесцельно блуждал, а потом он застыл на его лице. Склонившись над ней, Люций спросил.

– Кто, родная? Кто это был?

Прежде чем первое слово сорвалось с ее уст, он успел почувствовать леденящий холод, исходящий от ее губ. И проклясть весь вампирский род.

– Он называл себя Даниэлем, ангелом мести, – тихий стон вышел из нее одновременно с тяжелым придыханием.

– Ангелом мести? За что же он мстит?

– За брата. Его брата кто-то убил…

Холодная ладонь легла на холодное плечо.

– …Пожалуйста, мне больно, так больно…

По щекам его текли горячие слезы. Каждый новый вздох давался труднее предыдущего. Что там говорил Венегор про отсутствие чувств у вампиров?

– Рука… твоя рука… ты ранен, Люций… – наконец, она узнала его, но в глазах ее еще царило непонимание, хотя характерный вампирский блеск поэт в них уже уловил.

Он посмотрел на перевязанную кисть.

– Это ерунда, просто царапина.

– Я не хочу, чтобы ты испытывал боль, кровь течет, – она сжала пальцами марлевую повязку, красная капелька просочилась наружу и упала на пол.

– Не хочу твоей боли…

– Боли нет, – поспешил он ее успокоить. – Боли нет, – он задыхался от горя и бессилия. И проклинал судьбу, в которой не было возможности повернуть время вспять.

Ах, если бы он смог вымолить у бога прощение… Он бы вернулся назад в тот роковой день и ни за что бы не подставил шею…

Рука его потянулась к клинку, что висел в кожаном чехле на поясе сбоку.

– Теперь я всегда буду с тобой, – глотая слезы, поэт думал о том, что самым ужасным преступлением, совершенным им, будет оставить ей жизнь в таком обличье.

– Даниэль… – голос ее с каждым словом приобретал былую силу. И Люций понимал, что ему необходимо спешить – Он пришел из Ариголы, города отвесных скал и дремучих лесов… – Они жили там.

Поэт опустил голову.

Месть вампира была ужасной. Он не рассчитывал, что все зайдет так далеко.

– Сначала я увидела птицу… Серая сова притаилась в ветвях молодой яблони… Мне стало интересно, почему она не спит днем. И я смотрела на нее…

Я не впускала его, я только наблюдала за совой сквозь приоткрытое окно.

Люций обернулся и увидел, что ставни в спальне распахнуты настежь, одна из них почти сорвана с петель. Картина произошедшего мгновенно предстала перед глазами поэта.

Серая птица влетает в окно, мощными крыльями распахивая ставни. Превратившись в человека, вампир нападает на Камелию. Подчинив ее себе, он кусает ее в шею и покидает дом, сломав дверь.

Образ Даниэля нарисовался полностью – от абриса лица до контуров тела. Все с совершенной правдой жизни.

Он был так похож на брата. Но то, что в них обоих было не от мира сего, в Даниэле превратилось в настоящую магию потустороннего. Совершенство первородного зла, вершины которого были еще не изведаны, но тайны уже обнажены, как склоны Аригольских гор весной.

– Потом появился этот человек. Он был высоким, его взгляд очаровывал. Но в то же время вызывал беспричинный страх. Я вся дрожала перед ним, – пока она говорила ему про Даниэля, Люций гладил ее шею. Он расстегнул верхние пуговицы на ее платье… Другая его рука покрепче сжала кинжал.

– Да, расстегни, Люций, мне жарко… – она облизнула пересохшие губы. – Очень жарко…

Поэт не удивился такой реакции сестры на внутренний жар, хотя ее тело источало настоящий холод. Он прекрасно помнил, как с ним творилось нечто подобное, когда он сам возвращался в этот мир в облике вампира.

Необычное явление, непохожее на ежеутренний побег из сна. Первый зрячий взгляд, как наваждение. За наваждением – благоговейная тревога и чувство радости. Безмерной, нечестивой.

– Ты плачешь… почему ты плачешь?

Он почувствовал, как его губы медленно высыхают, а язык прилипает к твердому небу. От волнения рука его, поглаживающая ее шею, задрожала. И она уловила эту дрожь, лелеющую его пальцы. Взгляд ее устремился вниз, к расстегнутому вырезу… Она увидела его руку с ножом…

И в этот миг он замахнулся и с силой опустил серебряный клинок, вонзая его прямо в сердце новорожденного вампира. Спина ее выгнулась, она вся приподнялась и разом выдохнула. Струя ледяного воздуха обдала его лицо. Но он дождался, когда она затихнет, и только потом вытащил окровавленный клинок.

Жажда мучила его с самого утра. И был велик соблазн припасть к отрытой ране и высосать оттуда хоть немного крови. Но он сдержался. Он помнил, что было с Венегором, и не хотел подобной участи своей сестре.

Эскудо печально заскулил.

– Прости, родная, – слезы душили его, губами он прикоснулся к ее коленям и закрыл глаза. – Умоляю, прости…

Он не удивился собственной решительности, когда дело коснулось подобного исхода. Кому, как не ему, было знать, насколько тяжело пришлось бы его сестре в облике вампира. Она, слепо верующая в бога, каждый день возносящая молитвы во хвалу Господа, будет вынуждена убивать и обрекать на проклятые судьбы живых людей! Она бы не выдержала такого испытания. У нее бы не было иного выхода, как покончить с собой или напроситься на смерть от руки с серебряным клинком.

Осознавая это и в какой-то степени оправдывая себя, поэт почему-то не чувствовал облегчения, которое непременно должно было вернуться в его душу с первым нажимом на рукоятку кинжала. Наоборот, на его плечи навалился тяжкий груз смертного греха. Тоска и отчаяние заполонили его душу. И они были сильнее, чем все, что он испытывал ранее.

– Так надо было, приятель, – он повернулся в сторону пса, но никого не увидел. Овчарки в спальне уже не было.

Он убрал клинок обратно в ножны. Теперь необходимо захоронить тело несчастной Камелии. Было бы слишком рискованно оставлять ее здесь.

Уходя из дома, он захватил с собой лопату. Покинул территорию поместья через задний двор. Пробирался с осторожностью, присущей лисе, боясь уронить обернутое мешковиной тело. Вслушивался в каждый шорох и каждую секунду ждал окрика или истошного вопля. Но за время своего пути так ничего и не услышал.

Он обошел озеро и стал продираться сквозь темную чащу хвойного леса. Там среди высоких деревьев он нашел место, где и собирался захоронить свою сестру.

Это был небольшой зеленый холмик, подножие которого поросло кустами дикой мяты.

Он долго стоял и смотрел на него, вдыхая насыщенный бодрящим ароматом воздух.

Незаметно те немногочисленные лучи солнца, которые все же пробивались сквозь ветви деревьев и достигали земли, стали стремительно редеть. День близился к закату.

Люций выкопал небольшую яму у подножия холма, аккуратно опустил туда мертвое тело и стал закапывать.

Через десять минут все было кончено. Усталости он не ощущал. Впрочем, так же как и злости. Здесь, наедине со скорбной тишиной они утратили свою силу, уступив место холодному отчаянию с терпким привкусом мяты.

Вернувшись в дом, он не обнаружил там собаки, что только подтвердило его догадку о предательском побеге Эскудо.

Пройдет совсем немного времени, и соседи начнут интересоваться, где же его сестра. Она войдет в список таинственно исчезнувших. Тех, кого так и не нашли. Но пусть уж лучше будет так, чем видеть ее с вампирическим блеском в глазах и звериными клыками во рту.

Его желание непременно покинуть город претерпело изменения. Вспоминая мучения Камелии, он задумался над тем, чтобы найти таинственного Даниэля.

Сам того не желая, Люций оказался во власти ярости, вызванной сильнейшим человеческим инстинктом – местью.

В спальне с опущенными гардинами царил полумрак.

У огромного, в человеческий рост обсидианового зеркала стояла обнаженная блондинка.

Света двух коптящих свечей ей вполне хватало, чтобы рассматривать свое тело и с каждой секундой все больше понимать, что оно несовершенно. Изъяны, что она находила, были смешны и незначительны, по крайней мере, для стороннего глаза. Но для нее они были фатальны.

Например, эти ужасные круги под глазами, они уродуют ее. Что это?

Последствия ужасно проведенной ночи? Следы многодневной усталости? Неужели они так и останутся на ее лице, и ей теперь придется их постоянно замазывать кремами?

Или эта талия. Кажется, она значительно пополнела за последние несколько дней. С чем это связано? Со стрессом, который ей пришлось испытать, оказавшись наедине с безумцем, возомнившим себя Калигулой? Или с тем, что в последние недели она все меньше и меньше времени уделяла верховой езде, которая всегда помогала ей поддерживать себя в отличной форме?

Наверное, все вместе. Она должна будет всерьез заняться собой. В конце концов, она лицо театра, звезда сцены! А для кого-то и вовсе богиня.

В нее влюблялись мужчины, ей завидовали женщины. Многие из первых готовы были отдать полжизни лишь за кратковременное уединение с ней, а из вторых все больше находилось тех, кто вымаливал у нее секреты красоты, стоя на коленях перед дверью ее дома.

Лучшие воины страны клялись ей в вечной любви и обещали бросить мир к ее ногам. Правители заморских государств сулили ей несметные богатства. Перед ней склоняли головы клеветники и лиходеи, и рассыпалась в комплиментах пресыщенная знать. Для многих она была олицетворением красоты и вечной молодости.

Вот если бы сохранить такой почет и красоту на долгие годы! Как жаль, что это невозможно. Как жаль…

И если голос свой, с каждым годом открывающий все новые горизонты вокального мастерства, и раболепие поклонников она сохранить еще могла, то молодость и красота ее незаметно увядали.

Она провела пальцем по щеке и подбородку. На таком красивом лице налет бледности смотрелся недоразумением, от которого хотелось избавиться как можно скорее.

Ах, эта проклятая ночь! Она совсем не выспалась. Кошмар, мучивший ее с момента погружения в царство Морфея, преследовал ее до самого утра. Она не могла вспомнить, что происходило в ее странном сне, но после него осталось лишь одно – страх.

Страх подчинил себе ее волю, бесцеремонно превратив своенравную прелестницу в запуганного до смерти, кроткого ягненка. И сейчас она пыталась избавиться от его влияния, предавшись самолюбованию. На какое-то время ей это удалось.

Она сняла с зеркала платье.

Ее легкое летнее платье незабываемо сиреневого цвета с блестками на декольте и на манжетах было подарком ее матери, самым дорогим за все время ее жизни с родителями, канувшей в историях бородатых летописцев.

Рассмотрев его со всех сторон, она смерила взглядом степень его изношенности и, удовлетворенно кивнув, стала надевать его через голову.

Но вдруг остановилась.

Чья-то ладонь легла на ее плечо, и холод от прикосновения сковал всю руку от плеча до кисти.

Медленно и очень осторожно кто-то снял с нее платье и бросил его на пол. Теперь она могла видеть, кто это был. Она посмотрела в зеркало.

И сердце ее замерло в груди…

Страх, вернувшийся за ней из сна, превратился в ужас, ибо в темном овале обсидиана никто кроме нее не отражался.

– Кто здесь?.. – еле слышно прошептала Аника.

Вместо ответа невидимка положил на нее и вторую руку.

Она слышала его тяжелое дыхание, чувствовала поползновения ледяных пальцев по шее и плечам. Она едва не закричала, когда эти самые пальцы коснулись ее груди. Впились в соски.

– Обернись.

Не она сама, а какая-то сила заставила ее повернуться. Господи, кто бы это ни был, сделай так, чтобы он не причинил мне зла… пожалуйста….

Перед ней стоял высокий мужчина в черном плаще, доходящем до самого пола. В царственной стати его легко угадывалась порода. На бледном лице застыло выражение снисходительности. Большие черные глаза пленили – не красотой, но превосходством, они, казалось, выжигали всякую волю к неповиновению.

– Рад видеть тебя, королева оперы, – слова его задули свечи. – Я слежу за тобой с того самого момента, как ты вошла в эту спальню.

– Кто вы? – от лица ее отхлынула кровь, и бледность цвета холодного мрамора сняла с него былую чопорную неприступность. Как ни странно, вместе с ней померкла и красота.

– Мое имя тебе ничего не даст. Называй меня просто. Муж.

– Что?

Холодные пальцы медленно переползли на талию.

– Что вы такое говорите… Немедленно убирайтесь! А не то я… – власть первого оцепенения ослабевала, и постепенно она начинала чувствовать не только холод, исходящий от незнакомца, но и боль, что причиняли его цепкие руки.

– Они не успеют тебя спасти.

– Спасти? Не понимаю, о чем вы…

Когти впились в бедра. Она вскрикнула и резко подалась в сторону. И выскользнула из его объятий. Мгновенная радость сменилась проклятием, когда, делая следующий шаг, она вдруг поскользнулась и упала.

А когда снова обернулась, то поняла, что взгляд его, обладающий безумной силой, способен приковать ее к полу и оставить в таком положении надолго.

– Уходите… сейчас же! – прокричала она.

Язык ее уже заплетался, ноги не слушались, руки ослабли.

Распластавшись на полу, она пыталась ползти к выходу. Движения ее были замедленными и хаотичными, как у больного аутизмом. Ногти до крови стирались о паркет. Губы твердили лишь одно слово:

– Уходи… уходи… уходи…

Но это продолжалось недолго.

Остановиться он уже не мог. Хоть и понял, что за фасадом из красивого лица и коротких волос соломенного цвета, неуклюжей челкой ниспадающих на лоб, скрывается обычная стерва.

Кровь ее была вкусней всех тех, кого он успел опустошить за свою жизнь. Он пил ее долго, гораздо дольше, чем сотни раз до этого. Желание продлить удовольствие было нескончаемым. Лишь когда ее тело перестало подавать признаки жизни, он оставил его и бросил обратно на пол, словно ребенок надоевшую куклу.

Она лежала абсолютно спокойная, недвижимая, мертвенно-бледная. Но, несмотря на это, именно в таком положении она была наиболее соблазнительной.

Холодные тени широко раскрытых глаз, цвет которых стремительно темнел, гармонично вписывались в портрет нового вампира с красивым лицом и синими губами.

Да, она была прекрасна. Прекрасней, чем когда бы то ни было. И он захотел остаться здесь. В этой мрачной спальне. С ней наедине.

Чтобы видеть, как ее отражение в зеркале померкнет.

Чтобы чувствовать ее стремительное приближение к себе.

Чтобы, когда она вернется в этот мир, объявить себя ее законным мужем.

День седьмой. Приют Святого Августина

В этот предрассветный час писатель и орнан стояли на холме на опушке леса и наблюдали за восходом солнца.

Писатель был уже настолько слаб, что обходиться без позаимствованной у кладбищенского сторожа трости не мог. Ему приходилось опираться на нее всякий раз, когда его шаг ускорялся. Кратковременная передышка, которую друзья устроили, добравшись до места назначения, пошла ему на пользу.

Приют Святого Августина представлял из себя комплекс старинных построек, обнесенных каменным забором из красного кирпича. Этот комплекс, расположенный в живописной долине Абар, был похож на родовое графское поместье средних веков. Высокая круглая башня, служившая ему храмом, являлась главным зданием, вокруг нее пристроились несколько более низких башен и двухэтажных домиков, вероятно, служивших жильем для детей.

– Просто так посмотреть приют нас не пустят, – чтобы унять боль, писатель уже по привычке, ставшей для него неприятным ритуалом, выпил аспирин. А чтобы скрыть предательскую бледность и отшелушивание частичек кожи, он чуть ранее подвел глаза черным, синяки под ними замазал тональным кремом, а на щеки наложил румяна.

– Мы представимся журналистами, собирающими материал о детях, когда-то воспитывавшихся в этом приюте, – сказал Тэо.

– Идея хорошая, но вряд ли нам поверят. На журналистов мы мало похожи. Особенно я в своем плаще и капюшоне.

– Выхода нет, придется рисковать. Сделаем так. Говорить буду я, а ты старайся избегать прямого контакта с монахами. Они прозорливые и могут заподозрить в тебе нечеловека.

Тэо Брукс первым подошел к огромным воротам и постучал в маленькую дверь, устроенную рядом с ними в каменной стене. Вместо вопроса, в таких случаях обычного и ожидаемого, послышался заунывный скрип ржавых петель, и в следующий миг дверь отворилась.

Но никого за ней не было. Тэо спокойно прошел на территорию храма. За ним последовал и Виктор. Их взорам предстал голый пустырь, часовня и несколько двухэтажных домиков средневековой постройки, огороженных зеленым палисадом. Но ни орнан, ни писатель не успели толком разглядеть уличное убранство приюта. Через минуту после их появления из круглой башни вышел человек. Мужчина в длинной черной рясе монаха. Царственной походкой он прошел до середины пустыря, остановился, ненадолго о чем-то задумавшись, и только потом подошел к незваным гостям.

Это был глубокий старик. Седая борода украшала его испещренное сеткой извилистых морщин лицо. Аккуратно подстриженная у бакенбардов, на подбородке она была значительно гуще и придавала ему лет больше, чем на самом деле.

– Здравствуйте, меня зовут Тэо Брукс, моего друга – Виктор Мурсия. Мы журналисты и собираем материал о детях, которые когда-то воспитывались в подобных приютах, – соврал орнан, – В частности, и в вашем приюте тоже. Вы можете уделить нам несколько минут?

Угрюмость, присущая всем отшельникам, сменилась подозрительностью. Монах обвел незнакомцев строгим взглядом. Задержав его на одном из них, писателе в черном плаще с капюшоном, он озарил его крестным знамением, отчего Виктор почувствовал боль в груди, но вида не подал. Как только рука монаха опустилась, боль отступила.

Впрочем, писатель успел проклясть себя за чрезмерное усердие, которое проявлял при наложении черной подводки для глаз, теперь съедающей все живое на его лице, превращающей его в гуттаперчевую маску.

– Меня зовут отец Анфем. Я настоятель этого монастыря. Вы знаете, который сейчас час? – голос старика был значительно старее его самого. Казалось, он раздавался из глубин веков.

– Извините, ради бога, мы только что приехали из Менкара… – И не нашли ничего лучшего, как сразу заявиться сюда.

– Нам нужно было прийти попозже, я понимаю… но так сложились обстоятельства… Мы просто крайне ограничены во времени. Поймите…

– Что-то вы не очень выглядите, – перебил его старик. – Странные вы какие-то… С вами все в порядке? – его взгляд застрял на писателе, опустился на трость, на которую тот опирался.

– Да, все дело в тяжелом переезде. До Менкара был Шантэ. И все это практически без остановок. Времени на отдых совсем не было, – Тэо кинул быстрый взгляд на своего спутника, бледная рука которого впилась мертвой хваткой в железный набалдашник.

– Проходите, осматривайтесь, – проговорил монах, пряча руки в длинных рукавах.

Виктор посмотрел по сторонам.

Приют хранил покой. Здесь властвовали тишина и умиротворение. Он подумал о том, что для тех, кто устал от мирской суеты, подобная атмосфера как нельзя лучше подходит для наведения порядка в голове и осмысления пройденного.

– Наши двери всегда открыты для тех, кто верует. Я вижу, вы тоже люди верующие, – говорил монах по пути в башню.

Ни одного человека по дороге они так и не встретили. Когда уже в самой башне они прошли длинный зал на первом этаже и несколько узких коридоров, и стали подниматься наверх, Виктор заметил, что в помещениях нет ни ламп, ни каких бы то ни было электрических приборов. Вместо них в стены на высоте человеческого роста были вмонтированы горящие факелы и канделябры со свечами. Хоть аскетичная обстановка и угнетала писателя (он представить себе не мог, как можно здесь жить), она ничуть не удивляла, ибо за свою жизнь ему часто приходилось бывать в местах, чей возраст исчислялся не одной сотней лет.

То и дело встречались христианские распятия, развешанные по стенам. Кое-где висели иконы. При приближении к ним Виктор старался не поднимать глаза, чтобы ненароком не столкнуться со строгими взглядами святых.

– Я вижу, вас удивляет тишина? Это именно то, к чему я стремился. Безмолвие дает много времени на размышления.

– А как же дети? Они не мешают тишине?

– Нет. Все наши дети послушны и тихи. Они приучены к смирению.

– И где они сейчас?

– Дети пока спят в своих домах, вы их видели на территории приюта. Пожалуй, и большинство монахов сейчас тоже еще спит. Вам повезло, что вы наткнулись именно на меня. Вообще-то, дежурить сегодня должен был Йозеф. Он бы вам дверь не открыл.

– Но она не была заперта.

– Знаю, – ухнул старик с интонацией безумно уставшего человека. – Я имею в виду то, что он бы не пустил вас сюда.

– Мы в высшей степени признательны вам за время, которое вы уделяете нам… – начал было оправдываться Тэо, но монах прервал его на полуслове.

– Я не хочу, чтобы вы упоминали мое имя в прессе. Поняли? – монах остановился и поочередно обвел взглядом обоих визитеров.

– Я объясню вам, почему, – он снова продолжил путь, уже не глядя на гостей.

– Вера привела меня сюда.

Тридцать лет назад я устал от суеты, которой полон внешний мир. И обратился к вере. Именно вера помогла мне распрощаться с ничтожностью мирских забот и беспокойством времени. И именно вера сделала меня тем, кем я являюсь сейчас. Без веры я никто, – монах вел гостей по изогнутому, петляющему коридору, казавшемуся бесконечным.

– А здесь времени почти не замечаешь. Его мерный заунывный ход замирает, становится течением долгой нескончаемой реки спокойствия и тишины. Здесь все идет так, как и должно идти. Как предначертано богом. Именно здесь я и нашел свою тишину. А в ней и бога. И я не хочу, чтобы кто-нибудь нарушал ее.

– А как же события? – удивился Тэо.

Какие события?

– Самые главные события в мире людей, которые проходят мимо вас.

– А кому они нужны, эти события? Вам они нужны? Мне? Вы только призадумайтесь! Эти события, о которых судачит весь мир, и гроша ломаного не стоят. По большому счету все это – мышиная возня мнящих себя великими людей. В мирской жизни нет ни смирения, ни покоя. Она не приносит удовлетворения и не вносит в наши души равновесия и гармонии, в которых все мы так нуждаемся.

– И потому вы пришли в храм.

– Да. Здесь я нашел свое призвание. Здесь я несу свою службу. И эта служба – богу.

– Устав от суеты… – задумчиво проговорил Тэо. – Наверное, это главная причина всех подобных судьбоносных решений. Добровольное затворничество влечет мудрость. Ее вы искали?

– У меня была еще одна причина.

– Поделитесь, если не секрет.

Они остановились в пустом зале с линялым потолком дымчатого цвета и обветшалыми колоннами из бледного песчаника. Тишина здесь пахла духотой.

Постояв с минуту под иконами, Анфем несколько раз перекрестился и сказал.

– Однажды я увидел Дьявола.

Путники переглянулись.

– Да, да, не смотрите на меня, как на сумасшедшего. Я хорошо знаю такие взгляды. Они заставляют меня помнить. Мы все здесь люди верующие и ратуем за истину. Так вот, я ни за что бы не стал делиться этим, если бы не был полностью уверен в том, что видел.

– Это было не во сне, как вы могли бы подумать, а наяву. Чтобы не сойти с ума, я исповедался одному знакомому священнику из Ариголы по имени Питер Мона. И мне стало легче. Он снял с меня тяжкий грех. С тех пор Дьявол ко мне больше не являлся. Может, потому, что я здесь?

Старик повел их в свою келью, дверь в которую располагалась за колоннами в самом дальнем конце зала у полукруглой арки из замкового камня.

Внутри маленького помещения духота приобретала еще более спертый запах. Того света, что пробивался сквозь крохотное окно под самым потолком, хватало лишь на бледное пятно, притаившееся на подушке у изголовья деревянной кровати. Но сие обстоятельство не заставило пожалеть об этом ни писателя, ни орнана, ибо рассматривать в спартанском убранстве монашеской обители было нечего.

– Отец Анфем… – Тэо остановился в дверях, писатель встал у стены справа, сам монах присел на стул.

Сколько лет вашему приюту?

– Приюту совсем немного, а вот храму… более восьмиста.

Изначально все эти башни и пристройки не были приспособлены под приют, они принадлежали храму. Лишь со временем они превратились в обитель сирот. История же самого храма тянется с середины двенадцатого века, когда саму башню и все прилегающие к ней постройки начали возводить рабочие из Западного Морено и Четтори-Лайн.

Они работали по чертежам одного талантливого итальянского архитектора, имя которого до сих пор неизвестно. Работы велись семь лет.

– Как же храм стал приютом?

– Первыми монахами храма являлись потомки угнетенных в свое время галаверами христиан из Ариголы и Менкара. Один из них, монах по имени Августин, как-то принес в храм двух младенцев, которых нашел в лесу Мортолео в брошенной кем-то корзине.

На общем собрании монахов было решено оставить детей в храме. Растить и воспитывать их в соответствии с принятыми христианскими догмами и порядком, установленным Церковью. Позже, когда дети выросли, они стали настоятелями храма и приняли решение часть зданий отдать под детский приют. Причем, основной своей функции сам храм не поменял. Они назвали его Приютом Святого Августина в честь спасшего их монаха. С тех пор наш дом и носит такое название.

– Красивая история. И сколько сейчас детей в вашем приюте?

– Двадцать девять человек. Пятнадцать девочек и четырнадцать мальчиков. Все в возрасте от трех до двенадцати лет.

– Скажите, святой отец, а вы помните всех своих воспитанников?

– За последние лет десять помню точно всех. Вот тех, кто покинул приют раньше, помню хуже. Но, если вам нужны конкретные имена, восстановить их можно по нашей картотеке.

– Вы помните девочку по имени Анна Фабиански? – Тэо ожидал сразу услышать отрицательный ответ (в своем предположении он опирался не столько на вероятную ложь служанки дома на бульваре, сколько на плохую память старика), но его приятно удивило некоторое замешательство монаха. Было видно, что тот пытается вспомнить.

– А что случилось с ней? – спросил старик после недолгого раздумья. – Почему вас интересует именно Анна?

– Да нет, с ней ничего не случилось, – придав своему ответу побольше праздности, Тэо надеялся, что она хоть немного усыпит любопытство монаха. – Я говорил, что мы собираем информацию о детях из приютов.

А она лишь одна из многих…

Я помню ее. Это было очень давно, но я помню… – вцепившись взглядом в пустоту, сказал Анфем.

– В основном к нам попадают дети, родители которых добровольно отказываются от них по каким-либо причинам. Будь то сразу в родильных домах или чуть позже. Но Анна не была такой.

Я привез ее прямо из клиники. В то время наш приют только начинал сотрудничество с новым медицинским центром в Морено, и мне стоило больших усилий, чтобы оформить все бумаги на младенца.

Но девочка не прожила с нами и года. Ее удочерила одна женщина… – голос монаха прибавил в задумчивости и такте. – Да, по-моему, Анне и года не было, когда она приехала в приют и попросила начать оформление документов. Анна ей понравилась сразу, как только она увидела ее.

– Отец Анфем, что это была за женщина?

