Алексей Витаков

Посох волхва

© Витакова А. И., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Пролог

Скальду Эгилю Рыжая Шкура в жизни круто не повезло. Мало того, что асы обделили внешностью: кривоват на лицо, угреват, сутул, колченог, а все тело покрыто жирными веснушками, так еще и это имя! Отец решил назвать его так в честь знаменитого скальда Эгиля сына Грима Лысого. Да, того самого, который владел не только скальдическим слогом, но и рунической магией.

Старый Брагги много рассказывал о том, как однажды на пиру сын Грима Лысого, почувствовав, что его хотят отравить, воткнул себе в ладонь нож, принял рог с вином, вырезал на нем руны и окрасил их своей кровью. И рог разлетелся на куски! Еще Брагги рассказывал, как Эгиль в постели одной больной девушки, которой взялся помочь, нашел рыбью кость с нанесенными рунами. Скальд понял, что руны вырезаны неправильно и что именно это стало причиной болезни. Он соскоблил руны, бросил их в огонь и, вырезав новые, положил кость под подушку больной девушки.

Еще Эгиль, сын Грима Лысого, не побоялся бросить вызов самому Эйрику Кровавая Секира, написав на того нид[1], – да такой, что у Эйрика едва не лопнуло сердце и начисто выпала борода. Кровавая Секира объявил скальда вне закона, и тот вынужден был отплыть на прибрежный остров, где воздвигнул жердь с насаженным на нее лошадиным черепом и вырезал на ней рунами заклятие, призывающее духов страны прогнать Эйрика и его жену Гуннхильд из Норвегии.

С того времени минуло целое поколение. Давно уже кости скальда истлели в земле. Но все помнили и чтили Эгиля, сына Грима Лысого…

Вот поэтому Эгиль Рыжая Шкура невероятно страдал. Его сравнивали со знаменитым скальдом конечно же не в его пользу. Подтрунивали. Подшучивали. Девушки предпочитали обходить стороной. Отец с детства заставлял Эгиля упражняться в скальдскапе[2], ездить верхом, рубить секирой, стрелять из лука – словом, владеть всеми навыками не хуже самого сына Грима Лысого. Но, если хочешь рассмешить самого Одина, расскажи ему о своих замыслах. Как ни старался Рыжая Шкура походить на своего прославленного тезку, получалось неважно. Он питался долей плохих скальдов.

* * *

Все началось с того, что боги враждовали с народом, что зовется ванами. Но потом решили заключить мир и назначили встречу. Те и другие подошли к чаше и плюнули в нее. При расставании боги, чтобы не пропал втуне тот знак мира, сотворили из него человека. Дали имя Квасир. От слова «квас». Долго странствовал Квасир по белу свету, учил людей мудрости и послушанию богам. Но однажды злые карлы[3] Фьялар (прячущий) и Галар (поющий) убили его. Кровь слили в две чаши – Сон и Бодн – и в котел Одрерир, смешали с кровью мед, и получилось питье. Всякий отведавший его становился скальдом или ученым. Карлы обманули асов, сказав, что Квасир захлебнулся в собственной мудрости. Потом они убили великана Гиллинга, заманив того в открытое море, и хотели уже разделаться с женой великана, но та оказалась прозорливой и позвала на помощь своего сына, который отвез карлов на скалу, что погружается в море во время прилива. Карлы молили Суттунга пощадить их, а за это обещали драгоценный мед. Суттунг согласился и увез драгоценный напиток в скалы Хнитбьерг. А дочь свою Гуннлед приставил сторожить его. Единственный, кто кроме Суттунга имел доступ к меду, – это его брат Бауги. К нему-то и пришел Один просить хотя бы глоток. До этого Один убил девятерых слуг великана и сам, назвавшись Бельверком, стал работать за девятерых. Когда настала пора расплачиваться с работником, Бауги обратился к Суттунгу с просьбой выдать один глоток Бельверку. Но тот наотрез отказался. Тогда Бельверк раздобыл бурав Рати, просверлил отверстие и, превратившись в змею, прополз в скалу. Он провел три ночи с Гуннлед, и та позволила выпить ему три глотка меда. С первого глотка Бельверк осушил Одрерир, со второго – Сон, с третьего – Бодн, и так достался ему весь мед. Потом он превратился в орла и поспешно улетел. Суттунг, завидев птицу, тоже принял обличье орла и полетел в погоню. Как увидели асы, что летит Один, поставили во дворе чашу, и Один, долетев до Асгарда, выплюнул мед в эту чашу. Но, так как Суттунг уже настигал его, Один, чтобы лететь быстрее, выпустил часть меда через задний проход. Этот мед не был собран, его брал всякий, кто хотел, и его назвали долей плохих скальдов…

* * *

Эгиль Рыжая Шкура питался из этой доли. И об этом знали все от мала до велика. Иногда он пробовал петь на пирах свои драпы[4], но при этом так ужасно козлетонил и дергал в такт кривыми ногами, что даже терпеливый херсир[5] Хроальд разводил руками и, опустив долу очи, говорил: «Кому-то мед Игга, а кому-то помет бога!» Да и сам дротткветт[6] был коряв и надуман: плохо лились и сочетались кеннинги[7], строки плясали по длине, сюжет получался глупым, а мысль плоской.

Если кто-то и понимал плохого скальда Эгиля, так только его жена Асгерд – одноглазая, желтоволосая ведьма племени. Она была ровно вдвое старше своего мужа. Титул ведьмы достался ей по наследству, а по закону ей полагались часть имущества и доля земельных участков погибших воинов. И Асгерд неплохо обогащалась, приторговывая тем и другим. Зачастую сбывая все это родственникам убитых и членам их семей. Но алчность ведьмы не знала пределов – чем больше воинов гибло в битвах и тонуло на морях, тем богаче становились ее сундуки. Поэтому она, ссылаясь на волю асов, разжигала в конунгах страсть к новым походам.

Но чего не могла получить Асгерд даже за деньги, так это раба – тралла. Тралл был дороже золота, земли, лошадей и еды. Викинги на своих драккарах могли привезти очень ограниченное количество невольников, поэтому ни за какие барыши не расставались с ними. Особенно если раб из Гардарики[8] – вынослив, силен, неприхотлив в еде и одежде. Очень часто такие рабы становились членами семьи. Никто, ни один даже очень могущественный человек, пусть хоть сам король, не имел права выпросить раба или вынудить продать. В поселках много тяжелой работы, особенно зимой, поэтому траллы были спасением.

Асгерд хоть и не приходилось нести тяжелую ношу ручного труда – ей почти все необходимое приносили члены племени, – но все же она хотела иметь в доме раба. Когда-то очень давно, в пору цветущей молодости, у нее был невольник. Его привез Хадд, первый муж, из Русии. Совсем еще мальчик, звали Вильга. Но муж часто ходил за море, а тело Асгерд желало любовных утех. Вначале Вильга и Асгерд становились любовниками на время долгих походов Хадда. Затем они стали пользоваться любой его отлучкой. И однажды Хадд застал их, неистовых, пьяных от влаги собственных тел.

Если бы Асгерд не стала к тому времени ведьмой, ей бы вырезали ножом низ живота. Но ведьма неприкосновенна. Поэтому Хадд схватил Вильгу и ударил того хребтом о свое колено. Потом, уже мертвого, порубил на куски и скормил собакам. Асгерд же, якобы нечаянно, выбил глаз башмачным шилом…

Асгерд толкнула тяжелую дверь и вошла в жилище херсира Хроальда.

– Заходи, старая сволочь! – Хроальд находился в хорошем расположении духа и был не прочь безобидно пошутить.

– В последнее время из твоей пасти, плешивый зубоскал, воняет тухлой рыбой, – не осталась в долгу ведьма.

– Хоть ты стара и одноглаза, но я бы от тебя не отказался.

– Хроальд, ты меня получишь, но после того, как вернешься из Гардарики.

– Я уже немолод, Асгерд. Мне не осилить еще один поход.

– Это будет последний, клянусь бусами жены Тора, железной Сив!

– Неужели тебе всего мало? – покачал головой Хроальд.

– Много добра не бывает. Ты сам это знаешь, – дернула плечом Асгерд. – Я скоро начну и вправду стареть. Освежить мою плоть и мой дух может только молодой мужчина.

– Но у тебя же муж вдвое моложе!

– Не смейся надо мною, Хроальд.

– Говори начистоту. Неужели ты задумала от него… – нахмурился херсир.

– Куда смотрели асы, когда выдавали меня замуж за этого калеку? – хмыкнула Асгерд.

– Ты сама в нем видела будущего эриля, владеющего рунической магией. Ты мечтала, что твой муж запишет речь ворона и станет знаменитым!

