Строганов Михаил Сергеевич

Страна моего детства

Михаил Строганов

Страна моего детства

Тростинка на ветру…

Время, как море, меняет рельеф побережья жизни незаметно, так, что и не уследит человеческий глаз. Идут дни, проходят годы, сменяются десятилетия. Рождаются и уходят поколения… Мы, застигшие смену тысячелетий, не успели оглянуться, как мир вокруг нас стал иным. В едва различимых чертах прошлого мы еще можем рассмотреть былые времена, разглядеть тени ушедших людей, уловить отзвуки былой жизни. Новым поколениям они уже не то что невидимы и неслышимы — непонятны…

Прошлые годы, как годовые кольца деревьев, наслаиваются друг на друга, укрывая минувшее от беглого взгляда. Кольца времени — туго закрученная спираль, не доступна поверхностному взгляду, потому что видна только на срезе, на спиле ствола, на сколе камня времен. Но если сказочный камень предлагает выбрать путь, то камень вечности обращает взгляд в глубину, предлагая увидеть кто ты, беспечно играющее дитя на побережье времени. Узнать, откуда происходит и тянется звено за звеном твоя цепь ДНК, нанизывая на твою душу историю жизни твоих предков. Понять, откуда появляются в твоем настоящем необъяснимые чудеса, из которых день за днем складывается твоя жизнь…

Вечность играет в песочнице жизни, без устали переворачивая сыпучие часы вверх тормашками. Но человек не песчинка. Эпитет «мыслящей тростинки» куда уместнее для каждого из нас. Не об этом ли грезил в своих мистических озарениях Паскаль:

«Я не знаю, ни по чьей воле я в этом мире, ни что такое мир; ни что такое я сам; обо всем этом я в ужасающем неведении; я не знаю, что такое мое тело, мои чувства, моя душа и даже та часть меня, которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо всем и о себе самой и знает себя не лучше, чем все остальное.

Я вижу пугающие пространства Вселенной, которые меня окружают, я понимаю, что нахожусь в каком-то уголке этих просторов, но не знаю, ни почему я оказался именно здесь, а не в другом месте, ни почему краткий срок, отпущенный мне для жизни, назначен именно в этой, а не в другой точке целой вечности, которая была до меня и будет после. Повсюду я вижу только бесконечность, объемлющую меня как атом, как тень, которая существует лишь на один безвозвратный миг. Я не знаю, ни откуда пришел, ни куда иду…

Но я знаю, что человек не просто тростник, слабое порождение природы: он — мыслящий тростник. Нетрудно уничтожить его, не надо всей Вселенной: довольно дуновения ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек все равно возвышеннее, чем она, ибо сознает, что расстается с жизнью и что слабее Вселенной, но такого понимания у Вселенной нет…»

Мы живем на берегу Вечности, нанизывая на свою память собственные «годовые кольца», чтобы однажды тоже перейти по ним в ставшую близкой и родной звездную Бесконечность… Но пока, но сегодня, но сейчас, мы замедлим шаги, чтобы ненадолго оглянуться и еще раз воссоздать в своей памяти ставшую уже сказочной страну нашего детства, в которой ушедшее навсегда время все еще мерцает светом давно угасших звезд…

Когда-то, много лет назад…

Высокое, безбрежное, беспредельное летнее небо. Кусты, возвышаются кронами деревьев, крыши пятиэтажек цепляются за облака, солнечные зайчики скачут по оконным стеклам, с криками проносятся ласточки…

Все это пространство, весь огромный и неведомый мир до краев заполнен невообразимой какофонией, состоящей из человеческих голосов, вырывающейся из распахнутых форточек музыки и беспрестанной дворовой суеты…

Я врываюсь на своем допотопном трехколесном велосипеде в огромный, неведомый и прекрасный мир, который запросто умещается в размере типового двора. Но для меня это еще неведомая и необжитая пестрая вселенная, которую едва успеваешь окинуть взглядом, прежде чем она захватывает и затягивает тебя в вихре мельтешащих платьев и еле колышимых аляповатых платков, раздуваемых на веревках простыней и развешенных по стенам сараев самотканых половиков, сияющих автомобильных кузовов и едва уловимых разлетающихся теней. Мне кажется, что я не еду, а скольжу или даже парю над бесконечным полотном асфальта, протянувшемуся от моего дома к соседнему дому…

Неожиданно мое трехколесное чудо подкидывает на кочке и вселенная начинает неизбежно поворачиваться вокруг своей оси: солнце срывается с зенита, небо уходит куда-то вниз, дома с сияющими окнами растягивают облака так, что вместе с ними все наполняющее двор искривляется словно тени. Перед глазами неумолимо ползет непроницаемое зернистое полотно свинцового цвета…

Я падаю на асфальт с первой отчетливо запечатлевшейся мыслью, что полет и восторг может сменяться неуклюжей болью, а окружающий тебя мир в один миг встает с ног на голову. Младенческое состояние ума, которое прежде не умело разделять сон и реальность, навсегда исчезает вместе с набитыми шишками и разодранными коленями. В жизнь врывается первое ощущение мира, который отныне становится выпуклым и объемным, а жизнь — состоящей из бессчетного числа нюансов, скроенных из сиюминутных мгновений…

Меня подхватывают сильные руки отца, и стремительно взмываю вверх, к солнцу, так, что перестаю хныкать и снова заворожено смотрю на выровнявшийся мир, на вернувшиеся в прежнее положение дома с курчавыми облаками на крышах. В залитых слезами глазах кружатся яркие мушки, которых я безуспешно пытаюсь поймать, натирая пальцами покрасневшие глаза. Мне кажется это забавным, больше не хочется плакать, я снова тяну руки к велосипеду, но отец этого словно не замечает, унося меня домой.

Потом мама мажет меня зеленкой, старательно дуя перед каждым прикосновением. Я совершенно не чувствую боли и отчего-то воспринимаю происходящее как игру, наблюдая, как лоб, ладошки и колени становятся зелеными. Постепенно игра захватывает настолько, что хохочу и пытаюсь подставить под ватку еще не позелененное место. Я впервые слышу слова, значение которых остается непостижимым долгие годы. Но знаменитое «до свадьбы заживет» буду слышать много-много раз, после памятного знакомства со своим двором…

Разукрашенный пятнами зеленки, которые сидящие на скамейке бабули почтительно называют «медалями», я уже снова оседлал свой трехколесный драндулет и что есть духу лечу по залитому утренним солнцем летнему двору, пытаясь нагнать потерянное время.

Бабушки смотрят мне вслед и, словно предвечные богини, пытаются наперед предугадать мою жизнь:

— Мотоциклистом будет, — важно замечает одна. — Примета такая: если малец упадет, да тут же за руль садится, то верно мотоциклистом станет!

— Мотоциклист — озорство, а не работа, — замечает другая. — Вот шофер, куда ни шло, дело серьезное, хозяйственное!

— Пусть вдоволь накатается да вырастет, — резонно замечает третья. — К работе приписывать не надо, она сама человека найдет…

Этих слов я конечно же не мог ни слышать, ни понять, ни даже запомнить… О них мне станет известно намного позднее, когда снова и на новый лад мне будут пересказывать историю моего первого катания на велосипеде…

Пройдут годы, сменятся поколения, а вместе с ними растает юность и растворится прошлое. Но и через много, много лет я буду верить, что всё еще возможно домчать до горизонтов памяти, где в теплых солнечных лучах по-прежнему существует волшебная и счастливая страна моего детства.

Костры моей памяти…

Давным-давно больше всего на свете мальчишки любили жечь костры. Выискать обломки досок, разжиться разбитыми ящиками, наконец, стащить из приготовленной на зиму поленницы пару берестяных кругляков, набить из них лучин… И пошло дело! Сложенные шалашом, пирамидой, колодцем или звездой дрова оживают, соединяются воедино, клубятся дымом, наполняясь первозданной неукротимой стихией…

Есть что-то необъяснимо завораживающее, когда твои глаза ловят первые всполохи разгорающегося пламени, когда огонь будоражит искрами небо, когда красные угли обдают жаром склонившееся перед ними лицо. В эти мгновения ощущаешь принадлежность к чему-то более важному или существенному чем то, из чего был скроен твой сегодняшний день. Потому возле костров так жарко разгорались детские мечты, так будоражили мысли о чуде, так ясно представлялось будущее…

Сколько невероятных клятв было произнесено перед костром, сколько высказано надежд и заранее, сквозь огонь, пережито ещё не наступивших лет! Среди танцующих языков пламени и сияющих раскаленных углей каждый уже чувствовал себя хозяином своей судьбы, способным, подобно свинцу, переплавить будущее и отлить его в желаемую форму. Оттого жечь костры никогда не считалось пустой забавой, шалостью или способом скоротать вечер. В стране моего детства дети летели на огни костров, как прибиваются к свету мотыльки, всем своим существом полагая, что свет — это и есть сама жизнь.

А жизнь тогда состояла из тайн и секретов, разгадать которые должен был каждый, а на деле мог только самый отчаянный и достойный. Дети играли с неподдельным рвением и азартом, проживая каждую ситуацию всерьез, словно игра была испытанием, фактом и доказательством предназначения своей жизни. Тратить время впустую, просиживать дни напролет или слоняться без дела казалось равносильным умиранию, прожиганию жизни. Каждая минута казалась тогда бесценной, и каждое достижение — смыслом существования, лестницей бытия, по которой мы карабкались изо всех сил. Каждый пытался понять и доказать самому себе, кем он является на самом деле.