– Ничего особенного, обычная женщина средних лет. Состоятельная, уравновешенная, умная. Других мы не допускаем к нашим детям. Она предоставила все необходимые документы. Ведь мы не отдаем детей в неполные семьи.

Она мечтала о дочери. Она так и сказала, что у нее есть все. Деньги, собственный бизнес – ферма под Менкаром, отличный дом.

Единственное, чего ей не хватает в ее большом доме, так это детей. Она очень хотела помощницу, а Анне нужна была семья. Вот они и нашли друг друга. При выписке из приюта она настояла на том, чтобы девочке дали ее фамилию. Так всегда бывает.

Многие наши дети со временем обретают семьи. Это естественный процесс, к которому я давно привык. Каждый из наших братьев знает, сколько бы души и веры он ни вложил в ребенка, он должен быть готов расстаться с ним. В любой момент. Да, это бывает печально. Бывает больно. Но ведь в этом и состоит смысл всей нашей работы.

У каждого ребенка должна быть семья.

– Святой отец, если я правильно понял, после этого вы больше не видели Анну? – наконец, в разговор вступил писатель.

– За все эти годы ни разу, – старик покачал головой, и Виктор почувствовал разочарование.

– Это значит, новые родители не посвятили ее в ее же прошлое. Так часто бывает. Новые родители хотят быть родными и единственными. Это вполне объяснимо. Ничего страшного в этом нет. Девушка живет в полном осознании того, что она дочь своей матери. Не нарушается гармония в семье. Ведь неожиданное известие, раскрывающее правду, может больно ударить по психике ребенка. Да что там ребенка, даже взрослого.

Поэтому мы настоятельно рекомендуем будущим родителям сохранять такую информацию в тайне.

А что касается Анны…

Ее мать умерла при родах, отец был неизвестен. Печальная история. И все-таки мне кажется, что вы чего-то недоговариваете. Почему вас интересует именно Анна? – настороженный взгляд глубоко посаженных карих глаз вцепился в незнакомцев, седые брови сошлись треугольником.

– У нее неординарная судьба.

– Это не ответ. У всех детей, которые воспитываются или когда-либо воспитывались в детских приютах, судьба неординарна. Уж поверьте мне.

– Вы сказали, ее мать умерла…

– Да, бедняжке не повезло. Роды проходили долго и мучительно. Она умерла одновременно с тем, как в этот мир ворвался первый крик ее ребенка.

Анна родилась слабой, после рождения ее сразу поместили в отделение интенсивной терапии, где она пролежала целый месяц. И только после этого я забрал ее из клиники.

Этот случай врезался мне в память, потому что я запомнил мать девочки. Елизавета Нойвель приходила к нам в храм за несколько дней до смерти.

– Елизавета Нойвель? – из-под капюшона на старика глянули два синих глаза.

– Да. Вам знакомо это имя?

Человек в черном плаще отвернулся от монаха.

– В мире слишком много совпадений, – выдохнул писатель, – Если бы я увидел ее фото, я бы сказал, знакома она мне или нет.

– Что ж, мне и самому было бы интересно, – монах открыл створку маленького шкафа и достал увесистый альбом, доверху набитый фотографиями. В ячейки прозрачных страниц вместо рассчитанных на то двух-трех снимков были вставлены по пять-десять фотографий. Он порылся где-то в середине альбома, уцепился за одну из них.

– Хоть мы и не имеем права раскрывать данные о биологических родителях наших детей… Но раз уж речь идет о давно умершей женщине, я думаю, здесь можно сделать исключение, – монах протянул карточку писателю.

– Вот. Это мать Анны Фабиански.

Виктор посмотрел на фотографию женщины, которую знал.

– Что с вами? – старик коснулся его плеча. – На вас лица нет…

– Ничего, – писатель замотал головой, держась за стену, капюшон съехал с его лба, обнажив невероятно худое болезненно-бледное лицо. – Ничего страшного, всего лишь легкое головокружение. Сейчас пройдет, – он поспешно натянул капюшон обратно и вернул фотографию святому отцу.

– Так вы знаете ее?

– Нет, – Виктор зарекся встречаться взглядом с настоятелем. – Не знаю.

– При всем желании поверить вам что-то заставляет меня сомневаться в честности ваших слов.

– Святой отец, – писатель вцепился в рукав монаха. – А об ее отце вы ничего не знаете? Если вы знали ее мать, значит, должны знать и отца?

Тэо посмотрел на фото.

Женщина лет тридцати, красивая и, судя по улыбке и мягким чертам лица, добрая, даже простоватая. Знакомое словосочетание вертелось на языке, определяющее первое впечатление от Елизаветы Нойвель. Не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы сказать о ней «О, святая наивность!»

Дочь реднека, светловолосая золушка, она удивительным образом сочетала в себе неприсущие такой красоте простодушие и доброту.

Так казалось на первый взгляд.

Но Тэо понимал, что внешность бывает обманчива, поэтому допускал вероятнось ошибки в своих рассуждениях.

А что же так встревожило писателя? Это оставалось загадкой для орнана.

– Нет, – настоятеля пронзил холод, сковавший его руку в том месте, где ее с силой сжимал странный человек в капюшоне. С каждой секундой подозрительность в нем только росла. И единственное, что ему мешало позвать на помощь остальных монахов, так это отсутствие агрессии со стороны чужаков.

– Об отце малышки я не имею никакой информации. Знаю только, что Елизавета до последнего просила не искать его. Говорила, что он человек известный, и такая новость не пойдет на пользу его карьере.

Рожала она одна, никто не навещал ее в клинике. Я жалею, что не узнал тогда имени отца ребенка, – старик убрал руку писателя.

Тишина, наступившая в крохотной келье, казалось, уменьшила размеры комнатки почти до невозможных.

– Я скажу вам, почему мы интересуемся именно Анной Фабиански, – сказал писатель, по-прежнему избегая взгляда монаха.

– Да? Я весь во внимании.

– Поиски эти связаны с расследованием убийства.

– Убийства? Она в чем-то замешана? – старик встрепенулся. – Но ведь вы сказали, что с ней все в порядке…

Тэо не мог понять, зачем Виктор начал все это рассказывать настоятелю монастыря. У мудреца была догадка, что тем самым он надеялся добиться от монаха правды, так сказать, откровенность за откровенность, но, по его мнению, это было крайне сомнительной надеждой. А вот сам Виктор вполне искренне предполагал, что старик знает, где найти Анну. Но оба понимали, что сказанного не воротишь, и теперь писателю придется выложить Анфему все начистоту.

– По прибытию в Менкар я попал в весьма скверную историю. Меня обвиняют в убийстве двух человек. Убийстве, которое я не совершал. Единственный выход для меня – это Анна Фабиански. Она тот человек, который может мне помочь. Она – мое алиби и мой свидетель одновременно.

Анфем выслушал писателя предельно внимательно. Но по лицу его невозможно было понять, о чем он думает. Казалось, годы уединения в отдаленном монастыре сделали его невосприимчивым к внешним раздражителям, будь то новые, весьма странные гости или не менее странные новости, что приносили они с собой.

– Откуда вы узнали о том, что Анну взяли из приюта?

– Нам рассказала служанка ее названной матери. Мы хотели поговорить с самой Магдой Фабиански, но не смогли застать ее дома.

– Поэтому вы решили явиться сюда в надежде, что кто-нибудь их монахов подскажет вам, где она может находиться?

– Совершенно верно.

– И потерпели неудачу.

Старик долго смотрел на странного гостя. Взгляд его не менялся с той минуты, как Виктор начал говорить. Тэо было чрезвычайно интересно, о чем он думает. Ему казалось, что Анфем разрывается между желанием срочно позвонить в полицию и любопытством, чувством, изрядно подзабытым за время долгого отшельничества.

Наконец, монах сказал.

– Значит, вы не журналисты.

Обвинение, которое сквозило в его голосе, было воспринято Тэо Бруксом с опаской. Вдруг в нем возобладает первое желание и, проводив путников до ворот, он тотчас бросится к телефону?

– Святой отец, прошу вас, если вы знаете…

– Нет! Я ничего не знаю о судьбе Анны Фабиански. Все, что знал, я вам уже рассказал.

К тому же, я не знаю, кто вы, и зачем, на самом деле, ищете ее. Да и не хочу знать. Мирское – ваше, оставьте мне мое – укромное. Но у меня будет один вопрос, – монах подождал возражений, и так как их не последовало, спросил:

– Что будет c Анной, когда вы ее найдете?

– Ничего, – впалые глаза писателя уставились на старика.

Анфем что-то почувствовал, увидев черные и красные огоньки, мелькающие в глубине голубых озер с берегами – обожженными ресницами. Но ничего не сказал.

– Неужели вы не понимаете, что от нее зависит моя жизнь?

– Понимаю, – кивнул Анфем. – Поэтому и спрашиваю.

Они вышли из кабинета-кельи и, миновав замковую арку, направились по длинной галерее с витражными окнами, обходя приземистые колонны. У одной из них Виктор случайно наткнулся на распятие высотой в добрый человеческий рост. Его передернуло. По артериям пробежала волна жара. А потом со всей мощи прямо под сердце его ударил электрический разряд. Ноги его подкосились, он оперся на трость и едва не потерял сознание. Тэо поддержал его.

– Что с вашим другом? – старик почесал седую бороду.

– Ничего страшного, легкое недомогание, – ответствовал Тэо, прислоняя писателя к стене.

– Он дойдет до выхода? – монах с сомнением смотрел на человека в плаще.

– Дойдет, – кивнул орнан.

– Ваше появление, конечно, полная неожиданность для меня. Если я правильно понимаю, то ваш приятель находится в бегах…

– Это печальный факт, святой отец. И ваше право доложить о нас в полицию. Но я хочу, чтобы вы знали. То, что мы делаем, делаем во имя бога и на благо человечества. Мой друг невиновен. И он это докажет.

– Когда найдет Анну, разумеется.

– Надеюсь, мы ее найдем. Иначе… Впрочем, о других раскладах я не имею права думать.

– Дело ваше, – буркнул Анфем. – Я не знаю, на чьей стороне правда, кто виновен, а кто нет. Но когда дело касается убийства, это всегда наводит на страшные мысли.

Я не верю вам, господа путешественники. Вы начали разговор с обмана, и я уверен, что в течение него также были не до конца откровенны. Поэтому прошу вас, не приходите больше сюда. Я выведу вас через черный ход.

– Святой отец… – Тэо попытался возразить, но старик прервал его жестом – выставленной вперед рукой ладонью наружу. А потом показал ей на дверь.

– Когда-то я ушел из мира, чтобы не видеть дьявола. И я не хочу, чтобы он снова вернулся ко мне.

Осознание

Вечерело.

Ветер снова вернулся в лес. Его пронзительная песнь звенела в кронах сосен и дубов, раскачивая серые стволы. Вместе с ним в Мортолео вернулся и холод, покинувший его на время светового дня.

Тэо увидел писателя в сумерках между деревьев и не узнал. На нем лица не было. Мертвенная бледность, присущая симптомам вампиризма, теперь отдавала оттенком мокрой серой глины. В глазах, подернутых дымкой печали, царила отрешенность.

Видеть друга в таком состоянии Тэо было мучительно больно. Писателя же в свою очередь угнетало не столько нынешнее его самочувствие, сколько думы о прошлом, которыми он решил поделиться с мудрецом.

– Елизавета Нойвель была моей женой. Я встретил ее, когда ей было чуть за двадцать, и около десяти лет мы прожили вместе.

Тогда, на пике моей популярности вокруг меня вились многие красавицы. Но ни одна из них не вызывала у меня таких чувств, как милая Лиз. Ни с кем мне не было так хорошо, как с ней.

Мы проводили вместе дни и ночи. А расставались лишь за тем, чтобы немного погрустить. Но, тем не менее, я, как и прежде, был уверен, что все закончится очередной моей интрижкой. Однако судьбе было угодно чувство.

– Я влюбился в нее, – начал свой рассказ Виктор.

Он стоял, прислонившись спиной к королевской сосне. Ветер гулял в его седых волосах, взгляд терялся в волнах красно-желтых листьев.

– Когда я впервые увидел ее, мой мир, ограниченный и сжатый, больше похожий на сдутое колесо, заново обрел смысл и веру. Блондинка с голубыми глазами вдохнула в него новую жизнь!

Я был так счастлив, что колесо надули и пристроили к новому лимузину, что, казалось, готов был вечно носить свою избранницу на руках.

Но так продолжалось недолго.

Популярность играла со мной злую шутку, и отбоя от разных девиц я не знал.

Каждый день моя душа требовала новых приключений, адреналина и эмоций, без которых я не мог жить. Это, как морская волна, которая захватывает тебя с головой. До самого последнего момента ты думаешь, что можешь выбраться на поверхность, но в итоге идешь ко дну, потопленный собственными иллюзиями.

В то время во мне ничего не могло вызвать таких эмоций, как писательство и секс.

Я был одержим и не желал останавливаться. Я писал и трахался со всеми подряд, как кролик. Писал и трахался. Но выбирал себе не просто легкодоступных барышень с томными глазами, а типажных фрейлин. Или гораздо выше меня или гораздо моложе. Иных кровей, иных национальностей. Ничего поделать с этим я не мог – другие меня не привлекали. Каждый день мне нужна была такая женщина, с которой в мыслях я готов был провести всю жизнь, хотя, на самом деле, только ночь.

Да, я пользовался своей известностью, раскрывшей для меня новые горизонты успеха. Я знал, чего хотят женщины, о чем они мечтают. Я изучил их. Они думали, что меня интересуют их профессиональные способности, талант, навыки, душевные качества… Думали, что мне чрезвычайно интересен их богатый внутренний мир…

Но, на самом деле, мне на это было наплевать. Я преследовал сугубо свои интересы. А они заключались в сексе.

Меня возбуждали их доверие и наивность. Порой я сам себе казался богом, перед которым не в силах устоять ни одна женщина на свете.

Иногда они просили меня о помощи, о содействии, и я обещал им помощь. Говорил, что они могут на меня рассчитывать. Много говорил… Но, добиваясь своего, я их бросал. И исчезал из их жизни.

Поначалу тело каждой покоренной мной красавицы казалось мне венцом творения и вызывало у меня восторг и приступ вдохновения, что было мне так нужно. А потом… Потом я быстро охладевал к ним. Они становились обычными и уже не производили на меня былого впечатления. И так было с каждой.

Любая из них в зачаточный период романтизма была для меня еще не написанной книгой, которую я пытался написать как можно быстрее (даже заглядывал в ее конец, не дописав начало), чтобы поскорее и недолго думая, приступить к следующей.

Сегодня одна, завтра другая, где вторая, там и третья… Господи, это стало своеобразным ритуалом, пренебречь которым я не мог!

Секс подпитывал мои эмоции, в нем я черпал вдохновение. Писательство и секс – вот, что мне нужно, говорил я себе, забыв, что в этом мире существуют еще и другие занятия.

Я боялся останавливаться. Гнал, как сумасшедший, уверенный в том, что писательство, как и секс, прерывать нельзя.

И я писал, писал, штабелируя свои романы, думая, что каждый из них почти шедевр. И люди расхватывали их, как горячие пирожки. Каждая моя новая книга, любезна названная дежурным критиком-пройдохой куском дерьма, становилась бестселлером. И вдохновленный новыми успехами, я продолжал писать.

Погружаясь в новый роман с головой, я терял связь с миром. И до того, пока не ставил точку в очередном своем творении, меня трудно было найти. А если кто и находил, то жалел об этом, потому что общаться со мной в то время было практически невозможно. Мало того, что звездная болезнь делала свое дело, и я на всех смотрел взглядом бога, так она еще и прибавлялась моим не самым скромным характером.

Вместе с женщинами пришел и алкоголь. Но это уже разговор для отдельной темы. Скажу только, что свой тридцатый день рождения я встретил в реанимации. Сказались последствия слишком бурного веселья, без которого мирта-краунская богема не мыслила себе подобные праздники. Слава богу, тогда я еще не был знаком с Лиз.

Виктор горько улыбнулся.

– Однако и после знакомства с ней во мне не умер Казанова. Ну как это обычно бывает со многими бабниками? Вопреки любви они продолжают ставить зарубки на ремне. Годы шли, а я не менялся.

Я ловко скрывал от нее свои похождения. Конечно, она о чем-то догадывалась, да и общие знакомые наверняка шушукались за моей спиной. Но ничего конкретного она мне предъявить не могла. Благодаря ее душевной простоте и наивности я оставался неуязвим.

Ах, Лиз… Она не мыслила меня в объятиях другой женщины.

Тэо внимательно слушал писателя. Спокойное лицо не выражало замешательства, пренебрежения или сочувствия. Оно было оплотом хладнокровия. А те эмоции, что, без сомнения, испытывал мудрец, таились глубоко внутри.

– Как ты теперь понимаешь, я не мог рассказать это настоятелю.

Мы поженились и стали жить вместе.

Много лет подряд мы с Лиз пробовали зачать ребенка, но у нас ничего не получалось. Если бы я знал, что она все-таки забеременела, я бы ни за что не отпустил ее. Но я получил то, что должен был получить. Гребаный эстет оказался ничтожеством!

Потом уже после расставания с ней с неугасающей надеждой в течение долгих лет я повторял эти попытки с самыми разными женщинами. Но, к сожалению, снова и снова безуспешно.

Может, поэтому я до сих пор один, – Виктор прятал лицо, смотря высоко в небо. Но Тэо и не надо было его видеть, чтобы понять, какой глубины печаль таится в сердце писателя.

– Ты жалеешь об ушедшем?

– Скорее, да, чем нет. Фотография, которую мне показал старик Анфем, всколыхнула мою память. Заставила ее заработать. А ведь совсем недавно я был уверен, что никакой Елизаветы Нойвель и не существовало.

– Теперь ты знаешь правду.

– Да, но лучше бы я ничего не вспоминал.

В один прекрасный день она нашла в ворохе постельного белья, предназначенного для стирки, простыню с пятном крови. И своим проницательным женским чутьем сразу установила его происхождение.

«Думаешь, я не знаю, откуда эта кровь? – со слезами на глазах заявила она мне. – «Думаешь, моя кровь была другого цвета?»

К моему удивлению, она была спокойна. Чувствовала, наверное, что рано или поздно именно так все и закончится. Не теряя чести, с не свойственным ей хладнокровием она заявила мне, что таких, как я, обеспеченных и самонадеянных баловней судьбы, всегда тянет на юных девушек. И с прискорбием добавила, что я поставил свое сексуальное либидо превыше наших отношений. И так же спокойно, прокляв меня, ушла.

Я долго мучился, искал ее. Шли годы, а я все пытался разглядеть ее в толпе.

В каком бы городе я ни находился, я надеялся на встречу с ней. Мой взор выхватывал из множества людей единственный, казалось бы, знакомый силуэт… Я подбегал к ней и… что я получал в ответ? Ожог треклятого сознания, самообман, безумный крик… А иногда рыдания.

Но боль, что приносили мне все эти поиски, не шла ни в какое сравнение с осознанием невосполнимости потери. Оно было невыносимым.

– Как грустно слышать подобное, – Тэо знал, что за чувства бушуют в душе у писателя. В один момент самоуничижительное проклятие стало единственным средством, помогающим ему пережить прошлое. Оно вспыхнуло безумным пламенем, и чтобы погасить его, нужно было лекарство посильнее аспирина.

– Если бы не Анна, ты бы и не вспомнил о ней.

– До аварии я помнил все.

Тэо смотрел на него и понимал, что уже не испытывает к нему того уважения, что было вначале, когда он ценил его за стойкость и огромное желание остаться человеком. Теперь писатель вызывал у него жалость.

– Теперь мы знаем, что мои романы здесь ни при чем. Все дело в мести, праведной мести, – сказал Виктор Мурсия. – Но, веришь, нет, до сегодняшнего дня я даже не знал, что у меня есть дочь, – душа его плакала. Да, он почти стал вампиром. И это было по-настоящему ужасно. Но разве мог он винить свою дочь в том, что она пыталась отомстить ему? Пусть даже таким изощренным способом.

– Для того чтобы мстить, надо знать о своем происхождении. Думаешь, Анна знала о том, что она приемная дочь? Она ни разу не посещала приют. Поверь, если бы она знала, то навещала бы отца Анфема. Это не месть, – тень дерева, под которым стоял орнан, холодила. Ветер нещадно трепал черную гриву мудреца. Виктор вспомнил тот момент, когда впервые увидев Тэо, подумал, а не крашеные ли у него волосы – уж больно черными они были. Но потом понял, что данный цвет принадлежит ему от рождения, ибо там, где он родился, почти все имеют столь темный оттенок волос и смуглую кожу.

– Тогда что это?

– Не знаю. Возможно, просто совпадение. Может, Анна вовсе и не твоя дочь, – сказал орнан с надеждой.

– Нет, совпадения быть не может. Я слишком хорошо знал Лиз. То, что она не захотела называть мое имя, лишний раз доказывает это.

– Она боялась бросить тень на твою репутацию. Глупо. Тем самым она лишила дочь отца.

– Ты не смеешь осуждать ее, орнан!

– Когда мы разыщем Анну, все встанет на свои места, и многое прояснится.

Кто обратил ее в вампира. Как давно это было. Кого еще она знает из себе подобных.

Все эти вопросы найдут свои ответы. Поверь.

– А если она не захочет говорить? Если предпочтет смерть откровениям?

– Я надеюсь, она достаточно разумна, чтобы помочь нам. – Господи… не могу поверить… – Тебе придется это сделать.

– Знаешь, мудрец, что я сделаю? Я просто не буду препятствовать своей смерти! Вот и все. Я достаточно пожил на этом свете. Жаль, что мечты доехать до Ариголы и там закончить книгу так и не осуществились. – Каждому отмерен свой срок, путешественник. Твой срок еще не вышел.

– Откуда ты знаешь, черт бы тебя побрал? Ты все про всех знаешь! Но я не такой, как все! Понимаешь? Ты носишься со мной, спасаешь меня, поддерживаешь, но я до сих пор не могу понять, зачем?

– Пока есть шанс, надо бороться. Ты пережил столько мучений, прошел через многие испытания, пересилив себя. И все ради чего? Ради того, чтобы умереть здесь, в темном лесу в одиночестве и холоде?

– К чему ты меня призываешь? К тому, чтобы я убил свою дочь?

Тэо не знал, что сказать. В ситуации, в которой оказался писатель, он никогда не был. Годы мучительных скитаний, бесплодных поисков и безжалостных сражений закалили его душу, и некоторые вещи он привык не воспринимать близко к сердцу. Он видел многое и был готов ко всему. Но поставить себя на место отца, который ради продления своей жизни убивает собственную дочь, пусть даже та и является вампиром, он не мог. По мнению орнана, любой родитель, не задумываясь ни секунды, отдал бы жизнь за свое чадо. Но любой ли?

Что молчишь, мудрец? – Виктор попытался поймать взгляд Тэо, желая прочесть в нем ответ. Когда орнан сказал писателю о своем желании уничтожить всех вампиров в городе, в голосе его звенел металл. И Виктор знал, что от своих слов он не отступится.

– Помнишь, ты как-то спросил меня, хочу ли я жить? – грустная усмешка стянула кожу на лице писателя. Казалось, она вот-вот хрустнет от напряжения, и трещины разойдутся по впалым щекам и гладкому лбу.

– Так вот, мой ответ поменялся. Больше жить я не хочу, – Тэо почувствовал, как в воздухе запахло отчаянием. Судьба, так жестоко поступившая с Виктором Мурсией, была несправедлива. И если бы в его силах было изменить ее, он бы, не задумываясь, сделал это.

– Ни вампиром, ни человеком жить не буду, – Виктор расправил сутулые плечи. – Приму смерть достойно, лежа на земле возле приюта, в который попала моя дочь по моей вине.

– Мужчины не должны менять своего решения. Иначе это уже не мужчины, – напомнил орнан писателю.

– Да, ты прав, но у меня уважительная причина. Я узнал, что у меня есть дочь.

Пауза, возникшая после его слов, была мучительной. Но Виктор сам нарушил ее, понимая, что орнану просто нечего на это ответить.

– Знаешь, раньше я думал, что смерть где-то далеко. И что мне жить еще долго-долго, прежде чем встретиться с ней лицом к лицу. А теперь…

Люди боятся умирать, – голос писателя стал тише. – Никому не хочется думать о том, что там, дальше, за темной пеленой – настоящий конец.

Я не боялся умирать. Боялся старости. Безвестности, нищеты, – горькая задумчивость стала выражением его лица. Она придала ему, исхудалому до невозможности, потрясающее сходство с каменным изваянием какого-нибудь древнего мыслителя, одинаково достоверно передающее и иронию, и скепсис, царящие в неприкаянной душе.

– Когда мне исполнилось тридцать, я был уверен, что вся жизнь еще впереди, и где они там мои пятьдесят?! За горами и не видно…

Но время шло быстро… Потом оно пошло еще быстрее. Когда стукнуло сорок, я по-прежнему нисколько не сомневался в том, что судьбой мне отмерено никак не меньше ста лет, и думать о старости слишком рано, и уж тем более готовиться к ней.

И вот, когда мне почти пятьдесят, и голова моя седа, как пепел, я думаю иначе.

– Теперь у меня есть выбор, и я могу стать бессмертным. Но именно тогда, когда у меня есть этот выбор, я принимаю решение вопреки. Решение, которое снимет грех с моей души.

– Еще не поздно передумать.

Нет, – Виктор провел рукой по седым волосам. – Я уже все решил. И если ты не хочешь, чтобы я умер от голодного обморока, то должен мне помочь.

Тэо уже знал, о чем его попросит Виктор.

– Убей меня, и дело с концом, – писатель вытащил кинжал. – Проткни мое сердце, и сам станешь свободен от обузы, и я освобожусь. Так будет легче всем. Анна получит то, что хотела – мою смерть. В полиции повесят все убийства на мертвеца, да и ты обретешь покой. Все сойдется. Задача будет решена.

Во взгляде умирающего Тэо Брукс прочел мольбу. Да, мужчины действительно не должны менять своих решений. Но если один из них вампир, мечтающий о смерти, он волен поступать по-своему.

Мудрец отвел его руку в сторону.

– Держи клинок наготове. Он может понадобиться тебе в случае нападения лесных зверей.

В голове орнана строились различные предположения и догадки. Он не мог забыть о цели, приведшей их вместе с путешественником в старый приют и близлежащий лес.

Анна… Магда… Анна… Магда…

Господи, кто из них Прародитель?

Магда жила с Анной почти восемнадцать лет… Может быть такое, что все это время она терпеливо ждала, когда та вырастет и станет способной охотиться? Поэтому и не кусала ее раньше… Делать из нее девочку-убийцу было бы бессмысленно. Магда… Анна… Магда… Анна… Кто из них? А, может, обе?

Мысли его кружились со скоростью света. Он проигрывал в голове все варианты возможного развития событий, даже самые невероятные, и с грустью понимал, насколько бессилен в своих поисках.

– Может, все-таки ты… – он протянул писателю руку.

– Не надо, Тэо! – тот отшатнулся от него, как от прокаженного. – Оставь меня. Если не можешь убить, лучше оставь!

– И тебя не интересует, как она стала вампиром? Кто наделил ее подобными чарами, сделавшими из тебя раба своих желаний?