– Я горько ошибалась. Хватит!

– Такое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь? – прищурился Хроальд.

– Я сохну от того, что не чувствую себя женщиной, – вздохнула Асгерд. – Закон запрещает разводиться и заводить другую семью, пока кто-то из супругов не умер. И кто придумал эти хромые законы?!

– Но все же, почему именно из Гардарики? Ведь есть земли и поближе.

– Потому что я знаю, что такое мужчина-славянин. И еще я знаю, что одна капля его крови, смешанная с медом, сделает меня самой могущественной хариухой[9] северных фьордов.

– Ты и впрямь безумна! Нужно посылать гонца к королю – узнать, когда готовится поход на те земли, – Хроальд поскреб клочковатую бороду.

– Ничего не нужно, – отмахнулась Асгерд. – Скоро начнется навигация. Ты первым пойдешь в Гардарику. Что толку идти с королем – много ли тебе достанется? Все привыкли ходить через Новоград. Я же предлагаю тебе другой путь. По нему не так часто ходят наши. А именно – через полабов к верховьям Днепра. Там есть такой город – Смоленск. Туда ты и пойдешь. Возьмешь траллов, продашь, а обратно уже будешь возвращаться мирным купцом по Волхову. Если идти с королем, то он наверняка твой драккар поставит замыкающим, и тогда – только крохи со стола его величества.

– Неплохой план. Но одним драккаром идти нельзя, Асгерд!

– Я помогу тебе снарядить второй. За это ты привезешь мне красивого славянского раба.

– Ты дашь денег на оружие и снаряжение? Не узнаю старую Асгерд.

– Дам, но в долг, под проценты… Скоро навигация, Хроальд.

– Что я буду делать в походе с твоим Эгилем? – усмехнулся херсир.

– Он наверняка погибнет в первой же переделке, – притворно потупилась Асгерд. – Секирой мой муж владеет не лучше, чем скальдскапом.

– Тебе его совсем не жаль?

– От кого я слышу про жалость? От человека, который убил людей больше, чем я за всю жизнь комаров на своем лице. На сей раз, Хроальд, ты пройдешь по пути из варяг в греки первым. Грабь не во всех городах, где-то будь купцом, чтобы на обратном пути было что взять задарма. Наконец, ты выберешь все самое лучшее. То, что ты сам считаешь достойным тебя. С этой добычей иди к хазарам или ромеям, продай им все за хорошие деньги. Они ждали всю зиму. И у первого купят очень выгодно. Хазары возьмут молоденьких женщин для отправки в мусульманские гаремы, ромеи хорошо возьмут крепких мужчин для работы на рудниках. Это будет очень хорошая добыча, Хроальд!

– Два драккара тоже маловато. Хотя бы еще один.

– Справишься. Зачем нужны лишние рты?

– Бойцы – не лишние рты. Мы там иногда жизнью рискуем!

– Вот именно, что только иногда… До встречи, Хроальд!

Глава 1

Два драккара, «Хрофтотюр» и «Фенрир», уже в самом начале мая, преодолев северные воды и трудный путь волоком, встали на днепровский стрежень. Ровно сто воинов, по пятьдесят на каждом судне, вел конунг Хроальд Старый.

Ветер шел встречным курсом, поэтому парус был спущен и воины дружно налегали на весла.

Молвила мне матерь:

Мне корабль-де купят –

Весла красны вольны –

С викингами выехать.

Будет стать мне, смелу,

Мило у кормила

И врагов негодных

Повергать поганых.

Пел Халли Рыбак песню Эгиля, сына Грима Лысого. Две последние строчки висы подхватывала вся дружина.

В рог врезаю руны,

Кровью здесь присловье

Крашу и под крышей

Красных брагодательниц

Пьяной пены волны

Пью из зуба зубра.

Бедно, Бард, обносишь

Брагой наше брашно!

Эгиль Рыжая Шкура пытался, не показывая виду, проглотить горький, колючий комок, застрявший во рту. Но чем громче и забористей пел Халли, тем больше становился комок во рту Эгиля.

Тяжелое внутреннее самочувствие неудачника отражалось на его действиях: он то очень быстро начинал вертеть веслом, то, наоборот, так медленно, что вынуждал Хроальда брать в руки кнут.

Несколько раз Эгиль по-честному пытался подхватить песню со всеми вместе, продышаться всей грудью, выпустить из сердца слезы сосущих обид, но ничего не получалось. Вместо задорного, полного звука связки выжимали какой-то блеющий скрип. Отчаяние и порой до такой степени овладевало им, что несчастный готов был раскрошить себе зубы уключиной, а перед этим вырвать собственный язык и скормить его днепровским рыбам.

– Эгиль, ме-е-е, Эгиль, ме-е-е! – то и дело передразнивал его Эйндриди.

Эгиль твердо пообещал самому себе, что в первой же серьезной потасовке постарается убить этого выскочку, Халли Рыбака, а заодно Тормода, Эйнара, Эйндриди и Ёкуля. На остальных он попросит Асгерд по возвращении навести такую черную порчу, что до сотого колена вверх невозможно будет вытравить ни одной премудростью. Он представил себе ужасные муки своих обидчиков и их потомков, и на душе заметно полегчало. Неизвестно в какие мрачные дебри ненависти могло завести Эгиля его воображение, если бы не команда Хроальда: «Суши весла, бездельники! Щиты – с борта! Оружие убрать под лавки и накрыть шкурами!»

«Хрофтотюр» и «Фенрир», влекомые течением, обогнули нависающий берег, и взору норманнов открылся деревянный город.

Сам детинец стоял по правую руку от Днепра на пышном, зеленом холме, примерно в версте от реки. Во все стороны от кремля рассыпались посады, которые находились под охраной земляного вала и рва шириной в тридцать локтей. У самой днепровской воды, словно ладный гриб-боровик, возвышалась наблюдательная башня в четыре человеческих роста, оснащенная двумя рядами бойниц, зубчатым верхом и брусовой крышей, крылья которой были столь внушительны, что затеняли едва ли не две трети всей постройки.

Прямо от башни шли широкие, в четыре локтя, мостки, сложенные катышом вниз из распиленных вдоль бревен. Мостки одним плечом упирались в пристань, другим – в ворота башни. По ним поднимали с реки тяжелые грузы. Грузчики несли товары на ярмарку, а если была необходимость, то пускали запряженных лошадей.

Башня служила не только наблюдательным пунктом, но и местом досмотра товаров. Заморские гости должны были вначале предстать перед строгим сотским Вакурой и его стражниками, которые тщательным образом проверяли товар на предмет боевого оружия и запрещенных хмельных зелий. А если никаких нарушений не обнаруживалось, то милости просим на торг.

Тяжелая верхняя губа правого берега, сплошь покрытого ивняком и мелким кустарником, круто нависала над водой и являлась естественной преградой. Местами днепровские воды так подъели во время весенних половодий берег, что он напоминал распахнутую пасть хозяина здешних лесов – медведя, – словно грозное предупреждение пришедшим со злым умыслом.

Далее, сколь было видно глазу, простиралась местность пересеченная глубокими, извивающимися оврагами, набычившимися увалами, крутолобыми холмами и взгорками. Все это утопало в пышной зелени трав, кустарника, перелесков и леса, играло и блаженно шумело под порывами ветра, переплавляя яркий солнечный свет в благородный и мягкий изумруд.

Левый берег, наглухо заросший густым смешанным лесом, напротив, был пологим. Спокойный, уверенный, он манил сумраком древних поверий и старинных сказаний. От него веяло мистикой отшельников и колдунов, заговорами ведьм и заклятьями первых богов. Прямо от береговой полосы начиналась мягкая, вкрадчивая болотина, почти сплошь задернутая брусничным и черничным кустарником. В летнее время, сразу после захода солнца, с левого берега можно было слышать женское пение. Это пели русалки, рассевшись по корявым ветвям низкорослых сосен, заманивая в свои коварные сети не слишком благоразумных путников. В неверном свете луны тускло серебрились их длинные чешуйчатые хвосты и жарко вздымались красивые сахарные груди.

На левом, кроме волхва Ишуты, никто из людей не жил. Сказывают, Ишута мог вызвать на разговор самого водяного, и тот спешил на встречу с волхвом, рассекая водную рябь, верхом на соме.

Да, именно все так и было. Старый волхв Абарис, что жил в том лесу до Ишуты, решил завершить дела земные и отправиться по другую сторону пепла, в чертоги богов, но просто так сделать он этого не мог. Традиция требовала оставить после себя преемника. Вот и стал волхв почаще бывать в городе, зимой и летом приезжая на волокуше, которую тянул мощный конь Потага, присматриваться да приглядываться к молодежи, в дома заходить, с людьми беседовать.