Мир нашего детства был девственно первозданен и величествен, как земля до потопа. В нем всё измерялось добром или злом, всё укладывалось в полюса правды и лжи, всё относилось к вражде или дружбе, всё вмещалось в безыскусные прямолинейные слова и чувства. Хитрый змей-искуситель тогда ещё не пробрался в наш сад, а червей сомненья мы насаживали на крючки и ловили на них рыбу. Не имея представления о святости, мы жили как праведники, ничего не зная о вере, мы несли её миру, как апостолы…

Кружатся, кружатся, кружатся возле костров моего детства беззаботные чистые детские души, ещё не ведающие сомнений, не пережившие крушения надежд, не вкусившие скорби… Какими невинными кажутся теперь их представления о жизни, какими нелепыми выглядят предсказания о своем завтрашнем дне, какими трогательными представляются слова о долге, любви и чести.

Пусть правда жизни состоит в том, что мотыльки сгорают быстрее, чем гаснут искры, но смысл пребывания каждого человека на земле определяется только его верой в бренное тело или вечную душу.

Тайное и явное

Двор начинался с тайны. Нет, не так: он дышал непознанным, жил тайнами, рассыпался секретами…

Старые, растянувшиеся вдоль дома сараи представлялись сказочным городом и крепостной стеной, за которой заканчивался твой привычный, понятный, уютный мир. За ним лежал новый и неизведанный мир, отправляться в который без сопровождения взрослых строго-настрого запрещалось. Оттого старые сараи так манили к себе всех, кто еще не пошел в школу, но был уже достаточно большим, чтобы гулять во дворе самостоятельно, под пристальным присмотром родителей из окон.

Деревянные, наспех сколоченные двери, покрытые смоляной толью крыши, обросшие мхом стены из неструганных досок, из которых весной всё ещё сочится смола. Приоткроешь дверь на скрипучих проржавевших петлях, и чарующий мир прохладного полумрака медленно обволакивает и просачивается в тебя…

Но вначале был замок… Каким казался он огромным и тяжелым для детских пальцев, не держащих предмета грубее игрушек и карандашей. Сердце трепетало и наполнялось жгучей истомой, потому что всем своим существом уже знал: тайна скрывается за ним.

Иногда ключ не хотел поворачиваться, застревал, закусывая разболтанный механизм. Тогда обязательно находился кто-нибудь из детей, утверждавших, что требуется прочитать заклинание. Текли слова, слова, слова, еще мало отличавшиеся от детского лепета, но замок непременно вздрагивал и открывался. И начиналось волшебство…

Среди разбросанного хлама и сгруженных друг на друга ящиков угадывались спрятанные сокровища пиратов, между сваленных черенков лопат и лыжных палок мерещились мечи и копья, отблески оцинкованных тазов и эмалированных крышек манили сиянием доспехов, а в сумеречных закоулках, куда не пробивается уличный свет, то и дело проступали очертания призрачных фигур…

Если посчастливилось проникнуть в сарай, мы облепляли каждую полку, каждую дощечку, каждый выступ, размещаясь в невероятно тесном проёме как птички на жёрдочке. Скрипели петли, дверь вздрагивала и медленно наползала на тебя, пока ты не оставался в пахнущем дровами и смолой, медленно отчаливающем от берегов утлом Ковчеге.

Истории… Невероятные, страшные, непостижимые истории о таинственном и запретном, о прошлом и будущем, о жизни и смерти бередили детские души, без остатка поглощая неискушенные умы. Но перед тем как их доводилось услышать, следовало поклясться самыми неразрушимыми клятвами, что ты никому и никогда их не расскажешь. Потому что открывшаяся тайна может уйти только с тобой.

Многих наперсников моего детства я никогда уже не вспомню не то что по фамилиям — даже по именам. Но память цепко держит их странные и звонкие прозвища. Я вспоминаю их так: Никон — придумщик и заводила, Сёма — драчливый и отнимающий чужие игрушки, Боцман — приветливый и добродушный толстяк, Алямс — непоседливый егоза, рядом с которым всё летит вверх тормашками… Откуда брались детские прозвища? Тогда никто и не отличал их от имени, предполагая необычную приставку чем-то вроде дополнения к фамилии. Ещё не понимая значения слов, ты уже постигал их значение и потаенный смысл в соответствии с характерами дворовой мелюзги.

Когда наш Ковчег достигал своего берега, продрогшие от волнения, переполненные чувством собственной значимости от своей сопричастности тайнам бытия, мы бежали устраивать во дворе собственные секреты.

В отличие от девчоночьих, которые в укромном местечке прятали под стеклом бусинки, цветки и вырезанные картинки, мы закапывали в землю поломанные ножики и железнодорожные гвозди, иногда усиливая свой секрет латунными гильзами от охотничьих ружей, настоящими пулями и свинчатками. Мы заботливо прятали в землю своё мальчишечье добро, которым строго-настрого запрещали владеть родители. Это было первое в жизни сокровище, детский запас «на чёрный день», рукотворная тайна, которая давала тебе силу и наполняла душу восторженной силой.

Доверить свой секрет чужим глазам было всё равно что открыть душу. Секреты проверяли сердца на прочность. Секреты открывали друзей и указывали на врагов, отделяли надежных товарищей от вороватых шкур. Только умевший хранить, оберегать и защищать твой секрет становился приятелем или другом на долгие годы.

Спустя годы и десятилетия, листая страницы памяти, ты вдруг понимаешь: Время, бесконечное, утекающее сквозь пальцы Время оказалось самым надежным товарищем, самым верным и проверенным другом. Оно надежно сохранило нетронутые тобой секреты, которые уже много лет дремлют в земле, под нанесенными над ними слоями асфальта и придорожной пыли…

Игра со временем…

Время для жизни человека всё равно что для одуванчиков ветер: едва вздохнёт — и ничего уже не будет по-прежнему. Мы можем сколько угодно пытаться утешить себя где-то услышанными или кем-то написанными словами, придумывать клятвы и обещания, лишь бы не замечать неизбежного…

Мы гоним часы, подгоняем свои ночи и дни, загадываем наперед… Живем впопыхах, словно в завтрашнем или послезавтрашнем дне должно произойти небывалое, случиться долгожданное, открыться непредвиденное. Торопится род людской, спешит, с надеждой посматривая на часы, словно тягостна ему ноша мгновений, словно ещё немного — и он сбросит с себя тяжесть насущного, оторвется от грешной земли и воспарит как птица. И времени больше не будет…

Человеческую беспечность можно не только понять и простить, её можно принять и даже полюбить. Только в самом себе надо помнить, что по-прежнему больше не будет никогда. Никогда-никогда… Не случайно великий лирик утверждал: «у счастья нет завтрашнего дня, у него нет и вчерашнего, оно не помнит прошедшего, не думает о будущем, у него есть только настоящее, — и то не день, а мгновение…»

В детстве и юности все фантазеры и выдумщики. В детстве и юности мы не могли и представить, какая жизнь на самом деле, потому что её суть открывается, когда фрагмент за фрагментом она соберется мозаичным полотном. И человек, внезапно обнаруживший, что жизнь прожита или почти прожита, удивляется совсем по-детски: «Как же так, ещё и не начинал жить…»

Идут, идут по дорогам судьбы поколение за поколением, у которых время утекло сквозь пальцы, просыпалось, как песок, растаяло, словно лед, улетучилось облачком пара… Кого винить? Кто возместит ущерб? И где отыскать всё то, что могло быть, но не сделано, не прочувствовано, не прожито? Этого просто нет, не было и уже не будет никогда…

Не то чтобы нас об этом не предупреждали, но кто же в детстве слушает, а главное понимает умудренных жизнью людей, что игра со временем опаснее «русской рулетки». Детям время неведомо… Но как же весело, озорно и счастливо они умудряются без него жить!

У нашего детства были свои измерения, на всё были свои резоны, и для каждого случая находился свой счет, который именовался считалкой:

Ази, двази, призи, зизи,

пятом, мятом, шума, рума,

дуба, крест…

Едва маленький пальчик начинал своё движение, поочередно указывая на сбившуюся в кружок ребятню, как сердце начинало бешено колотиться, язык прилипал к нёбу, перехватывая дыхание…

Без лишних слов мы понимали серьезность происходящего, без объяснений усваивали непостижимую тайну начинавшейся игры. Даже самый пытливый, замучивший окружавших непрекращавшимся «почему?», не задавался вопросом о странном порядке и наличии в считалке неясных, пугающих, недетских слов, которые следует постигать нутром, а не умом…

Наше детство словно вечное человеческое повторение легенды о «потерянном рае». Когда ты живёшь в нём, никогда не поймешь, насколько он великолепен. Когда ты его неизбежно потеряешь, ни за что в него не вернешься…

Затерявшееся эхо…

В детстве считалось большой удачей случайно войти в пустую комнату, а еще лучше в зал, и закричать так, чтобы услышать собственное эхо…

Такая возможность обнаруживалась, когда родители затевали в квартире ремонт, для чего всё содержимое, включая шкафы, тумбочки, стулья и кровати временно перемещались из одной комнаты в другую.

Ремонт в доме оборачивался для детей самым настоящим праздником, карнавалом, переворачивающим с ног на голову привычную жизнь. В квартире пахло не только побелкой и краской: в ней царил первозданный хаос, отчего жизнь становилась богаче впечатлениями и ощущениями. Вся детская натура ощущала текущий по венам «переменный ток» прежде неизменного бытия…

Составленные друг на друга тумбочки, табуретки и коробки с запечатанной одеждой и посудой нависали над тобой загадочными пирамидами, манящими забраться на них под высокие потолки четырехэтажной хрущовки. На ночь проходы заполнялись раскладушками и матрасами, ночёвки на которых именовали «расположиться табором». Иногда за хорошее поведение и посильное участие в ремонте родители баловали конфетами, лимонадом и большими брикетами мороженого.

В добавок к приятной смене обстановки дозволялось день-деньской гулять во дворе, не обедать на кухне, за столом, а забирать приготовленный и упакованный «сухой паёк» на улицу, где его уже с нетерпением ожидали твои проголодавшиеся товарищи.

Как стремительно опустошалась служившая скатертью-самобранкой газета с разложенной варёной картохой вперемешку с жареной докторской колбасой, нарезанными кружочками солеными огурцами и колечками лука.