– Какая разница? Ничего уже не вернуть. И ты знаешь, что это правда. А я не хочу, чтобы с Анной случилось то же, что и в моем сне.

– В твоем сне?

– Мне снился сон, в котором я убил ее. Она лежала мертвая на кровати. И у нее не было лица. Я чувствовал кровь на губах, даже когда проснулся.

Я найду ее, вот увидишь. И все встанет на свои места. Я найду ее и вернусь за тобой.

Помню, старик Анфем сказал, что у Магды Фабиански под Менкаром есть своя ферма. И, кажется, я знаю, где она находится. Я попробую разыскать ее там.

– Все еще на что-то надеешься?

– Я должен идти до конца.

– Что ж, дела вечных – дела бога. Это твоя миссия – находить их и убивать. Я тебе в этом уже не помощник.

– Мне нужен тот, кто все это начал.

– Вполне возможно, та, кто ее удочерила. В полиции мне сказали, что был свидетель убийства, женщина… Эдди хотел допросить ее. Но, видимо, уже не судьба.

– Свидетель? Что же ты мне раньше ничего не сказал? – глаза орнана загорелись.

– В этой спешке я все позабыл, – если суматошное движение плотно сжатых, почти прозрачных губ писателя можно было принять за улыбку, то следовало сказать, что он улыбнулся.

– Я знаю, ты не отступишься. Но учти, с этой минуты это уже твое дело.

Менкар/Сезон крови. Любовники крови

Теперь он знал, где живет поэт.

Он долго кружил возле его дома, превратившись в серую сову, а потом влетел в окно спальни на втором этаже, распахнув крыльями ставни.

Он следил за девушкой в зеленом платье с самого утра и до полудня. За это время она успела приготовить еду, убраться в спальне и выйти в сад, чтобы набрать в корзину яблок.

Потом она долго стояла у окна и, кажется, в какой-то момент даже заметила его, но в облике птицы для него это было не страшно. Еще он обратил внимание на большую черную овчарку, следующую всюду по пятам за своей хозяйкой. Поджарый пес выполнял все приказы девушки, удивляя своим умом и послушанием.

Наконец, когда он убедился, что поэта в доме нет, он решил напасть на девушку.

Она стояла на коленях у кровати, в молитвенном жесте возведя руки к кресту. Он подошел сзади и положил руку ей на голову, имитируя действия Христа при спасении калек и убогих. Сначала она подумала, что это Люций решил таким неожиданным способом известить ее о своем возвращении в родной дом, и не стала оборачиваться.

Но когда рука незнакомца опустилась ниже, на ее шею, потом на грудь, она поняла, что человек, стоящий за ее спиной, совсем не похож на ее брата.

– Тссссс… – вампир приложил палец к губам, приказывая ей не открывать рта, и опустился рядом с ней на колени, продолжая держать руку на ее груди.

Она ахнула и упала в обморок. Это как нельзя лучше подходило под планы Даниэля. Теперь он мог спокойно, не тревожась о том, что девушка будет отчаянно сопротивляться, утолить свою жажду. Пес нисколько не мешал ему, ибо один взгляд в его осоловелые глаза, и животное, заскулив, потрусило в угол.

Когда он пил ее кровь, погрузив клыки в белоснежную шею, она тихо постанывала. Ее глаза закатились, а руки повисли вдоль тела. Он не испытывал к ней ни жалости, ни сострадания. Все его чувства были поглощены яростью, возникшей в душе сразу после известия о смерти брата.

Даниэль знал, что Камелия ни в чем не виновата. Но по большому счету ему было все равно. Она должна пострадать за Люция, и тот, в свою очередь, тоже получит свое. Ведь позже, когда она станет вампиром, то познает не только таинство бессмертия, но и ужас убийства. А судя по тому, что она была очень набожной, то это ей доставит «несравненное удовольствие». Это будет лучшая месть за все годы его жизни!

Он бы ждал поэта вечно, оставаясь в его доме до тех пор, пока тот не вернется, если бы не одно но. Слишком долго ждать он не мог по той простой причине, что волнения в городе уже начались. До того момента, когда люди сообразят, что вампиров в Менкаре не так уж и мало, и что они очень быстро размножаются, он должен будет собрать под свое знамя как можно большее количество воинов.

Сам он не хотел войны. Он явился в Менкар не за этим. Теперь же обстоятельства изменились, и смерть поэта его уже интересовала постольку поскольку. Главным в кои-то веки выступило восстановление справедливости. Не частичная сатисфакция от факта убийства виновного человека, а полное возмездие всем тем, кого по собственному недоразумению угораздило жить в этом городе.

Да, они были виновны все. Все без исключения! И они должны пострадать, ибо самое опасное, что могло произойти, уже произошло.

Люди узнали о вампирах.

Узнали предметно, даже успев пощупать живого мертвеца. Теперь они будут преследовать их не только в Менкаре. Весть о них разнесется по всем близлежащим городам и селам. А потом и дальше, за пределы Мирта-Краун.

Поэтому он должен не допустить распространения тайного знания. А сделать это можно будет только одним способом.

Убить их всех.

Шли дни.

Иногда Люцию снился небольшой, поросший мятой холмик в окружении высоких деревьев. Он видел рядом с ним себя, стоящего с опущенной головой и закрытыми глазами. Шепчущего что-то очень тихо себе под нос. Какие-то слова он даже мог расслышать. И, кажется, они составляли отходную молитву, печальную песнь о прощении и надежде, обращенную кому-то в небесах.

Трудно было отделаться от этого видения. Трудно было забыть и снова пережить все то, что пережить ему уже пришлось. Видение вызывало слезы. Слезы – уныние. Уныние – боль.

Уничтожить боль было невозможно, а терпеть – невыносимо.

Поиски вампира, назвавшегося Даниэлем, осложнялись поисками его самого, которые вели отряды неутомимых скобров. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы в один прекрасный день с самого утра центральную площадь и ее окрестности не облетела неожиданная весть о скорой свадьбе оперной дивы.

Глашатаи трубили в трубы, прохожие разносили новость по домам. Некоторые из столпившихся на площади пустились в пляс. А к вечеру по такому знаменательному событию в городе по инициативе Священного собрания, опекающего театр, были организованы гуляния и бесплатная раздача сувениров с изображением лика певицы.

В своем послании горожанам Аника объявила, что свадебная церемония состоится через два дня в театре «Элегия», и что она приглашает всех желающих на это незабываемое торжество.

Глупо было бы отрицать обиду, которую почувствовал Люций, как только узнал о намечающейся свадьбе Аники. Но спустя какое-то время обида эта оказалась вытеснена из сердца праведным гневом и жаждой мести. Имя ее жениха было ему знакомо. Именно оно слетело с уст его сестры в предсмертный час, рассказавшей о своем убийце.

Он решил воспользоваться полумраком раннего утра и постараться незамеченным проникнуть в здание театра, где находилась Аника.

Проходя мимо ближайшего к нему дома, он увидел, как на заднем дворе какой-то совсем молодой парень вгрызается клыками в руку несчастной девушки. Он подбежал, оторвал безумца от жертвы. Когда бежал, все еще надеялся на то, что нападавший может оказаться обычным сумасшедшим или чересчур разъяренным и оголодавшим бедняком, отбирающим у прохожих деньги или еду. Но все оказалось гораздо хуже.

К нему повернулось окровавленное лицо вампира, искаженное гримасой ненависти. Нападавший сначала не понял, что перед ним его соплеменник и кинулся, было, на поэта. Люцию пришлось уворачиваться, а потом и вступить с ним в бой. Новоявленный вампир оказался наделен силой, не менее рьяной, чем поэт.

Они переместились в безлюдное место подальше от людских глаз, да и от глаз невинной жертвы тоже. Там, на пустыре, окруженном ветвистыми грабами, в суматохе драки он вытащил серебряный клинок. Как и ожидал, атам не на шутку испугал подростка. Серебро вызвало в нем такой страх, что, не раздумывая ни секунды, парень бросился наутек.

Люций попытался, было, его догнать, но когда увидел, с какой скоростью тот уносится прочь, понял, что это бесполезно. Беглец исчез за дверьми старого театра.

Следующие добрых полчаса поэт утешал девушку. Как оказалось, ее звали Хлоя. Красивое лицо, короткие темные волосы под карэ, милая улыбка. Совсем юное создание.

Он увидел рваные раны на ее предплечье и локте. Хоть до шеи вампир так и не добрался, Люций понимал, что и этих укусов вполне достаточно для того, чтобы превратить несчастную в исчадие ада.

Он говорил ей, что все образуется, ни разу не упомянув в разговоре про лекаря. Он говорил ей, что она обязательно поправится, а про себя отсчитывал минуты до ее смерти.

Зная, что через какое-то время она проснется уже не человеком (проснется, чтобы навсегда присоединиться к нечестивой стае кровопийц когда – то так же безвинно убиенных), он говорил ей про прекрасное будущее, которое ждет ее впереди. Говорил и про незначительную потерю крови, когда видел, как она непрестанно хлещет из открытой раны на руке, и лицо ее с каждой секундой становится все белее и белее.

Наконец, когда девушка потеряла сознание, рука его потянулась к клинку. Вопреки его ожиданиям она застыла на полпути, едва вытащив наружу смертоносное оружие. Присев, он уронил голову на колени. А потом и вовсе спрятал атам обратно в ножны.

И вот, когда теряясь в принятии решения, столь важного и неотвратимого, он готов был оставить ее, перед ним появился молодой смуглолицый парень с разноцветной повязкой на лбу.

– Не двигайся, – острие меча уткнулось Люцию в грудь. – Не то я снесу тебе голову. Поверь, я сделаю это в течение одной секунды – ты даже пикнуть не успеешь. Отвечай, что ты с ней сделал? Ты укусил ее? – острие на миг метнулось в сторону лежащей на траве девушки, потом снова вернулось в свое, особо неприятное для поэта положение.

– Это был не я, – честно ответил Люций.

– Не ты? Тогда кто же? Думаешь, я тебе поверю? Отец Антоний, царствие ему небесное, мне все про тебя рассказал! Уж он-то знал, как отличать вас, исчадий ада, от людей!

– Я ничего не делал с ней, – Люций пожал плечами. – Вампир, который напал на нее, скрылся в здании театра, – он прикидывал шансы на спасение, хотя понимал, что с каждой минутой их становится все меньше.

– Я не трогал ее. Поверь… – нескладность усилий прибавлялась еще и обреченностью в голосе, не заметить которую было невозможно.

– Ты вышел из укрытия, поэт? – парень с повязкой прищурился. – И тебе снова понадобилась кровь? Но это моя девушка! Слышишь? Моя! – в эту секунду Люций подумал, что ему пришел конец.

Парень с повязкой застыл, внимательно глядя в глаза вампиру. Люцию казалось, что его взгляд имеет над ним ментальную власть. Но, Господи, это ведь чушь! Как мог человек иметь хоть какую-то власть над вампиром?

– Послушай, это случилось у театра… На нее напал юноша, такой невысокий… с бегающими глазами. Я погнался за ним, но не смог догнать. Он исчез в здании театра!

– Изот, – прервал его смельчак. – Эта сволочь выжила вопреки всему. Но как?

– Что ты имеешь в виду?

Смуглолицый ответил не сразу. Посмотрев по сторонам, он остановил свой взор на девушке, а потом опять обратился к поэту.

– Если ты меня обманываешь… Если на самом деле ты укусил мою девушку…

– Успокойся, прошу. Я говорю правду.

Люций не знал, что, в конце концов, убедило смельчака принять верное решение, но почему-то ему казалось, что его магический взгляд здесь ни при чем.

– Все началось с трактира, – вздохнул несчастный, опустил меч и рассказал поэту историю, которая, еще не успев закончиться, уже обросла легендами.

– …И все было бы хорошо, и все бы пели Сатону осанну, но в тот же день из запертого подвала трактира исчезло обезглавленное тело мальчишки вместе с головой. Я думаю, кто-то оживил его, и теперь он снова охотится на людей на улицах города. Вот и до моей Хлои добрался… – Ты сказал, что отец Антоний мертв?

– Самое странное заключается в том, что его никто не кусал. Его просто убили, как обычный человек убивает обычного.

– Видимо, он чем-то не угодил им. Ох, чует мое сердце, что ждать осталось совсем недолго.

– Ждать?

– Да, скоро наступит их время. С каждым часом их становится все больше. Они могут скрываться в толпе и ничем себя не выдавать. Они имеют неоспоримые преимущества над людьми. Каждый из них обладает магическими способностями, о которых простой человек даже не догадывается. Люди не смогут им противостоять. Начнется война, и будет много жертв. Но в этом противостоянии исход известен заранее.

– А что же ты? На чьей ты стороне?

– На вашей. Я хочу помочь людям.

– Зачем?

– Поверь, у меня есть причина.

Смуглолицый положил меч на землю и присел на корточки возле бездыханного тела. Осторожно, словно боясь поранить, он поднял девушку на руки.

– Прости, я только хотел помочь, – поэт пожал плечами.

– Меня зовут Галба Тарот, – парень посмотрел на незнакомца. – Ее зовут… – взгляд его с тоской опустился на девушку, – Хлоя.

Казалось, ничто не могло успокоить Галбу. Он был оторван от реальности и мало обращал внимания на вампира, стоящего рядом с ним. Если бы ему кто раньше и сказал про такое, то единственной его реакцией был бы смех, причем самый искренний. Но за последние дни в городе многое изменилось, и находиться рядом с настоящим вампиром ему было уже не так страшно. Да, он не знал о его истинных намерениях, которые вполне могли оказаться не такими уж благими, какими их расписывал сам Люций. Притупленный несчастьем инстинкт самосохранения безнадежно дремал, не выказывая сомнений в словах менкарского поэта. Ему оставалось только надеяться на то, что Люций честен и не принадлежит всецело злу, которое поселилось в его душе.

– Что теперь? Ты меня убьешь?

Галба Тарот отвлекся от своей возлюбленной и посмотрел в лицо поэту. Он попытался разглядеть в его чертах хоть какие-нибудь признаки, говорящие ему о нечеловеческой сущности Люция, но ничего необычного там не нашел.

– Если ты мне не лжешь и действительно хочешь помочь людям, то живой ты сделаешь для них гораздо больше, чем мертвый. Только скажи мне, как вас отличать?

– Никак. Как ты уже понял, нас почти невозможно отличить от людей. До тех пор, пока мы сами себя не обнаружим. Захотим крови или по глупости, как этот твой Изот.

– Как же тебя угораздило?

– Это долгая история, – вздохнул поэт. – Я расскажу ее, как только твоя девушка придет в себя. Я хочу, чтобы она тоже знала. Если не хочешь ждать, можешь сдать меня скобрам, – взгляд его скользнул по острию меча, который писарь еще не успел убрать в ножны.

– Нет, я этого делать не буду. Скажи мне лучше, что делать с Хлоей? Ей можно как-то помочь?

– Она станет вампиром, – поэт развел руками. – Поделать ничего нельзя.

– Если так распорядилась судьба, то пусть. Я не позволю ей умереть. – Рано или поздно она начнет пить кровь. И тебе придется ее убить.

Писарь молча смотрел на мертвую Хлою. Постепенно страждущая бледность пожирала живой румянец на ее щеках, глаза теряли яркий цвет, а губы, которые раньше он так жадно целовал, медленно синели.

– Это неизбежно, Галба.

После долгого молчания влюбленный сказал.

– Пусть она еще хотя бы немного побудет со мной.

Люций взглянул на лежащую девушку. И сердце его защемило от ее красоты. То была красота другая, отличная от шика королевы оперы. Они, конечно, были с ней в одном ряду, только красота Хлои обладала природной естественностью что ли, в то время когда прелести певицы казались ему уже не венцом эпикурейской красоты и благолепия, а образом, скорее, навеянным искусственностью сцены, холодной дальней декорацией, которая, как ни старайся, никогда не стала бы живой.

Возможно, Люцию это просто казалось, ибо всегда легко делать выводы и наклеивать ярлыки, когда объект твоей любви машет тебе ручкой. Да что там говорить, просто шлет тебя куда подальше! Но сам поэт склонялся к выводу, не оправдывающему Анику или себя, а объясняющему такой реверанс судьбы довольно просто.

Он, наконец, прозрел.

И на этот раз прозрение его не было вызвано иллюзией, пропитанной колдовством Венегора и целиком и полностью зависящей от образа сладкоголосой певицы. На этот раз это было истинным видением, о котором говорило его сердце, хоть и не билось оно уже несколько дней.

Она открыла глаза так резко и стала вдыхать воздух так жадно, словно только что вынырнула из-под воды. Галба Тарот держал ее за руку, пытаясь унять дрожь пробуждения.

– Милый?

Самым первым ощущением в новой жизни была удивительная контрастность, которую она почувствовала сразу, как только поняла, что ее рука находится в руке любимого. Ладонь ее была холоднее льда. Казалось, она растает в руке Галбы, теплой и нежной.

О, Господи! – подумал писарь, как он собирается рассказать ей о ее судьбе? Каким голосом он будет говорить ей, что она мертва? И сможет ли он сохранить спокойствие, смотря в ее невинные глаза?

Поэт прочувствовал настроение Галбы и решил взять инициативу на себя.

– Добрый день, Хлоя, – он помог девушке подняться.

– Кто вы? Я спала? – она оглядела обоих мужчин. – Галба, кто это?

Писарь посмотрел на вампира.

– Это Люций. Он хотел помочь тебе, но не успел.

– Помочь?

– Да, спасти тебя.

– Спасти? Но от чего? – ее память только сейчас начала восстанавливать события прошедшего времени. Они проходили перед ее глазами калейдоскопом расплывчатых теней, нелепых образов, и особняком из них стояло одно, самое последнее воспоминание.

Она видела мальчишку лет пятнадцати с красными глазами и бледным лицом. Он шел к ней, выставив вперед руки. В следующий миг он кинулся на нее, и она не успела избежать укуса. Потом появился другой человек. Он назвался Люцием. Он долго утешал ее, но почему-то ничего не делал, чтобы помочь.

Она вспомнила все.

– Дай мне руку, – Галба взял ее за запястье. – Видишь вот это? – палец его уткнулся в рану между посиневшими следами клыков.

Она кивнула.

– Это укус вампира, – выдавил из себя писарь, слова давались ему с трудом. – Нет…

– К сожалению, это так, – сказал он голосом пустым, но не безнадежным. – Тебе надо поскорее с этим свыкнуться. Прошлого не вернешь, а на то, чтобы печалиться, у нас нет времени. Она встала и оглядела себя.

– Я ничуть не изменилась…

– Внешне да, – подтвердил Люций. – Но внутри ты уже не человек. Хлоя схватилась за сердце.

– Да, да, оно не бьется. И это лишь первое твое открытие в новом облике. Потом наступит боль. Она будет не сильной, но постоянной. Избавиться от нее ты сможешь только тогда, когда испробуешь человеческой крови.

– Откуда вы знаете?

– Я такой же, как и ты. Единственное твое отличие от меня – то, что я уже испробовал. А ты еще нет.

Люций рассказал им все. С чего все началось, и как вампиры появились в городе. Рассказал о чудесном обретении зрения и о смерти сестры. Также не забыл упомянуть и о главном своем враге. Даниэле.

Хлоя внимательно слушала его, хватая каждое слово. В конце своего рассказа поэт заметил, что ее печаль поубавилась. Все-таки осознание того, что она не одна такая на свете, прибавило ей бодрости духа и помогло пережить собственную смерть.

Люций воспользовался своими знаниями конструкций театра и снова, как и в прошлый раз, проник на его территорию за огромным залом на тысячу мест. Но сегодня ночью с ним были еще двое. Галба Тарот и Хлоя следовали рядом, в точности повторяя каждый его шаг.

Оказавшись в начале (или в конце?) длинного коридора среди высоких стен, выдолбленных из черного гранита, вампир первым приспособился к темноте.

Осторожно ступая по холодному полу, он старался не производить лишнего шума и следил за тем, чтобы и его спутники ничем не выдавали своего присутствия. Он смотрел в сгущающийся мрак и не в силах был отделаться от ощущения, что все они находятся в большом каменном мешке, выхода из которого нет. Но по мере продвижения вперед его сомнения таяли, и все больше в нем крепла уверенность – они движутся в правильном направлении, ибо тот микроскопический луч света, что он увидел в самом начале пути, разросся до величины пристенного факела, освещающего крутую лестницу, ведущую вниз.

Спустившись по ней, они оказались в закулисном помещении, довольно вместительном зале, по центру которого были расставлены столы и стулья. На каждом из столов стоял высокий глиняный кувшин в окружении бронзовых подсвечников. Света горящих свечей вполне хватало, чтобы увидеть и театральные декорации, пылящиеся по углам закулисного зала, и каменные стены, возвышающиеся за ними.

Не успели непрошенные гости толком осмотреться и поискать взглядом возможные пути в святая святых любого театра – гримерки, как за стеной послышались тяжелые шаги.

Трое смельчаков притаились за бутафорской аркой из папье-маше и стали ждать.

Через несколько мгновений из-за двери в углу вдруг вышел мальчик. В руках он держал огромную фарфоровую амфору. Он стал подходить к каждому столу и разливать по кувшинам мутную смолоподобную жидкость с характерным лакричным запахом.

– Изот Гальер, – тихо проговорил писарь.

Пока Изот обходил все столы, между наблюдателями завязался разговор.

– Это опий, – прошептал Галба. – Млечный сок мака. Я чувствую его запах. Когда-то в Аристаде мне довелось попробовать этот чудо-напиток. Он приводит к сильному и быстрому опьянению, а в больших количествах способен даже убить.

– Что же они задумали? – спросила Хлоя.

– Чует мое сердце, что на свадьбе певицы будет, чем удовлетворить жажду. Нас ожидает роскошный пир. Они дадут всем, кто соберется на торжественную церемонию, испить этот напиток. И тогда все гости впадут в долгий транс, похожий на сон.

– Но зачем?

– Во время этого сна они перекусают всех, – закончил за него Люций.

Изот долил остатки наркотика в последний кувшин и, окинув быстрым взглядом недра закулисья, вышел в ту же дверь, прихватив с собой пустую амфору.

– Может, выльем все это к черту? – Галба выскочил из-за декорации и кинулся к ближайшему столу.

– Это ни к чему не приведет, – поэт последовал за ним. – Думаешь, у них больше нет?

– Тогда что ты предлагаешь?

Подумав немного, Люций посвятил их в свои планы. Внимательно выслушав поэта, Галба с Хлоей переглянулись и кивнули. И было решено поступить именно так, как он сказал.

На обратном пути они встретили вереницу мужчин и женщин, передвигающихся по темным коридорам с присущей только вампирам бесшумностью.

Они следовали один за другим – головы опущены, глаза устремлены в пол. Движения их были заторможены и нерасторопны, хоть и не производили ни звука. Иногда они натыкались друг на друга, но, казалось, не замечали столкновений. Так же, как не замечали и незваных гостей.

Среди встреченных поэт узнал Рафаэля Забинну, местного кузнеца с лицом, похожим на обух топора; красавицу Зару, свою первую жертву и еще некоторых других.

Галба, в свою очередь, узнал в молодом парне с кровавым шрамом на лбу Кнея Катума, послушно следующего за своим отцом. А в человеке, замыкающем шествие, своего коллегу по письменной работе с труднопроизносимым именем Мухаммед Аль-Карах-И. Во мраке, окутывающем каменную лестницу, он едва различил знакомое лицо с осатанелой улыбкой, расколовшей его пополам.

Всех их объединяло одно – они были одурманены сильнодействующим наркотиком и не отдавали отчета своим действиям. Возможно, не все из них были вампирами, и кого-то еще можно было спасти, но вывести их из театра незамеченными не представлялось возможным. Поэтому поэт со спутниками предпочел не рисковать и не вмешиваться в их судьбу.

Они поднялись на этаж выше и прошли в тот отдел здания, где находились комнаты для музыкантов и актеров. Одной из них оказалась спальня, дверь в которую была распахнута настежь.

Из полутьмы будуара раздавались стоны. Но это были не стоны боли.

Под балдахином на кровати с резными вензелями и пышными подушками мужчина и женщина предавались таинству любви.

Женщина извивалась в объятиях партнера, поддаваясь его резким движениям. При каждом новом столкновении она кричала все сильнее. Стонала и царапала его спину. Влага струилась по ее лицу, холодные капли застилали глаза.

Поэт встрепенулся и застыл, узнав в ней Анику. В следующий миг он стал немым свидетелем того, как ее стон, обещающий стать криком во Вселенной, оказался лишь глухим бульканьем в горле, ибо рот ее закрыла рука любовника.

Люций проклял себя, когда понял, что может читать ее мысли. Любить тебя это награда! Я знаю, милый, это боль… И счастье!

О, да, ты прав! И счастье…

Возьми меня… целуй меня, владей мной безгранично!

Ее партнер свирепствовал.

Каждый раз, когда он входил в нее, она теряла сознание. Кончала и снова теряла сознание. И каждый раз это происходило с поразительной внезапностью.

Его руки сжимали ее волосы так сильно, что боль от чуждой резкости врывалась в сознание дикими порывами. Когда он останавливался, замирая в ней на полсекунды (пауза блаженства), в этот миг она умирала и рождалась заново. Ей казалось, что в такие паузы она способна стать настолько маленькой, что готова вот-вот проскользнуть в игольчатое ушко. Проскользнуть и снова быть схваченной его смелой рукой.

Но спустя какое-то время она опять становилась сама собой. Потом это повторялось вновь и вновь. С восхитительной периодичностью. Только с каждым разом все сильнее и сильнее она ощущала себя вещью.

В одну из таких пауз она почувствовала себя куском мяса, в который без помех входит раскаленный добела острый нож. Нож нещадно кромсал ее тело, а она таяла под градом этих хлестких ударов.

Поцелуи его были укусами, но не уродовали плоть. Они заставляли веки тяжелеть, а взгляд туманиться, принуждая ее закрыть глаза (не только от удовольствия).

Странное чувство овладело поэтом. Вроде как он давно выбросил ее из головы, обозвав про себя отъявленной сукой, а теперь ощущал, что по-прежнему питает к ней необъяснимую нежность.

Чувство это было откровением. Как ревность, которую он никогда не испытывал. Как боль, которую он испытывал неоднократно, но о которой уже успел позабыть.

(Убить ее! Убить к чертовой матери!)

– Наверное, любовь не умирает никогда. В каком-либо виде она все равно остается в душе. Будь то осколки истинного чувства или угольки мимолетного вожделения, – думал Люций, глядя на то, как лицо певицы приобретает самые разные выражения – от невыносимого страдания до восторга и блаженства; он поймал себя на том, что представлял себе все это раньше, еще при первой встрече с ней. А теперь он сам хотел быть сверху и видеть эти выражения прямо под собой. Контролировать ее движения, указывать ей путь, быть властным с ней, даже жестоким, повелевать ее телом. И душой. Да, именно этого он и хотел!

Он понял, что до сих пор настойчиво уговаривает себя, будто ничего страшного в ее измене нет. Такое случается сплошь и рядом. И со зрячими гораздо чаще (в чем их беда), чем с незрячими. И с этим вполне можно было бы смириться, если бы не одно «но». Плата за возможность увидеть богемную сибаритку была слишком велика.