На самом краю посада, окнами на лес, стояла изба кузнеца Калдыбы, прозванного так за кривоногость и хромоту. В семье кузнеца было своих детей трое и один приемный, сирота Ишута.

Пять лет назад норманны пришли из-за моря, убили отца Ишуты, а мать полонили и увезли на рабовладельческий рынок в земли заморские. Ишута во время того набега гулял по лесу, как обычно наклонив голову и чего-то высматривая на земле. За эту привычку – шарить глазами – и прозвали его Ишутой, ищущим, значит. А когда вернулся, только дым и обугленные бревна увидал. И кругом трупы, в основном мужчин. Из жителей своей деревни он один уцелел каким-то чудом. Походил, поплакал, закидал ельником труп отца и отправился вдоль по Днепру куда глаза глядят. Так и вышел ко граду.

Ноги сами привели Абариса к дому кузнеца. С замиранием сердца подходил он к дверному проему, из которого тянуло горьковатым духом печи, сложенной из круглых речных камней. Еще не успел волхв перегородить своим костистым, сухим телом солнечный свет для тех, кто был в избе, как уже услышал:

– Это за мною, тять, – Ишута поднял синие, с облачной присыпкой глаза на Калдыбу. – Пора. Спасибо за теплоту, за хлеб, за назидания и науку. Сестренкам и братику тоже мое спасибо передайте.

После этих слов спокойно поднялся, поклонился в пояс приемным родителям и повернулся к двери, где уже стоял Абарис, отбрасывая сутулую тень на земляной пол.

Ни слова не говоря, волхв кивнул и медленно зашагал к своей волокуше. Потага скосил глазом на отрока, довольно фыркнул, кивнул мордой и неспешно тронулся с места, привыкший не дожидаться хозяина, зная, что тот любит садиться в сани на ходу.

– Вот что, хлопче, времени у меня немного, – заговорил Абарис. – Морена частенько уже на порог захаживает, да все отсрочивает не по своей воле. Не можно выйти мне на волю из черепа отца Рода, покуда не оставлю наследника.

Ишута понимающе кивнул, продолжая идти рядом с волокушей, держась за оглоблю.

– Тебе на вид-то годов десять али ошибаюсь? – Абарис прикрыл ноги полушубком. – Значит, кузнечное дело не шибко еще знаешь?

– Не-а, – отрок вновь посмотрел синими, в облачной присыпке глазами прямо в лицо волхву.

– Чего – «не-а»?

– Мне уже тринадцать зим, только вот не вырос. И в кузнечном деле смыслю неплохо.

– Как же ты такой не рослый-то в кузне управляешься? – Абарис с интересом разглядывал будущего ученика.

– Сила она не в мясе да не в костях! – Ишута стал смотреть под ноги, явно не понимая того, как волхв не может знать простых вещей.

– А в чем же? Мне от тебя уж больно интересно услышать.

– Сила она – здесь и здесь! – Ишута показал рукой вначале на свой лоб, а потом коснулся живота.

– А, и верно. Сам дошел али подсказал кто? – Волхв почесал окладистую, седую бороду.

– Сам. Когда руки болванку не держат и ноги трясутся, то поневоле просишь Яровита, чтоб помог. А он коли помогает, то свою силу тебе дает. Распознать очень просто. Сразу по животу тепло разливается, а в голове светло так и прозрачно, будто в Днепре на плесе.

– Ишь ты как! И правильно ведь все сказал. Только сила может быть и в других частях плоти, а еще вокруг тебя и даже очень далеко в небе или под землей.

– Этого мне знать неведомо! Но догадываюсь давно, что силу доставать можно откуда угодно. Вон взять хоть дерево: корнями из-под земли берет, а ветвями с неба выгребает. Наверно, и человеку так бы надобно.

– Вот этому я и буду тебя учить. А что росточку ты невеликого, так то, парень, не беда.

Абарис натянул полушубок до подбородка и задремал. Сквозь дрему он слышал, как Ишута удивленно спросил:

– Где же дом, куда они едут? Ведь Абарис, по слухам, живет за Днепром. Неужели на впряженной волокуше такое возможно?

Старый волхв только улыбнулся в ответ и погрузился в покой внутреннего созерцания.

* * *

Абарис и Ишута познакомились в очень хорошее время. Тогда еще солнце было от лика самого Сварога: бледный месяц – от его грудей, утренние зори – от очей бога, вечерние – от опашня его, ветры буйные – от его дыхания, громы – от его глаголов. И Сварог мог строго наказать людей за непочтение к какому-нибудь из своих созданий. Тогда еще мог…

Есть такое сказание, очень древнее и весьма поучительное. Это было давно, у Сварога еще не было солнца на небе, и люди жили в потемках. Но вот, когда бог выпустил из-за пазухи солнце, дались все диву; смотрят на солнышко и ума не приложат… А пуще – бабы! Повынесли они решета, давай набирать света, чтобы внести в хаты да там посветить; хаты еще без окон строились. Ну, бабы есть бабы! Уж какие есть! Поднимут решето к солнцу, оно будто и наберется света полным-полно, через край льется, а только что в хату – и нет ничего! А сварогово солнышко все выше и выше поднимается, уже припекать стало. Вздурели бабы, сильно притомились за работой, хоть света и не добыли, а тут еще светило жжет – и вышло такое окаянство: начали они на солнце-то плевать! Сварог прогневался и превратил нечестивых в камень. Но, чтобы на земле порядок существовал и никто боле себя плохо не вел, насадил Сварог волхвов и велел тем, чтобы следили за порядком зорко. Наделил волей своей и призвал карать отступников, а ежели волхвы будут плохо справляться, то тогда он накажет их своими молниями.

Солнце постоянно совершает свои обороты: озаряя землю днем, оставляет ее ночью во мраке; согревая весною и летом, покидает ее во власть холоду в осенние и зимние месяцы. Где же бывает оно ночью? Благотворное светило дня, красное солнце или Дажьбог, обитает на востоке – в стране вечного лета и плодородия, откуда разносятся весною семена по всей земле; там высится его золотой дворец, откуда выезжает оно поутру на своей светозарной колеснице, запряженной белыми, огнедышащими лошадьми, и совершает свой обычный путь по небесному своду.

Между богами света и тьмы, тепла и холода происходит вечная, нескончаемая борьба за владычество над миром. Дажьбог противостоит злой ведьме, представительнице ночного мрака, темных туч и зимы. Побеждает ее, но и сам терпит боль от ран, наносимых ею. «Зиме и лету союзу нету». В июне месяце солнце, следуя непременному закону судеб, поворачивает на зимний путь, дни постепенно умаляются, а ночи увеличиваются; власть царственного светила мало-помалу ослабевает и уступает зиме. В ноябре зима уже встает на ноги, нечистая сила выходит из пропастей ада и своим появлением производит холода, метели и вьюги: земля застывает, воды оковываются льдами, и жизнь замирает. Но в декабре солнце поворачивает на лето, и с этого времени сила его снова нарождается, дни начинают прибывать, а ночи – умаляться. Чувствуя возрастающие силы врага, зима истощает все свои губительные средства на борьбу с приближающимся летом: настают трескучие морозы, страшные для садов и озимых посевов, умножаются простудные болезни и падежи скота. В это время простолюдины кладут на окна и у дверей пироги, чтобы черные духи могли отведать угощения, не заходя во двор или в дом.

Еще днепровские люди потчуют мороз киселем, с просьбою не касаться их засеянных полей. Тщетно зима напрягает усилия; в свое время является весна, воды сбрасывают ледяные оковы, воздух наполняется живительной теплотою, согретая солнечными лучами земля получает дар. Возврат весны сопровождается грозами; в их торжественных знамениях всего ярче представляются небесные битвы, в какие вступает божество весны, дарующие ясные дни, плодородие и новую жизнь, с демонами стужи и мрака. В черных тучах сидит нечистая сила, затемняющая ясный лик солнца и задерживающая дожди: подобно ночи туча есть эмблема печали, горя и вражды. Неспроста говорят: «Сварог! Пронеси тучу мороком». В раскатах грома слышатся удары, наносимые Перуном кощеевым тучам, в молниях видится блеск его несокрушимой палицы и летучих стрел, в шуме бури – воинственные клики сражающихся. Черные духи бьются на кулаки в полночь. Громовик разит эту силу своими огненными стрелами и, торжествуя победу, возжигает светильник солнца, погашенный лукавыми духами – туманами и облаками.

* * *

Волхв Абарис был слугой солнца, преданным рабом Дажьбога и Перуна.

По обыкновению, между утренней росой и полуденным солнцем он садился на растрескавшийся пень дуба и, держа на коленях таблички, выводил стилом по бересте.