Какой восхитительно вкусной казалась эта незамысловатая снедь, как при одном её виде менялись чумазые лица, с поспешной радостью отправлявшие в рот кусочек за кусочком!

Потом, умиротворенные и размякшие от еды, вальяжно разваливаясь на протянувшихся возле дома трубах центрального отопления, заправски рассуждали о тонкостях приготовления колбасы: «чайную» следует непременно отваривать, «докторскую» жарить, а «молочную» подавать на бутербродах. Особенные знатоки поясняли, к какому сорту подходит горчица, к какому хрен и почему на бутерброде между хлебом и колбасой обязательно должен быть толстый слой сливочного масла…

Разговоры плавно перетекали от еды и ближайших забав к фантазиям о недалёком и далёком будущем, о планах невероятных приключений и побед, о том, как дети вырастут и какими станут взрослыми… Дворовые перекусы разрастались в философские пиры, где каждый перед лицом своих сотрапезников мог заявить вселенной и судьбе всё, что захочет, огласить то сокровенное, что только собирается произрасти из разнеженного в сердце зёрнышка души…

Это были по-настоящему царские обеды, и меня поражало не только изобилие, но и неимоверный объём блюда, которого хватало на всех. Как мне было понять, что мама прекрасно знала о необходимости разделить еду на пятерых, а то и восьмерых друзей, и поэтому сразу готовила на весь двор…

Ещё одним немаловажным приятным дополнением к затеянному родителями ремонту была возможность беспрепятственно шастать по соседям.

Мир чужого дома, с населявшими его незнакомыми запахами и звуками, с непривычной обстановкой и бросавшимися в глаза иными цветами и формами, манил своей неизведанностью и был сопоставим разве что с походом в кино.

В те времена соседи были больше, чем люди проживающие на одной площадке, этажом выше или ниже. Обитатели подъезда, а то и всего дома, были кем-то наподобие дальней родни. Все их не только знали, но и звали не иначе, как тётя Люба, тётя Шура, дядя Коля, дядя Витя. В ответ вся дворовая детвора была окружена общим вниманием и заботой.

Мы безошибочно знали, кто варит самое вкусное варенье, а кто бесподобно вялит собственноручно пойманную рыбёшку, кто ходит на охоту и может показать настоящее ружьё, а кто умеет резать по дереву и чеканить картины на тонких медных пластинах.

Нас журили и жалели, поучали и давали нам дельные жизненные советы, баловали только что испеченными пирожными и катали по двору на мотоцикле.

Соседи-старшеклассники были не только образцом для подражания и представления о взрослости, но и надежными защитниками от шпаны, ни за что не позволявшими обижать «своих».

Зимой всем двором строили ледяные крепости и горки, а летом ремонтировали песочницы и качели, готовили на Новый год угощения, а на дни рождения — незатейливые, но такие желанные подарки. Оттого и мы, едва «вылупившись» на этот свет, искренне уважали соседей, порой ими гордились и восхищались, вместе разделяя горести и радости, как и положено большой семье…

Двор моего детства позволял ощутить окружность вселенной и найти в ней самого себя, воочию убедиться в значимости своего существования. Час за часом, день за днем, год за годом проживая свою и чужие жизни, ты понимал, что пришёл в этот мир не случайно: в тебе эхом отзываются судьбы близких и дальних людей. Они — то незаменимое живое прошлое, из которого произрастает твоё настоящее…

Сколько бы лет с тех пор ни прошло, сколько бы песчинок ни уронило быстротечное время, всё, всё, что останется со мной навсегда и не исчезнет, не сотрётся из памяти до конца времён будет эхом голосов людей, населявших страну моего детства.

Тени в зеркалах…

Когда-то мы считали, что, если не отводя взгляда смотреть в зеркало, можно одновременно увидеть не только прошлое и будущее, но и всё, что тебе интересно. Вот только долго засматриваться в зеркало нельзя, иначе в отражениях можно затеряться и утонуть. Так говорили взрослые, строго-настрого запрещавшие играть с зеркалами, неустанно прививая к ним уважение вкупе с суеверным страхом, что бесконечно разжигало наш интерес.

Когда мы хотели прикоснуться к волшебству, то непременно брали в руки зеркало. Для наших маленьких чудес годилось абсолютно любое: от помутневшего, напоминающего рыбий глаз овала в старинном мельхиоровом окладе, до неказистого осколка, по случаю подобранного и втайне от родителей припрятанного среди детских сокровищ. Обладатель самого большого и необычного зеркала был в своём дворе если не калифом на час, то пренепременно главным волшебником, приоткрывающим дверь в неведомые миры…

Несмышлёными малышами, мы жили в постоянном ожидании чуда, и наше мировосприятие, несмотря на триумфальное шествие науки, было вполне сказочным. Нам всё было в пору, всё годилось для разжигания воображения: детские книжки, мультики, утренники, подарки, экскурсии в музей… Мы ждали и верили, и ключевым было слово «верили». И наша детская вера являла чудеса даже там, где им не было места…

Мы любили ходить по бордюрам или по узеньким дощечкам, глядя не под ноги, а в бесконечную зеркальную гладь, в которой отражалось только небо. Под ногами пролетали бабочки и птицы, иногда, оставляя белесый хвост, с рёвом проскользал самолёт. Тогда казалось, что ты осторожно ступаешь по медленно проплывающим невесомым облакам и вот-вот доберёшься до солнца.

Вечерами, когда дома расцветали разноцветными витражами занавесок и штор, а на небе появлялись звёзды, мы пускались в головокружительное странствие к луне, представляя под ногами вместо дорожного бордюра пересекающий небосвод Млечный путь…

Потом, в тайне от родителей, слушали пластинки на рентгеновских снимках. Из динамиков радиол доносился изломанный голос Вертинского, плаксиво гнусавящий простые слова, которые отчего-то были одновременно завораживающими и непонятными.

У меня есть мышонок. Приятель негаданный,

В моей комнате, очень похожей на склеп,

Он шатается, пьяный от шипра и ладана,

И от скуки грызёт мои ленты и креп.

Он живёт под диваном и следит очарованный,

Как уж многие дни у него на глазах

Неизбежно и верно, как принц заколдованный,

Я тоскую в шести зеркалах.

Потом… потом мы взрослели… Рано или поздно кто-то первым оказывался в «Комнате смеха», состоящей из кривых зеркал, которые на потеху непритязательной публики охотно уродовали отражения…

Всякий раз сталкиваясь с новыми «кривыми зеркалами», каждый по-своему утрачивал собственный неискаженный образ, разочаровываясь своей наивной вере. Мы и не замечали, как чудо потихоньку от нас ускользало, а вместе с ним таяло детство. Так незаметно вырастали из детских книжек и своих грёз. Уходя, уходили от них навсегда, и возвращение в эту чудесную, некогда обжитую страну становилось невозможным…

Зеркала больше не манили, и отражения в них теперь не дружили и не играли с нами, не манили на просторы неба, не приглашали шагнуть в сказку. Теперь нашими непрошенными, но неотступными попутчиками становились собственные тени…

Но иногда тени, мелькнувшие в зеркале, вновь пробуждали способность видеть, что происходящее в Зазеркалье не обман зрения, а сама жизнь, только затерявшаяся между прошлым и будущим. И тогда, словно в детстве, мы силимся понять, что же на самом деле увидела Алиса по ту сторону зеркала в своём сне, который тает поутру, словно серебристый туман…

Солнечный зайчик

Самой доступной, распространенной и любимой забавой было пускание солнечных зайчиков. Казалось бы, что может быть проще и незатейливее: не только зеркальце, но и любой отполированный предмет подойдёт, чтобы завести себе солнечного питомца. Непоседливого, послушного, игривого.

По мановению руки он скачет по стенам и потолку, заглядывает в окна, высвечивая в них глубину, а то вдруг пустится наутек, выписывая световые зигзаги. Прыгает с места на место, легкий, невесомый, неудержимый, может проскользнуть и по спине, и ослепить прожектором, и подремать на вихрастой макушке. Спустя много лет только солнечный зайчик из моего детства и может подсветить подзабытое прошлое…

Какой наивной кажется минувшая жизнь, какими трогательными кажутся окружавшие лица, насколько колоритными выглядят житейские ситуации, порожденные бытиём доцифровой эпохи!

Стоило только произойти мало-мальски значимому событию, как люди собирались во дворе, чтобы не только обсудить дела житейские, но и определиться с тем, что с этим делать, да и вообще, как жить дальше. Поводов для бытовых бурь и землетрясений было превеликое множество. Они располагались по шкале жизненных координат от случайно выбитого мальчишками стекла до невероятного выигрыша в лотерею, от неведомо кем пущенного невероятного слуха, до появления вполне себе реального «нового хахаля» у соседки, в котором непременно видели жулика и прощелыгу, покушавшегося ни много ни мало на спокойную жизнь целого двора, а также имущество его обитателей.

Вариантов развития житейских перипетий было также великое множество: от кипения Шекспировских страстей до изощренного злодейства Агаты Кристи, от сумасшедших Булгаковских вакханалий до фольклорных побасенок, в которых всё «мирком да пирком», где непременно «текло по усам, да в рот не попало».

Самым забавным, невероятным и непостижимым в этом было обсуждение события дворовой ребятней. Происшествию и его участникам не только придавался смысл, совершенно непостижимый и ничего не имеющий под собою в реальности. Причины события, персональные роли каждого из его участников, время и даже место выглядели как искусная фантасмагория.

Так, например, непринятый обитателями двора ухажёр вполне мог превратиться в сказочного Бармалея, который только затем и втерся в доверие, чтобы мучить маленьких детей, не позволяя им вдоволь носиться по двору, придумывать новые забавы, озорничать, в общем, жить счастливо.