Так долго смотреть на голую Анику, на ее упругое изгибающееся тело, поэт не мог. Его одолела безудержная похоть. Это было вожделение, отчаянное в своей свирепости, безумное и дикое. Ему захотелось ворваться в будуар и убить ее любовника, а потом силой взять ее саму. Губы его пересохли, в глазах помутнело. Захлебываясь похотью, он двинулся в спальню…

Сделал шаг, второй, третий…

…А может, дьявольская похоть жила в нем еще до его прозрения? Когда, подпитываясь рассказами рыболовов, он представлял во сне себя в постели с певицей в позах приблизительно таких, какие он имел неосторожность лицезреть в данный момент.

Просто пройти немного и взять ее, нагую…

– Эй, Люций, очнись! – кто-то толкнул его в плечо.

– Нам пора уходить отсюда, – поэт обернулся и увидел перед собой лицо Галбы Тарота.

Когда он взял себя в руки, похоть отступила. Но на ее место стали претендовать два не менее ярких чувства.

Месть и Злоба.

Уж кто-кто, а он знал, что бывает, когда они пересекаются. Смесь, сдобренная жаждой убийства, чрезвычайно опасная смесь.

– Да, подожди немного, – Люций бросил последний взгляд на Анику, и в этот момент ее любовник выпрямился и застыл. В мерцающем свете свечей поэт увидел лицо мужчины позднего среднего возраста. Хищная улыбка играла на его тонких губах. В черных глазах прятался зверь.

Даниэль.

Имя застряло в горле и едва не сорвалось с языка.

В этот момент любовник оживился и стал вертеть носом в разные стороны. Словно унюхал что-то. Быть обнаруженным здесь и сейчас в планы Люция явно не входило. Поэтому он тут же скрылся из поля зрения вампира, скользнув в щель в дверном проеме.

Через какое-то время его вынудила заглянуть обратно тишина, возникшая в спальне. Продолжительная тишина. Он снова был первым из троицы, кто протиснул голову в приоткрытую дверь.

Взгляду поэта предстала картина, которую подсознательно, быть может, он и ожидал увидеть, но, увидев ее воочию, невольно перекрестился, тем самым вызвав боль в отмершем сердце.

Женщина лежала вдоль пуховой перины, раздвинув ноги, а мужчина, склонившись над ней, пил ее кровь. Он прокусил ее левое бедро с внутренней стороны и плотно припал губами к молочно-белой плоти с паутиной синих вен. Красные струйки залили всю ее ногу и образовали маленькую лужицу под ней. Она то запрокидывала голову, то выпрямлялась. Стоны сладострастия едва ли отличались по своей звериной нежности от тех любовных, что эта парочка производила несколькими минутами ранее.

Поэт почувствовал, как внутри него жажда соперничает с тошнотой.

В последний раз Люций пил кровь несколько дней назад и уже успел позабыть ее волшебный вкус. Он знал, что примерно такие же муки испытывает сейчас и Хлоя, которая впервые после своего перерождения увидела алую жидкость. Но он понимал, что должен не только сам воздержаться от необдуманных действий, но и воспрепятствовать всяческим попыткам девушки кинуться на первого попавшегося человека и прокусить его шею, дав волю чешущимся клыкам.

Хлоя вместе с Галбой наблюдала за кровавой оргией вампиров из-за спины поэта.

– Что ты чувствуешь?

– Тошноту. Тошноту и жажду, – Люций присел на корточки у стены и опустил голову.

– Ощущения, будто я в аду. Только огня рядом нет.

– А ты, Хлоя? – Галба Тарот посмотрел на свою девушку.

Ее глаза приобрели металлический блеск, лицо еще больше побледнело. Пальцы впились в юбку, длинные когти разорвали ее в нескольких местах. Но она продолжала елозить руками по своим бедрам.

– Не могу сказать, что только жажду, – с сарказмом произнесла она, руки ее в ту же секунду потянулись к писарю. – Здесь и сейчас… – прошептала она так тихо, что услышать ее мог только он.

– О чем ты, милая? Нам пора выбираться отсюда.

– Здесь! – она обхватила его шею и притянула к себе. – И сейчас… – Отпусти, – как можно спокойнее сказал он и отдернул ее руку.

К его удивлению девушка послушалась. Казалось, его просьба на миг рассеяла серую дымку в ее глазах. Но Галба знал, что это ненадолго.

– Пора уходить, – он шагнул в темноту коридора, увлекая за собой подругу. На этот раз желание как можно быстрее покинуть этот каменный мешок было у всех троих.

Когда они оказались на заднем дворе театра, одинокую луну на темном небосклоне сменило начинающее свое новое рождение далекое солнце. И тогда, смотря на то, как его первые лучи касаются земли и леса, поэт сказал.

– Галба, я хочу, чтобы ты знал.

Писарь шел впереди, обнимая за плечи Хлою, но вдруг остановился и посмотрел на Люция.

– Если вдруг я не выдержу и нападу на человека, кто бы это ни был… Убей меня.

– Может, лучше ты сам сдашься скобрам?

– О, нет! Только не скобрам я предоставлю шанс вершить мою судьбу.

– Тогда Священному собранию…

– Священному собранию я не доверяю. Эта организация давно уже дискредитировала себя.

– Ну да, – кивнул Галба. – Глупо было бы думать, что ты веришь в бога!

– Не путай, писарь, веру в бога и церковь. Это две разные вещи.

– Но Священное собрание и церковь неотделимы…

– Так было раньше, писарь. Теперь все по-другому.

Если раньше люди охотно шли к ним на поклон, не боясь быть схваченными и обвиненными во всех смертных грехах, то теперь им страшно переступать порог церкви. Люди уже не находят там успокоение и милость. И виной тому священники Собрания, потерявшие связь с народом.

Прикрываясь Крестом, они больше заботятся о том, как бы потуже набить собственные карманы на войне с галаверами, чем о прекращении этой самой войны. Своим лицемерием и жестокостью они превратили религию в фарс! Они подмяли под себя всех и вся. Теперь любой, кто имеет мнение, отличное от священников Собрания, считается предателем и еретиком. Так что, лучше смерть, чем плен к церковных казематах.

– Как скажешь, – писарь пожал плечами.

Поначалу он подумал, что поэт несет чушь, но, призадумавшись, решил, что разумное зерно в его словах все же есть. Однако долго размышлять на эту тему он не стал.

– Означает ли это, что ты выполнишь мою просьбу?

Галба посмотрел на Люция, потом на Хлою.

– Да, – ответил он. – Но, надеюсь, что до этого не дойдет.

– О чем вы говорите? – наконец, в разговор вступила Хлоя. – Мы должны оповестить людей о готовящемся массовом убийстве!

– Да, но кто нам поверит?

– Я надеюсь, в городе еще остались здравомыслящие люди.

– Их слишком мало. Певица из театра постаралась на славу. Теперь все, кто побывал на ее последних концертах, готов исполнить любую ее волю, – сказал писарь.

– Господи, но откуда у нее такая власть? – изумилась Хлоя, адресовав свой вопрос Люцию. – Просто диву даешься. Как легко у нее получается управлять толпой!

– Толпой управлять не сложно, когда у всех единая цель. А силу она получает от своего любовника, – вздохнул поэт. – Теперь, что бы мы ни делали, люди все равно придут на ее свадьбу.

– Тогда нам нужно собрать всех, кто остался в нормальных отношениях с разумом и волей, и рассказать им о готовящемся отравлении, – резюмировала Хлоя.

– Хорошо, – согласился Галба. – Предположим такое развитие событий – те, кого нам удалось собрать, поверили в нашу историю. Что дальше? Чем они будут убивать вампиров? У нас на весь город только один клинок из серебра!

– Не забывайте, – Люций покосился на атам, – что всех вампиров подпитывает волшебная сила Даниэля, их прародителя и властелина.

Убьем его, и кошмар прекратится. Без своего хозяина они не смогут сражаться с той же яростью, что и раньше.

– Но убить его будет чрезвычайно трудно.

– Да, его сила велика. Он может подчинить себе любого, кого захочет, – поэт подумал о Камелии.

– Но только не менкарского поэта.

День восьмой. На ферме

Тэо потратил больше времени, чем планировал изначально на то, чтобы добраться до маленькой деревни без названия, расположенной между Западным Морено и Четтори-Лайн. Именно там находилась птичья ферма семьи Фабиански.

У входа его встретила симпатичная девушка-охранник, которая представилась Кейлой, при этом не забыв приветливо улыбнуться.

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Добрый день, – Тэо постарался улыбнуться ей так же. – Я ищу Анну Фабиански.

– Анну?

– Да, я знаю, что она бывает здесь, – соврал мудрец и воспользовался тяжелой артиллерией – нацепил на лицо одну из своих самых располагающих улыбок, главное преимущество которой над остальными состояло в ее несомненном и сотню раз проверенном эффекте.

– А вы, простите…

– Я ее друг, – подмигнул он, продолжая надеяться на волшебную силу улыбки. – Меня зовут Тэо.

Что ж, стройная фигурка в униформе в обтяжку, ярко накрашенные губы, блеск в глазах, – такие обычно сами ищут жертву.

– Друг? – многозначительно затянула Кейла. – Не знала, что у нее такой друг, – он словил ее оценивающий взгляд, но постарался не придавать ему значения. Хотя ее незакомплексованность импонировала ему.

– Думала, она одиночка по жизни.

– Она на месте?

– Нет, – девушка замотала головой. – К сожалению, ее сегодня нет на ферме, – разочарование, начавшееся в тот момент, когда она узнала, что незнакомец не свободен, продолжилось. Теперь оно превратилось в откровенную досаду и прослеживалось в каждом ее жесте, не говоря уже о новых словах.

– Может, ближе к вечеру она и приедет. Не могу сказать точно. Она не сообщает мне, когда в следующий раз почтит нас своим присутствием.

– А чем она здесь занимается?

– Анна наша управляющая. Экономика, переговоры – вот ее стезя.

– А мать ее?

– Магда? Она хозяйка фермы. Появляется здесь по мере необходимости. Но в основном заправляет всем именно Анна. Странно, что вы этого не знаете.

– Анна такая скрытная, она не посвящает меня в свои дела, – еще одна непринужденная улыбка, и от подозрительности Кейлы не осталось и следа.

– Это точно, – кивнула она.

– Скажите, Кейла, а вы не подскажете, где я могу ее найти?

– Не знаю даже, что и сказать, – девушка кокетливо накрутила черный локон на палец, нисколько не скрывая в своем взгляде откровенное желание.

Тэо поймал себя на мысли, что она, безусловно, достойна более пристального внимания, но, к сожалению, встреча с ней произошла не в то время. К тому же те, кто сдавались сразу, нисколько не прельщали мудреца. И подсознательно он уже успел отругать себя за то, что поучаствовал в ее капитуляции.

– Она может быть по делам в любом магазине, куда мы поставляем товар.

– Дочь хозяйки фермы сама договаривается о поставках?

– Она вынуждена. Видите ли, в последнюю неделю нас одолели проблемы. На ферме категорически падает репродуктивная способность птиц. Если раньше прирост поголовья мог сравниться с ведущими фермами Шантэ, то сейчас его число не добирает и половины прежних показателей.

– И в чем же дело?

– Мы сами не понимаем. Мы приглашали ученых. К нам приезжали известные профессоры из Западной Европы, но все они ничего не могли объяснить. Лишь разводили руками и плели всякую чушь про погоду.

– А что они говорили про погоду?

– Что всему виной туман. Видите ли, это он вызвал у кур-несушек депрессию! Из-за него они перестали нести яйца. Теперь они если и несут, то плоды в них сплошь мертворожденные. В общем, ферма терпит большие убытки из-за этого. И трудно предсказать, что будет дальше.

– Но ведь туман давно сошел.

– Но последствия его, как после ядерного дождя!

– Я понимаю, вы опечалены…

– Вы? Понимаете? – Кейла едва не прыснула. – О, это вряд ли!

– Почему же? Когда-то я занимался разведением домашнего скота. И знаю, насколько это тяжелый труд. Однако не могу понять вашу озабоченность. На ферме вы все-таки для других целей.

– Я здесь работаю. Понимаете? Провожу здесь большую часть своей жизни, чтоб вы знали. Гораздо большую, чем ту, которую проводят истинные хозяева этой фермы. И мне невыносимо видеть, как предприятие терпит такие колоссальные убытки. С такими темпами оно скоро закроется, и я останусь без работы! А Менкар, как вы понимаете, не самый большой город, и хороших вакансий в нем днем с огнем не сыскать.

– Извините, – Тэо постарался поскорее замять ненужный разговор. – Я не хотел вас задеть. Значит, думаете, Анна может появиться здесь вечером?

– Вполне возможно. Но откуда же мне знать точно? Ведь я всего лишь охранник.

– Охранница, – поправил Тэо, не забыв при этом улыбнуться.

– Именно так, пусть будет охранница. Куда уж мне до дел семьи Фабиански!

– Понимаете, мы договорились с ней встретиться, а она не пришла… – Не пришла на свидание? – Кейла прикусила нижнюю губу.

– Можно сказать и так. Я и подумал, может, что-то случилось. Такого раньше никогда не было. Скажите, вы не замечали за ней каких-то странных поступков в последнее время?

– Странных поступков? – по лицу девушки было заметно, как мысли о соблазнении незваного гостя плавно переходят в другую, более приземленную категорию, и она уже не думает о сексе.

– Ну да, может, она вела себя как-то не так? Истерики, вспышки ярости. Или же, наоборот, необъяснимая замкнутость.

– Вы ее друг, а вопросы задаете такие, словно вы ее лечащий врач.

– Я просто пытаюсь выяснить, что с ней произошло.

– Да все с ней в порядке! Видимо, она просто ненадолго забыла о вас. Такое бывает со всеми молодыми красотками. Они все ветреные, все непостоянные, – Кейла вздохнула, и Тэо показалось, будто она хочет, чтобы он тоже немедленно причислил ее к таковым.

– Да уж, вы, наверное, правы. Может, мне проще найти ее мать?

– Не думаю. Здесь чаще появляется ее муж, отец Анны. Если на дочь Магда возложила все переговоры и финансовые вопросы, то муж ее целиком и полностью ответственен за производственный процесс.

– Муж? – Тэо подумал, что ослышался. – Вы сказали, ее муж? Разве у Магды Фабиански есть муж?

– Да, Магда, как и все приличные женщины ее возраста, давно замужем.

Пока Тэо переваривал полученную информацию, девушка успела оторваться от своих волос и указала рукой на окно:

– А вон, кстати, и он идет. Видимо, инспектировал производство, – не без сарказма сказала она.

Тэо посмотрел в окно и увидел низкого мужчину с вытянутой лысой головой. Одет он был в черную кожаную куртку и помятые рабочие штаны на пару размеров больше, чем надо.

– Это отец Анны?

– Меня удивляют такие вопросы, ей-богу! Вы ее приятель, неужели она не познакомила вас со своими родителями?

И тут Тэо вспомнил слова настоятеля храма.

Обычная женщина средних лет. Состоятельная, уравновешенная, умная. Других мы не допускаем к нашим детям. Она предоставила все необходимые документы. Ведь мы не отдаем детей в неполные семьи.

…Ведь мы не отдаем детей в неполные семьи.

– Вы слушаете меня?

– Да.

Однако Тэо уже не слушал девушку. Все его внимание было сосредоточено на уходящем вдаль человеке. Он двинулся по направлению к двери, не сводя с него глаз.

Человек этот казался ему до боли знакомым. Походка неуклюжая, но поспешная, переваливающаяся с ноги на ногу, словно он хромает. Да нет, Тэо пригляделся еще внимательнее, он действительно хромает.

В тот момент, когда он почти пропал из вида, потерявшись среди деревьев за забором, догадка осенила Тэо Брукса, и он узнал в знакомом силуэте кладбищенского сторожа. Перед его глазами промелькнула та ночь, когда он следил за писателем, спрятавшись под сенью раскидистых дубов Черной Долины.

Без сомнений, это был Холумбек.

Черная волчица

Тэо проследил за тем, как Холумбек сел в лиловый «Додж» и отъехал от фермы. Он проследовал за ним весь путь до места назначения и с удивлением обнаружил, что место это не что иное, как отель «Эдем», чертов привал усталого путника, первое место, где оказался писатель после своего приезда в Менкар.

Утопая в сгущающихся сумерках, серая глыба взирала на него темными окнами всех своих пяти этажей. Орнан дождался, когда Холумбек исчезнет за дверью старинного здания, и только после этого последовал за сторожем.

Изнутри отель являл собой типичный пример запустения и халатности хозяев. Обветшалые колонны с обвалившейся штукатуркой (судя по оставшимся кускам, колонны когда-то были белыми) поддерживали высокий потолок по всей окружности зала, в котором оказывался любой гость, минуя первый длинный холл при входе.

Тишина и темнота, царящие в «Эдеме», убедили мудреца в том, что кроме него и Холумбека в отеле никого нет.

Слова святого отца Анфема о том, что они не отдают детей в неполные семьи, никак не выходили из головы мудреца. Он признался самому себе, что раньше и в мыслях не держал подобный вариант. Неказистый сторож оказался мужем Магды Фабиански и названным отцом ее приемной дочери! Размышляя на ходу, он нашел четкую взаимосвязь между опекуном и его приемной дочерью в своих вампирских начинаниях.

В единственном номере, где горел свет, никого не оказалось. Тэо прошел в комнату и остановился у окна, прислушиваясь к звенящей тишине. Но не успел он как следует осмотреться (открыть большой облезлый шкаф, привинченный к стене; залезть под кровать, занимающую половину комнаты, обыскать одежду, висящую на вешалке при входе), как в коридоре послышались быстрые шаги. Тэо мысленно отмерил расстояние от винтовой лестницы до двери и понял, что у него не более двух-трех секунд для того, чтобы где-нибудь спрятаться. Единственным местом, откуда он мог бы следить за происходящим в комнате, при этом оставаясь незамеченным, был балкон. Спустя мгновение решение было принято.

Стоя за широкой дверью, сквозь брешь в занавеске он увидел, как, ковыляя, сторож вошел в номер. Снял шляпу. Обнажилась яйцевидная макушка, худое вытянутое лицо. Но Холумбек был не один. На руках он внес в комнату бесчувственное тело девушки, одетое в бирюзовое свитерное платье.

Тэо обратил внимание, что щека сторожа расцарапана. Вероятно, это был след от нападения писателя на кладбище. Сие наблюдение вызвало у него сомнение насчет вампирской сущности Холумбека, ибо на так хорошо знакомых ему исчадиях ада все царапины и ссадины заживали почти мгновенно.

Сторож положил девушку на кровать и сел рядом.

Тэо увидел, насколько она прекрасна. И, кажется, он узнал ее.

Спирали светлых волос обрамляли милое лицо. Длинные ресницы и веки были слегка накрашены, в остальном же лицо ее с зауженными скулами и детским подбородком не было замечено в буйстве косметики.

Нарисованный писателем образ полностью соответствовал реальному. Девушка даже превосходила по красоте ту, что он себе представлял. И особенно досадно было осознавать то, что она вампир.

При мысли о том, что ему придется убить ее, сердце его сжалось. Короткие удары воскресили боль. Ту боль, что он испытывал, когда узнал: возлюбленная его находится на грани между этим миром и миром тем, неведомым и ужасным, как черные пещеры Аригольского хребта.

В те дни он побывал в аду. Тогда отчаяние – признак угасающей надежды и вестник скорого конца, коснулось его своим ледяным рукавом, приобняв за сутулые плечи. Далекий синий горизонт окрасился печальным, мрачнеющим закатом. И в мокрых от невыплаканных слез глазах отразилась вся печаль мира, в котором он потерял свою единственную любовь.

Одри Меру.

Холумбек коснулся ее плеча. С каждым последующим мгновением Анна дышала все чаще и громче. Вскоре ее вздохи переросли в тихие всхлипывания. Она открыла глаза и посмотрела на склонившегося над ней человека.

– Отец? – ее взгляд прояснился. – Где я? – глаза забегали по сторонам.

– Ты со мной, дочь моя. Все в порядке.

– Что случилось? Почему я здесь?

– Этот гостиничный номер будет твоим временным пристанищем.

– Пристанищем? Что происходит, отец? Что я здесь делаю?

– Тебе грозит опасность. Я вынужден был привезти тебя сюда, чтобы, не дай бог, с тобой не случилось самое страшное.

– О чем ты говоришь?

– За тобой охотится один человек. Поверь, он настолько опасен, что не остановится ни перед чем, чтобы добраться до тебя. Для него не существует законов и морали, он кровожаден и зол. Он способен убить любого, кто посмеет ему помешать. Как ты понимаешь, мы с Магдой не можем допустить вашей встречи. Иначе тебя просто не станет.

– Кто же он? И зачем он ищет меня?

– Обещаю, я скажу об этом позже. Когда буду уверен в твоей безопасности. А пока давай поужинаем. Я очень проголодался. – А где мама?

– Она придет сюда. Скоро. Как только завершит одно дело.

– Господи, неужели все так серьезно?

– Все намного серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Поэтому твоя мама делает все, что в ее силах, стараясь уберечь тебя от опасной встречи. А я помогаю ей. Нам нужно перестать бояться.

– И долго мне еще здесь находиться?

– Мы должны переждать. Надеюсь, еще день-два максимум.

– Но почему вы не сообщите в полицию? Они помогут…

– Никто нам не поможет, кроме нас самих. Поверь, это уже проверено.

– Никто не поможет? Но как же мы справимся с ним?

– Справимся. Магда знает, как это сделать. Как только все закончится, ты вернешься домой.

– Она убьет его?

– Думаю, до этого не дойдет и все обойдется без кровопролития. В одном я уверен точно. Она позаботится о том, чтобы он больше никогда не появился в нашем городе.

Холумбек открыл большой бумажный пакет, достал продукты и одноразовую посуду, и они принялись за еду.

Они ели жареного цыпленка в чесночном соусе с картофельным пюре. После основного блюда в ход пошли салаты. Сначала греческий, потом теплый салат с тунцом и сыром. А заканчивалась трапеза десертными пирожными с апельсиновым соком.

Смотря на все это, Тэо понимал, что его теория рушится. Незаросшая царапина на щеке Холумбека, обед с человеческой пищей – все это однозначно говорило о том, что ни сторож, ни его приемная дочь вампирами не являются. Осознание данного факта придало орнану надежду на то, что писатель все-таки выберется (ведь теперь ему не придется убивать собственную дочь), и не оставило ему выбора в поиске вампира-прародителя.

После слов Холумбека о том, что его жена «позаботится» о писателе, последние сомнения у мудреца отпали. Все встало на свои места.

Магде было известно, что Виктор – отец Анны. Как только она узнала, что по какому-то чудовищному стечению обстоятельств они встретились, она решила действовать.

И так как являлась вампиром, ничего лучше, чем укусить ненавистного ей человека, не придумала.

Она так боялась, что писатель каким-то образом выяснит (или сердце подскажет), что Анна – его дочь, что готова была пойти на все, лишь бы избавиться от него. Любым путем. Она вовлекла в свою аферу даже мужа, резонно надеясь, что он ее не подведет.

Тэо вышел из своего укрытия. Появление незнакомца ввело Холумбека и его приемную дочь в ступор. Воспользовавшись их замешательством, Тэо схватил со стола разделочный нож и кинулся к самозванцу. Несколько размашистых шагов, и он приставил острие клинка к его горлу.

– Никто из вас меня не знает, зато я вас знаю хорошо, – сказал он тихо, переводя взгляд на девушку.

– Наверное, это прозвучит для вас странно, но, тем не менее, я пришел вам помочь.

– Что вам нужно? – Тэо видел, как девушка старается казаться смелее, чем на самом деле, и это ему нравилось.

– Кто ты такой, щенок? – Холумбек дернулся, но кончик ножа, впившийся в шею, помешал ему встать со стула. Из маленькой ранки потекла кровь.

– Полагаю, ты все знаешь, – Тэо посмотрел в глаза сторожу. – Вижу, что знаешь. Скажи мне, кто убил ее отца?

Холумбек заерзал на стуле, как ужаленный.

– О чем он, отец?

– Я не знаю, это какой-то сумасшедший!

– Действительно, скажите, кто вы? Не мучайте нас, – девушка обратилась к человеку с ножом.

– Ответ на этот вопрос, если я за него возьмусь, может превратиться в длинную историю. А у меня на это нет времени, Анна.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Я же сказал, что знаю о тебе гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

– Но откуда?

– Это неважно. Главное – это тайна, в которую я хочу тебя посвятить. Она будет для тебя настоящим откровением.

– Я помню тебя, – проскрипел зубами сторож. – Ты был тогда на кладбище вместе с вандалом, который вскрыл могилу…

– Чью могилу он вскрыл, Холумбек? Отвечай! Чью? Ее? Ты знаешь, что ее!

– Он бредит, Анна! Видит бог, он безумен!

– У меня мало времени, сторож. У тебя есть два пути. Первый – ты сам сейчас добровольно рассказываешь, что произошло той ночью, когда убили братьев Бриль. И второй – я перерезаю твое горло. И ты уже ничего никому не скажешь. Зато твоя тайна уйдет с тобой в могилу.

Выбирай.

– Вы скоро подохнете! И ты, и он. Но знаешь, что я скажу тебе напоследок? Вам не надо бояться покидать этот мир. Там, в другом, все намного прекраснее. Вот увидишь! И я еще присмотрю за вашими душами в темноте Черной Долины…

– Выкладывай все начистоту, – клинок заскользил по краю раны.

– Ты не сделаешь это при ней… – голос, опустившийся до хрипа, ранее был не знаком Анне.

– Сделаю, поверь. Знаешь, сколько таких вот, как ты, пытались взять меня на жалость? Их всех и не припомнить. Но им это было простительно, ибо они цеплялись за свою жизнь, как и подобает жалким тварям. Ты же человек…

– Вы не посмеете! – закричала девушка.

– Вот, посмотри на свою приемную дочь, Холумбек. Она переживает за тебя, волнуется. Даже несмотря на то, что ты ей в сущности никто. За свои восемнадцать лет она так привыкла к тебе, что уже не мыслит себя в объятиях другого родителя. А ведь он есть! И он настоящий в отличие от тебя.

Сторож снова дернулся, но нож Тэо был начеку.

– Твоя смерть не прибавит ей здоровья.

– Сукин сын… – глаза Холумбека забегали, пальцы забарабанили по столу. – Чертов сукин сын! Я не понимаю, о чем ты говоришь! Убирайся к черту!

– Ну, разумеется, – усмехнулся мудрец. – Еще бы ты понимал! Если бы понимал, то давно бы уже рассказал своей дочери, что ты не отец ей вовсе.

Холумбек провел рукой по вспотевшей лысине.

– Что это, отец? О чем он говорит? Он лжет? – девушка привстала. Она балансировала на грани принятия важного решения. Рвануть в сторону незнакомца и попытаться вырвать у него из руки нож (подобная возможность ей не представлялась выполнимой, но слабая надежда была) или продолжать оставаться безучастной к безумству, что устроил дерзкий гость?