«…Не должно кормить ребенка рыбою – прежде нежели минет ему год; в худом раскладе он долго не станет говорить: потому как рыба нема.

Не должно есть с ножа, чтобы не сделаться злым.

Ежели при весеннем разливе лед не тронется с места, а упадет на дно реки или озера, то год будет тяжелым.

Ежели упадет со стены фигура, значит, в доме кто-то умрет.

Запрещаю рубить и срезать капусту до того дня, как хозяин леса макнет лапу в реку, а то на сечке или ноже выступит кровь.

При посеве проса не берись за голову и не чешись, дабы не было между всходами головни.

На Масленицу стели полотенце на лавку да ставь фигуры богов; по окончании молитвословия хозяйка должна вскинуть полотенце это на крышу избы, дабы лен народился долгий; ежели полотенце с крыши не скатится, то лен будет ладный.

Не должно варить яйца там, где сидит наседка; иначе зародыши в положенных под нее яйцах так же замрут, как и в тех, которые сварены.

В случае пореза обмакивай белую ветошку в кровь и просушивай у печки: как высохнет тряпица, так рана сама собой затянется. Сушить ветошку надо слегка, не на сильном огне, а то рана еще пуще разболится.

Кто испечет луковицу прежде, чем собран лук с гряд, у того он весь засохнет.

Когда невеста моется перед свадьбою в бане и будут в печи головешки, то не следует бить их кочергою; не то молодой муж будет бить свою суженую. Подруги раздевают невесту, моют и парят ее, избегая всякого шума и приговаривая: «Как тихо моется дитя Сварога, так будет тиха ее жизнь замужняя!»

Вымытые детские пеленки не должно катать по скалке, а потихоньку перетирать в руках, дабы не мучили дитя боли в животе.

Два человека столкнутся нечаянно лбами – знак, что им жить вместе, думать заодно.

Не должно остриженных волос жечь или кидать зря, как попало; от этого приключается головная боль. Волосы нужно собрать, свернуть вместе и затыкать под стреху или в тын. Чьи волоса унесет птица в свое гнездо, у того будет колтун. У кого жестки волоса, у того жесткий, сварливый нрав, а мягкие волоса говорят о кротости. Как с волосами, так и с шапкою следует обращаться осторожно: кто играет своей шапкою, у того заболит голова…

В тот день, когда уезжает кто-нибудь из родичей, избы не мести, дабы не замести ему следа, по которому бы мог он снова воротиться под родную кровлю.

Мать должна завязывать дочери глаза, водить ее взад и вперед по избе, а затем пускать идти, куда хочет. Если невидимая сила приведет девицу в большой угол или к дверям, это служит знаком близкого замужества, а ежели к печке – то оставаться ей дома, под защитою родного очага.

Кто хочет избавиться от бородавок, тот должен навязать на нитке столько же узелков, сколько у него бородавок, и закопать их в землю. Когда сгниет нитка, вместе с нею пропадут и болячки…»

Призывался вещий муж Абарис людьми для унятия разгневанного домового, кикимор и разных враждебных духов, овладевших жильем человеческим; он обмывал притолоки от лихорадок, объезжал с особенными обрядами поля, чтобы очистить их от вредных насекомых и гадов. Когда на хлебные растения нападал червь, то выходил Абарис три зори в поле, нашептывая заклятия, и делал при концах загонов узлы на колосьях – это называется «заламывать червя», преграждать им путь на зеленеющие нивы. Также волхв был необходимым лицом на свадьбе; на него возлагалась обязанность оберегать молодую чету и всех «поезжан» от порчи. Поэтому шел Абарис всегда впереди свадебного поезда – с озабоченным лицом, озираясь по сторонам и нашептывая, люто борясь с нечистою силою, которая всегда следует за новобрачными и строит им козни.

И просто в затруднительных обстоятельствах: нападет ли на сердце кручина, приключится ли в доме покража или другая беда, отгуляет ли лошадь, угрожает ли мщение – всегда старый волхв оказывался рядом с тем, кто нуждался в его помощи.

* * *

Умер волхв Абарис, как и положено просветленному, в дни осеннего равноденствия. Только-только зазолотились листья, зазвенели по утрам заиндевелые росы, от земли повеяло первым дыханием зимнего холода. Старик сам поутру наносил воды в баню, потом поработал над свитками, а на вечерней зорьке тихо опочил, прямо на завалинке.

Произошло это спустя два года, как они с Ишутой познакомились на правом берегу Днепра, в доме кузнеца.

Теперь Ишута стал первым, кто находится ближе всех к солнцу. Молодой человек, а Ишуте пошел шестнадцатый год, взял на руки высохшее тело своего учителя и понес в баню. Там омыл старика, замотал в льняной саван, ветошью, которую использовал для омовения, обмотал покойнику голову. На задней части двора был уже сложен костер. Ишута долго смотрел на завывающее пламя, теребя тесемки рубахи, пока дрова не прогорели. После этого, собрав прах, он отнес глиняную урну в святилище.

* * *

Горечь от потери шевелилась колючим ежом где-то у горла. На пороге избы он замер, совершенно четко понимая, что войти внутрь он уже не сможет, по крайней мере не сейчас. В сенях находились оружие Абариса, его панцирь, боевые рукавицы и сапоги. Панцирь, сделанный из конских копыт, имел невероятную прочность; тонкие пластины соединялись между собой бычьей жилой таким образом, что повредить, разрубить соединительную нить было невозможно, вся она проходила с изнанки. Абарис часто поддевал свой доспех под обычную холщовую рубаху и выходил на люди.

Есть такая забава, точнее сцена, где волхва бьют кнутом злые разбойники, пытаясь выместить на нем свои жизненные неудачи. Обычно бывало такое на День Макоши. Вот бьют ражие, здоровенные мужики плетями старого волхва; тот и впрямь делает вид, что ему больно, но дразнить своих мучителей при этом не перестает, а только, знай, по земле катается, извивается, сворачивается клубком, но вдруг, точно чайка на охоте, вначале падает вниз лицом, раскинув руки, на землю и тут же стремительно выбрасывается весь вверх, и сразу двое, а то и все четверо «разбойников» катятся по земле.

Ишута никак не мог понять, как это ловко так получается у Абариса: только кулаки и подошвы ног в разные стороны в мгновение ока, и враг уже повержен. Сколько ни просил учителя показать, тот только улыбался да приговаривал: «Всему свое время, сынок!»

Посох – страшное оружие волхва. Изнутри полый, клеенный из нескольких пород дерева, он обладал невероятной упругостью и в то же время легкостью. Абарис вращал им так, что «посохов» становилось невероятное количество и сосчитать их не представлялось возможным, а еще его можно было согнуть, накинуть тетиву – и вот уже боевой лук. Но и это не все. Маленькие стрелы, или жало гадюки, как любил называть их сам Абарис, предназначались для «плевания». Они посылались в полет резким выдохом сквозь полую часть посоха и несли на своих маленьких костяных наконечниках смертельный яд, приготовленный еще в незапамятные времена старухой Харой. Также посох использовался в качестве копья: узкий стальной наконечник (лисичка) мог сниматься вместе с пробкой и убираться внутрь, но при необходимости легко извлекался и, плотно садясь в горловину, становился самой смертью во плоти сверкающей стали.

Ишута обрядился в доспех Абариса, натянул его сапоги, заткнул за пояс боевые рукавицы, взял посох и пошел искать того, без кого нельзя было стать настоящим волхвом.

Аника-воин гостил в ту пору в землях полабов. Абарис тоже поступал когда-то к Анике в ученики, но, рассказывая о нем, не мог описать своего мастера. Говорил только, что он очень быстр, лица забралом не закрывает во время боя, но черт никак вспомнить не мог старый волхв. Помнил лишь губы, вытянутые не то в улыбке, не то в гримасе.

* * *

В придорожной харчевне сумерки ходили по углам, поскольку утренний свет, лившийся из окна, падал на середину помещения и хорошо освещал лишь один стол из четырех. Наспех оструганные доски стола были отшлифованы до жирного блеска рукавами, ладонями, а иногда и лицами посетителей; в темные щели набились крошки хлеба, рыбья чешуя, высохшие трупы насекомых, нашедших здесь свою долю. На самом краю, свесившись едва ли не на половину, стояла масляная лампа, которая нещадно коптила. Ее забыли потушить на ночь или…

За столом на скрещенных руках спал человек. Длинные, слипшиеся от естественной грязи и земного праха волосы падали вдоль плеч, отливая на свету рыжеватой медью. Он-то и не потушил лампу на ночь. Но поскольку щедро заплатил хозяину, то мог делать все что угодно.