Посовещавшись, ребятня вырабатывала собственный план совместных действий, направленный против замаскировавшегося злодея. Его принимались дразнить за глаза и давать нелепые прозвища. Когда Бармалей появлялся во дворе, то за спиной ему в след корчили рожицы, показывали языки и фиги, искренне полагая, что если долго говорить обидные слова, то у злодея завянут и отвалятся уши…

Любое дворовое событие становилось для нас наиважнейшим в мире: мы искренне полагали, что если не наш двор, так наш район или город наверняка известен всему миру, и первый прочитавший о ком-то из знакомых в газете с гордостью докладывал, что он не только знаком с этим человеком, но вот буквально на днях они разговаривали о полетах в Космос.

Собравшиеся слушали своего товарища раскрыв рты, искренне полагая, что раз такое случилось, то их друг — претендент в космонавты № 1! Мы всей нашей дворовой компанией одновременно так завидовали ему и были неизмеримо горды дружбой с будущим героем…

Много воды утекло, многое изменилось. С тех пор прошли многие часы, дни, недели, месяцы, годы… Да что годы — минули десятилетия, сменился век и само тысячелетие… Всё изменилось, только прирученный однажды солнечный зайчик по-прежнему не роняет теней и куда-то беззаботно бежит, не страшась испачкаться в придорожной грязи…

Соль на губах…

Соленый вкус собственных слёз на губах — вот первое, что мы запоминаем от рождения. Запоминаем не умом и не сердцем, а своим глубинным средоточием, душой, только что потерявшей первозданный рай. Мы приходим, причащаясь солью земли и солёными слезами моря, оглашая своё появление криком и утешая себя плачем. Соль бытия на губах — самое дорогое и бесценное из того, что у нас никто не сможет отнять…

Какая бы ни была уготовлена судьба, насколько счастливой или несчастной ни казалась жизнь, какими невероятными обстоятельствами ни обрастала биография — отныне и навсегда вкус соли на губах будет сопутствовать каждому человеку до последнего часа. Будь это соль слёз или пота. Потому что суждено, пока мы живы, быть не только живой, но и верящей, надеющейся, любящей солью этого мира.

Человек рождается и человек умирает, а между этим раскрывается простая и необычайная жизнь, во всем понятная глупцам и непостижимая мудрым.

Мы растем, открывая маленькие тайны и великие чудеса, из которых скроена жизнь, искренне полагая, что мир до нас на самом деле не существовал.

В детстве никто не может постичь и принять, что нет ничего нового под солнцем, и что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, и всё много-много раз было уже в веках, бывших прежде нас. И несмотря на это, каждый обнаруживает свою тайну, как будто её прежде не существовало. Потому что всё на этом свете происходит и случается для каждого в первый раз…

Так открывается детскому взору беспредельная, рокочущая, живая синева, сходящаяся у горизонта с небом в недостижимую беспредельность.

Вдалеке — белые лодки, на глубине колен — невесомые морские коньки, над головой — чайки, скользящие в растворенной многоголосице. Палящий полдень. Разгар лета.

Ещё памятны желтые листы старой, пережившей едва ли не целый век, затертой книги, которую мне читали в поезде и по скупым картинкам которой я пытался постичь, какое оно, море. И теперь, стоя у его пределов, повторял про себя заученный наизусть текст:

«Море широко и глубоко; конца морю не видно. В море солнце встает и в море садится. Дна моря никто не достал и не знает. Когда ветра нет, море сине и гладко; когда подует ветер, море всколыхается и станет неровно. Подымутся по морю волны; одна волна догоняет другую; они сходятся, сталкиваются, и с них брызжет белая пена. Тогда корабли волнами кидает как щепки. Кто на море не бывал, тот Богу не маливался».

Раскидываю руки и, погрузившись в воду, смотрю, как моя тень скользит над водорослями по песку, переливающемуся в солнечных разводах. Завороженно наблюдаю, как в подводном саду снуют золотые рыбки, а по дну, задрав клешни, медленно ползут каменные крабы. Весь мир на ладони.

Рядом со мной парит прозрачный слюдянистый купол, который оказывается морской медузой, и через мгновение чувствую, как мою руку обдаёт нестерпимо жгучая волна… Мир теряет устойчивость, море и небо попеременно меняются местами: захлебываюсь не то слезами, не то морскою водой. Соленые слезы, соленое море — поди разбери…

Слёзы проходят быстрее, чем поезд уносит прочь: от моря с золотыми рыбками, от чаек в лазоревой выси, от детства, скроенного из ожиданий и чудес…

Не успеваешь оглянуться, как от прежнего мира не остаётся ничего… Даже солнце над головой светит уже не по-прежнему. Моё детство растаяло как дым над водой, растворилась медузою в пене дней. Осталась мозаика памяти, что обжигает, неожиданно возникая из давно минувших дней…

Песочница вселенной

Гротескная, словно скроенная из бутафорного картона, повседневность курортных городков была для детей наглядным доказательством существования сказки. Невероятная атмосфера причудливого причерноморского быта убеждала детский ум в том, что существует жизнь, наполненная аттракционами и сладкой ватой, кинотеатрами под открытым небом и улицами, на которых запросто растут ничейные абрикосы.

Побывав на море, мы знали: есть мир, наполненный бесконечными тёплыми днями и вечерами, и только там возможна нескончаемая забава то закапываться в горячий песок по самую шею, то окунаться с головой в неописуемо теплое море. Уезжая, каждый помнил, что за его спиной осталась вселенная, необъятная и открытая как песочница: не ленись, сделай шаг, бери, строй свои песчаные замки, благо достаточно песка под твоими ногами…

Мы возвращались с быстротечного отдыха на море в родные дворы совершенно другими, чем были прежде: сердца окрыляло чувство бескрайних возможностей, в головах роились тысячи планов. Окрылённым чудилось все по плечу; наивным казалось, что стоит только захотеть, и твой собственный двор превратится в подобие бутафорного рая… Нам так хотелось изменить мир к лучшему немедленно и своими руками!

Мы разглядывали свои неказистые сараи и видавшие виды детские площадки, пытаясь найти похожие черты с грезившимися нам парками аттракционов, представляли, где можно разместить кафе-мороженое и как соорудить бассейн под открытым небом.

Если удавалось заразить сверстников заманчивой идеей создать собственный цветущий оазис, то во дворе закипала работа. Неизвестно откуда появлялись обломки досок и фрагменты кафельной плитки, старые плафоны и вполне приличные куски цветастой клеёнки. Иногда к всеобщей стройке даже подключалась малышня из соседних домов. Вот тогда на самом деле каждый думал, что сказка вот-вот станет былью…

Жизнь обретала совершенно иные краски, наполнялась ранее неизвестными смыслами. Было неважно, кто возвратился с моря, кто привез с собой диковинные раковины и сувениры, кто кого угощал пляжными сладостями, которые никогда не появлялись в наших магазинах. Некогда разрозненные, игравшие по своим углам, мальчишки и девчонки сбивались в единый отряд, в котором появлялись свой вожак, свой прораб, свой рассказчик истории о новом дворе…

Мечта стремительно становилась осязаемой. Из фанеры и досок на ближайшем дереве возводился «штаб», в котором планировалось грядущее переустройство мира. Вечером здесь обговаривали события следующего дня, и каждое утро начиналось с того, что мы выпрашивали у родителей инструменты и гвозди. Тот, кто смог раздобыть наиболее ценные и нужные вещи, становился бесспорным героем. Просили искренне. Не отказывали никому.

Родители посмеивались над нашим священным рвением, но всегда подбадривали созидательный труд, по мере сил помогая отремонтировать песочницу или построить новые качели.

Потом умудренные жизнью взрослые устраивали для нас общий праздник с вареным компотом и сладким хворостом.

Вот тогда нам действительно казалось, что двор преобразился, стал особенно близким и родным. Мы верили, что сделали многое, а что не успели — доделаем в следующем году. Впрочем, сооруженный нами летний оазис обычно не доживал до следующего лета…

Время развеяло по ветру наши песчаные замки, рассыпало выдуманные города, расстроило грандиозные планы. Так раскидало «друзей навсегда», что не вспомнишь ни их имена, ни их лица…

Во дворе моего полузабытого детства вечный штиль. Дремлет солнце полудня. Еле колышутся на ветру паруса развешенных на веревках выстиранных простыней… Всё по-прежнему, всё как всегда…

Память прошлого солона на вкус… Только это не терпкий вкус моря…

Ловчие ветра

Когда открываешь для себя мир, ничто не кажется обыденным и привычным; нет ни наскучившего, ни надоевшего — всё окружающее кажется невероятным и неизведанным. Каждую ночь ты отправляешься в измерение, которое существует по другим, но, тем не менее, незыблемым вечным законам. Мир снов так же неизведан, как и мир бодрствования, оттого он для тебя не менее реальный и родной. Сон и явь ещё не имеют чётких границ: они просачиваются друг в друга, как бы прокладывая между собой нейтральную полосу, где фантастическое и обыденное существуют неразделимо, а порой, и неотличимо друг от друга…

Полёты во сне… Как передать то состояние, в котором ты пребывал и от которого не хотел отвыкать после пробуждения? Всё пронизано светом, всё привязано к солнечным лучам, которые изливаются сверху, как вода через решето.

Ты не просто прозрачен для света, а вбираешь его, насыщаешься им и пропускаешь через себя, словно увеличительное стекло. Земля, бесконечная, раскинувшаяся дугообразно от горизонта до горизонта, открывается тебе с высоты, с невероятной силою притягивая к себе.

Перед глазами колышутся разбросанные острова облаков, пушистых, как снег, и белых, как молоко. Внутри — перламутровые пятна зарождающихся из пара дождевых капель, которые набухают и осыпаются жемчугами. Растягиваясь и провисая на пронизывающих небо солнечных нитях, облака неспешно истаивают в сияющей лазури.