– Не надо, дочь, не двигайся. Он убьет тебя! – Холумбек отвернулся, избегая ее взгляда.

– Настало время, сторож, – голос-приговор, голос-наказание.

– Так о чем мне рассказывать? О той ночи или о нас с Анной?

– Обо всем. Но сначала расскажи девушке правду о ее происхождении.

Холумбек проклял ту минуту, когда решил вернуться в «Эдем». Свои последние слова в роли «настоящего» отца он произнес с огромным сожалением.

– Анна? Безумец прав, я должен тебе кое-что рассказать.

– Мы долго скрывали от тебя правду. Но я знал, что рано или поздно этот день наступит. И вот он наступил.

Тэо убрал нож, но не отошел назад. Он стоял совсем рядом с Холумбеком и всем своим видом показывал, что если сторожу вдруг придет мысль о бегстве, то он не будет раздумывать, пустить в ход свое оружие или нет.

– Все зашло слишком далеко.

Человек, который преследует тебя, твой отец. Твой настоящий отец. Я вынужден просить прощения у тебя за Магду и за себя. Мы не твои родители, Анна.

Девушка переменилась в лице. Красота рассталась с безмятежностью, оставив свои безупречные черты на заклание растерянности и страху. Сердце, бедное, одинокое сердце (тише, родное, не стучи так сильно) рвалось из груди прочь, подобно вольной птице.

– Мы не можем с Магдой иметь детей. И никогда не могли.

Раньше в молодости мы так часто сдавали анализы, что я позабыл, в какой именно раз врачи сказали нам, что и я, и она на всю жизнь останемся бесплодными. Она так переживала по этому поводу… Бедняжка… она всегда хотела дочь.

И вот семнадцать лет назад, устав от бесчисленных попыток и потеряв надежду, мы подошли к тому, чтобы взять ребенка из приюта. Этим ребенком была ты.

Анна не шелохнулась. Она словно окаменела, в глазах застыла отстраненность. Но Тэо знал, что она внимательно слушает Холумбека, подсознательно еще надеясь, что все это ложь.

– Понимаю, это сложно для твоего восприятия. Ты ведь всю жизнь жила с мыслью о том, что мы с Магдой самые родные для тебя люди. Понимаю, что это может серьезно ранить твое сердце, но такова правда.

Твоя мать умерла, как только ты появилась на свет. А отец никогда не знал о твоем существовании. Прошло много лет, прежде чем он узнал о том, что у него есть дочь. И решил забрать тебя у нас.

Впервые он появился в Менкаре, когда тебе было десять лет. Но тогда я так и не увидел его (если бы увидел хоть раз, никогда бы не забыл). Поэтому спустя восемь лет, когда я встретил его на кладбище, то не узнал.

Он сказал моей жене, что заберет тебя у нас, несмотря на все ее возражения и на то, что по закону ты давно обрела новых родителей. В тот раз Магде удалось от него избавиться, не подпустив к тебе и на пушечный выстрел. Это стоило ей неимоверных усилий.

И вот спустя восемь лет он объявился снова. Более настойчивый, более злой. Он не отступится, пока не доведет дело до конца. Или не умрет.

Хоть ты уже не ребенок и вполне можешь постоять за себя, он все равно не будет считаться с твоим мнением. Ты поедешь с ним, куда он скажет.

На этот раз для того, чтобы его спугнуть, мы с Магдой вынуждены были «похоронить» тебя, устроив настоящую могилу с надгробным камнем, на котором оставили дату твоей смерти открытой. И когда он снова появился в Менкаре, я обозначил ее на камне, как дату двухмесячной давности. Чтобы он поверил.

По моему замыслу, увидев ее, у него должны были отпасть последние сомнения, и он должен был покинуть город. Но вышло не так, как мы задумывали. Он раскопал твою могилу, Анна… Он убедился, что гроб пуст, – от напряжения у сторожа на лице выступил пот. Крупные градинки заскользили вниз по нахмуренному лбу и, чтобы не допустить их поползновения на нос, он вынужден был вытереть его рукавом своей куртки.

Впервые в жизни Анна почувствовала себя обездоленной. Чувство одиночества сжало ее сердце так сильно, что ей захотелось тут же провалиться сквозь землю и никого больше не видеть.

Как они могли? Почему они ничего не сказали? В глазах отца (о, Господи, теперь просто Холумбека) невозможно было прочесть ответы. А спрашивать об этом она не хотела.

Она закрыла глаза и увидела красную ковровую дорожку, свободный полигон для самого сильного из всех отрицательных человеческих чувств – отчаяния. В следующую секунду ее мысленный взор нарисовал ее саму, ту Анну Фабиански, чье сердце было вмиг разбито неожиданным известием. И она пошла по красному ковру. Туда, вдаль, где слепил последний луч надежды, где таяло предчувствие, сводящее с ума.

– Но ведь есть закон… – мучительный шепот, попытка вцепиться в призрак надежды.

– Для него закон не существует.

– В каком смысле? Он, что, бог?

– Магда сказала, что ему все нипочем.

– Господи, но зачем я ему? – мышцы под кожей ее лица дрогнули, поддаваясь потерявшей свою мелодичность песне высоких скул.

– Я ведь привыкла к вам. Мне никто не нужен, кроме вас…

– Не знаю. Может, для того, чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя отцом, восполнить все те годы без тебя. Создать для тебя какую-то особую обстановку, заговорить, заколдовать, черт его знает еще зачем! Магда сказала, что знает. Магда знает его лучше, чем я.

– Допустим, все это – правда, – выдохнул мудрец. – Но это совсем не оправдывает ее. Твоя жена убийца. Не так ли, Холумбек?

– Не понимаю…

Она с самого начала лгала тебе. Ее эгоизм и чувство собственничества не позволяли ей разделить бремя родительской любви еще с кем-то. Хотя я бы это любовью не назвал. Сама по себе материнская любовь, несомненно, добродетель, но когда ее становится слишком много, то она превращается в маниакальную одержимость. Уверен, она и тебя к дочери подпускала неохотно.

– Господи, неужели все это происходит со мной, с моей семьей? Я не верю своим ушам, – отчаяние уже ступило вместе с ней на красную дорожку, но она старалась сделать его путь как можно более тернистым. Она сопротивлялась безысходности, но прекрасно понимала, что если все это действительно правда (а разве может быть иначе?), то ей придется жить с этим всю жизнь, и рана, нанесенная ей этим вечером, будет заживать еще очень долго.

– Увы, но это так.

– Вы хотели скрыть от меня столь вопиющий факт, но это же ведь тайна моего происхождения… выходит, я даже не знаю, кто мои настоящие родители…

– Отца ты еще можешь увидеть, если мы поспешим, – вставил Тэо.

– Не смей, Анна! – сторож привстал.

– Сиди на месте, Холумбек, – приказал мудрец.

– Не ходи никуда с ним!

– Но все, что он сказал, правда… Ты же сам это подтверждаешь.

– Это какое-то наваждение. Откуда ты взялся, черт бы тебя побрал? Кто ты вообще такой?

– Зови меня Тэо.

– Скажи мне, Тэо, ты ведь не за этим сюда пришел? Не за тем, чтобы разоблачить меня перед моей же дочерью? Мудрец не обратил внимания на его вопрос.

– Ты останешься здесь, а я с Анной поеду спасать писателя. А для пущей убедительности, я свяжу тебя, – Тэо вытащил из кармана веревку, которую захватил с собой из машины и стал привязывать сторожа к стулу.

– У тебя остался еще один незавершенный рассказ. Не так ли, Холумбек? Расскажи, как было все на самом деле.

– Что все?

– Как твоя жена напала на писателя. Ты же все знаешь. Ты наверняка сам все и устраивал. Ты хорошо изучил предмет и о том, как засадить невинного человека в тюрьму, ты осведомлен прекрасно.

Извиваясь под путами веревки, Холумбек протараторил:

– Нет, я ничего не знал о ее планах… Она не посвятила меня в то, что задумала. Я мог только догадываться…

Но ты не стал этого делать, а предпочел безропотно выполнять ее указания.

– Я не хотел потерять дочь!

– Рассказывай.

Холумбек понял, что этому парню известно все, и решил не медлить с объяснениями.

– В то утро Анна привезла тяжело раненого человека домой и сказала, что он нуждается в срочной госпитализации. Магда оказала ему первую помощь, перевязала и продезинфицировала раны. Потом она повезла его в клинику.

– Вы вместе везли его в клинику или она одна?

– Она поехала одна.

– А ты даже не вызвался ей помочь?

– Нет. Все, что касалось писателя, она взяла на себя и не подпускала меня и близко. Я даже не видел его ни разу.

Поначалу я думал, что все ее безумные опасения насчет повторного появления Мурсии в нашем городе, лишь домыслы напуганной до смерти женщины. Я не верил в то, что он может объявиться вновь. Но когда увидел в ее глазах едва ли сравнимый с чем-то ужас, то понял, он вернулся.

– Постой, отец… Тебя ведь не было тогда в доме, когда я приехала после аварии.

– Правильно, я был на ферме. Но Магда сразу позвонила мне и все рассказала. В тот же час я поехал в Черную Долину и все устроил, как надо.

– Что было дальше?

– Мы с ней встретились на развилке за городом. Она попросила меня связаться с братьями Бриль, сказала, что у них есть кое-какой должок перед ней, и они с радостью его вернут.

– Ты знал, что она задумала?

– Нет. Магда сказала, что она все сделает, как надо, и писатель больше не вернется в этот город. Сказала, что теперь она нашла способ избавиться от него навсегда.

– Она имела в виду убийство? Она хотела убить его?

– Возможно, но я не уверен…

– Вот, постепенно картина начинает проясняться, Холумбек. А ты говорил, что ничего не знаешь!

Сторож склонил голову.

– Они договорились встретиться у Парка Солнечного Света. Ночью. А утром она сказала, что все кончено.

Именно тогда она задумала убить близнецов и подставить писателя!

До ночи был еще целый день. Вероятно, она рассчитывала на то, что Виктор не дождется ночи и умрет от потери крови прямо в машине. Тогда ей не нужно было бы прибегать к помощи братьев Бриль. Но все пошло не так.

– Мама сказала мне, что повезет его в клинику…

– Теперь ты понимаешь, что произошло, Анна? – Тэо посмотрел на девушку.

– Твой отец пришел в себя раньше. Но Магде не пришлось прилагать особых усилий, чтобы вновь лишить его сознания. Дождавшись ночи, она благополучно встретилась с близнецами. Убила их в ночном парке, а потом отвезла твоего отца в отель, где и оставила лежать в бессознательном состоянии. Там она и прокусила ему горло. А потом вызвала полицию.

– Анна, – мудрец снова обратился к девушке, – Когда вернулась твоя мать после того, как поехала в клинику?

– Очень поздно. Это удивило меня. Я помню, спросила ее, все ли в порядке с пострадавшим. Она сказала, что да, все в порядке, он находится в палате. Врачи попались хорошие, и беспокоиться не о чем. Я изъявила желание навестить его, но она сказала, что пока рано.

– На следующий день Магда Фабиански заявила в полиции, что видела, как Виктор Мурсия убивал близнецов. Она все продумала до мелочей, и у нее все бы получилось. Если бы писатель не сбежал из тюрьмы.

– Ума не приложу, почему она его просто не убила? Зачем нужна была вся эта история с братьями Бриль, полицией…

– Не знаю, – сказал Тэо. – Но у меня на этот счет есть одно предположение. Я думаю, все дело в голоде.

В Менкаре и его окрестностях охотиться Магде становилось с каждым днем все труднее. А тут подвернулась уникальная возможность – насытиться и одновременно поквитаться со своим давним врагом! Грех было ей не воспользоваться.

– Ты бредишь.

– Одним выстрелом она убила двух зайцев. Избавилась от писателя и утолила свой голод, – Тэо немного подумал, а потом спросил, обратившись к сторожу: – Скажи мне, Холумбек, давно твоя жена является вампиром?

– Ты в своем уме, приятель? О чем ты?

– Ну, раз уж начал откровенничать, говори все до конца. Не останавливайся.

– Не понимаю, о чем ты, – Тэо заглянул в глаза Холумбека, но на этот раз не увидел в них и тени лжи.

Если ты действительно не знал этого раньше, значит, Магда умерла совсем недавно, – констатировал орнан и вернулся в мыслях к писателю.

– Ты сумасшедший?

– Она знает, что я иду по ее следу. Знает также, что и Виктор совсем обессилел. Это самый лучший момент, чтобы довести дело до конца. Нам нужно спешить, – Тэо взял девушку за руку. – Анна, ты со мной?

Виктор Мурсия умирал.

Он лежал на мокрой траве, уткнувшись носом в корни могучего дуба, и еле дышал. Боль и жажда делали свое дело, медленно, но неотвратимо приближая его к смерти.

Длинный плащ служил ему одеялом, а капюшон защищал от ветра и предотвращал проникновение влаги под одежду. С каждым вздохом он терял последние силы. Слабость уже не накатывала на него периодически, оставляя его ненадолго в спокойствии. Теперь она полностью поселилась в его теле, захватив доселе неведомые территории.

Ничто так не внемлет страдальческому зову, как смерть. Он ждал ее, и она пришла к нему. Только не в виде безумной лихорадки, голода или потери сил. Она пришла в облике лесных зверей, о которых предупреждал его молодой мудрец.

Их вой сначала был далеким, похожим на завывание ветра в глубине леса. Потом он резко оборвался, и писатель увидел между деревьев темные крадущиеся силуэты.

Они приближались к нему, осторожно перебирая лапами по ковру из листвы и старого валежника. Могучая стая серых волков во главе с огромным вожаком черного цвета.

Вожак был самой большой особью. Его крепко сбитое тело с широкой грудью опиралось на высокие мускулистые лапы с плотно сжатыми в комке пальцами. Лобастая и вместе с тем изящная голова с некрупными ушами и длинным щипцом была украшена белыми полосами вокруг щек и светлыми пятнами над глазами. Недлинный хвост свисал прямо. В глазах таилась жажда крови.

Человек посмотрел по сторонам. Никого вокруг. Он был один в окружении стаи голодных хищников. Что ж, если ему суждено умереть, то пусть смерть настигнет его в бою. Он вытащил серебряный клинок и принял боевую позу.

Первыми на него налетели два серых волка, до того ползущие рядом со своим вожаком, но особо не выделяющиеся из общей стаи. Волки проверяли его силу. Способен ли он оказать достойное сопротивление или его можно взять без боя.

У Виктора получилось с лету проткнуть глотку одного из нападавших.

Волк замертво упал рядом с ним и замер в тени дуба. Второй хищник отступил назад, опасливо поглядывая на вожака. Получив мысленную поддержку от собратьев, он стал медленно обходить человека сзади.

Остальные звери разделились на две группы, одна из которых осталась позади, а вторая выдвинулась на передовую во главе с черным вожаком.

Был бы он помоложе и попроворнее…

Собрав остатки воли в кулак, писатель ощутил прилив энергии. Те маленькие ростки кошачьей грации, казалось бы, давно утерянной, появились снова. Ярость придала ему свежих сил. Он почувствовал в себе готовность биться за свою жизнь. И самое главное – он хотел жить.

В следующий миг на него прыгнули сразу три волка. Схватка с ними продолжалась долгие четыре минуты. Но победителем опять вышел человек. Тяжело дыша и шатаясь, он сжимал в руке окровавленный клинок и ловил взгляд вожака. Наконец, когда остальные звери, скалясь и брызжа слюной, отступили, на первый план вышел черный волк.

Противостояние двух взглядов, в которых смешались сила и воля, продолжалось недолго. Зверь знал, что человек ослаблен, и ему будет невероятно трудно вступить с ним в бой, особенно после трепки, которую ему устроили его сородичи. До самого последнего момента Виктор надеялся, что он отступит. Но вожак уже давно все решил.

Когда он приблизился к человеку, тот уловил тяжелый запах падали из его рта.

Господи, мудрец, где же ты?

Нож выпал из руки писателя и утонул в мокрой листве. Силы, с таким трудом извлекаемые из последних резервов организма, вдруг исчезли. И виной тому была не столько физическая усталость, сколько потеря полной концентрации ввиду какого-то необъяснимого, магического влияния, исходящего от волка. Тот лишил человека воли к сопротивлению одним своим взглядом, не прилагая усилий лапами.

Руки Виктора ослабли, пальцы вцепились в сырую землю.

Периферийным зрением писатель уловил какое-то движение.

Повернувшись, он увидел, как остальные волки медленно подбираются к своему вожаку. В этот момент зверь поднял голову и завыл.

Сородичи застыли в нескольких шагах от него, скованные внезапной опасностью. Они преклонили головы, поджали хвосты. Зверь посмотрел на свою жертву, и человек увидел, как меняется его морда…

Усы вжались в мохнатый нос, который тут же сократился до размера человеческого… Господи, он и стал человеческим! Уши опустились, голова видоизменилась… шерсть отвалилась, обнажая белую плоть… И теперь на него смотрело лицо человека!..

…Лицо со впалыми щеками и глубоко посаженными большими серыми глазами.

… При этом туловище и задние лапы чудовища оставались волчьими.

Я нашла тебя, скиталец… Теперь ты заплатишь за все… – при повороте головы проявились складки на шее, гармошкой слипшиеся между собой. Синие губы задрожали, поддавшись сардонической улыбке. Седые волосы растрепались, ниспадая на лицо. И, кажется, Виктор понял, кто перед ним.

Она зашипела ему в ответ.

– Давай, сука, убей меня… я давно этого жду… – рука его шарила по листве в поисках клинка.

Она сидела на нем, уперевшись задними лапами в землю. И он был вынужден смотреть в ее лицо с горящими глазами.

– Убей… – вместо ножа он нащупал трость Холумбека.

– Я знала, что ты придешь. Рано или поздно обязательно придешь. Я ждала тебя… И ты явился.

– Я уже не ищу ее. Я смирился со смертью, судьба наказала меня за грехи прошлого…

– Нет такого наказания, которое могло бы искупить твои грехи… – Не медли, Магда, сделай это!

Какой-то звук отвлек черную волчицу от человека. Она обернулась и в зарослях Мортолео увидела неподвижный силуэт. Воин стоял на холмистой возвышенности, в руках он держал боевой лук и стрелы, одну из них он уже успел натянуть и прицелиться.

– Тэо… – прошептал писатель, задыхаясь под тушей чудовища.

Позади орнана стояла девушка в бирюзовом платье. Виктор узнал ее.

Первая стрела просвистела над головой вампира и угодила в волка из серой стаи. Поверженный хищник замер на месте, его задние лапы подкосились, поехали по мокрой траве, и через миг он свалился на землю.

Следующим выстрелом Тэо убил его сородича, прятавшегося за деревом – стрела попала ему прямо в сердце. Остальные звери, завидев мудреца, отползли в темные заросли и вскоре разбежались по лесу.

Чтобы у Анны не случилось обморока, Тэо заранее посвятил ее в таинства вампиризма. Поэтому шок, который она испытала, увидев свою названную мать в облике получеловека – полу волчицы, не был таким сильным, каким бы мог быть, умолчи он об этом.

– Не пытайся его защитить, безумец! Он пришел за моей дочерью, а, значит, и за мной тоже. Но я не отдам ему Анну!

– Я даже не знал, что у меня есть дочь! – воскликнул писатель, тщетно пытаясь сбросить с себя чудовище.

– Ложь! – с ее губ стекала слюна, когти намертво вцепились в полы капюшона. – Ты всегда это знал! Однажды ты уже приезжал за ней!

Тэо посмотрел на писателя. Тот лишь пожал плечами. – Я никогда раньше не был в Менкаре… Взгляд мудреца вернулся к Магде.

– Но тогда у меня получилось спрятать Анну. Теперь же ты решил, что все забылось? Решил, что волен делать все, что тебе заблагорассудится… Опять начал свое темное дело, вернувшись сюда…

– Он думает, что она принадлежит только ему! Он охотился за тобой, Анна! Все это время он охотился за тобой!

– Анна – не твоя дочь, Магда.

– Анна всегда была мне родной дочерью. Всегда! Он не воспитывал ее и ничего не делал ради нее. Почему я должна отдать свою дочь ему?

– Думаю, она сама решит, с кем ей лучше, – Тэо повернулся к девушке. – Кого ты выбираешь, дочь? – закричала Магда.

От человека у нее были только руки и голова. Остальные части тела – волчьи. Волчья шерсть охватывала плечи и спину, местами заходя на лицо. Но пугал не столько ее чудовищный облик, сколько глаза, в которых не было ничего человеческого.

Девушка попятилась назад, закрыв лицо руками. Казалось, она до сих пор не верила в происходящее и то, что творилось здесь и сейчас, было для нее иллюзией.

– Анна, скажи ей, – Тэо коснулся ее плеча.

– Она ничего не решает!

Вдруг девушка шагнула вперед и, раскрыв лицо, указала рукой на писателя.

– Что?! – взревело чудовище. – Что ты делаешь, дочь? Я твоя мать! Ты не ведаешь, что творишь… Кого ты выбираешь?!

– Убей ее, Виктор. Это она укусила тебя, – сказал Тэо голосом судьи, выносящего смертельный приговор.

Волчица зашипела, предчувствуя беду, уперлась задними лапами в пригорок. Человеческие руки потянулись к горлу своей жертвы.

В этот момент писатель обрушил на нее ореховую трость с железным набалдашником. Ее тупой конец вошел во впалую грудь вампира, с хлюпающим звуком пропоров межреберное пространство, и вышел из спины между лопатками.

Магда вскочила с жертвы и встала на задние лапы.

– У тебя не хватит сил, писатель! – полулицо-полуморду исказил звериный оскал. – Все они оставлены там… на берегу озера, – оскал превратился в смех. Мерзкий, заливистый смех ведьмы. С силой вырвав из груди окровавленную трость и отбросив ее в сторону, она повернулась к человеку.

Настало время тебе отправиться в ад, – и, спеша немедленно привести свои слова в исполнение, она бросилась на своего врага.

Но в этот день удача способствовала Виктору Мурсии. Его рука нащупала мокрый клинок, и вместе с ним к нему пришло вдохновение убийства.

– Виктор? – крикнул ему Тэо. – Сосредоточь всю силу на лезвии ножа! Отдай ему всю свою энергию!

Он пятился назад. Она шла на него. Они прошли так несколько метров, но у рощи тополей Виктор вдруг поскользнулся и упал. Зверь тут же налетел на него. У писателя получилось задеть ножом его руку. Разрезав ее вдоль локтевого сустава, он успел воспользоваться одномоментным замешательством Магды и перехватил инициативу.

Собрав остатки воли, он сделал одно сверхусилие и перевернул ее на спину. В следующий момент он уже сидел на ней верхом, прислонив холодный клинок к ее горлу.

– Тебе все равно никогда не быть с ней… – сорвалось с окровавленных губ.

Писатель повернулся к Тэо. Тот кивнул, обозначая последнее и единственно верное решение.

– Подумай… быть может, убивая меня, ты убиваешь сам себя?

– Уже подумал, – одним движением Виктор Мурсия вонзил атам в сердце Магды Фабиански. Она издала предсмертный вздох и поникла у него на груди. Из каверны ее горла донесся сдавленный хрип.

– Волку – волчья смерть, – сказал Тэо, смотря на то, как жизнь покидает тело вампира. Оно стремительно превращалось в человеческое. С лап опадала черная шерсть, сами лапы становились ногами, спина испрямлялась, и вскоре туловище зверя стало туловищем человека.

Из-за спины орнана вышла девушка в бирюзовом платье. Взгляды отца и дочери встретились.

Они стояли около минуты, застыв в неподвижности и смотря друг на друга, словно две статуи, которые могут видеть, но не могут прикоснуться. И никто из них не проронил ни слова до тех пор, пока Виктор не раскрыл объятия (прижать бы к сердцу, поскорее к сердцу!). И Анна подалась вперед, роняя голову ему на грудь.

Следующее, что он почувствовал после того, как обнял свою дочь, было прикосновение теплоты. Он посмотрел в ее глаза. Это были и его глаза тоже.

Менкар/Сезон крови. Свадьба короля

Четверо смельчаков, стоящих на берегу озера в Лунной Бухте, были поглощены беседой. Один из них, высокий мускулистый воин, одетый в кожаный плащ-пончо, внимательно слушал смуглолицего парня с повязкой на лбу и одобрительно кивал.

– Если вы видели Изота, это значит, что и отрубание головы их не убивает. Что же тогда?

– Вот это, – Галба повернулся к поэту, – Люций, покажи.

Поэт достал из-за пазухи серебряный клинок.

– Нож из серебра? – Сатон поднял к свету дорогой предмет и увидел, как в солнечных лучах благородный металл переливается искристым блеском. – Больше похоже на сувенир, чем на оружие.

– Самое что ни на есть оружие, – Люций покосился на свою руку. С того момента, как он перевязал кисть, прошло уже много времени, но марлевая повязка так и не высохла от крови.

– Но это всего лишь один клинок, – Сатон пожал плечамии и вернул оружие поэту. – Им мы не сможем воружить всех желающих. А единственный в городе кузнец не сможет нам помочь. Рафаэль Забинна стал вампиром.

– Достаточно будет этого атама.

– Хм…

– Да, Сатон, нам нужно убить только одного вампира. Его зовут Даниэль. В нем главная движущая сила всего их выводка. Убьем его – иссякнут силы у остальных. И вот тогда мы сможем уничтожить их поодиночке.

Сатон повернулся к Галбе.

– Скажи мне, писарь, почему я должен верить вампиру?

– А разве у тебя есть выбор? Если будешь долго размышлять, верить или нет, нас уже не будет.

– Ну, допустим, ты прав. Но как мы проникнем в театр, минуя стражу?

– Сегодня ночью у нас это получилось. Получится и в следующий раз.

– Верится с трудом. Может, просто перебить всех нечистей на подходе к театру?

– Умно, ничего не скажешь!

– По крайней мере, это смело.

– Здесь смелостью не возьмешь. Нужна хитрость.

– Ну конечно… А что ты предлагаешь, Галба? Я видел, как ты бежал из трактира, когда туда наведался Изот! В этом твоя хитрость?

А что я должен был делать? Ждать, когда меня убьют? Я ведь не обладаю такой силой, как ты, Сатон.

– Ладно, ладно, не злись. Все тогда натерпелись страху. Но еще пуще все испугались, когда вернулись в этот чертов трактир, ставший сущим адом, и вместо обезглавленного тела Изота обнаружили там обескровленного хозяина «Орлиного гнезда»!

Именно с того дня город разделился на два лагеря. Многие оказались под чарами певицы. И я не скажу, что только те, кто слаб душой и немощен телом. Очень много моих хороших приятелей все сделают ради нее. А они, замечу я вам, отнюдь не робкого десятка.

Все четверо знали, что в скором времени Менкар станет эпицентром кровавых событий, ареной битвы между людьми и вампирами. И понимали, что предотвратить такое развитие событий уже невозможно. Но сделать так, чтобы численное преимущество сохранилось за людьми, им было еще вполне по силам.