Когда Ишута вошел, осторожно ставя ногу на скрипучую половицу и придерживая одной рукой ветхую дверь, человек оторвал голову от креста своих дланей. То ли челка спутанных волос была настолько длинной, то ли утренний свет был еще не совсем ярок, но юный житель Верхнего Днепра не разглядел лица, повернутого на него. Только кривая полуулыбка чуть полноватых, синих губ.

– Эй, закажи выпивки! – сквозь плотную паутину волос на Ишуту сверкнули серые, точно сталь клинка, глаза. – И не туши лампу. Пусть светит. Не люблю, когда темно! – человек снова уронил голову в прежнее состояние.

Откуда-то из полумрака вышел полный человек с трясущейся нижней губой.

Ишута запустил руку в кошель.

– Не-е, не нужно денег, молодой человек. Шли бы вы отсель подобру-поздорову!

– Я ищу Анику-воина? – Будущий волхв не узнал своего голоса.

– Его здесь нет. Вы же видите! – Хозяин мял подол кожаного передника липкими руками.

– А где мне его…

– Не знаю, не знаю. Ступайте прочь! – он вытолкал гостя за дверь и задвинул засов.

Выйдя на открытый воздух, Ишута бесцельно побрел по каменной улице в сторону восхода солнца. Так уж устроен человек: если идти некуда, то он выбирает путь на светило. Да к тому же кому, как не Ишуте, ученику Абариса, еще куда-то идти?

Булыжная мостовая пошла под небольшой уклон, затем резко вильнула вправо, описала петлю вокруг островерхого, как показалось Ишуте, очень мрачного здания и потянулась в западном направлении. «Чудно!» – думал про себя днепровец, не привыкший видеть трех-четырехэтажные дома, в которых проживало сразу несколько семей. Но больше всего ему не нравился этот удушливый, сладковатый дух городских помоев, которые текли себе прямо по улице, и нужно было все время думать о том, куда ставить ногу, чтобы не угодить в откровенное дерьмо и, чего доброго, не поскользнуться на «ровном» месте.

Глава 2

«…Завяжу я по пяти узлов всякому витязю немирному, неверному, на луках и всяком ратном оружии. Вы, узлы, заградите воинам все пути и дороги, замкните мечи в ножнах, опутайте все луки, повяжите все пики, палицы, копья, рогатины; и воины бы из луков меня не били, стрелы бы их до меня не долетали, все ратные оружия меня не побивали. В моих узлах сила могуча змеиная сокрыта – от Змея двунадесятиглавого…

Вначале сотворил Сварог небо и воду. Плавал в своей лодии по воде, летал на колеснице по небу. Но однажды пришел к нему Змей в образе хрупкого молодого юноши и говорит: «Хороши твои воды, отец Сварог, прохладны и медовы небеса твои, но только вот отдохнуть совсем негде. Сделал бы ты землю?» Не смог распознать бог в красивом юноше премудрого Змея. Подумал-подумал, почесал серебряную бороду и, отрезав от мышцы своей, сотворил землю. И была она поначалу ровной и гладкой, что даже глаз не мог ни за что зацепиться. Сколько ни насылал Сварог на землю стада небесных коров, ни одной капли заветной влаги не упало. Кругом, покуда хватало зрения, только голая пустыня из жгучего песка. Тогда-то и понял он, что это коварный Змей сжал своими кольцами тучи и не пускает их. Бросил он противу Змея Перуна-громовика, и тот своею палицею заставил Змея разжать кольца. Пролились на землю первые большие дожди. Потоками спускалась с небес вода. Вскоре после этого образовались реки и озера, поднялись могучие дубравы, зашумели моря. Змей же, убегая от Громовика, так бил хвостом, что образовались горы. В конце концов спрятался хитрый злодей под землю…»

* * *

Ишута услышал сдавленный женский крик в самом конце улицы, которая выходила на безлюдный городской пустырь. Постоял, прислушался. Крик повторился, но уже совсем глухо и еле слышно. Почуяв неладное, молодой человек устремился на звук.

Четыре сакских наемника и девушка! Она билась на заплеванной на земле, выгибаясь тонким станом. Лица видно не было. Толстые мужские руки обхватили его, еще двое держали за ноги, четвертый торопливо расстегивал ремень на штанах.

– Отпустите ее, люди добрые! – Ишута подошел на несколько шагов и замер, вперив окаменелый взгляд в насильников.

Один из саков вскинул голову и, увидев перед собой щуплого, невысокого человека, только ухмыльнулся.

– Ты постой немного да посмотри. Глядишь, и самому захочется девкой побыть! – Наемник заржал. Остальные трое тоже не стали сдерживать звериного смеха.

– Не причиняйте боли невинной деве, ибо кара из чертогов небес падет на вас! – Ишута до белых ногтей сжал свой посох.

– Ну, ты надоел, как плешивая собака! – Один из саков поднялся и бросился на волхва.

Юноша этого и ждал. Он стремительно выставил вперед конец посоха и, на противоходе поймав противника, буквально раскрошил тому зубы. Древко глубоко проломило неприятельскую гортань и едва не вышло с другой стороны наружу. Выбитые зубы вместе с кровавой слюной и черными ошметками плоти полетели на мостовую. Оружие волхва не оставило никаких шансов похотливому саку, который опрокинулся навзничь, ударился головой о камни и, дернувшись несколько раз в судорогах, испустил дух.

Несколько мгновений стояла оглушительная тишина. Наемники настолько опешили от неожиданности, что отказывались верить собственным глазам. Ишута выдернул из торца своего посоха пробку, и вот уже тонкий наконечник-«лисичка» обращен на неприятеля. Затем сверкнули в предутреннем сумраке сразу три клинка, сухо шипя, вылетели из ножен.

Ишута вспомнил прием «чайка», который не раз демонстрировал Абарис в схватках на Днепре, и горько пожалел, что еще не до конца овладел этой техникой. Он отскочил в сторону, отражая вражеский выпад таким образом, что сталь только вскользь прошлась по древку. Прямой удар посох мог не выдержать. «Лисичка» точно молния несколько раз вспорола воздух. Нужно не дать себя окружить, не позволить им идти во фронт.

Молодой человек отступал, отбивая удар за ударом, пытаясь поставить соперников так, чтобы оказались перед ним по одному. Но наемники, похоже, тоже неплохо знали свое дело.

Тогда Ишута сделал вид, что убегает. В беге нет равных: всегда кто-то чуть расторопнее, а кто-то медлительнее. Тут главное – не прозевать свой шанс. Молодой волхв бежал легко, не оборачиваясь, определяя по дыханию преследователей, на каком они находятся расстоянии. Когда почувствовал, что пора, резко остановился, развернулся и направил «лисичку» в лицо одного из наемников. Узкий наконечник вошел саку в глаз. Слышно было, как хрустнуло глазное дно, и в следующий миг мозг поверженного превратился в мертвый, потухший навеки кусок угля. Следующему Ишута нанес удар тупым концом посоха в область горла. Затем встретил рубящий выпад сверху вниз, уклонился и ударил ногой третьего наемника в подколенный сгиб. А когда сак рухнул в сточный ручей, прижал его кисть, сжимавшую меч, ногой к земле и приставил острие «лисички» к горлу.

– Не добивай их! – раздался звонкий голос. Ишута удивленно вскинул глаза. – Пусть живут. И каждый день до самой своей смерти помнят о своем позоре! – добавила девушка, подходя к волхву.

– Как тебя зовут? – Ишута ударил каблуком в болевую точку на запястье сака. Клинок стукнулся о камень, выпав из лишенной воли руки. Ишута носком сапога отбросил оружие на несколько шагов.

– Чаяна! А тебя?

– Меня – Ишута.

Два покалеченных сака, хрипя, ползали по земле. Все их попытки подняться на ноги ни к чему хорошему не приводили. Снова и снова наемники падали в сточную грязь, полностью потеряв себя в пространстве и времени и совершенно не понимая, что же все-таки с ними произошло.

– Ха-х! Ишута! – Чаяна негромко рассмеялась. Казалось, что девушка уже забыла про тот ужас, который буквально минуту назад пережила. Но таковы все женщины, наверно. – Что значит «Ишута»? А нет, погоди. Дай я сама подумаю.

Молодой человек по привычке наклонил голову и стал вглядываться в камни мостовой.

– А-а, поняла-поняла! – Девушка захлопала в ладоши. – Тебя так назвали потому, что ты все время чего-то ищешь глазами, ведь так?

Чаяна оказалась выше Ишуты едва ли не на полголовы. Темно-русые пряди волос водопадом сбегали на плечи и хрупкую спину и обрывались там, где соблазнительно колыхались под тонкой бордовой тканью два трогательных холмика. Серо-голубые глаза смотрели восторженно, но не без удивления.