Чуть ниже, задевая крыльями за световые струны, снуют едва различимые силуэты птиц, отчего-то напоминающие разбрасываемые небесным сеятелем семена. А ещё ниже, и оттого неожиданно увеличенные для глаза, порхают бабочки и зависают над яркими соцветиями пчёлы.

Мир земли кажется сферически выпуклым и огромным, таким, что в каждой повисшей на лепестке капле росы видишь отраженное небо и в нём — самого себя.

Заворожённый увиденным, никогда не смотришь вверх, откуда пришёл, а только вниз, куда идёшь…

Напрасные попытки пересказать устно или описать скупыми строками ту пульсирующую силу, которая и по пробуждении струится в артериях и бьётся венах, от которой идёт голова кругом и перехватывает дыхание.

Просыпаясь, ещё малое время каждой клеткой своего тела помнишь, как можно на самом деле, взмывая в высь, парить над миром. Всей душою своею знаешь, зачем необходима и почему так дорога эта безмерная и беспредельная свобода…

Нет, не случайно летают детские души. Едва покинувшие райское гнездо, крылатые и чистые, они прощаются с небом и приветствуют землю. Оттого своё первое знакомство и первое испытание мы начинаем с попытки поймать неуловимое…

Пульс бытия призывает нас стать чем-то большим, что есть сейчас, что в нас заложено от времени и природы. Мы силимся проявить то сокрытое, что можем обнаружить в себе, обозначить вехи, по которым будем выкраивать самих себя. В такие моменты Бог целует избранных, потому что не только птицу, но и человеческую душу видно по её полету…

Всю свою жизнь суждено человеку стремиться к тому, чем он и так обладает от рождения и чего никогда не достигнет за все годы своей жизни.

Все устремления, мечты, поражения и победы, все дела наших рук подобны ловле ветра… И как бы крепко ни стоял человек на своих ногах, каким бы незыблемым ни казалось положение вещей — на самом деле вся его жизнь подобна топтанию на узкой полосе, разделяющей отпущенное ему время от распахнувшейся перед ним вечности… Великая тайна, которую не суждено и не нужно разгадывать…

Наперегонки с небом

Детство… Жизнь протекает без времени, а дни ведут отсчет по играм и снам; мир ещё не обзавёлся сторонами света и существует лишь в направлениях; все истины просты и понятны — как на ладони отпечатаны они крупными буквами и цветастыми картинками в растрепанных книжках, зачитанных задолго до тебя…

Ты только пришёл на свет, но уже понимаешь: сказки — не выдумка, не досужие, нелепо скроенные истории для забавы, а то самое важное и необходимое, без чего ты не сможешь жить. Думаешь так не потому, что этому научили, но понял, почувствовал, постиг это сам с первых строк, сначала прочитанных тебе, а после прочитанных тобой. Сначала поверил, а потом сто раз убедился в их правоте на собственном опыте.

В детстве безоговорочно верили в сказки, полагая своими чистыми душами, что в них заключена полная и подлинная правда обо всём на свете. Удивительно, но у нас не возникало ни малейшего сомнения в том, что стихии могут думать и говорить. Постигая тайны по своим детским книжкам, воочию видели, как на одной странице солнце разговаривает с морем, а на другой — месяц со звездами. Или как полнолицая луна разговаривает с неспящим в ночи лесом, а волшебная река, играя с неугомонными рыбами, не даёт почивать уставшим берегам.

Мы видели мир волшебным, и нам самим отводились в нём такие же чудесные и необыкновенные роли. Сюжет за сюжетом, главу за главой, мы проигрывали и проживали чужие истории как свои. Возвращаясь в реальность, с головой уходили в сказку снова и снова, используя не только воображение, игрушки, но и буквально всё, что попадется под руку или на что упадёт освещённый сказочным восприятием взгляд.

Затем, выходя на улицу, на полном серьёзе пытались договориться с дождём, чтобы он перестал идти, или просили солнце, чтобы не уходило с неба, как можно дольше раздвигая наш дворовый день…

Мы почитали сказки подобно самому главному учебнику жизни и знали из него, что нельзя поймать только ветер — самую могущественную и вездесущую стихию. Среднего брата, стоящего после духа и перед вдохом и выдохом каждого живого существа:

Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море,

Всюду веешь на просторе.

Не боишься никого,

Кроме Бога одного.

Ветер нельзя поймать, но можно приручить. С ним можно подружиться настолько, что будет играть с тобой сколько пожелаешь. Так, что даже сможешь выгуливать его, как щенка…

Две рейки, моток суровых ниток, кусок нейлоновой плёнки, немного терпения и старания — такова формула рукотворного чуда, способного объединить земное и небесное. Прилежный труд будет вознаграждён, когда под самые облака, куда мог добираться лишь во сне, вознесется твоя сказочная птица, взмоет в небо воздушный змей.

Его полёт похож на непостижимое, видимое лишь в книжках чудо. Только теперь создал его ты сам, отчего ощущаешь себя на седьмом небе.

Всё в твоей жизни всерьёз и всё впервые: впервые сотворил чудо без чьей-либо помощи, впервые сделал от начала до конца своими руками, впервые к тебе пришло осознание того, что ты можешь летать наяву и творить своими руками чудеса.

Как бы ни силился потом вспомнить — всё равно не вспомнишь, как выходил на улицу, с кем говорил и что делал. В памяти остаётся только тот момент, когда ты ловишь ветер и твоя рука, возносящая вверх украшенный пёстрыми лентами вдруг оживающий неуклюжий ромб…

Сбившиеся, слипшиеся от пота волосы, скрипящий на зубах песок, полные восхищения глаза: в небо взмывает воздушный змей.

Дух перехватывает и сердце стучит так громко, что ощущаешь, как его удары несутся по стропилам, словно электричество по проводам.

Ещё мгновение, вздох — и вот уже весь без остатка ты устремлен ввысь, где вьётся на ветру отправленная к облакам часть твоей души…

Грозы и грёзы

Когда за окном бушевала гроза и, раскалывая небо, обрушивала вниз тяжёлые дождевые струи, непогода неожиданно вносила в жизнь свою толику волшебства. В будний дождливый день родители на работе и дома нет никого, тогда наступало время творить собственную волшебную историю.

Свершалась она так: тяжёлыми покрывалами завешивались окна, на полу разбрасывались подушки и одеяла, возле которых рассыпалась гора конфет. Затем недалеко от белой, покрашенной масляной краской двери ставился табурет и водружался отчаянно гудящий фильмоскоп с держателем пленки, напоминающим вопросительный знак. Мощный, как трактор, таинственный, как луноход.

К этому моменту ты был готов к необычному странствию. Пальцы медленно поворачивали круглое, похожее на монету колёсико, пленка диафильма медленно раскручивалась, и белый глянец двери незамедлительно расцветал пестрыми буквами и картинками.

Волшебник изумрудного города… Одна из любимых историй, диафильм, засмотренный до оплавления плёнки. Почему она так пленяла моё воображение? Может быть, оттого, что её начало так похоже на жизнь? Или потому, что волшебный мир может начаться с бедного домика, в котором была лишь железная печка, шкаф, стол, три стула и две кровати? Может быть, ответ заключался в том, что всё загадочное и таинственное непременно скрывается за обыденным и привычным, а ключом к чудесам должен быть ты сам.

Едва приоткрывалась завеса, как чувство безбрежности распахивало свои объятия, по своему усмотрению изменяя ход времени и окружающее пространство. Волшебная страна была рядом, в дверном проёме, превращая маленькую комнатку в огромный и неизведанный мир, в котором дни и недели умещались в мимолетных мгновениях.

Жадно вчитывался в каждое слово, разглядывал малейшие детали рисунков, пока волшебный рисованный ураган диафильма не смешивался воедино с раскатами грома за окном…

Мир изменялся на твоих глазах от малейшего прикосновения, события развивались столь стремительно, что душа не успевала поспеть за ними. Чтение сливалось с дыханием, рассматривание картинок — с движением глаз.

Вырывавшиеся из пучка света цветные картинки оживали в воображении, обрастали подробностями, которых не было в сопроводительных текстах. Чудесная история захватывала уже безраздельно и, казалось, что и она сама может вдруг по волшебству двинуться по иному пути…

Тогда приходилось вращать ручку фильмоскопа обратно, к началу истории, вновь и вновь проживая события, изменить которые ты был не в силах…

Когда заканчивалась одна плёнка, её место незамедлительно занимала другая, затем третья, четвертая, пока в самом конце не наступал черед иллюстрированных баллад Жуковского:

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой…»

Сказочные истории, сначала увиденные в луче фильмоскопа, а затем сотни раз прочитанные в книжках, становились учебником, позволявшим видеть великое в малом и таинственное в обыденном. И в шуме грозы, и в бушующем за окном ливне пытался угадать преддверие чудесного мира, царство живых великих стихий, которые веками существуют рядом, ревниво охраняя свои тайны от посторонних глаз.

Пережитое меняло тебя навсегда: чувства и мысли больше не были фантазией, забавой или игрой. Они становились самой жизнью.

Меньшие братья

Тебе говорят, что земля круглая, как арбуз, и она без остановки кружится под ногами. Тебе говорят, что солнце стоит на месте, а месяц с луной — одно и то же. В разгар зимы тебе говорят, что сейчас где-то вовсю жарит лето. И про всё, что случается в кино, тебе говорят: «Ничего не было. Всё понарошку». Ещё говорят, что игрушки — бесполезная ерунда, которая почему-то стоит невероятно дорого. Тебе говорят о всём вкусном, что оно вредно, и надо обязательно есть то, что даже в рот не лезет. Тебя укладывают спать, когда ты совершенно не хочешь, а тебя убеждают, что ты хочешь спать, только понять этого не можешь… Тебе всё это говорят, но ты видишь, чувствуешь и знаешь, что на самом деле в жизни всё совсем по-другому.