Если исключить тех, кто был охвачен лихорадочной подготовкой к свадьбе Аники и Даниэля Калота; тех, кто не был готов слушать голос разума и тех, кто просто боялся, то оставалось не так уж много людей. И уберечь их от магии чужака было первостепенной задачей защитников Менкара.

– Даниэль полностью подчинил себе певицу. Аника же своим голосом внушает людям, что делать и как себя вести.

– Со смертью старого вампира она потеряет свою силу.

– Его не так-то просто убить, – сказал Сатон.

Люций коснулся его плеча, почувствовал под одеждой гору мышц.

Присутствие рядом такого воина внушало оптимизм. Но поэт с сожалением осекся. Физическая сила вряд ли поможет в их борьбе.

– Мы обратились к тебе за тем, чтобы ты собрал всех здравомыслящих людей. Тех, кто не попал под влияние Аники и Даниэля. Они должны знать, какая опасность грозит всему городу. Объясни им, что если они проигнорируют наш призыв к священной битве, то неизбежно обрекут себя на мучительную гибель и последующее перерождение в таких же тварей, как и их враги.

– Мне нужно время, чтобы собрать людей.

– Сколько тебе нужно?

– Сутки, – здоровяк немного поколебался, потом подтвердил. – Этого хватит, чтобы собрать всех, на кого я рассчитываю.

– Свадьба Аники назначена на завтра. Значит, ровно сутки у тебя есть.

И вот наступил долгожданный день, ради которого многие в Менкаре отложили свои насущные дела и на время позабыли о проблемах.

С самого утра маленькими группами и поодиночке люди шли к зданию театра, чтобы там стать участниками знаменательного события, прикоснуться к счастью той, чей голос очаровывал массы.

Глашатаи на всех углах возвещали миру о предстоящем действии: рога из высушенной бычьей кожи наполнялись их голосами каждые полчаса. Люди радовались. Ощущение грандиозного праздника было присуще каждому второму жителю Менкара в этот день.

И вскоре праздник наступил.

В самом зале театра гостей ожидало роскошное убранство. На стенах висели гобелены с фамильными гербами знаменитых личностей современной эпохи. Реквизит на сцене был задекорирован обоями из ярких тканей с бечевками и лентами разных цветов. Множество свечей на столах и в канделябрах еще не были зажжены, но постепенно загорались от касания огнива ряженых слуг, старающихся быть неприметными.

Когда главный зал «Элегии» заполнился до отказа, на сцену вышла Аника. Она была одета в пышное свадебное платье белого цвета. Высокий тартюф поддерживал его длинный полупрозрачный шлейф, за которым семенили два карлика, шагающие в унисон.

Певица остановилась в центре сцены и обратилась к залу.

Поприветствовав публику, она попросила собравшихся не расходиться сразу после церемонии, пообещав всем большой сюрприз. Народ долго аплодировал, а потом со сцены в зал прыгнули карлики и стали разносить кружки с элем.

На самых дальних рядах сидели Люций, Сатон, Галба Тарот и Хлоя. Писарь все время сжимал в руке холодную ладонь девушки. Чувствуя, что с каждой минутой ей становится все хуже, он пытался передать ей хоть часть своего тепла.

Вскоре после Аники на сцену вышел ее жених. Он был в длинном черном плаще и серебряном цилиндре. Властным взглядом он окинул театральный зал и удовлетворенно кивнул.

– А где священник? – спросил какой-то зритель из первого ряда.

– Священника не будет, – ответил Даниэль и махнул рукой кому-то за сценой.

Из-за кулис выплыли клубы дыма, раздалась барабанная дробь, и в сером тумане появились музыканты.

На удивление собравшихся вместо радостных скоморохов на публику вышли люди с каменными лицами цвета парного молока. Шумный зал затих, и в этот момент заиграла музыка.

Под звуки флейт и тамбуринов жених повел невесту по кругу сцены. Из первых рядов им бросали цветы. Барабанщики отстукивали невеселый ритм, словно это была не свадьба, а проводы в последний путь какого-то известного всем персонажа.

И вот под это грустное сопровождение запела сама Аника.

Снующие туда-сюда между рядами кресел прыткие карлики продолжали раздавать доверху наполненные кружки.

Те, кто сидел в партере, уже испробовали угощение. С каждой минутой глаза их становились все более сонными. К тому моменту, когда первые из них начали падать со своих кресел, Аника заканчивала арию Афродиты.

Услышав ее, поэт понял, что волшебный голос, данный ей от природы, после обращения не претерпел никаких изменений. Наоборот, он стал только сильнее и выше. Сколько раз за свою жизнь он слышал его! …но только сейчас впервые увидел, как Аника поет вживую. И снова оказался во власти божественного сопрано. На миг он даже закрыл глаза, наслаждаясь ее пением, но толчок в спину вовремя вывел его из оцепенения.

– Люций, пора!

Галба Тарот и Сатон были уже наготове.

– Постой, Галба, – поэт обратился к писарю. – Сегодня все решится, – торопливо начал он. – И я хочу, чтобы ты знал. Чтобы все знали.

Я приговорил себя к смерти. И в независимости от исхода битвы я приведу свой приговор в исполнение. Не говори ничего. Это решение осмысленное и пересмотру не подлежит. Я прошу только одного.

Когда меня не станет, поставь за меня свечку в церкви.

– Но, Люций…

– Так надо, писарь, – поэт улыбнулся. – А теперь пойдем. И пребудет с нами бог.

В то время, когда поэт пробирался на сцену с боковой стороны, Галба и Сатон пошли напрямую, минуя редких стражников.

– Есть одно известие, люди! – закричал писарь, хватая за руку виновницу торжества. Его примеру последовал и Сатон, вцепившийся Анике в плечо. Певица тут же прекратила петь.

Но музыка продолжалась.

К ним шагнул Даниэль и если бы не Люций, притаившийся позади, он бы в два счета разобрался с обоими смельчаками. Злость клокотала в нем.

Но гнев его хоть и был силен, он не мог полностью заглушить голос разума.

Впервые за последние дни, в течение которых вампир чувствовал себя в чужом городе, как дома, его посетила тревога. Боязнь того, что дерзкий замысел по зомбированию всех пришедших на свадьбу, сорвется в самый последний момент.

– Ты убил мою сестру, – произнес Люций, сжимая в руке клинок.

Даниэль обернулся.

Того ли ожидал он увидеть перед собой в этот роковой день? Того ли он боялся?

– Поэтому я здесь, – поэт сделал шаг по направлению к врагу.

– Так это ты тот самый Люций? – усмешка, достойная эталона презрения, заиграла на губах жениха. – Поэт, чье имя проклято навеки!

Неблагодарное существо, убившее моего брата! Единственного из всех на свете, кто смог тебя исцелить! – Это было не исцеление, а обман.

– Это ты обман, поэт. Ты сам и есть один сплошной обман. Тебя нет! Не было и не будет!

– Уйдем, – Люций показал на дверь в закулисье.

– К чему? – король вампиров повернулся к залу. – Они почти все уже мои. Очнись, поэт! Все маски сорваны. Теперь весь Менкар – мой! – бросая испепеляющий взор на толпу, провозгласил Даниэль.

– Еще не весь, – поэт сделал рыцарский выпад в сторону Даниэля, но тот ловко увернулся, уходя в сторону.

Галба, державший новобрачную, кричал в зал.

– Это измена, люди! Очнитесь! Здесь звучит музыка самоубийства!

Разве вы не слышите ее? Разве вы не видите, чего добивается от вас этот дьявол?! – писарь наклонился и схватил с пола одну из многочисленных опрокинутых чаш. – Это опий! Неужели вы не чувствуете его запах?

Они хотят опоить вас, а потом жестоко убить! Они перегрызут ваши вены! Вы станете такими же, как они! И сгниете в аду! Очнитесь же, не пейте!

Но было уже поздно. Даниэль был прав. Те, кто сохранил остатки здравомыслия, исчислялись единицами. Едва заслышав про вампиров, они бежали прочь из зала.

– Держись, Люций! – крикнул Сатон и пришел на помощь другу. Одним резким движением он вытащил меч из ножен и с ходу вонзил его в короля вампиров.

Плащ порвался, цилиндр слетел с головы. Новоявленный жених вздрогнул, но боли не почувствовал. Он вытащил меч из живота и бросил его на пол.

– Хотите такую же неуязвимость? – обратился Даниэль к залу. Улыбка не сходила с лица мертвеца.

– Я дам ее вам! И вас никогда не настигнет смерть!

Хотите?

Тогда убейте его!

По залу прокатился одобрительный гул.

Разве мало я вам дал? – Даниэль ловил реакцию толпы, вдыхая воздух полной грудью. Это был пик его величия, момент обретения невероятной силы, момент долгожданного торжества. Контроль над массой одурманенных мужчин и женщин доводил его до ментального экстаза. Казалось, все, что ему было нужно, так это именно такая власть.

Те из пришедших, кто еще стоял на ногах, с подобострастием внимали каждому слову своего хозяина.

– Разве мало?

– Не-е-ет! – разнеслось по залу.

– Он мой враг, а, значит, и ваш враг тоже! Убейте его!

Первые ряды кинулись на сцену, сметая все на своем пути. Началась давка. Толпа разъяренных, кричащих людей застряла между рядами кресел и высоким подиумом. Те, кто успел продвинуться вперед, прогибались и падали под натиском тех, кто усиленно напирал сзади.

Скамьи переворачивались, кружки разбивались. В воздухе отчаянно пахло опием. Музыка оборвалась на середине песни, музыканты бросились врассыпную, на бегу роняя свои инструменты.

Когда поэт оглянулся, ни Даниэля, ни Аники уже не было на сцене. На месте певицы стоял писарь, который минутой ранее держал невесту за руку и не отпускал ее от себя.

– Что случилось? Где она?

– Я не знаю, – прожевал слова Галба, озираясь по сторонам. – Какое-то затмение посетило меня. А когда я открыл глаза, ее уже не было.

– Люций!

Поэт обернулся – на сцену лезла толпа обезумевших от наркотика и злобы зрителей. Глаза их горели яростным огнем, пальцы разбивались в кровь о каменный пол, но они все лезли и лезли, не давая прохода друг другу. Размякшие от опия умы так легко поддавались дрессировке, внимая зову Даниэля. И все они хотели смерти поэта.

– Возьми, – Люций бросил атам писарю.

– А как же ты? – Галба и Сатон переглянулись.

– Пока до меня дело дойдет, ты уже найдешь Изота. А когда найдешь его, убей.

Вступать в бой у поэта не было никакого желания – для себя он уже все решил. Поэтому и предпочел покинуть сцену через закулисный выход.

На улице давно стемнело, и светила белая луна. В эту ночь ее свет был почему-то особенно ярким.

Задний двор кишел одурманенными и шатающимися из стороны в сторону людьми. Среди них Люций увидел еле идущую девушку в белом платье. Подбежав к ней, он понял, что певица настолько слаба, что не может передвигаться самостоятельно.

– Аника? – он коснулся ее плеча.

– Люций? – она повернулась, взгляд ее на мгновение прояснился. – Как ты оказался здесь?

Он отвлекся на шум за спиной, инстинктивно потянулся к чехлу, и тут она схватила его за руку и притянула к себе.

В том месте белое платье было в крови. Он нащупал рану. По всей видимости, она была смертельной, ибо пролегла между ребрами прямо под сердцем. Нанести такую рану вампиру можно было только одним оружием.

– Ты ведь любил меня, поэт… – Да, – выдохнул Люций.

– Прости, – один прерывистый вздох следовал за другим. – Прости меня… – пальцы ее впились в его кисть до боли, до тяжкого исступления.

Он увидел, как глаза ее подернулись туманной дымкой, и почувствовал, как жизнь покидает ее тело.

– Аника! – воскликнул он и обхватил ладонями лицо любимой. Краска медленно сходила, кожа бледнела, губы холодели.

– Аника… – хрупкий шепот стал началом его слез, а когда он повторил ее имя еще раз, она уже не двигалась.

Медленно опустив бесчувственное тело на землю, поэт присел рядом и зажмурился. Вокруг метались люди, кто-то задевал его, кто-то что-то кричал, но он не обращал на это внимания. Он словно пребывал в таинственном забытьи и до сих пор отказывался верить в смерть певицы. Гнев и ненависть бесследно испарились. И жажда мести оставила его.

В этот печальный час поэт не искал ответы на вопросы, что так мучили его. И не терзался ни виной, ни болью. В этот печальный час он словно умер и снова возродился. Только душа его теперь была пуста.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Поэт открыл глаза.

Внешне Даниэль был лишь отдаленно похож на брата. Он не казался печальным и усталым, но выглядел старше. Люцию подумалось:

наверное, единственное, что их роднило – это голос. Он был копией того, что поэт услышал много дней назад у озера Пиала. Только сегодня Люций мог видеть его обладателя.

– Наконец, ты нашел то, что так долго искал, – сказал Даниэль и сделал глубокомысленную паузу.

– Смирение.

Но оно не вернет тебе твоих женщин.

– Зачем ты убил ее? – Люций подозревал, что у него в руках атам. Даже обладая ловкостью и сноровкой десятка лисиц, поэт не успел бы увернуться от точного удара.

Она для тебя много значила? Я знаю, можешь не говорить. Мой брат тоже для меня много значил. Так как нам поступить?

– Ударь первым и отдай мне кинжал.

– Устроим что-то вроде боя гладиаторов? – Даниэль усмехнулся. – Нет, поэт, не выйдет. Мне одному гулять по Верхним Землям. Я тебе не Венегор и не привык дарить надежду.

Удар клинка был быстрым и сильным. Но Люций не шелохнулся. Лишь рука его продолжала сжимать и разжимать пустые ножны и затвердела лишь тогда, когда из горла вырвался предсмертный стон. Кровь обагрила почерневшие губы. Глаза поэта закатились. Но Даниэль не рискнул посмотреть в них.

Через мгновение Люций упал лицом вниз и замер.

В ту же секунду откуда-то из темноты выскочила овчарка. Пес нашел своего хозяина по запаху дикой мяты. Он дождался подходящего момента и набросился на того, кто подошел к Люцию сзади. Но не успел – вампир уже нанес свой смертельный удар.

Эскудо кинулся на врага, Даниэль выставил вперед правую руку…

– Давай, кусай! – взгляды вампира и животного встретились. Но на этот раз пес не испугался.

Он оказался хитрее. Вместо того, чтобы впиться зубами в кисть вампира (как того и ожидал Даниэль), он прыгнул ему на грудь и вцепился в лицо. Даниэль взвыл и под тяжестью собаки упал на спину.

Эскудо рвал в клочья щеку ненавистного врага.

– Прочь! – наконец из-под туши животного раздался его дикий крик.

Как бы ни был силен и охвачен жаждой мести Эскудо, все же силы вампира и собаки были несравнимы. Когда Даниэль поднялся, вместо лица у него было кровавое месиво.

– Проклятая тварь, – боли он не чувствовал давно, а вот неприятности, связанные с его внешним видом, вызывали у него озабоченность.

Вытерев с лица кровь, он посмотрел на собаку.

– Все, псина, теперь ты сирота, – неожиданно вампир засмеялся.

А когда замолчал, эхо его дьявольского смеха еще долго раздавалось над полем битвы, пугая оставшихся в живых.

– Где твои люди, Сатон? Ты же обещал собрать всех…

– Они скоро будут, – здоровяк озирался по сторонам, ожидая подхода отряда добровольцев, который на скорую руку собрал его брат.

– Они уже должны быть здесь! Где войско?

– Я же говорю, они на подходе. – Черт, Сатон… – Не паникуй.

В это время Галба Тарот и Хлоя поймали Изота, загнав его в тупик на соседнем дворе.

Они связали его веревкой с морскими узлами и отошли на пару шагов послушать, что он скажет напоследок.

Писарь держал в руках клинок.

– Черт побери, Галба Тарот! – парень понял, что настал его последний час. – Кого я вижу! Ты тоже любишь ее голос?

– Подумай лучше о себе, чистильщик обуви.

– Не смей так называть меня! Я уже давно не тот, кем был раньше.

– А кто ты?

– Воин новой расы, слуга Даниэля…

– Твоего хозяина с минуту на минуту убьют, а ты все веришь в него? Какой же ты глупый, Изот Гальер, – писарь покачал головой. – Какой же глупый… но убивать я тебя не буду.

– Не будешь? – в глазах вампира забрезжила надежда.

– Тебя убьет она, – писарь вручил девушке нож и отошел назад.

– Вы не представляете, с кем связались! С каждым часом нас становится все больше! И ты, глупая девка, должна понимать, на чьей стороне тебе стоит быть! Скоро все, кто еще остался в живых в этом городе, умрут! Их души станут нашими! Они будут бродить по Нижним Землям, по Менкару, Ариголе и Шантэ, по всему Мирта-Крауну в поисках новых жертв! И они будут находить их и убивать… Мир погрузится в пучину кровавой сечи!

А потом, потом мы соберемся вместе, отыщем все серебро в округе и уничтожим его! Чтобы не было больше оружия против нас.

И мы пойдем дальше, на юг…

Мы проникнем в Кьяру, Левенвольде, Аристад, мы доберемся до каждого города. Постепенно мы будем убивать всех, кто попадется на нашем пути. Всех до единого! И вот когда никого больше не останется, тогда к тебе, Галба Тарот, приду я и перекушу твою проклятую глотку!

– Таков великий план вашего хозяина?

– Таков план истинного будущего, перед которым падут границы возможного…

– Заткнись! – скомандовала Хлоя, удивляясь собственной решительности.

Она стояла возле связанного по рукам и ногам вампира, и рука ее с кинжалом была занесена над его грудью.

– Больше ты не вернешься с того света, Изот, – эти ее слова венчали действие, которое предопределило судьбу чистильщика обуви по имени Изот Гальер.

– Ты убила того, кто укусил тебя, Хлоя, – сказал писарь и протянул руку, чтобы забрать у нее кинжал.

Да, и теперь я должна убить себя, – она занесла клинок, но Галба перехватил ее руку.

– Не смей!

– Зачем мне дальше жить?

– Ради меня, Хлоя…

– Рано или поздно я укушу тебя, я не выдержу! Или просто умру от голода. Как ты этого не понимаешь?

– Эй, Галба Тарот!

Писарь обернулся и увидел бегущего к ним Сатона. Его одежда была разорвана, с рук стекала кровь.

– С вами все в порядке? – не успев отдышаться, здоровяк занес меч, оглядывая темную местность.

– Мы в порядке, – за Галбу ответила Хлоя.

– Да, Сатон, – подтвердил писарь. – Могло быть и хуже. А как твои дела? Судя по тому, как ты выглядишь, бой в самом разгаре?

– Да, отряд пришел! На Площади Семи Свечей настоящая схватка! Головы врагов летят на землю!

– Слава богу, что пришел отряд, – выдохнул писарь.

– Там, в театре мы погнали их на улицу. Как я и говорил, нечисть ринулась в сторону площади. Они толком и воевать-то не умеют. Только кусаются, – с пренебрежением здоровяк отодрал от спины вцепившуюся в него кисть мертвеца и бросил ее в лужу.

– А где Люций?

– Я не знаю, – Сатон пожал плечами. – Я думал, он с вами… – Так… Сдается мне, что он нашел Даниэля.

– Постойте, – здоровяк пристально посмотрел на Хлою.

– Что случилось, Сатон? – спросил Галба, явно озадаченный таким вниманием к своей девушке.

– Или я сошел с ума, или сплю, разрази меня гром!

– Да что стряслось с тобой? Я и раньше знал, что ты неровно дышишь к Хлое, но не так же откровенно выражать свое обожание, Сатон…

– Ты только посмотри… – воин ткнул пальцем в девушку. – Посмотри, посмотри…

– Что не так-то? – взглянув на Хлою, писарь увидел, как многочисленные царапины и ссадины, которые она получила в жестокой битве, и которые сразу же заросли на ее теле, появляются снова. И они кровоточат…

– У вампиров не бывает ран, – растерянно проговорил Сатон, он продолжал рассматривать ссадины на ее лице. – Сколько мы их ни кололи и ни резали, они сразу же восстанавливались, проклятые твари…

Что ты чувствуешь? – Галба коснулся ее руки. Та наливалась теплом, и кожа ее становилась мягкой и нежной.

– Что с тобой происходит?

– Не знаю, – Хлоя пожала плечами. – Но я больше не чувствую жажды, – она остановила пробегающего мимо мальчугана – тот удирал из театра под крики о помощи. Взяла у него калач, который он сжимал в руке, и откусила большой кусок. Жадно пережевывая хлеб, она поняла, что в ней проснулся голод. Не тот вампирический, который мучил ее последние два дня, а человеческий с потребностью в обычной пище.

– Господи… – прошептал Галба Тарот. – Это невероятно… Но как?

Девушка пожала плечами.

– Это неважно! Главное, что ты вернулась к нам! – радостно возвестил Сатон. – Ты с нами, Хлоя!

Галба Тарот не верил вдруг свалившемуся счастью. Обнимая Хлою, он целовал ее в губы, щеки, глаза. Шептал ей про любовь. Он думал о том, что это, наверное, и есть самый счастливый день в его жизни. Он был чуть ли не лучше того дня, когда он впервые увидел свою возлюбленную. Или же нет… он был лучше!

Они стали пробираться на улицы города. Покидая поле брани, им пришлось защищаться от нападения еще полудюжины кровожадных тварей. Но боевой меч в умелых руках Сатона творил чудеса.

Они огибали Площадь Семи Свечей с северной стороны, когда наткнулись на Даниэля.

Их встреча с несостоявшимся женихом получилась неожиданной, хотя Галба и мечтал о ней с самого начала. О судьбе второго мечтателя они узнали из разговора с вампиром.

– Мне нужно было сначала лишить жизни вас… – прохрипел Даниэль, представ в своем истинном обличье, не скрывая ни огня в глазах, ни смертоносных клыков во рту.

Он стоял посреди дороги, и взгляд его был преисполнен ненависти. Всем своим видом он внушал людям, что до сих пор является хозяином города и королем вампиров.

Казалось, ничто в этом мире не могло заставить его склонить голову перед человеком.

Но Сатон был полон решимости доказать ему обратное. Он выступил вперед со своим мечом.

– Где Люций? Что ты сделал с ним? – спросил воин, намереваясь при первом же движении врага снести ему голову.

– Он умер, – спокойный голос Даниэля не оставлял ни малейших шансов на ложь.

– Где? Где это случилось? – спросил Галба.

Разве это имеет какое-то значение? – усмехнулся король вампиров. – Что с твоей сучкой? – он остановил свой взгляд на девушке. – Неужели она еще не попробовала никого из вас? Странно… – в его глазах поселилось сомнение, то гадостное чувство, что не давало покоя ему до самой развязки.

– Не смей даже думать о ней! – пригрозил писарь и загородил девушку своим телом.

– Она у тебя хорошенькая. Такая молодая кровь здорово бодрит, – медленно проговорил Даниэль, пытаясь заглянуть за спину своему визави.

– Отдай мне ее, писарь. И я оставлю тебе жизнь. И, может, воину твоему тоже оставлю. Хотя, нет, ему не оставлю.

Даниэль опередил человека и сделал первый шаг, но Сатон изловчился и ушел от столкновения, которое грозило ему неминуемой гибелью. Зайдя сбоку, он нанес разящий удар. Острие меча уткнулось в ребро вампира, не проникнув внутрь. В ответ Даниэль взмахнул ножом и ранил своего противника в плечо. Сатон пригнулся, ударил его рукоятью меча по голове, а острие вонзил в ногу. Вампир взревел, падая на спину. Но в падении он успел снова поразить своего врага, на этот раз куда более серьезно.

Кровь брызнула, заливая его лицо – Даниэль наслаждался теплой живительной влагой, облизывал губы и руки. В этот момент к нему подошел Галба Тарот.

– Твое время прошло, Даниэль, – в руках его блестел атам.

– И кто меня остановит? – на окровавленном лице застыло черное презрение. – Церковный писарь или его девушка? – оскалился вампир.

Взгляд черных глаз пронзил своего врага. И как бы потом ни упрекал себя Галба, ему пришлось отвернуться, чтобы избежать прямого контакта с ним.

Но кровожадная радость, застывшая на лице чудовища, эта «улыбка на крови», она впечаталась в его память навечно. И избавиться от терзающего душу воспоминания писарю было уже не суждено никогда.

Впоследствии, когда он стал настоящим воином, открыв в себе талант охотника на вампиров; когда понял, что способен открывать подобные таланты и в других людях; способен объединить их в союз, создать тайный орден – кладезь знаний о нечистой силе и методах борьбы с ней, он не раз вспоминал эту улыбку. Она уже не вызывала у него необъяснимый ужас, не наполняла его ночные сны своим холодным ликом и не казалась явлением из прошлой, давно забытой жизни. «Улыбка на крови» стала его спутником, незримым образом, спорадически возникающим в утомленном сознании.

– Скажи спасибо Люцию.

Месть за брата была всего лишь твоим прикрытием, не так ли? – Галба посмотрел на вампира. – Целью же всегда был Менкар…

– Целью всегда были вы, люди, – вполголоса проговорил Даниэль.

Но писарю показалось, что сказали это только его губы. Та самая кровавая улыбка сатира, которая осталась вместо самого вампира, призраком витая в воздухе. А в следующий миг исчезла и она. Абрис губ расплылся в звенящей полутьме. Еще секунду с них, бесцветных, искривленных, падали капельки крови. Но потом растаяли и они.

– Где он? – воскликнула Хлоя, озираясь по сторонам.

– Галба?! – она затрясла парня за плечи, пытаясь привести в себя. – Где он?

– Я… я не знаю… – когда Галба очнулся, то понял, что наваждение было для двоих. Даниэль околдовал их, воспользовавшись своими чарами.

На какие-то мгновения его власть над ними стала безграничной. Он проник в мозг парня и девушки, взломав защитные преграды. И этого короткого промежутка времени ему хватило, чтобы сбежать.

С ужасом Галба Тарот подумал о том, что могло бы быть, если б влияние Даниэля Калота продлилось еще хоть на миг.

– Он сбежал.

– Это я во всем виноват, мне не нужно было смотреть в его глаза. Его глаза – это погибель!

– Не вини себя, никто бы с ним не справился.

– Я мог справиться. Я чувствую в себе эту способность. Не знаю, откуда, но она живет во мне. Как будто зарождается. Я пока могу воспользоваться ею лишь частично, но знаю, что она сильна.

– Не сейчас, Галба. У тебя еще будет время найти его.

– Будет время… – грустно сказал Галба. – Боюсь, что к тому моменту он уже успеет подчинить себе множество людей.

– Его судьба – умереть от руки человека. Рано или поздно это случится. Вот увидишь, – сказала Хлоя. Ее лицо порозовело. Глаза приобрели свой натуральный цвет, кровожадный блеск в них пропал.

– Ему нужна помощь, – девушка наклонилась над Сатоном. Воин тяжело дышал, с его подбородка и губ стекала кровь.

– Кажется, это все, писарь, – превозмогая боль, прошептал он и закрыл глаза. И изрек уже с закрытыми веками. – Если он прав, и Люций действительно мертв, то из первых вампиров в городе не осталось никого… Это резко увеличивает наши шансы на общую победу.