– А тебе-то сколько лет? – Ишута понял, что девушка не понимает, как это он, такой маленький и щуплый, одолел здоровенных наемников, и, конечно, не может оценить его возраст.

– Вот дурачок! У девушек не спрашивают о возрасте! – И через легкую паузу: – А тебе?

– Мне пятнадцать.

– Пятнадцать?! А выглядишь, как мой младший брат, которому только исполнилось двенадцать. И где ты такому научился?

Ишута не стал отвечать на вопрос, а лишь исподлобья посмотрел на Чаяну.

– Да, мне тоже пятнадцать! – Девушка одернула юбку. – Я на постоялом дворе у Рафаила посуду мóю. Работаем до последнего посетителя, вот и приходится горб растить чуть ли не до утра. А дома – больной отец и младший брат. Матери нет уже давно – чума!

– А что у вас делают саки?

– Нашим правителям пришло в голову, что против нурманна только сак может ратничать. Остальные не выдюжат. Но, похоже, нурманнам до нас вообще никакого нет дела, зато саки жируют за счет городской казны и, сам видел, чего выделывают!

– Отец болен? – Ишута с жалостью посмотрел на Чаяну.

– Не приведи такого никому. Он был когда-то знатным воином. Нанимался на службу в дальние страны и предлагал свой меч самым разным правителям. Но однажды… – девушка запнулась, – я не знаю, что на него нашло. Вдруг он тебе обо всем захочет рассказать сам?.. Пойдем к нам. Утро уже скоро, но отдохнуть время еще есть.

– Да некогда мне. Я ищу одного человека.

– Может, я смогу подсказать?

– Навряд ли. Он сам не из полабов[10]. Гостит здесь. Но мне он очень нужен.

– Я всех приезжих знаю. Они тут как на ладони.

– Его зовут Аника-воин, человек без лица.

Услышав имя, Чаяна заметно вздрогнула, Ишуте даже показалось, будто девушка отшатнулась от него.

* * *

Край горизонта на востоке стал похож на полоску белого металла. Отточенное лезвие рассвета медленно поднималось, вспарывая темную, плотную ткань бархата ночи. Дорога резко пошла под уклон, петляя между крепкими заборами, заслонявшими дома, сады и палисадники от посторонних глаз. Наконец молодые люди остановились напротив дубовых ворот с крепкой, обитой толстой кожей дверью. Чаяна поскребла ключом и, осторожно просунув руку в открывшееся окошечко, отодвинула засов изнутри.

– Входи. Ты же знаешь, я не могу уснуть без тебя. Скребешься, как мышь в подполе. – Скрипучий голос слетел с высокого крыльца одноэтажного деревянного дома.

Человек сидел в деревянном кресле, ножки и подлокотники которого были украшены крупной резьбой. Один глаз полностью закрыт изуродованным веком, по всему лицу пролегли глубокие борозды морщин и шрамов; и того, и другого так много, что нетронутые участки кожи выглядели нелепым диссонансом. Могучие, узловатые кисти рук покоились на коленях.

Ишута обратил внимание на то, что колени мужчины сведены, как это чаще всего бывает у неходячих больных. Вообще в сумраке на расстоянии нескольких шагов отец Чаяны выглядел настоящим старцем, но, подойдя поближе, молодой волхв по коже открытых до локтей рук понял, что мужчине лет пятьдесят.

– Отец, это Ишута. Он сегодня меня…

– Это новый друг нашего Кнеля? – мужчина не дал договорить Чаяне. – Какие они все малорослые!..

– Нет, отец. Он… он меня… – девушка явно подбирала слова, чтобы как можно меньше огорчить отца.

– Ну, говори, Чаяна. Ни за что не поверю, глядя на этого задохлика, будто бы он твой кавалер! Да и рановато тебе… Ладно, дочь, иди в дом, а парню хоть воды поднеси. Нельзя же отпускать человека, не угостив. – Мужчина тяжело вздохнул и, уже обращаясь к Ишуте, добавил: – Кроме воды, в этом доме других угощений нет, с тех пор как я перестал ходить и иметь возможность наниматься на службу. Так-то, парень!..

– Благодарствую, добрый человек, – поклонился волхв. – Я с большим наслаждением утолю жажду. – Ишута принял из рук девушки ковш и припал к нему иссушенными губами.

– А что у тебя за палка, парень? – покосился мужчина.

– Можно узнать ваше имя, добрый хозяин? – Волхв отер губы рукавом.

– Я не замечу, что непочтительно со старшими отвечать вопросом на вопрос. Меня зовут Славарад! – Мужчина прищурил здоровый глаз и принялся разглядывать посох. – Карлик меня обесчесть! Это явно очень неплохая подделка под боевой посох! Я видел однажды такой. Гостил у нас как-то человек с Верхнего Днепра.

– Это не подделка, мудрый Славарад! – вскинулся Ишута. – Посох, который я держу в руке, некогда принадлежал волхву Абарису.

– Ты шутишь, парень! Так шутить нельзя…

– Я могу доказать это на деле! – Ишута напрягся.

– Отец, он сегодня защитил меня от четырех саков. Знаешь, что он сделал с ними? – вмешалась Чаяна.

– И что же он такого с ними сделал? – В голосе Славарада сквозило сомнение.

– Хм… – Ишута бросил короткий взгляд на деревья, растущие вокруг дома.

Разбежался и, уперев конец посоха в землю, оторвался от земли, высоко закинув ноги над головой. В мгновение ока он оказался на ветви вяза и натягивал тетиву, превращая посох в стрелковое оружие.

– Откуда ты, парень? – На лбу Славарада выступили крупные капли пота.

– Я ученик того, кого ты видел с этим посохом, – волхва Абариса, – Ишута поднял лук, и маленькая стрела со свистом вспорхнула с тетивы.

В ту же секунду ягода вишни, одиноко висевшая на ветке у верхней части крылечного столба, брызнула ярким соком.

– Я, кажется, догадываюсь, кто тебе нужен! – Славарад смахнул пальцем с кончика своего носа алую капельку.

– Без него я не смогу стать настоящим волхвом, – юноша легко спрыгнул на землю.

– Восемь лет назад Морана затмила мой разум, и я обозвал лучшего из лучших выскочкой, дешевым карликом от меча и просто засранцем, – заговорил Славарад. – Чего я хотел? Славы… Да, Ишута, мы все, кто любит позвенеть сталью, обожаем только ее, славу! Мне казалось, что, если я разделаюсь с Аникой, мой меч вырастет в цене в несколько раз. Но Аника не появляется на состязаниях; он подсмеивается над теми, кто участвует в подобных вещах. Во всяком случае, я был твердо убежден в этом. Он ведь и со мной не хотел драться. Но я пообещал вначале обрить своим клинком его голову, а затем и принести ее на городскую площадь, чтобы все увидели наконец лицо человека, скрывающееся под длинной челкой. Он долго не реагировал на мой вызов, тогда я по-настоящему распетушился и стал обзывать его помойной собакой, крысиным выкормышем и так далее. Я веселил всех, кто слышал меня, начиная с постоялого двора и заканчивая центральной городской площадью. И однажды мы сошлись… Встреча произошла в лесу. Я так и не понял, каким оружием дрался Аника. Да и дрался ли?.. Я видел только серо-коричневый вихрь размером с человека. Вихрь этот показался мне прозрачным, потом губы, растянутые в печальной улыбке… И больше ничего. Схватка длилась несколько мгновений. Понятное дело, я ничего не успел толком сообразить, и сразу – страшная боль в коленях, которые сломались от удара неведомым оружием со страшным хрустом. Пока я падал, он нанес мне еще несколько ударов по лицу, один из которых полностью парализовал веко и сделал меня одноглазым… Ты скажешь, Аника жестоко обошелся со мной? Но что ему оставалось делать? Отпусти он меня целехоньким, разве бы я угомонился. Да и за все нужно платить, ведь так?.. Я не знаю, что бы стало с Чаяной и совсем еще маленьким Кнелем, если бы он, этот Аника, не бросил мне на грудь целый кошель золотых монет… Мы до сих пор, хоть и весьма скромно, но все же отчасти живем на его деньги. Вот так я стал калекой и теперь из этого кресла смотрю на текущую за воротами жизнь, – Славарад глубоко вздохнул и попросил Чаяну укрыть его одеялом.

Через минуту он уже крепко спал. Прохладный утренний ветерок теребил его сухие белые волосы. Неподвижны были калечно-сведенные навеки ноги. Неподвижны жилистые, узловатые руки. И лишь тонкий след от одинокой слезы на морщинистой, иссеченной шрамами щеке светло и остро поблескивал в лучах восходящего солнца.