День за днём эти несостыковки складываются в твоей голове первым грандиозным умозаключением: «Взрослые, конечно, многое умеют и знают. Только вот от пройденного времени ум в них испортился, как молоко в бидоне. Они не видят и не понимают очевидного…»

Тогда же возникают первые вопросы: «Кто меньше малышей? Кто ещё более игрив, наивен и доверчив? Кто всегда готов безоговорочно следовать за тобой, не командовать, не поучать и не держать обид?» Так, незаметно для себя самого, находишь преданнейших наперсников, готовых проводить с тобой сколько угодно времени.

Друзья из живущих во дворе «ничейных» собак… Они появлялись из ниоткуда, возникали возле тебя, когда было особенно грустно и одиноко. Взаимная симпатия возникала мгновенно, словно и до встречи вы знали друг друга всю жизнь. Побегав и проиграв целый день, уже расставался не с дворовой «ничейной» собакой, ты оставлял в вечереющем дворе дорогого сердцу товарища.

Мою самую любимую дворовую собаку звали Леди. В те времена я и понятия не имел, что означает её имя, но всё же прекрасно помню, как было приятно его произносить. Необыкновенно грациозная и умная, очень похожая на колли, по невероятным, ведомым ей одной причинам, выделяла меня из всей ребятни.

Стоило выйти на улицу, как Леди была рядом. И больше не отходила ни на шаг, не откликалась на чужие ласковые слова, не покидала ради угощения. Играла только со мной.

Возвратившись домой, захлёбываясь от набежавших чувств, рассказывал о своей Леди, искренне надеясь, что родители сами захотят взять ёё домой.

«Леди — как человек, понимает всё, что ей скажешь! Как же можно оставить её спать на улице? Ночью холодно и страшно, и она там совсем одна…» — Я пытался убедить в правоте изо всех сил, подбирая самые весомые доказательства тому, как нам будет хорошо жить всем вместе. И только вновь и вновь получая отказ, с горечью понимал, что взрослые всё понимают неправильно.

Засыпая, думал о том, как завтра увижу её, а едва пробудившись, думал, чем бы вкусным накормить и как провести с ней всё своё время.

Однажды Леди исчезла. Навсегда… Её просто не стало…

Я горевал долго и безнадежно, так, что её искали не только родители, но и многие взрослые из нашего двора, но всё равно не нашли…

Сегодня мне хочется думать, что, по крайней мере, она не сгинула в руках безвестного живодёра, прельстившегося красивой шерстью…

С тех пор я думал о ней много-много раз, пытаясь представить, откуда она пришла, почему исчезла и что стало с Леди, которая в моём детском воображении была куда больше, чем дворовая собака.

Я бесконечно благодарен судьбе за те счастливые мгновения, что провёл вместе с ней, и до сих пор вспоминаю её чуткие, внимательные глаза, холодный нос и ту непередаваемую нежность, с которой она касалась им моего лица…

Мыльные пузыри

Когда мама раздергивала шторы, утро врывалось в комнату из окна, обрушиваясь на постель потоками солнечного света. Пробуждение совершалось внезапно, реальность мгновенно обрастала бытовыми деталями, прогоняя так и не досмотренную серию очередного сна. Жизнь звала умываться, чистить зубы, одеваться, завтракать и со всех ног бежать во двор, где продолжался нескончаемый, как повторяющийся сон, ещё один день нашего детства…

Лестничные пролеты казались невероятно вытянутыми, практически нескончаемыми, оттого нестерпимо хотелось перепрыгивать по две или по три ступеньки сразу. Не знаю, кто придумал первым, но все безоговорочно верили, что если медленно спускаться по лестнице, то быстро состаришься. Не успеешь моргнуть глазом, как превратишься в старичка или старушку. Оттого каждый норовил, проскользнув по перилам, выскочить из подъезда как ошпаренный.

Едва оказавшись за порогом, проходили через сидящих друг против друга два ряда бабушек. Здоровались. Отвечали на расспросы. Выслушивали замечания. Получали наставления на «будущее».

Боже мой, какое будущее?! Мы ещё пребывали в мире, где прошлое — это вчера, а будущее — завтра. Где время существовало только для разделения игры и сна. Оттого каждый новый день наши души становились подобны чистому листу бумаги, и все выслушанные нами нотации были как горох о стену. Впрочем, краем уха мы с интересом и любопытством ловили рассуждения о том, как летит время и сколько дней жизни отпущено каждому человеку.

Окружающий мир странно укладывался в наших головах: в нём концы не сходились с концами, при этом в наших умах ничто не вызывало противоречий! Например, каждый взрослый мужчина говорил, что курить плохо, при этом непременно курил сам. Мы верилии понимали, что плохо. И также знали, что взрослых надо слушать и с них брать пример… Нам постоянно внушали, что ябедничать нехорошо, и в то же время рассказывали родителям о самых незначительных наших проступках. Поэтому, комментируя любое неразрешимое противоречие жизни, мы непременно завершали волшебной формулой: «Когда я буду взрослым…» или «Я никогда не стану взрослым…»

Дети — прирождённые фаталисты. Едва научившись читать, мы уже мастерски умели придумывать себе судьбы, наперебой рассказывая друг другу свои жизни от начала до конца. Мы радовались своим придуманным биографиям, всерьёз обсуждая события, которые непременно должны произойти в назначенный нами черёд.

Ещё не переступавшие порога школы, мы уже заканчивали её в своих фантазияхи, едва освоившие трёхколёсный велосипед, становились пилотами и моряками. Кто-то уже собирался жениться на девчонке из соседнего подъезда, кто-то покупал билет на поезд, а кто-то уже рассуждал о предстоящей пенсии…

Мы проживали жизни стремительно, выдавая сцену за сценой как выдувают мыльные пузыри: радовались успехам, боролись с трудностями и чуть не плакали от постигавших неудач. Завидовали всерьез «придумщикам» и «счастливчикам», сумевшим первыми обговорить удобные для себя правила.

Жизнь, ещё до этого утра казавшаяся бесконечной, теперь сжималась до размеров песочницы. Зачарованные своими грёзами, мы впервые с грустью смотрели на бабушек и дедушек, примеряя на себя их тяжелые походки и согбенные спины.

В такие моменты чувствовали себя обманутыми и обкраденными, совершившими роковую ошибку и потерявшими самое дорогое — путеводную нить своей судьбы. Тогда мы зарекались говорить о будущем, обещали друг другу не становиться большими, не знать ни забот, ни хлопот, читать только интересные книжки и всё время проводить в играх. Мы клялись — и мыльные пузыри придуманных историй лопались на глазах, принося освобождение и надежду на то, что детство будет вечным, как бесконечное летнее небо над нашими головами.

После… После жизнь шла своим чередом, и мы попросту забывали о всех своих нерушимых клятвах. Как говорилось в сказке о Питере Пене: «Все дети рано или поздно вырастают». А когда вырастают, то непременно забывают о своём детском обещании — никогда не взрослеть…

Время наших надежд

Время для детей — всё равно, что игра в классики, где не ходят и не бегают, а перепрыгивают из квадратика в квадратик на одной ножке. Время ещё не стало понятием отвлечённым, ещё не легло между стрелками в круг циферблата, а всё ещё бурлит в тебе древними стихиями — ровесниками эпохи Сотворения мира.

Часы и минуты твоей жизни только формируются, оттого не висят камнем на шее, а трепещут и бьются в пульсе. Неприученные и непокорные, не слушают узду, рвутся с поводка мыслей и чувств. От этого события в твоей жизни не проистекают, а случаются как бы сами по себе. Приходят, как весна или осень, появляются, как зелёночные пятна на разбитых коленках или подарки на Новый год. Единственное, что ты умеешь, — различать события своего времени по важности и значимости, как научился понимать отличие минутной стрелки от часовой.

Твоё время питается, растёт и живёт надеждами. От самых простых, незатейливых и даже сиюминутных, таких, как прокатиться на велосипеде, до самых фантастических и невероятных, которые вскоре и сам не можешь отличить от реальности.

Не успеешь и глазом моргнуть, как прочитанные стихи из детской книжки, перекраиваются в чудесные сновидения, которые, в свою очередь, становятся невообразимыми воспоминаниями, которых на самом деле не было.

Фантазии питают надежды… Зачарованный мечтами и снами, можешь бесконечно долго рассказывать, как летал среди звезд, усевшись верхом на блестящей спине кометы.

Душа хотела б быть звездой,

Но не тогда, как с неба полуночи

Сии светила, как живые очи,

Глядят на сонный мир земной, —

Но днём, когда, сокрытые как дымом

Палящих солнечных лучей,

Они, как божества, горят светлей

В эфире чистом и незримом.

Часики тикают, минуты летят, дни бегут один за другим, и месяц прыгает на одной ножке за другим месяцем, играя в незримые для людей классики Вечности…

В детстве не только время, но и сами времена года условные. Зима и лето — самые продолжительные и важные, оттого так хорошо различимые.

Зимой много снега и мало солнца, дни короткие, а ночи длинные, прозрачная и текучая вода отчего-то превращается в белый и хрустящий снег. Зимой всё иначе, а тебя убеждают, что время идет точно так же. В это попросту невозможно поверить, и ты никак не можешь взять в толк, отчего часы одинаково отмеряют время и для зимы, и для лета.

Мне всегда казалось, что зимнее время совсем другое, чем летнее: оно, как и вода, замерзает и становится осязаемым. Густым и колючим. Стоит выйти на улицу, как ты чувствуешь его сначала на своих щеках, а потом и каждой клеточкой тела. Поэтому зима длится вдвое дольше, чем лето, хотя по календарю они друг другу равны.

Зимой главный месяц — декабрь, а летом — август. Мы называли его последней крепостью лета, представляя, как зима гонит на него несметные полчища ледяных туч.

Мы боролись с зимой как могли, цепляясь за каждый день уходящего лета, за каждый проведенный во дворе длинный теплый вечер, за нежелание тепло одеваться и выглядеть неженками.