– Ему нужна помощь, а он о победе думает! – всплеснул руками Галба. – Хлоя, побудь с ним. Я схожу за лекарем.

Постой, любимый… – девушка потянулась к нему. Короткий, но от того не лишенный сокровенной нежности, столь долгожданный поцелуй скрепил их объятия.

Через несколько минут Галба Тарот уже стоял на площади среди тех, кто уцелел после завершившейся на время схватки.

– Сатон ранен. Соберите повозку, доставьте его домой, а я найду лекаря. Наш долг сделать все, чтобы он остался в живых. Но у нас есть еще один не менее важный долг.

Сохранить наш город в своих руках! – с каждой репликой его голос становился все громче и громче, и к концу своего монолога он обнаружил в себе поистине пламенное красноречие.

– Мы вступили в бой, и теперь мы знаем, как их уничтожить. Их самый главный воин сбежал. Его любовница отошла в мир иной. И некому больше наводить свои чары на жителей города! Мы в силах уничтожить оставшуюся нечисть! Мы в силах уничтожить их всех! Всех до единого! Их много, но нас не меньше. И самое главное, у нас есть оружие!

Впереди его еще ждала великая битва, и он знал, что бремя командования войском Сатона ляжет именно на него, вчерашнего судебного писаря, сегодняшнего охотника на вампиров.

Парень и сам не мог понять, как за такой короткий срок стал командиром отряда выживших людей. И, самое главное, как он успел завоевать такой авторитет у Сатона и прочих после того случая с бегством из трактира?

Где-то в глубине души он давно мечтал о подобной роли. В конце концов, что еще надо было столь горячему юноше, чтобы задушить в себе ростки вины и доказать, прежде всего самому себе, что он способен не только на оформление бумаг и протоколов, но и на что-то большее.

Ощущал ли он свою избранность? Среди оставшихся в живых он оставался единственным, кто знал тайну возвращения. Единственным, кроме Хлои. Но на ней в скорое время он собирался жениться.

– Начинайте собирать серебро. Мы перекуем все серебряные изделия в нашем городе вот на это! – он вознес к небу серебряный клинок. Лунный свет переливался на его острие всеми цветами радуги.

– Все, что найдете, несите в кузницу Забинны!

– А кто будет ковать? – крикнул кто-то из толпы усталых воинов.

– Да, кто будет ковать? – вторил ему голос позади.

На миг задумавшись, Галба ответил.

– Я.

И в этом слове не было ни корысти, ни лукавства. Лишь толика самонадеянности, но это было простительно начинающему воину. И пусть прозвучало оно несколько неуверенно, и первое впечатление от него было двояким, он поспешил подкрепить его фразой, чье пронзительное сумасбродство уже не казалось бахвальством или глупостью. Фразой от сердца, со смелостью которого не смог бы поспорить ни один из собравшихся.

– Ковать их буду я!

День девятый. Исчадие

– Почему ты выбрала меня, Анна? – спросил отец свою дочь, когда они возвращались в Менкар.

– Я послушала свое сердце, – девушка пожала плечами. – Мне кажется, так всегда надо поступать, когда перед тобой нелегкий выбор. Да, Магда действительно была мне матерью, настоящей матерью. И я обязана ей многим. Но я не хочу жить с вампиром. И каждый день бояться за свою судьбу.

– Тэо, – Виктор обратился к водителю.

– Да, я тебя слушаю, – орнан повернулся к нему в пол оборота.

– Знаешь, я ощущаю себя гораздо лучше, чем раньше.

– Это радует, Виктор. Изначально мы шли по правильному пути и теперь пожинаем плоды наших действий.

– Мне кажется, я снова возвращаюсь к жизни.

Наступала ночь. Объятый шалью чернеющего неба Менкар готовился ко сну.

Тэо сказал Виктору, что у него есть дела, которые требуют немедленного завершения и предложил писателю на время разделиться. Пусть он останется с дочерью, а орнан в одиночестве доделает то, что считает нужным.

– К тому же, – напомнил он, – тебе ведь надо расплатиться за информацию об Анне с матерью того парня, с которым ты сидел в тюрьме.

Виктор поблагодарил орнана за прекрасную память и в мыслях отругал себя за забывчивость.

Договорившись встретиться у дома Фабиански, они разделились. Писатель вместе с Анной отправился в Унылый Грот, а Тэо Брукс поехал в «Эдем».

Пробравшись в номер, мудрец не обнаружил там сторожа. На полу он нашел размотанную веревку, которой связывал Холумбека. Он обошел всю комнату в поисках других следов. На глаза ему попались остатки еды на белой скатерти, грязная пластиковая посуда, потертости от подошв тяжелых ботинок на коричневом линолеуме и еще кое-какие мелочи, на которые при беглом взгляде и не обратишь внимания.

Тэо был полон разочарования. Упустить такого важного свидетеля! Теперь сторож, скорее, пустится в бега, чем вернется в дом на бульваре или на ферму.

Орнан не знал, где искать беглеца, а ведь тот мог оказать писателю неоценимую услугу, рассказав о том, как задумывалось убийство братьев Бриль (в том, что Холумбек еще многое знает, Тэо не сомневался). Быть может, тогда писатель вспомнил бы все от начала до конца.

В частности, мудрец хотел выяснить, действительно ли Виктор приезжал в Менкар восемь лет назад и пытался похитить свою дочь. Или же это был плод разыгравшегося воображения супружеской пары из дома на бульваре, попытка оправдать свои преступные действия. Сам же он склонялся ко второму варианту.

Теперь он вынужден будет вернуться ни с чем на место назначенной встречи.

История Виктора Мурсии подходила к концу. И хоть виновник всех несчастий писателя был найден и наказан, Тэо прекрасно понимал, насколько еще велика опасность, таящаяся в Менкаре.

Оставались вопросы, на которые пока не было ответов. Но он надеялся получить их в ближайшее время.

Однако даже он, орнан, потомок великой династии охотников, хранитель вечных тайн, не знал о том, что ответы эти сами найдут его. И случится это очень скоро.

Отыскать в небольшом городе конкретного человека – задача вполне посильная для простого смертного, а уж если ты вампир, это не представляет для тебя никакого труда.

Навыки плюс интуиция, плюс большой профессиональный опыт с чутьем, весьма обострившимся с приходом магических способностей. Вот и весь секрет.

Эдди знал, что в Менкаре есть одна женщина, которая видела в ту злополучную ночь все, что происходило у озера в Парке Солнечного Света. Та самая единственная свидетельница, о которой обмолвился Антон Варга в телефонном разговоре с ним.

Ее звали Злата Гевал.

Он выяснил, где она живет, и в этот день решил нанести ей визит.

Старое убогое строение в один этаж высотой с окнами, наполовину утопленными под землей, больше похожее на лачугу, чем на жилой дом, произвело на него удручающее впечатление.

В последний раз Эдди Вис был в подобном месте лет двадцать назад по пустяковому делу, когда служил в маленькой адвокатской конторе и не помышлял о том статусе, который обрел сейчас.

Он представился следователем, приехавшим из Кьяры специально для расследования убийства братьев Бриль. Женщина выслушала его и впустила в дом.

Внутри его поразила скудность убранства и бедный интерьер. Тот социальный слой, к которому принадлежала Злата Гевал, относился к самым низам общества, и поначалу ему трудно было свыкнуться с мыслью, что в этой затхло пахнущей лачуге ему предстоит провести какое-то время. Ведь даже такое легкое прикосновение к нищете вызывало у него дикое отвращение.

Когда они уселись на кухне – крохотном чулане с квадратным окном, занавешенным грязной тряпкой, он спросил.

– Мисс Гевал, у вас есть дети?

Она подняла на него свои черные глаза.

– А вы разве не знаете? – ее руки перебирали клубок старой шерсти, из которого она вязала какую-то вещь. – Разве вас не посвятили в тайну моей биографии? Обычно вас посвящают.

– Нет, еще не успели, – нашелся Эдди. – Я ведь как приехал, сразу к вам, на допрос, – он улыбнулся, подумал, что своевременное проявление добродушия наверняка сгладит ситуацию.

– Значит, это будет допрос?

– Скажем так, я бы не хотел, чтобы это был допрос. Называйте нашу беседу разговором по душам. Идет?

– Хорошо.

– Тогда скажите, колыбель, что стоит у вас в прихожей, – адвокат долго искал слово, подходящее для закутка метр на метр при входе в лачугу, – сейчас пуста?

– А вы не видели?

– Я туда не заглядывал.

– Я думала, мы с вами будем разговаривать на другие темы.

– Я просто хочу услышать ответ на свой вопрос.

– В колыбели нет ребенка.

– А где же он?

Ее пальцы остановились, впились в клубок.

– Вы видите, как я живу?

Эдди старался не встречаться с ней взглядом – он знал, что при взгляде в такие глаза уверенности у него не прибавится.

– Мне ничего не остается делать, как просить милостыню. Как вы думаете, много ли дадут одинокой, пусть и пожилой, но с виду здоровой женщине?

Адвокат промолчал.

– Не знаете? А я вам скажу. Совсем немного, сущие гроши. Их не хватит даже на то, чтобы купить себе хлеба! Я уж не говорю о том, чтобы заплатить за жилье.

С младенцем дают больше?

– Существенно больше.

– Откуда же вы берете ребенка?

– Одалживаю у соседки. Она такая же. Только ей повезло чуть больше – у нее ребенок еще маленький. Мой же давно вырос. И стал вором и хулиганом. Лео его зовут. Слышали, наверное, от местных копов?

– Нет, не доводилось. Вы наверняка знаете, мисс Гевал, что это незаконно. Использование чужого ребенка с целью наживы, это, знаете ли, чревато…

– Но вы ведь не за этим сюда пришли, мистер Вис? – холодный тон Златы Гевал не оставлял адвокату выбора – надо было начинать.

– Нет, не за этим, – Эдди выпрямился (как жаль, что у этого чертового стула нет подголовника!). – Я пришел за информацией. И, надеюсь, вы ей поделитесь со мной, – Эдди был уверен, что теперь Злата Гевал не сможет отказать ему (не зря он начал беседу именно с обвинений в ее адрес).

– Что вам нужно?

– Я пришел, чтобы вы в подробностях рассказали мне все, что видели той ночью в Парке Солнечного Света, когда убили братьев Бриль.

Злата привстала, чтобы налить чай в две алюминиевые кружки – обе с отломанными ручками, и волосы ее, выцветшие седые пакли, выпали из-под платка, казалось, так плотно прилегающего к голове.

– Где же вы были раньше? – убирая их обратно, она налила обе кружки до краев и вдохнула ароматный дым, белой змейкой вьющийся над ними.

– Я уже все рассказала в полиции, – она поставила кружку перед гостем. Эдди заметил, что рука ее дрожит.

– Вы уверены, что рассказали там все, что вам известно?

– Я уверена в том, что меня никто не видел, – едва подняв на него глаза, Злата тут же опустила их. Но Эдди этого хватило, чтобы уловить в темных зрачках какую-то тайну.

– И никто подтвердить или опровергнуть мои слова не может, – она уселась и снова и принялась вязать.

– Кто вы? – вдруг спросила она, не отрываясь от клубка.

– Я ведь сказал уже. Следователь.

– Вы лжете. Я чувствую, что вы лжете.

– Вы умеете читать по глазам?

– Я умею чувствовать людей.

– Хорошо, вам я скажу. Я адвокат писателя Виктора Мурсии.

– Значит, вы на его стороне?

О, нет! – Эдди улыбнулся, но улыбка его была жестокой. – Наоборот, я хочу вывести своего клиента на чистую воду. Я хочу, чтобы все узнали, кто такой на самом деле этот Виктор Мурсия! И кто скрывается под лживой маской писателя женских романов. Для этого я и пришел к вам. Надеюсь, вы расскажете мне правду.

Пальцы Златы Гевал, тонкие и узловатые, работали с необычайной быстротой. Клубок катался по коленям, взгляд неотрывно следил за каждым узелком, что она нанизывала на синие спицы.

– Так вы расскажете мне правду? Не ту, что рассказали копам, а ту, которая имела место быть на самом деле.

Она посмотрела на него так, будто это он был главным виновником всех ее бед.

– Да, да, я знаю, что в полиции вы намеренно солгали, рассказав лживую историю о том, как мой подзащитный убил близнецов, и как ни в чем не бывало, отправился досыпать ту ночь в отель. Только я не понимаю, зачем вы это сделали.

– Я не лгала, – холодно сказала женщина.

– Мне не хотелось прозябать в психушке до конца своих дней. В одиночной камере с мягкими стенами без окон. С редкими прогулками по внутреннему двору клиники и угнетающими беседами с психиатром, который каждое мое слово будет воспринимать сквозь призму постановки диагноза.

– ??

– Именно, именно. Ибо то, что я вам расскажу, иначе как фантазией умалишенного не назовешь. Я и сама иногда думаю, что уже сошла с ума. Не знаю, когда это произошло, в ту злополучную ночь или немного позже. Но я уже не считаю себя абсолютно нормальной. После той истории я стала бояться собственной тени, хотя раньше не боялась ничего. Вот и вы своими угрозами напугали меня, чего не случалось со мной за все годы такой работы.

– Итак, мисс Гевал, я само внимание, – Эдди смягчил тон, когда понял, что она в его руках. – Расскажите мне, что произошло в ту ночь, и я уйду, – он вытащил из кармана помятую сотню и положил на стол.

– И сделаю так, что вы навсегда забудете о полиции.

– Каким же образом?

– Это неважно. Сказано – сделано. Эдди не любит бросать слова на ветер.

Женщина посмотрела на деньги. Рука ее потянулась, и через миг купюра исчезла со стола.

– Чтобы вы знали, я расскажу это не из-за денег. Рано или поздно я должна была рассказать кому-то правду. Раз уж не сказала в полиции, скажу вам. Хоть вы и его адвокат.

Я слушаю, – незаметно для нее Эдди нажал на кнопку диктофона, который заранее спрятал во внутренний карман своего пиджака. Рука погладила гладкий затылок, взгляд устремился на Злату Гевал.

– Была глубокая ночь, – странную дрожь в руках она пыталась унять с помощью вязания. Она говорила и вязала, изредка поднимая взгляд на собеседника.

– Свет луны был бледным, его едва хватало, чтобы разглядеть их лица. Но лицо одного из них я запомнила навсегда. Это было лицо дьявола…

Недолго Тэо пребывал в унылом расположении духа. Когда он подъехал к дому семьи Фабиански, то увидел, что рядом с лиловым «Доджем» стоит синяя Тойота. Судя по описанию Виктора Мурсии, это была именно та машина, на которой писатель приехал в Менкар. На заднем сиденье автомобиля он увидел Холумбека.

– Какого черта тебе от меня надо? – закричал сторож, когда Тэо распахнул дверь и потянулся к нему обеими руками.

– Ты мой свидетель, Холумбек. И я хочу, чтобы ты повторил свою историю на суде, когда на скамье подсудимых будет сидеть Виктор Мурсия.

Только сейчас Тэо заметил, что сторож не просто так находился в автомобиле писателя.

Он рылся в его вещах.

На сиденье валялись тетради писателя, его зажигалка, полупустая пачка «Bolivar», старая кожаная визитница и несколько монет из кошелька, опрокинутого вместе с водительской сумкой на пол салона.

– А ты видел вот это? – Холумбек протянул мудрецу пачку фотографий, отпечатанных на плотной типографской бумаге.

– Посмотри, посмотри… – кивнул ему сторож.

Тэо стал перебирать снимки. Первые из тех, что попались ему на глаза, были довольно старые, в потертостях, местами пожелтевшие.

На них он увидел Холумбека, прижимающего к груди девочку лет десяти. По всей вероятности, Анну. На следующей была та же девочка, только в одиночестве. Она была снята в саду около особняка, сзади виднелся край надписи «Дом семьи Фабиански».

– Это кое-что доказывает. Не так ли?

На остальных снимках Анна Фабиански была запечатлена уже в настоящем возрасте со знакомыми Тэо золотистыми волосами-спиралями и бледным лицом. Она была снята то в движении, то в красной машине, то выходящей из своего дома на бульваре.

– Теперь ты веришь в то, что он еще тогда хотел забрать свою дочь из нашей семьи?

Я не врал. И Магда не врала. Он долго выслеживал ее. Вот эти снимки…

– сторож показал на старые фото с десятилетней девочкой. – Он сделал их восемь лет назад, когда впервые посетил Менкар. А вот эти совсем недавно.

– Он не хотел никого обманывать… – вполголоса произнес Тэо Брукс. – Он просто ничего не помнит, – но тут рука его коснулась последнего листа с перепечатанным фото, сделанным, по всей видимости, на беззеркальную камеру не лучшего качества.

На черно-белой фотографии была заснята женщина, та самая, которую он видел на снимке, что показывал отец Анфем в приюте Святого Августина.

Елизавета Нойвель.

Рядом с ней стоял Виктор Мурсия. Он улыбался. И ничего удивительного в этом не было, ведь когда-то они составляли прекрасную пару. Ничего удивительного, если бы не одно но.

Виктор выглядел так же, как и сейчас.

Узкая «испанка» обрамляла говорящую складку вокруг рта. Короткая черная борода оттеняла губы и подбородок. А копна седых волос скрывала гладкий покатый лоб и виски.

Судя по всему, фотография эта была сделана лет двадцать назад, и Виктору на ней должно было быть никак не больше двадцати восьми – тридцати лет. Но ничто не отличало его прежнего, двадцатилетней давности от нынешнего сорокавосьмилетнего мужчины.

Тэо перевернул снимок.

В правом нижнем углу чернела размашистая надпись, оставленная рукой автора.

Аригола, ноябрь, 1990.

Виктор Мурсия вышел из такси. За ним последовала Анна.

Как ни странно, после схватки с волками сил у писателя только прибавилось. Он с каждым часом чувствовал себя все лучше и уже не нуждался ни в посторонней помощи, ни в трости.

Он спросил у первого встречного, где здесь дом семьи Гевал. Одетый в старое, от поношенности чуть ли не просвечивающееся серое пальто, тщедушный старикашка указал корявым пальцем в конец улицы и прошепелявил что-то нечленораздельное.

Жалкая лачуга в самом сердце Унылого Грота встретила писателя мертвой тишиной. Выглядывая из-под густых крон древних тополей черной копной покосившейся черепицы, она отпугивала прохожих своим видом.

Поднявшись по гнилым ступеням на деревянное крыльцо, Виктор постучал в дверь. Ответа не последовало. Он повернулся к дочери.

– Как ты думаешь, здесь есть кто-нибудь?

Вместо ответа девушка коснулась рукой двери. Та оказалась не заперта.

Писатель первым вошел в дом и, сделав два шага, остановился. На полу, на спине лежала пожилая женщина. Седые волосы ее были растрепаны, кое-где они свалялись комками запекшейся крови. Мертвые глаза смотрели в потолок, руки вцепились в широкие трещины паркетного пола, в безуспешной попытке пытаясь задержаться в этом мире.

Виктору показалось, что он знает ее. Он присмотрелся и понял, что это та нищенка, которая просила у него милостыню, когда несколько дней назад утром он нашел свою машину и заперся в ней, вспоминая события, приведшие его ко всем злоключениям в Менкаре.

Он увидел, что с шеи ее стекает свежая, еще не успевшая остыть струйка крови, и понял, что укушена она была совсем недавно. Тот, кто это сделал, все просчитал. Но где он был сейчас?

Писатель осмотрелся, прислушиваясь к обманчивой тишине. Он знал, вампир может затаиться так, что ничем не выдаст своего присутствия даже в таком замкнутом пространстве, как этот дом. Он вытащил атам и прошел на кухню. Никого. Единственная комната тоже была пуста.

Краем уха он уловил какое-то движение в темном углу… но не успел обернуться, и в следующую секунду на спину ему кто-то прыгнул. Через миг когти вампира уже раздирали его плоть, а клыки тянулись к вожделенному горлу. Но то ли вампир не заметил девушку, стоящую у двери, то ли не придал ей значения, однако она дала о себе знать гораздо раньше, чем нападавший успел сообразить, какую опасность она из себя представляет.

– Отойди от него!

Когда оба мужчины обернулись, то увидели девушку с пистолетом. Дуло его было направлено в голову одного из них.

Виктор скинул с себя нападавшего и поднялся с пола.

– Господи, Анна, откуда у тебя пистолет?

– Подарок Магды на восемнадцатилетие.

– Давай стреляй, сука! – крикнул адвокат, с дьявольской усмешкой глядя на девушку в бирюзовом платье. – Я бессмертен, твою мать! – он кинулся к ней, но его прыжок прервал выстрел.

Пуля попала вампиру в грудь и отбросила его на полшага назад, но не принесла ощутимого вреда. Вместо предсмертных конвульсий Эдди Вис почувствовал лишь мимолетную слабость, да и только. Он оскалился, блистая белыми зубами, и вновь двинулся на девушку.

Раздался еще один выстрел. Но он также лишь замедлил на несколько секунд продвижение вампира.

– Никто не может меня убить! Никто!

– Я могу, – с этими словами Виктор Мурсия сам пошел на сближение с врагом. Ему показалось, что Эдди не заметил его движения рукой и, когда он вытащил клинок, неподдельное удивление отпечаталось на лице у адвоката. Одного коварного и точного удара писателю хватило, чтобы обречь свою жертву на быструю смерть. Последними словами Эдди Виса были… – Дочь вернулась к папе… Анна опустила пистолет.

Она смотрела, как отец вытирает лезвие ножа от крови. Спокойно, без нервов, словно делает это каждый день. К сожалению, констатировала она про себя, вспоминая тот момент в лесу, этот жест стал для него привычным в последнее время.

Сзади послышался скрип двери, и через миг в дом вошел Тэо Брукс. – Не пугай так, – писатель держал дочь за руку. – Ты один?

– Да.

– Почему не в доме Фабиански?

– Я не мог больше ждать.

– А где ты оставил лук и стрелы?

– Стрелы кончились, – бросил орнан и кивнул на тело Эдди Виса.

– Он зачем-то явился сюда и… – вдруг женщина, лежащая на полу, пошевелилась. Ее пробуждение было ожидаемо писателем. И, тем не менее, вместо того, чтобы завершить дело, он протянул нож мудрецу.

– Я? – удивился Тэо.

– С меня хватит, – выдохнул Виктор и, обнимая за плечи Анну, отвернулся вместе с ней.

Женщина закашляла. Из уголков ее белых губ потекла кровь. Глаза открылись, а руки дернулись. Медленно она начала подниматься. Еще ничего не зная о своем превращении, о том, с чем оно связано, и что ждет ее впереди, она осмотрелась по сторонам и, едва приподнявшись, потянулась к тому, кто находился рядом.

– Давай, мудрец, ну же! – Тэо почему-то не сразу среагировал на приближение вампира. Словно пребывая в каком-то трансе, он все еще пытался осмыслить и понять мотивы поступков Виктора Мурсии. Перед его глазами еще стояла та фотография, где был запечатлен счастливый писатель и мать Анны, и подпись на ее обратной стороне.

Аригола, ноябрь, 1990.

Охотник сжал клинок.

– Давай!

Раз…

Два…

Три…

Сразу три удара достигли своей цели.

Когда Тэо поднял взгляд, то увидел, что его руку сжимает рука писателя. Он посмотрел в его глаза и увидел там то, чего опасался больше всего, когда давал ему выбор. Чернота потопила бледную синеву. Окончательно.

– Я позабочусь о ее захоронении, – Виктор аккуратно извлек нож из груди вампира, повторил ту же операцию с тряпкой, хладнокровно избавляя серебряный клинок от крови. Он действовал так, словно это было его работой. Переводя взгляд с клинка на жертву и обратно, он не замечал ошеломления орнана.

– Ты знаешь, как ее звали?

– Понятия не имею.

После столь стремительного выпада Виктора, опасения Тэо подтвердились. Осталось лишь обезоружить вампира и…

… раздался щелчок. Тихий сухой звук, на который писатель немедленно обернулся. Скрип статических помех пробивался сквозь плотную ткань пиджака Эдди Виса. И до того, как заговорил встревоженный женский голос, Тэо успел достать из кармана адвоката компактный диктофон. Положил его на стол.

И все услышали монолог мертвой женщины.

В ту ночь я осталась в Парке Солнечного Света специально. Я хотела подобрать за всеми, кто ушел, остатки еды и поискать мелочь на скамейках. Там обычно много остается. Фонари тогда погасли рано, поэтому влюбленные парочки покинули парк еще до темноты.

Через какое-то время в сгущающихся сумерках я увидела, как в задние ворота въезжает красная машина с выключенными фарами.

Я наблюдала за ней, спрятавшись в хвойной роще среди можжевельников и лиственниц. Я видела все, что происходит, меня же не видел никто.

Красная машина остановилась возле озера. Первой из нее вышла женщина, одетая в длинное черное платье. Седые волосы ее были стянуты в тугой пучок на затылке. Бледное лицо выглядело болезненно худым. Я поняла, это из-за больших серых глаз, которые, казалось, были у нее утоплены внутрь.

Следом за ней появились еще два человека. Молодые парни, близнецы. Одеты они были одинаково: оба в серых худи с безразмерными капюшонами и в таких же широких штанах. Говорили мало и шепотом, словно боялись, что за ними могут следить. Они терпеливо выслушали все, что им долго объясняла женщина в черном. Потом они вытащили с заднего сиденья бесчувственное тело мужчины и положили его на берег.

Я не узнала писателя. Только потом в полиции мне рассказали, что это был Виктор Мурсия.

Женщина (близнецы уважительно обращались к ней «миссис Фаби») подошла к лежащему мужчине прислушаться, стучит ли его сердце – я поняла это, когда она прислонилась ухом к его груди. Судя по всему, вывод для нее был утешительный, потому что сразу после того, как она определила, жив он или мертв, энергии в ней поприбавилось.

Она что-то крикнула одному из парней, тот послушно кивнул головой и полез в машину. Через какое-то время он вытащил оттуда блестящее украшение. Я не разглядела в подробностях, что это было. Одним движением руки женщина разломила драгоценность пополам, одну часть на цепочке надела на шею лежащего мужчины, другую бросила на землю.

Затем миссис Фаби достала из салона длинный нож, кажется, он был сделан из серебра. Поверьте, я знаю, как блестит серебро, поэтому ничего не путаю.

Он действительно блестел и переливался в свете луны, когда она занесла его над бесчувственной жертвой. Но прежде она велела братьям положить тело на камень так, чтобы грудь его вздымалась немного вверх. Они послушно выполнили все, что она им сказала.

Потом миссис Фаби произнесла какое-то заклинание. Я в страхе подумала, что являюсь свидетелем не просто убийства, а ритуального жертвоприношения. Но, замахнувшись, она вдруг остолбенела – покойник пришел в себя!

Этой недолгой паузы ему хватило на то, чтобы встать и увернуться от разящего удара, который она все-таки нанесла секундой позже. Острие клинка угодило прямо в камень.

Посыпались искры, и под их прикрытием восставший из мертвых накинулся на близнецов.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Я не боялась так со времен своей забытой молодости, когда мне было что терять. Всю жизнь я была абсолютно уверена, что чувство страха меня оставило одновременно с благополучием. Однако в ту ночь я поняла, как глубоко я заблуждалась.