Глава 3

«…В начале веков, когда еще не было ни земли, ни неба, существовала огромная разверстая бездна. По обоим концам бездны лежало два царства: на юге – Муспелльхейм, царство света и тепла, и на севере – Нифльхейм, царство мрака и холода. Посреди Нифльхейма бил источник Нвергелмир, от которого исходили двенадцать закованных льдами потоков. От действия южной теплоты льды начали таять, а из растопленных капель произошел первозданный великан Имир. Во время сна Имир вспотел. В плодоносном поте под его левой рукою родились муж и жена, а ноги его произвели шестиглавого сына – так возникло племя инеистых великанов. Лед продолжал таять, и явилось новое существо – корова Авдумбла. Из четырех сосцов ее лились млечные потоки, которые питали Имира. Сама же она лизала ледяные скалы, и к вечеру первого дня образовались от того волосы, на другой день – голова, а на третий день предстал огромный и сильный муж по имени Бури. От этого Бури народился Бьерр, который взял за себя дочь одного из инеистых великанов, и плодом их супружеской связи были три сына, принадлежащие уже к числу богов – Одхинн, Вили и Ве. Эти три брата, представители бурных гроз, убили Имира, и из ран его излилось так много крови, что в ней потонули все инеистые великаны. Только один успел на ладье спастись со своей женою, и от них-то произошла новая порода великанов. Сыновья Бьерра бросили труп Имира в разверстую бездну и создали из его крови море и воды, из мяса – землю, из зубов и костей – скалы, утесы и горы, из волос – леса, из мозга – облака, из черепа – небо, на котором утвердили огненные искры, вылетавшие из Муспелльхейма, дабы они освещали землю как небесные светила. Земля была кругла и со всех сторон опоясывалась глубоким морем, за которым обитали великаны…»

* * *

«Хрофтотюр» и «Фенрир» легли темными, широкими днищами на желтый береговой песок Днепра. И началась бойкая выгрузка товаров.

Хроальд стоял на носу своего драккара и пристально вглядывался в городские укрепления. Без привычного шлема голова конунга напоминала мелко обкусанное яблоко, угодившее в редкую, гнилую солому: седовато-рыжие длинные патлы росли несколькими островками, большую же часть черепа занимали плешины, на которых кривились и отливали синевато-лиловым цветом желваки и натертости от боевого шлема.

Все остальные викинги трудились, таская мешки и тюки, набитые добром, на берег. Со стороны, если отойти шагов на сотню, все выглядело вполне безобидным купеческим муравейником. Никто из местных жителей ничего и не заподозрил: слишком уж немного норманнов, да и товара вон сколько выгружают! До чужого ли тут?

Откуда же местным знать, что добрая половина тюков по приказу Хроальда набита разным мусором специально для отвода глаз. А самого-то товара, видит Тор, на полдня торговли, да и то в лучшем случае.

План Хроальда был прост: для начала развернуть торговлю, чтобы вызвать интерес у местного населения, затем, улучив подходящий момент, выкатить бочку с хмельным зельем и, хорошо подпоив любителей погулять за чужой счет, втянуть в «молодецкую забаву» парней, что покрепче да помоложе. Понятное дело, поглядеть на «забаву» придут и местные молодые красавицы. А вот тут уже не зевай! Такая тактика срабатывала не раз. И нового Хроальд ничего придумывать не собирался.

Маленький и хрупкий на вид человек наблюдал за происходящим с левого, противоположного берега Днепра. Длинная прядь серебряных волос закрывала верхнюю часть лица. Точнее, хорошо видны были лишь губы, растянутые в печальную улыбку. А недавно увидевшие свет усы и борода постреливали в лучах солнца золотыми искорками.

Ишута стоял, опираясь на посох своего учителя.

Так получилось, что день возвращения Ишуты в родные края совпал с днем прибытия «Хрофтотюра» и «Фенрира». Почти пять лет молодой человек провел бок о бок с лучшим из лучших – Аникой-воином, который согласился взять его в обучение. Вместе они побывали во многих закатных странах, да и во многих рассветных тоже. Посетили десятки боевых школ, обменялись опытом со многими мастерами рукопашного и стрелкового боя.

Аника заставлял своего ученика наблюдать за полетом и поведением птиц, повторять движения хищных животных, учиться чувствовать приближение опасности у тех, кто питается подножным кормом. Когда пришло время расставаться, Аника впервые обнял ученика и сказал:

– Кажется, я и впрямь смог из тебя кое-что вылепить! Но человек без дома подобен щепке в океане – он пуст, сиротлив и гол. Тот, кому неоткуда уходить и некуда возвращаться, забывает рано или поздно, ради чего он существует в своем теле, не понимает, кому или чему он должен служить.

Бездомный пес, которого можно пнуть и сказать: «Иди, поживи в другом месте», в конечном итоге становится озлобленным и недоверчивым. Он быстро забывает руку, кормившую его, потому как совершенно правильно думает, что кормили его и приручали только лишь из баловства или праздности. А любое живущее на земле существо испытывает острую необходимость в том, чтобы быть кому-то преданным, чтобы служить и в этом служении испытывать радость и жажду жизни. Но в награду за преданность и служение должен быть дом.

Волхв служит людям, но всегда возвращается домой после трудного дня, где у него развешаны пучки целебных трав, где стоят кувшины с бальзамами и снадобьями, где его ждет верный пес или выносливый и закаленный в трудах конь. Человек входит в свое жилище, и оно встречает его каждой трещинкой в бревне, каждым камнем печи, каждым углом. Хозяин и дом находят друг друга во взаимных объятиях. Человек получает отдохновение и восстанавливает силы, а дом оживает, начинает дышать и радоваться. Родные запахи, дорогие сердцу предметы, даже шебуршание в углу знакомой мыши – все это успокаивает дух и расслабляет натруженные члены. Что бы ни происходило за пределами дорогих стен, в каких бы жизненных ситуациях человек ни оказался, знание того, что ему есть куда вернуться, есть где спрятаться самому и укрыть от ненастья кого-то еще, делает его сильным и уверенным в себе. Тот, кто имеет свой дом, всегда держит голову высоко, а спину прямо, поскольку ни от кого не зависит и в любой момент может помочь нуждающемуся. Приятно и трепетно принимать чью-то помощь, но по-настоящему счастлив тот, кто имеет силы сам оказать ее.

Ты полюбил путешествия и приключения, Ишута. Я тебя понимаю. Но, поверь, очень скоро, еще каких-нибудь пару-тройку лет, и тебе все это надоест. Надоедят чужие страны, чужие женщины, чужая еда. Ты пресытишься странствиями. И что тогда?.. Я могу тебе сказать на своем опыте. Ты начнешь пустеть изнутри, подобно дырявому кувшину, из которого тонкими струйками вытекает животворная влага. Все, что ты по-настоящему умеешь в жизни, – это драться, а значит, рано или поздно ты просто погибнешь в какой-нибудь потасовке на каком-нибудь захудалом постоялом дворе.

Ты спросишь: почему же я, Аника, до сих пор живу и держусь?.. Но посмотри на меня. Я прячу под челкой большую часть лица, чтобы люди не видели безжизненных, опустелых глаз, из которых давным-давно уже смотрит на мир черным, сухим льдом смертельная бездна. Поверь, я бы уже давно подставил горло под опытный меч, если бы не ощущение того, что я встречу тебя. Почему именно сейчас я прогоняю тебя от себя? Да потому, что знаю, как нелегко тебе будет вернуться, задержись ты на чужбине еще на какие-нибудь пару лет. Чужой мир окончательно подчинит тебя своей воле, которая начнет мало-помалу высасывать тебя, одновременно заполняя образующиеся пустоты энергией чужих богов, ты даже не почувствуешь, когда перестанешь нуждаться в родине.

Ты наверняка обратил как лекарь внимание на то, что срок жизни приезжих чужестранцев обычно на 10–15 лет меньше тех, кто живет там, где родился. Покинувшие свою родину и оказавшиеся в других землях более подвержены болезням, у них вдруг появляются ужасающие, неизлечимые язвы, от которых плоть сгорает или высыхает до неузнаваемости. Но самое страшное: в их глазах живет нескончаемая душевная боль. Даже когда приходит, казалось бы, время радости и веселья, они не могут отдаваться праздникам с полным сердцем, как это делают рожденные этими праздниками и внутри их. Я мог бы еще долго говорить, Ишута. Очень много накопилось того, что нужно выговорить. И, как ты понимаешь, это результат моей бездомности и одиночества. Ты получил все то, чем я владею сам. И теперь тебе нужно возвращаться домой. Я все сказал!..

После этих слов старый Аника повернулся к Ишуте спиной и пошел прочь в сторону узкой полосы синеющего вечернего леса. Молодой волхв с холодком в груди заметил, как резко постарел непобедимый воин, как сильно сгорбилась его спина, как потяжелела походка.