Последние дни лета были самыми желанными и дорогими: каждый спешил нагуляться и набегаться на год вперёд. Впервые приходило понимание того, что лето безвозвратно от нас уходит и все бастионы рано или поздно капитулируют перед всемогущим временем…

Но тогда… Мы надеялись, что своим упорством сумеем если и не напугать зиму, то хотя бы вынудить её повременить…

Звездоглазая птица

Никогда не забуду первую ночь, когда отец повёл меня смотреть на звёзды. Я был удивлён и потрясён, как в одночасье преобразился мой двор. Всё в нём казалось особенным и чудесным: и как гулко отзывался под ногами асфальт, и как падали и танцевали в свете фонарей неугомонные тени, и как громко, откликаясь с эхом, раздавались наши голоса.

Нависающие громады домов с сияющими квадратами окон представлялись сказочными утесами, в чьих светящихся расселинах свили гнёзда Жар-птицы. Золотистые стволы сосен вытянулись мачтами причалившего корабля, и даже обыкновенные кусты виделись невероятными зарослями лиан, оплетавшими своими ветвями сгущавшуюся сизую мглу…

Но главное ожидало нас наверху. Мы долго искали подходящее место, и так и эдак выбирая удачный обзор, затем отец неспешно достал из футляра свой старый большой бинокль. Он не хотел спешить, позволяя мне подготовиться к самому главному свиданию в моей жизни.

Потом мы долго смотрели на звёздное небо. Сначала молча, благоговейно рассматривая его как святыню, которая каждую ночь расстилается над нашими головами.

До этого я и не знал, что на звёздное небо можно смотреть практически бесконечно, особенно если тебе известны его тайны. Моему отцу они были известны: он читал созвездия как раскрытую книгу.

Первой буквой, прочтённой на звездном небе, была буква «М», которая также обращалась в неведомую «W» неисчезающего с небосклона созвездия Кассиопеи. И было невероятно осознавать, что кроме видимых пяти ярчайших звёзд в созвездии роятся ещё сто пятьдесят. Что жившие много тысяч лет назад древние греки считали эту звездную букву привязанной к небу царицей, обреченной из-за своего непослушания богам каждые полгода переворачиваться вниз головой. Что и другие народы считали эту таинственную, вечно оборачивающуюся букву то указующим перстом, то выпорхнувшей в безбрежный простор душой-бабочкой.

Захватывало дух и перехватывало дыхание, когда узнавал, что ночное небо населено неведомыми животными и легендарными существами, мифологическими персонажами и невероятными героями. Что по небу запросто гуляют Большие и Малые Медведицы, проносится колесница Возничего и взмывает Пегас, развиваются Волосы Вероники и запорошивает путь звёздная Туманность Андромеды. Что небесные меры взвешиваются на звёздных Весах и бесконечную сияющую воду льёт беспечный Водолей. Что цари и герои, чудища и химеры продолжают свою вековечную борьбу, которую им не под силу окончить; что влюблённые блаженствуют на небе, а расставшиеся никак не могут соединиться…

С замиранием сердца слушал и не мог представить, что существуют созвездия, которые мы никогда не увидим на своей части Земли, и никогда под северным небом не пролетит звёздная Райская Птица, и не воссияет во всей своей небесной славе Южный Крест.

Самым невероятным оказалось, что сам наш календарный год разбит на месяцы, которые таинственным образом соотносятся с двенадцатью знаками Зодиака, в который незримо вклинивается тринадцатое созвездие. От такого знания не просто захватывало дух, но и казалось тогда, что сами небо и звёзды становятся не просто ближе, и даже не опускаются на землю, а становятся частью нашей жизни, отмеряя ее время подобно часам.

И вот, ночное небо представляется как безграничный циферблат, по которому летят секундные стрелки — спутники, бегут минутные стрелки — планеты и медленно ползут основательные часовые — звезды.

Цифры созвездий и цифры часов сплетались воедино, неспешно отсчитывая на Земле историю твоей жизни и складывая на Небе тайну предназначения твоей Судьбы…

От этих мыслей собственная жизнь становилась значимой и наполненной смыслом. Особенно после слов, сказанных мне отцом: «Всё, что ты видишь, создано Богом и для тебя».

Потом восторженный, потрясённый, с перевернувшимся восприятием мира, я возвращался с отцом домой и ложился спать, чтобы во сне продолжить считать на небе звезды, которым нет и не может быть числа; повторять услышанные о них истории и придумывать новые, а может быть, вспоминать истории давно забытые.

Каждый последующий год не только прибавлялся к моему возрасту, но и открывал новые «звёздные горизонты» из прочитанных книг, увиденных фильмов, услышанных песен. И вслед за Маленьким Принцем я повторял про себя снова и снова:

«Самое главное — то, чего не увидишь глазами… Ночью ты посмотришь на звезды… И ты полюбишь смотреть на звезды… Все они станут тебе друзьями… У каждого человека свои звезды. Одним — тем, кто странствует, — они указывают путь. Для других это просто маленькие огоньки. Для ученых они — как задача, которую надо решить. Для дельца они — золото. Но для всех этих людей звезды — немые. А у тебя будут совсем особенные звезды… Ты посмотришь ночью на небо, — и ты услышишь, что все звезды смеются. У тебя будут звезды, которые умеют смеяться! И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то… Иной раз ты вот так распахнешь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеешься, глядя на небо…»

Спустя много лет после детства я всё так же могу долго смотреть на рассыпанные по ночному небу вечные светила, сквозь пространство и время ведя нескончаемый диалог с поэтами и богословами, воспевавшими бесконечную гармонию Природы и рассуждавшими о величии Божьем.

Отчего всю ночь созвездья

Смотрят пристально на нас,

Будто чуют день возмездья

И угадывают час?

Звезды помнят Божье слово,

Ждут карающего дня,

Что сойдет на землю снова

В бурном пламени огня.

Каждая звезда — обитель.

В той обители твой дом,

Царства будущего житель,

Раб, оправданный Судом.

Наступает срок возмездья,

День огня, конец борьбы,

И ревнивые созвездья

С нетерпеньем ждут Трубы.

Когда не стало моего отца, на память от него у меня осталось звёздное небо над моей головой, которое никуда не исчезнет и которого никому не отнять. И когда я читаю молитву «Отче наш», я всегда вспоминаю своего земного отца, который сейчас тоже живет на небесах, среди звёзд. Среди дивных сияющих оконцев Царствия Небесного, которые он показал мне в далёком-предалёком детстве.

Мне легко и радостно смотреть бессонными ночами в звёздное небо, потому что с тех самых времён я точно знаю, что в своё время, в назначенный для меня день и час ко мне также спустится прекрасная Звездоглазая птица, чтобы унести и мою душу в бесконечно прекрасный, безмерный и беспредельный звёздный край.

Осени тающий взгляд…

Отчего золотой осенью листья опадают поутру? Не ясным днем, не теплым вечером, не студёной ночью? Листья осыпаются утром, принимая судьбу с ясной покорностью, покидая мир с тихим смирением. Кто знает, может они, перед своим концом, всеми силами дожидались рассвета, чтобы своим присутствием в последний раз почтить восходящее над миром Солнце…

В детстве я любил играть с опавшими листьями, собирать их в букеты, утешать, обещая, что новой весной они родятся на свет заново. Листья молчали, безропотно крошась в неловких пальцах, не желая меня обманывать: ничто не повторится, ничто не будет по прежнему… Потому что всё в жизни проходит, истаивает, истлевает. Навсегда… Но дети не знают и не понимают такого слова: «Навсегда…»

Каждый год листва казалась прежней, она всё так же появлялась на свет, набиралась сил, желтела, жухла и осыпалась…

Каждую золотую осень я встречал как праздник: погожими днями носился во дворах, загребая листву в охапку, обнимался с ней, то ли здороваясь, то ли прощаясь, пока одним погожим днем вдруг не осознал: эти листья уже не те, что были раньше… Что и они покидают этот мир навсегда и никогда не вернутся… Так осенние листья открыли и объяснили мимолётную хрупкость жизни, скоротечность некончающегося времени…

Мои товарищи и друзья, про кого говорят «не разлей вода», выслушали моё открытие с откровенным безразличием и чуть не подняли насмех: «Нашёлся о чем сожалеть! Листья… да кому они только нужны! От них одна грязь! Вот конфеты быстро кончаются, это, действительно, горе!»

Они беззлобно повалили меня на землю, с головой нагребя целую гору опавших листьев, а потом еще долго поджидали на улице с полыхающими прощальными красками букетами листьев…

Так в мою жизнь ворвалось второе откровение: твои друзья и даже близкие могут быть безучастными к тому, что происходит в твоей душе? и твоя боль легко и надолго превращается в объект общих насмешек. Что, по сути, человек находится наедине с самим собой… И с Богом…

С тех пор дни золотой осени для меня особенные, и чувства наполняющие мою душу невыразимы в словах…

Город, улицы, дворы превращаются для меня в бесконечный и безбрежный золотой собор, каждое событие в котором исполнено тайного смысла, каждое слово в котором вырастает до пророчества, каждое совпадение обретает форму знамения… Свет, пробивающийся сквозь редеющие ветви деревьев, заполняет меня благодатью и в такие мгновения мне чудится, что с небес на меня смотрят Ангелы…

И вот я иду по миру, как апостол и пророк, пронося в своём сердце святые истины… Я улыбаюсь людям, улыбаюсь городу, улыбаюсь падающим под ноги листьям. Под ногами — прозрачная река жизни, над головой — непостижимая ясность бытия…

Всё кружатся, кружатся и кружатся надо мной исчезающие навсегда листья, а в голове звучат когда-то услышанные и забытые, но неожиданно вернувшиеся из вечности строки:

Дни о лете уж скоро забудут

И стрелой в никуда улетят.

То что было когда-то, и будет —

Только Осени тающий взгляд…

Мой ангел

Вот как бывает: ты рождаешься на свет, делаешь свои первые шаги, узнаешь дорогие лица, начинаешь понимать первые слова. Весь мир перед тобой открыт как на ладони. Всё в нем ясно и понятно, ко всему можно подойти и почти до всего дотянуться руками.