Мне казалось, я увидела Дьявола.

Он рвал и метал. Глаза его горели, взгляд их был подобен карающему мечу – любой, кто попался бы ему тогда, не имел шансов на спасение.

Как не имела их и его первая жертва.

Я видела, как он впился клыками в загривок одного из близнецов и стал пить его кровь. До меня доносились чавкающие звуки, которые издавал вампир, утоляя свою жгучую жажду.

Дыхание его отяжелело, утробный хрип затих. Когти его скреблись о прибрежный песок, тело дрожало над беднягой, нашедшим свою смерть у Пиалы, озера, казавшегося мне всегда местом, куда можно было прийти и помечтать в тишине. Местом, где по вечерам пряталось умиротворение, где жил покой. Теперь мечтать там не смогу…

Вампир сделал это место проклятым.

Дальше? Хотите знать, что было дальше?

А дальше он догнал второго близнеца, прямо у двери машины. Догнал, когда тот увидел меня. Может быть, я выдала свое присутствие чересчур громким встревоженным дыханием. Или, может, случайно вскрикнула от неожиданности и страха, когда мертвец ожил. Но его глаза нашли мой взгляд в свой предсмертный миг.

Дьявол раскромсал его шею в клочья за секунду. Пить кровь, по-моему, даже не стал, Насытился. Хотя, может, я этот момент и упустила, ибо разум мой уже был повержен ужасным видением, а глаза отказывались смотреть на кровавое пиршество.

Он убил обоих парней так быстро, что миссис Фаби со своим ножом ничем не смогла им помочь.

Я видела все это своими глазами. Можете верить, можете – нет, но знайте, я не сумасшедшая. И все это мне не привиделось.

Потом пришел ее черед.

Она кричала ему какие-то слова, что-то про свою дочь. Про то, что не отдаст ему ее никогда на свете. Она угрожала ему, потом молила о пощаде…

…Но разве дьявола могут тронуть мольбы человека, который в следующий миг станет его жертвой?

Она только и успела, что отойти на несколько шагов к берегу, а потом зарыдала и, обессилев, упала на колени.

Не говоря ни слова, вампир медленно подошел к ней и наклонился. Она продолжала водить рукой с ножом по воздуху, будто ослепла от страха. А когда он коснулся ее лица, она вместо того, чтобы вонзить клинок в сердце дьявола, выпустила его из рук.

И в этот миг он впился в ее горло.

Опять же, все произошло настолько быстро, что я и глазом не успела моргнуть, как все уже было закончено.

Казалось бы, он только что лежал на земле, взирая мертвыми глазами на бледную луну. Но вот за несколько мгновений он превратился из жертвы в палача!

Всего за несколько мгновений.

Вы спросите меня, что было потом?

Потом он сел за руль красной машины и уехал.

Спокойно и неспешно. Он не пытался осматривать ближайшие кусты (иначе я бы уже не говорила с вами), не пытался уловить чужие звуки в тишине. Он кинул только один, последний взгляд на озеро, постоял на берегу секунду и отправился восвояси.

Узнаю ли я его, если увижу снова?

Вы что, издеваетесь? Да он мне снится каждую ночь! Как только я закрываю глаза, передо мной встает его лицо. Серое, как небо над соснами Мортолео, искаженное злобой, лицо не человека, но зверя. Окровавленные губы что-то шепчут. Что-то страшное, необъяснимое, и глаза его пронзают мертвой синевой, когда он смотрит на меня.

Знаете, что я вам скажу? Я видела его. После всей этой истории он спокойно расхаживал по городу и, кажется, что-то искал. Я думаю, он не успокоится до тех пор, пока не найдет это. Свое. Кого-то или что-то… Может, дочь миссис Фаби… Хотя, кто об этом знает?

Но это еще не все.

Я намеренно не рассказала в полиции про миссис Фаби, ибо ее тело так и не нашли. Я думаю, она до сих пор ходит по темным переулкам Менкара в поисках своего убийцы.

Я просидела в роще до самого утра. И жутко замерзла. Но никакой на свете холод не мог пересилить страх и заставить меня выйти из своего укрытия до рассвета. Только с первыми лучами солнца я покинула проклятое место.

В то утро Пиала тянула к себе, словно магнитом. Медлительный шепот ее воды, волнообразной, будто морской, завораживал. Ветер дышал запахом дикой мяты. Тонким, холодящим ароматом, казалось, пахло само озеро. Словно кто-то разбросал по темно-голубой воде душистые зеленые листья.

И вместо того, чтобы бежать из парка, я пошла на чертов берег.

Там, у воды меня привлек странный шелест камышей. Я стала приближаться к темным зарослям. Мой страх соперничал с любопытством, и сейчас я проклинаю тот момент, когда он сдался.

Присев на корточки у камышей, я раздвинула упругие стебли.

И увидела среди них дрейфующее в воде тело. Утопленник лежал лицом вниз, и по скрытой под зеленой тиной одежде невозможно было понять, кто это был: мужчина или женщина.

Минут пять я стояла в нерешительности что-либо предпринять. А потом вдруг неожиданно для самой себя наклонилась вперед и потянула мертвеца к берегу. И он перевернулся… Дыхание мое остановилось.

Из темной воды на меня смотрело лицо убитой женщины… Лицо миссис Фаби…

Телесный цвет ее кожи превратился в болезненную бледность и приобрел оттенок блестящей восковой бумаги. Лицо ее почти просвечивалось и, кажется, сквозь него можно было увидеть проплывающих по дну озера рыб. На груди лежала гирлянда из грязножелтых цветков с красноватыми стеблями.

Что-то наподобие слабого стона вырвалось из моего горла, и силы оставили меня. Ни пятиться назад, ни обрести снова волю и броситься бежать вдоль берега я не могла. Оцепенев, я стояла на месте и смотрела, как тело утопленницы покачивается из стороны в сторону, вызывая круги на поверхности воды. И вдруг в царящем вокруг безмолвии я услышала странное жужжание.

Насекомые.

Оводы…

Они летели кружащимся танцующим вихрем прямо на меня.

Поначалу я пыталась отмахиваться от них руками – целый рой жужжащих тварей кружил прямо у моего лица, грозя заселить несколько своих особей в мои нос и уши. Но через некоторое время я поняла, что насекомые, насколько бы враждебными они ни казались, не хотят причинять мне зла. Их безумная круговерть пронеслась мимо меня в камыши… к телу утопленницы. В просвете из зеленых зарослей я вдруг увидела, как оно шевелится…

Может, это ветер, подумала я, на миг усомнившись в своем здравомыслии. Но предрассветный сумрак развеял сомнения.

Я видела… да, видела…

…как рука покойницы медленно поднимается вверх, с черного рукава стекает вода… гирлянда из красноватых стеблей стелется за ним… грязно-желтые цветы застревают между окоченевшими пальцами… тонут, но потом всплывают на поверхность… тонут и всплывают… С замиранием сердца я слушала этот зловещий плеск.

…Боже, нет!

Пересохший язык и сухая гортань не могли выдать ни единого членораздельного звука, поэтому, когда я все же очнулась от шока и бросилась бежать, уверенности в том, что эти слова я произнесла вслух, у меня не было.

Я бежала долго-долго и до тех пор, пока окончательно не выдохлась и не упала к подножию черной сосны, меня не покидало ощущение дурного сна, в котором я оказалась по чьей-то злой воле и из которого никак не могла сбежать.

Я пробиралась сквозь хвойную рощу, не осмеливаясь оборачиваться, не думая кричать. Со страхом, наполняющим мою душу, с надеждой, вытравливаемой из нее…

Пленка остановилась, щелкнул выключатель, и диктофон затих. В почти невероятной тишине тихо поскрипывала старая кассета.

Дочь повернулась к отцу.

По мере прослушивания Тэо замечал, как менялось лицо писателя. Оно то искажалось в гримасе недоумения и ужаса, то становилось мягким без каких бы то ни было примесей печали, то раскалывалось на две половинки полуулыбкой-оскалом, олицетворяя две стороны его «я», одна из которых всегда была явью, вторая – стала ей только недавно, после аварии и последовавшим за ней забытьем.

Авария и контузия убедили писателя в том, в чем совсем недавно он еще сомневался. Оказывается, и вампиры могут страдать после столь сильных ударов, если они затрагивают ту область мозга, которая отвечает за память. Память – вот единственный инструмент разума, который нужно хранить особенно бережно. К сожалению, осознание этого пришло к нему слишком поздно.

Никакие физические увечья не могли остаться на теле писателя. Ссадины и ушибы, синяки и переломы – все это проходило в течение суток. Но память… ее невозможно было восстановить так быстро. Она дала сбой на тот промежуток времени, который понадобился его мозгу, чтобы прийти в себя. Только теперь он начал потихоньку вспоминать. С трудом и головными болями, мучительно и долго, но процесс уже пошел. Работа эта была чрезвычайно тяжелой, но, кажется, выполнимой.

Он вспомнил, как, находясь в шоковом состоянии, убил братьев Бриль и Магду, а потом как ни в чем ни бывало вернулся в отель и лег спать. Проснувшись, он уже ничего не помнил. Ни того, что совершил, ни того, что сам уже давно не человек.

Когда голос на пленке закончил говорить, лицо его потеряло все выражения и стало обезличенным и тусклым. Серая тень пустоты легла на него, съедая остатки живого.

– Господи, этого не может быть… – прошептала Анна.

Виктор сделал шаг и положил клинок на стол.

– Теперь пришла твоя очередь выбирать, мудрец.

Человек, призванием которого являлась охота на вампиров и их последующее истребление, впервые в жизни задумался над тем, стоит ли ему вонзать клинок в сердце одного из них.

– Скажи, что ты не притворялся, путешественник.

– Я не притворялся, – Виктору трудно было выдерживать тяжелый взгляд мудреца. – Я действительно все забыл. Теперь убьешь?

– А как бы ты поступил на моем месте?

Несколько секунд отделяли орнана от принятия решения, от которого зависела судьба вампира. В течение этого времени он подошел к столу, взял нож и, проведя большим пальцем по трехгранному клинку, поднял взгляд на писателя.

– Не знаю, – честно ответил Виктор Мурсия. – На все воля мудреца.

– Я не понимаю твоих провалов в памяти! Не понимаю! Должен же ты хоть что-то помнить! – недоумевал Тэо. – Например, та женщина, твоя бывшая жена, разве она не знала о твоем перевоплощении?

– Не путай, Тэо. Мы поженились, когда мне было тридцать восемь, а ей чуть за двадцать. И десять счастливых лет мы прожили вместе, старея одновременно. А потом… потом ее не стало.

– Значит, что-то ты помнишь?

– Что-то да. Но далеко не все.

Мои воспоминания… Они, как вспышки, одномоментные искры внутри моей головы, половина из которых мелькает разноцветными огнями, половина сразу гаснет. Те, что в темноте, не дают огню свободы. Те, что светятся, обозначают мою прошлую жизнь лишь фрагментарно. И эти моменты я помню. Действительно помню…

Помню, до самой последней вспышки я спокойно давал интервью и боялся старости. Потом резко перестал делать и то, и другое. Я ни с кем больше не общался, но и старости уже не боялся. Часы остановились для меня, и я уже не старел. Случилось то, о чем я и мечтал когда-то. Глупец.

Этот последний момент наступил много лет назад, сразу после того, как умерла Елизавета. Не спрашивай меня, как это произошло. Воспоминания слишком туманны. Действительность перекликается с иллюзиями. Где правда, я не знаю. Но помню, как кто-то смотрел мне в глаза и приказывал подчиниться. И я подчинился.

Помню, как овладел даром, который сделал меня своим рабом.

Я помню…

…как придумал план похищения Анны. Как Эдди помогал мне в этом. План хоть и был хорош, но сорвался. Тот визит оставил у меня негативные впечатления. Дочь я не забрал, а добился лишь того, что Магда узнала о моем существовании. И о моей истинной сущности.

Помню, как писал свой последний роман. Писал его непривычно долго. Никогда еще так долго я не писал. Ездил по городам. Собирал впечатления, коллекционировал типажи и характеры. И писал, писал, писал… Хотя, возможно, это был уже не я…

Помню боль в осипшем горле. Она была, как в первый раз.

И помню, как явился в дом на бульваре. Дверь мне открыла служанка. Новенькая. Ее звали Морелия.

Я не мог войти внутрь без приглашения, поэтому всеми способами старался заставить ее открыть мне дверь. И она открыла.

Меня спасло то, что Морелия никогда меня не видела, а, соответственно, и не знала в лицо. Хоть она наверняка была в курсе того, что смерть Анны инсценирована, и на самом деле могила ее пуста (голову даю на отсечение, что она была предупреждена Магдой о моем возможном визите), это не помогло ей до конца оставаться безупречно бдительной.

И она не избежала расправы, – писатель не упомянул про помощь Великого Сошо, чье безусловное влияние который день томило его душу. Ведь мысленно, во снах и наяву, в измученном воображении этот странный гость его сознания всегда был рядом.

Скорбная пауза, повисшая после последнего слова вампира, была нарушена Анной.

– Тэо, – сказала она. – Оставь жизнь моему отцу, – и положила пистолет на стол, на то место, где только что лежал атам.

– Ты хочешь, чтобы он жил? Но почему? Ведь он убийца, Анна… Он вампир!

– Ты прав. Но еще он мой отец. На него напали, он был вынужден защищаться. Разве мог он поступить иначе?

– Постой… Я тебя не понимаю. Может, ты всегда хотела быть с ним? Объясни, что это? Тоска или невыраженная любовь? А, может, колдовство? Или ты что-то не договариваешь, Анна?

Девушка смотрела в глаза отца и не знала, что сказать. Она не могла найти ответа. Того, который бы шел от разума, а не от сердца, и выглядел бы не как необоснованная защита убийцы, а как искреннее желание пощадить.

– Скажи, что велит тебе сердце… – беззвучно прошептал писатель. Но Анна услышала его.

– Мне кажется, хватит смертей.

– Но их будет еще больше, если он останется жив! – воскликнул Тэо.

– Люди должны уметь прощать. Это то немногое, что отличает нас от животных. И уж тем более это отличает нас от вампиров.

– Спроси у него, готов ли он к прощению? – рукой с клинком Тэо указал на вампира.

– Готов ли я к прощению? – писатель грустно улыбнулся. – Я не знаю, какой я настоящий. Когда убиваю или когда страдаю от невозможности убить.

– Даже не думай о том, чтобы наброситься на нас, – глаза орнана излучали блеск. Тот самый блеск, который Виктор уже видел в них однажды. Не что иное, как охотничий азарт. И он насторожил вампира.

– Ты знаешь, скольких он убил за годы вампиризма? И скольких еще убьет, если его не остановить! Я думаю, что и ты входишь в сферу его интересов.

Тэо выдержал паузу. Для того чтобы вся абсурдность ее просьбы дошла до нее самой, и она поняла, каким бы ни был он сейчас, нутро его не переделать. Он по-прежнему будет убивать.

– Сейчас он изменился, Тэо. Я чувствую это, я вижу это по его глазам.

– Глаза вампира лгут! Всегда лгут!

– Но ведь ты верил ему…

– Я был обманут! Я не разглядел очевидного. Моего опыта не хватило.

Все эти дни я, как мог, пытался помочь ему снова стать человеком. Больно осознавать, что все мои старания были напрасны.

– Нет, – Анна коснулась руки Тэо. – Не были они напрасными. Ты дал ему возможность осознать и задуматься. Ты защитил его от самого себя. И если бы не ты… его бы уже давно не было в живых.

– Вопрос спорный…

Тэо смерил взглядом расстояние, отделяющее писателя от двери. Он бы многое отдал за то, чтобы узнать, о чем тот думает сейчас. И если о бегстве, то почему он медлит?

– Да, ты волен осуждать и волен принимать решения. Но никто из нас не знает правды. И если он всего лишь случайная жертва, то разве нет у него права просто уйти?

– Просто уйти? Сдается мне, что не за тем он ехал сюда, чтобы просто уйти. Он пришел, чтобы забрать тебя с собой не человеком. Скоро он все вспомнит, и зло снова потопит его душу!

Анна знала, что Тэо прав. Но почему-то верила, что вся эта история может закончиться по-другому. Без крови.

– Его смерть не решит всех проблем, – сказала она, глядя на отца.

Их взгляды встретились. Самоотверженность и боль стучались в пустоту и мрак.

Виктор раньше и не верил, что на свете существует такое милосердие. И к кому? К нему…

Такую чистоту и бескорыстие он видел лишь однажды. В глазах матери Анны Фабиански много-много лет назад. И кто знает, может, ее глаза и были глазами настоящего всепрощения и человеколюбия. Глазами бога… – Твоя дочь не хочет твоей смерти, писатель, – изрек орнан.

Виктор сам не знал, боялся ли он смерти. И если боялся, то была ли эта боязнь похожа на ту, что он испытывал раньше, при упоминании старости?

Ему было интересно, чем завершится внутренняя борьба, бушующая в душе охотника. Что победит, в конце концов, милосердие или чувство долга?

– Одри. Она умерла.

– Что? – вампир встрепенулся.

– Умерла, не выдержав мучений. Так ни разу и не попробовав кровь. – Но ты же говорил, что она жива, что она ждет тебя… – Это была неправда.

Выходит, ты мне лгал? Все это время, заставляя меня терпеть муки ада, ты, на самом деле, всего лишь хотел проверить свою теорию!

– Она была на грани, она уже почти пришла к своему убийце, но ей не хватило всего лишь одного дня. День решил ее судьбу.

– Вот так новости! – присвистнул писатель. – Значит, никакого возвращения не существует, верно? Это всего лишь твоя гипотеза! Догадка молодого мудреца. Ты проверял ее на мне!

– Нет, это подтверждено рассказами древних.

– Это миф, в который ты поверил, Тэо! Это обман. О, как же прав был Великий Сошо! – вампир схватился за голову. – Он смотрел в мои глаза и говорил мне правду!

– Кто? О ком ты говоришь?

– Неважно.

– Были зафиксированы случаи. Много лет назад люди избавлялись от вампирского проклятия. Так почему же нельзя было это сделать сегодня?

– Ты лжец, орнан. Лжец! И чем мы отличаемся?

Тэо не стал думать. Просто высказал свое решение, кивнув писателю на дверь.

– У тебя есть минута. Ровно одна минута, чтобы уйти отсюда. И один час на то, чтобы убраться из города, – ожидая всплеск надежды, может, ликования, да чего угодно, что наглядно продемонстрировало бы боязнь вампира за свою жизнь, Тэо не увидел в глазах писателя ничего. Пустота населяла его взгляд, печальный и отрешенный, как ветер в пустыне Каиоли.

Виктор словно прочел его мысли.

– Думаешь, сие известие должно принести мне радость? Свое мнение я сказал тебе еще там, в лесу. Единственное, что меня удерживает на этом свете, так это она, – он посмотрел на дочь и шагнул к двери.

– Ради нее я буду жить.

– И куда ты теперь направишься?

– Куда и раньше хотел. В Ариголу. Ты будешь следовать за мной, мудрец?

Тэо обменялся взглядами с Анной и, кажется, все понял.

– Нет. Если я больше не услышу о тебе в Мирта-Крауне, я не буду преследовать тебя.

– Звучит многообещающе, – писатель шагнул за порог, но неожиданно развернулся и посмотрел на людей. Первым, кого он коснулся взглядом, была его дочь. Тэо показалось, что вампир неумело пытается скрыть улыбку. Она у него вышла нарочито пренебрежительной и даже вульгарной. В его глазах застыла броская небрежность – воскресшее в пенатах вампиризма превосходство, застывшее на грани между уничижительным высокомерием и снисходительностью. Красные и черные блики переливались в них, рождая не хитрецу – оскал звериный, беспощадный.

Столь быстрое и недоброе превращение, отвратнейшее из зеркал души прирожденного убийцы, именно оно было несомненной истиной, прятавшейся под личиной безвинного путника так долго.

Или все это показалось только одному мудрецу?

– Ты хочешь поехать со мной, Анна? – и вот Виктор Мурсия, наконец, открылся.

Это не было похоже на вдруг явившееся откровение, его превращение стало следствием затянувшейся душевной болезни, мучающей его всю жизнь. Не умершей вместе со всем человеческим, бесследно оставившим его после укуса Вердана Калота – порождения древней тьмы, узника Аригольской пещеры и наследника кровавого проклятия. А явившей себя миру в столь неприглядной форме, перевоплотившись в подлинное зло, могущества которого никто еще не знал.

Не голод был тому виной, а давняя и неотступная идея фикс, приведшая его в Менкар, помноженная на расстройство психики и временную амнезию. Заставившая его ненавидеть самого себя. И в то же время потворствовать инстинкту слабой воли, одному из немногих, оставшихся в нем от человека. Инстинкту по имени Анна Фабиански.

– В Ариголу? – глаза девушки были полны недоумения. – Я не думаю, что это хорошая идея.

– Дело в том, что я всю жизнь был лишен твоего тепла, и думаю, сейчас я могу рассчитывать на то, чтобы восполнить этот пробел.

– Ты не посмеешь…

– Почему? Мужчины ведь не должны менять своего решения. Иначе это уже не мужчины.

Глаза писателя приобрели фиолетовый оттенок, красные и черные блики в них пришли в хаотичное движение. А на лице, лице его, таившем чопорную холодность, теперь застыло исступленное безумие.

– Ты сам так решил, Виктор, – Тэо покрепче сжал рукоять клинка и двинулся в сторону писателя.

От всех болезней можно избавиться, став вампиром. От всех, кроме одной. Душевной. Кто знал, что маленький укус полностью съедает человеческую душу, оставляя в живых лишь ту самую дьявольскую часть, невидимую прежде.

Понимание этого будоражило сознание Тэо Брукса. Вступая в схватку с писателем, он знал, что должен учитывать полную непредсказуемость его поведения. Подобная непредсказуемость перечеркивала те отношения, которые успели у них сложиться за время поисков Анны Фабиански.

Анна!

– Не трогай ее!

– Отец… – горло девушки сжалось, когда она почувствовала боль прикосновений. Рука вампира впилась в ее шею, когти оцарапали плоть.

Одного шага Тэо хватило бы, чтобы вонзить кинжал в сердце писателя. Но оставался огромный риск – в его руках была Анна. А это чудовище способно на все. Ошибочно было бы думать, что он не сможет причинить вред собственной дочери.

– Она должна остаться со мной! Неспроста она выбрала именно меня! Меня, а не свою приемную мать!

– Так думает писатель? Или так думает вампир?

– Так думает отец, лишенный права видеть свою дочь множество лет!

– Прошу, не надо, отец, мне больно… – зашептала девушка. Она не пыталась вырваться из его объятий, всем своим видом показывая, что смирилась.

– Я буду с тобой. Буду до тех пор, пока ты сам меня не отпустишь.

– Слышал? – писатель оскалил зубы. Пряча коварство в бесхитростной улыбке, он преобразился.

– Мы уходим. Дорогу! – он поднял девушку на руки.

– Куда ты спешишь, путешественник?

Виктор бросил презрительный взгляд на мудреца и сделал первый шаг.

– Я найду тебя, где бы ты ни был! Понимаешь?

Внезапное отчаяние, охватившее Тэо, едва не заставило его закричать. С дочерью на руках писатель выходил из дома. Еще миг, и он исчезнет из поля его зрения… Навсегда.

Но вампиру не суждено было ступить на землю. Как только он открыл дверь, то столкнулся нос к носу с Холумбеком. Не подвластное, казалось, никаким внешним факторам, лицо сторожа было бледным, как у мертвеца. Этот внешний признак хладнокровия сбил с толку беглеца, став успешным залогом единственного разящего удара.

Острие клинка ушло глубоко в сердце. Писатель застыл, руки его разжались, Анна ступила на порог.

Вампир силился что-то сказать, но из его рта вылетало лишь беззвучное проклятие. Ноги его подкосились, слабость объяла все члены, и не в силах больше сопротивляться ей, он потерял равновесие и рухнул на пол прямо под ноги своей дочери.

Губы его еще шептали что-то тихое, неразборчивое, но сам он уже подчинился той силе, которая рано или поздно забирает всех.

Успел, – выдохнул Тэо и уставился на серебряный клинок. – Откуда это у тебя?

– Раритет, доставшийся от Магды, – пожал плечами Холумбек. – Вещь, как оказалось, очень нужная.

Тэо посмотрел на девушку.

Сначала он не разглядел в ее глазах ничего. Ни благодарности, ни страха, ни упрека. Лишь оцепенение – скорее, бенефис слепого шока, чем реальный испуг. Но уже через мгновение она заговорила. И голос ее был полон спокойствия.

– Наверное, это все? – спросила она, с трудом переводя взгляд с умирающего на орнана.

– Не знаю, – честно ответил Тэо. – Умер один из них, но остались другие. Мой долг найти их.

– Ты останешься в городе?

– Да, у меня еще есть здесь незавершенные дела. А ты?

– Я и не планировала никуда уезжать.

– Значит, ты тоже…

– Скажем так, я буду тебе помогать.

Когда они покидали дом Златы Гевал, Тэо заметил в руке девушки книгу, которую она успела прихватить с собой. Но спросил о ней только когда они сели в машину. Холумбек от поездки отказался, сославшись на желание пройтись до дома пешком. И они остались наедине.

– Что это за книга, Анна?

– Роман отца.

– Это что, дань его памяти или живой интерес?

– Ни то, ни другое. Просто я никогда не читала книги своего отца.

– Надеешься узнать его получше?

– Хотелось бы.

– Но книги не всегда дают полное представление об авторе. Я бы даже сказал, почти никогда.

Тэо Брукс прочитал название.

Виктор Мурсия. «Потерянный рай».

– Один из самых известных его романов.

– О чем он? – спросила Анна.

– О любви, как и все его книги, – Тэо завел мотор, машина тронулась с места.

Как ты думаешь, мы могли ошибаться? – спросила вдруг она после недолгой паузы.

Тэо бросил быстрый взгляд на девушку, но не ответил.

Она уже погрузилась в чтение, перелистнув первую страницу с немногословным вступлением:

…моей дочери Анне.

Примечания

1

чудо, не иначе! (лат)

2

моя богиня (лат)

Content

Дэннис Крик
Судьба вампира

День первый. Ангел

День второй. Пробуждение

Менкар/Сезон крови

Допрос

Саванна

День третий. Лео Нож

Братья Бриль

Менкар/Сезон крови

Побег

Дом на Бульваре Кинкан

Черная Долина

День четвертый. Вампир (мечтая о крови)

Ожог

Сон

Менкар/Сезон крови. Обман Лукавому простишь? Не в силах, ибо слишком верил…

День пятый. Тэо Брукс

Менкар/Сезон крови. Даниэль

День шестой. Схватка

Морелия

Соблазн

Менкар/Сезон крови. Никто тебе не друг, никто тебе не враг, а каждый – твоя жертва!

День седьмой. Приют Святого Августина

Осознание

Менкар/Сезон крови. Любовники крови

День восьмой. На ферме

Черная волчица

Менкар/Сезон крови. Свадьба короля

День девятый. Исчадие

Примечания