Темнота тебя еще не страшит, под кроватью не мерещится бука, и, просыпаясь среди ночи, ты всё еще улыбаешься. Тебе ведомы только радость и счастье, а если ты и плачешь, то потому что тебе плачется.

Только много лет спустя ты понемногу начинаешь осознавать, что этот старый-старый мир существовал задолго до твоего рождения. И задолго до тебя род людской во многое поверил и во многом разуверился, и снова поверит, и снова разуверится. И так без конца, поколение за поколением, пока останется во вселенной хотя бы один человек. А пока тебе кажется, что мир вращается вокруг тебя, и сам этот мир не больше того, что способен окинуть взглядом.

Тайны, открытия и откровения не за горами, они поджидают совсем рядом и застают тебя врасплох, даже если ты о них ничего не знаешь.

Для меня, едва научившегося понимать буквы, источником небывалых тайн стала старая, растрепанная книжка «Избранные жития святых» за июнь, изданная в непостижимом для ума 1906 году.

Я не представляю, как она попала в мои руки. Наверняка по недогляду или промыслу: такие книжки детям для забавы не дают, да и какой интерес она могла вызвать у человечка, еще не осилившего Азбуку и даже не выучившего свою фамилию?

Вместо обложки — две затертые картонки, на которых еле просматривались непривычные «древние» буквы. Пожелтевшие страницы были измочалены по всем краям, и многие из них пребывали в случайном порядке. От книги шел еле различимый запах вечности, наверняка от оставленных на листах жирных восковых капель. Но главное — в Житиях сохранились иллюстрации, которые предваряли каждую главу.

Среди них был рисунок Ангела, явившегося поддержать подвижника в пустыне. Ангел летел по небу на двух прекрасных крыльях, озаряя пустынника светом надежды и указывая ему путь к спасению.

Впечатления от увиденного было столь велико и неизгладимо, что той же ночью мне самому приснился белокрылый Ангел, с которым мы вместе летали над облаками и разговаривали о том, что не может вместить в себя ум человеческий.

С тех пор я верю, что Ангелы существуют. Потому что я знаю одного из них. Наверняка… Он никогда не оставлял меня с тех самых безмятежных дней детства, когда и произошла наша встреча, незримо присутствуя в каждом значимом, важном, ключевом событии моей жизни.

Мой Ангел всегда со мной. И я знаю, что он всегда готов защитить, посоветовать, а если потребуется, то и удержать. Хранить и спасать — его призвание и работа.

Иногда, среди будничной суеты он вдруг дает о себе знать, и ты чувствуешь, осязаешь, практически видишь его в самых обычных и неприметных вещах, точно так же, как собственное отражение в магазинных витринах. И тогда невольно приходят на ум наивные строчки детских стихов:

Кто ты, ангел — голубок?

Ветерок душистый?

Тихой звездочки цветок,

Или снег пушистый?…

Потемнела, смолкла жизнь,

Отлегли заботы…

Милый ангел, покажись!

Ангел — где ты? Кто ты?..

В такие мгновения ты и без слов понимаешь, как всё-таки прекрасно жить, ежеминутно ощущая раскинутые белоснежные ангельские крылья за своими плечами.

Потоп

Природа всякий раз удивляет, застигает врасплох, ошарашивает, никогда не спрашивая нашего мнения, не выгадывая времени, не раздумывая и не церемонясь. То заливает ливнями, то засыпает снегопадами, то кружит и ведет по льду… И всякий раз род человеческий покорно принимает ее капризы, сбивает спесь, смиряет гордость. Так было, и так будет…

Кружатся, кружатся, кружатся времена года как старая патефонная пластинка, в которой ни музыки, ни слов уже толком и не различишь: так примелькалось, наскучило, приелось. Текут дни нашей жизни, как песок сквозь пальцы, уходят в вечность, как вода сквозь сито.

Но в детстве… Над памятью нашего детства время не властно… Оттого мы так охотно возвращаемся «туда где забыли, туда, где любили, туда, где не ждали, туда, никуда, никуда…»

Каждую весну и каждую осень наш тихий двор погружался в мутные потоки, хлынувшие на землю с измученных межсезоньем небес. Продолжавшийся свои сорок дней дворовый потоп никого не оставлял равнодушным в разбухшем и протекающем по швам ковчеге старой «хрущевки».

Лужи, лужи, лужи… Все выбоины, канавы, тропинки двора заполонили лужи, которые тут же превращались в полновесные реки и моря. Так, что, едва выйдя на крыльцо, сразу оказываешься посреди водной глади.

В те годы о «ливневках» и не мечтали, а к бытовым неурядицам относились с пониманием: были бы положены доски — вот тебе и готова дорога.

По ним, старым, замшелым или даже свежеструганным, как по волшебному мосту, пробирались люди по большим и малым хлопотам, спешили по делам или устремлялись на встречу судьбе.

То-то наступала пора сетований у бабушек и дедушек, в пух и прах поочередно костерящих местный ЖЭК и небесную канцелярию да поминающих свой ревматизм! То-то прибавлялось забот и хлопот взрослым, что обычный поход в булочную разрастался чуть не до бытовой драмы! То-то наступало веселье детям, открывался простор для полета фантазии, разворачивалось место для игр и шалостей!

Только дети, наперстники завтрашнего дня, всей душой ожидали наступления потопа и от всей души радовались ему. Только дети, целые и невредимые, скользили по мутным водам, не боясь промокнуть и слечь от простуды. Только дети, чистые сердцем, торжествовали при виде первозданного разгула стихии и наследовали землю после окончания потопа.

Вот он — мой двор… Такой привычный, знакомый, родной… Уже излазанный вдоль и поперек, который вдруг открывается непривычно необжитой и неприрученной стороной.

Тогда впервые в жизни я осознал, что нежданные события могут обрушиться и потрепать, размочалить, как ледяной дождь ветки деревьев. Но я ничего не боюсь. Нет ни сомнения, ни страха. Вся вселенная лежит у ног.

Вот, врываешься в неведомый мир ледяных вод в новеньких резиновых сапогах и все равно начерпываешь воды через голенища. Очень скоро ноги начинает ломить, и зарекаюсь опускать в воду руки, потому что нестерпимо мерзнут пальцы, но все равно до покраснения и посинения кожи шарю ладонями в беспредельных потоках. Придумываю события и сочиняю легенды для каждой проплывающей мимо ветки, для каждого случайно выхваченного взглядом осколка стекла…

Так закаляю характер и считаю настоящим подвигом, когда через весь двор удается добраться до затопленной песочницы и забраться на возвышающийся над водами пестрый купол мухомора. И часами, часами, часами следую за странствующим по волнам корабликом, сделанным из спичечного коробка и тетрадного листа.

Потом… потом ко мне присоединяются припозднившиеся друзья, а после и те, кому удалось выреветь у родителей разрешение «погулять по лужам».

И вот тогда, с воодушевлением и полной самоотдачей, дни напролет мы погружались в пучины вод, радуясь и торжествуя приходу великой воды.

Боже, как же мы грезили морями и океанами, попеременно становясь пиратами и первооткрывателями, подражая Джону Сильверу и Христофору Колумбу. О, как же мы были благородны, честны, самопожертвенны и в то же время коварны, хитры и изворотливы! Бури чувств бушевали в наших сердцах, жгучая смесь полыхала в умах, которая от ледяной воды только сильнее разгоралась!

Азарт и тайна — две главные стихии нашего детства. Помноженные на воображение, они переворачивали мир так, что в самых нелепых словах и обещаниях нам чудилась великая тайна, которую мы обязаны хранить всю свою жизнь.

Жизнь меняла прежний распорядок и становилась волнующе неудобной и даже опасной: едва узнавшие о жизни и смерти, мы наперебой рассуждали, можно ли на самом деле захлебнуться утонуть в нашем дворе.

Каждый из нас был верен своей фантазии, наивной и нелепой, которую пробуждали обычные лужи. Пусть они и были больше, чем наш двор, пусть они и были глубже, чем по щиколотку.

Время унесло и прежние воды, и прежние лица… Мир изменился, стал непохожим, другим… Странно ходить по знакомым местам и вместо близких видеть тени, вместо дорогих голосов слышать лишь отголоски эха…

Мы были детьми не лучше и не хуже предшествующих нам поколений или пришедших на смену. Но мы были особенными, как бывают особенными цветы на Купальскую ночь.

И когда сегодня меня с головой накрывает волнами событий так, что утлый ковчег жизни трещит по швам и дает течь, я верю и знаю: «Потоп скоро пройдет, и нас встретит новый, прекрасный, обновленный мир».

И тогда я повторяю героические строки, которые долгие годы моего детства были сродни молитве:

Глубины стонут. В путь, друзья,

Еще не поздно новый мир искать.

Садитесь и отталкивайтесь смело

От волн бушующих; цель — на закат

И далее, туда, где тонут звёзды

На западе, покуда не умру…

Уходит многое, но многое пребудет;

Хоть нет у нас той силы, что играла

В былые дни и небом и землею,

Собой остались мы; сердца героев

Изношенны годами и судьбой,

Но воля непреклонно нас зовет

Бороться и искать, найти и не сдаваться.

Content

Строганов Михаил Сергеевич Страна моего детства

Михаил Строганов Страна моего детства

Тростинка на ветру…

Когда-то, много лет назад…

Костры моей памяти…

Тайное и явное

Игра со временем…

Затерявшееся эхо…

Тени в зеркалах…

Солнечный зайчик

Соль на губах…

Песочница вселенной

Ловчие ветра

Наперегонки с небом

Грозы и грёзы

Меньшие братья

Мыльные пузыри

Время наших надежд

Звездоглазая птица

Осени тающий взгляд…

Мой ангел

Потоп