Когда фигура одинокого путника окончательно растворилась в сумерках, молодой человек сдернул с головы волчью шапку, и прядь светло-русых волос опрокинулась непокорной волной, закрывая верхнюю часть лица. Уже давно втайне от всех Ишута подстригал свои волосы на манер Аники.

Но, похоже, боги так и не смогли определиться в своих желаниях по поводу молодого волхва. Макошь хотела видеть его врачевателем, Перун – воином, а Сварогу вдруг пришло в голову, что неплохо было бы сделать маленького и щуплого на вид человека не кем-нибудь, а кузнецом, заговаривающим мирную и ратную сталь. Да не каким-нибудь незаметным, а чтобы не хуже самого Брутена с Заокских берегов. А для чего, спрашивается? Да все для того, чтобы маленькие люди, глядя на Ишуту, не чувствовали себя обделенными. Ох уж этот батя Сварог!..

* * *

Ишута и впрямь почувствовал внутренний позыв. Произошло это на самой границе полабской земли на маленьком постоялом дворе. Ему вдруг страшно захотелось оказаться в кузнице приемного отца, снова вдохнуть запах горячего металла. Он всерьез начал подумывать о том: а не обзавестись ли своей кузницей на левом берегу? Мысли эти на какое-то время притушили горечь расставания с Аникой-воином. Но обычным кузнецом волхву быть нельзя, значит, нужно научиться заговаривать сталь. А эту науку может преподать только старый Брутен. Значит, нужно наведаться на Оку.

Воображение стало уносить молодого человека далеко, в пространство спокойного житейского счастья, как неожиданно с гулким стуком прямо перед его носом выросла кружка с элем.

– Я присяду?

Ишута поднял глаза и увидел довольно опрятного человека средних лет. Лицо мужчины было вытянуто чуть вперед, глаза сощурены, остры, словно иглы, и почти неподвижны. Но больше всего удивило шипение, сопроводившее всего одну, да и то короткую, фразу. Незнакомец действительно чем-то напомнил Ишуте змею.

Волхв кивнул в знак согласия, при этом озадаченно обведя совершенно пустое помещение настороженным взглядом. Зачем постороннему человеку нужно подсаживаться к занятому столу, если полно пустых? Рука потянулась к посоху, но незнакомец только усмехнулся и махнул рукой:

– Не стоит беспокоиться! Я не собираюсь сегодня причинять кому-то зло! – И снова шипение, после каждого слова, словно во рту не ровный ряд зубов, а забор из покосившихся жердей с изогнутыми щелями, с которыми забавляется, точно с любимой игрушкой, южный неверный ветер.

Ишута продолжал молчать, внимательно следя за невесть откуда-то взявшимся соседом.

– Иногда не нужно много ума, чтобы читать чужие мысли, не так ли? – продолжал невозмутимо незнакомец. – Я сегодня видел, как один маленький человек с интересом наблюдает за недавно подкованной лошадью. Ее и впрямь неважно подковали. Согласен. Странное дело, но человек всегда тянется к тому, что для него наиболее недостижимо. Ты смотришь на лошадь, и тебе кажется, что ты бы ее подковал намного лучше. Да что значит лучше? Ты бы сделал все правильно! При этом совсем забывая про свои маленькие руки, непригодные для ковки, смешной вес тела, который не позволит, как ни старайся, поднять молот или хотя бы просто от зари до зари работать малым молотком. Чем меньше человек, тем более страстно он мечтает стать Гераклом.

– Кто такой Геракл? – Ишута заинтересованно сверкнул глазами.

– Вроде человек и в то же время не совсем. Он – герой эллинских легенд. В общем, он воин, совершивший ряд небывалых подвигов.

– А Анику твой Геракл знает?

– Думаю, что нет. Геракл жил очень давно. За много веков до нас. А Аника-воин жил совсем недавно, можно сказать, только что.

– Почему «жил»?

– Потому что он уже три дня как не живет! – Шипенье стало еще явственней.

Незнакомец подался вперед, пытаясь разглядеть сквозь длинную челку лицо собеседника.

Ишута невольно отшатнулся. Волна ледяного холода пробежала от затылка до самых пяток.

– Он уже три дня как умер! Нет его! Кончился Аника-воин! – незнакомец расхохотался.

«Никогда не верь первому встречному. Перепроверяй слова одного словами других!» – вспомнил Ишута наставление Аники.

– Ты не веришь мне, а зря! – Человек со змеиным лицом вытащил из поясной сумки кусок ткани и швырнул на край стола. – Разверни, не бойся. Это уже не кусается! – он снова закатился в шипучем смехе.

Ишута развернул тряпку и тут же едва не потерял сознание. Перед ним лежала хорошо знакомая прядь седых волос. Та самая, которая много лет скрывала лицо великого бойца и не давала прочитать противнику мысли хозяина. В каком-то запредельном оцепенении молодой человек смотрел на волосы учителя и отчетливо понимал, что того и вправду нет в живых. И вспомнилось: «…я давно мог бы подставить свое горло под опытный меч…» Значит, подставил. И неужели этому, этому… похожему на уродливую змею?!

Когда Ишута поднял потемневший от боли взгляд, незнакомца уже и след простыл. Только в ушах еще долго продолжала шипеть последняя фраза: «Не сейчас! Твоя челка мне пока нужна на твоей голове!..»

* * *

Молодой волхв разглядывал норманнские драккары, которые своим видом напоминали страшных чудовищ; на носу высились, раздувая огромные ноздри, головы драконов, корма же заканчивалась изогнутыми хвостами. Ишута смотрел и думал о незнакомце с мерзким, шипящим голосом, которого довелось повстречать на границе полабских земель.

Прядь волос Аники-воина он еще там аккуратно завернул в плат и пришил к внутренней стороне нательной рубахи.

Неожиданно волхв почувствовал чей-то ледяной взгляд на своей спине. Резко обернулся. Никого. Только ветки молодого осинника качались от легкого днепровского ветра.

Ишута снова продолжил наблюдать за действиями викингов. Вспомнились слова Абариса: «Если не знаешь, как поступить, – лучше не делай ничего!» Он просто смотрел, однако совершенно четко понимая, что гости из северных земель приплыли не торговать. Ему приходилось видеть, как зверствовали эти нелюди на Рейне, когда они с Аникой гостили у одного фехтовальщика-франка. После этого никаких иллюзий на их счет Ишута уже не строил.

Через некоторое время он вновь почувствовал неприятный взгляд на спине. Обернулся. На этот раз в нескольких шагах от себя увидел гадюку, которая, задрав заостренную головку, тускло поблескивала черными камешками глаз в его сторону. Ишута шикнул на нее. Змея лениво подалась с нагретого места.

Хроальд хлопнул в ладоши. Тут же здоровяк Халли, смачно крякнув, подхватил бочонок с вином и резким движением забросил его себе на плечи. Сбежав по трапу с грузом, Халли аккуратно, словно хрупкую невесту, поставил бочонок на землю, легонько стукнул по нему широченной ладонью и веселым, подначивающим взглядом обвел толпу местных жителей.

– Может пить только тот, который будет играть с нами! – громко выкрикнул Хроальд, широко улыбнувшись и обнажив полубеззубый рот. – А играть так надо! Вот смотри, кривический богатырь.

Херсир подхватил деревянную чурку и кинул ее Халли, а Халли, в свою очередь, – Ульфрику, тот – еще дальше. Чурка прошла через десять пар рук и опустилась на землю. Кривичи кивнули, дескать, забаву поняли и, посовещавшись, выставили десятерых своих. Смысл игры очень простой: кто быстрее перекидает свою гору чурок до обозначенной линии и обратно. Победители, если это местные, получат по ковшу вина, а если норманны, то на их головы десять самых красивых девушек водрузят венки из первых полевых цветов. В следующем состязании противники должны встать друг напротив друга – «стенка на стенку», упереться голова к голове и попытаться вытолкнуть команду соперников за черту. Если проигрывают норманны, то они везут победителей на драккаре до излучины под торжественные хвалебные драпы, сочиненные прямо сейчас, можно сказать, с ходу. Но если уступают кривичи, то гости получают право пригласить девушек на драккар и вместе с ними прокатиться по Днепру до края посада и обратно.

Подзадоривая не столько себя, сколько соперника, норманны затянули бойкую песню об удачливом рыбаке и принялись перебрасывать чурки. Но то ли руки еще не отдохнули от весел, то ли венки в руках девушек не взбодрили их дух, но тяжелые обрезки то и дело не долетали до цели, выскальзывали из рук и больно падали на ноги. Дела у хозяев шли куда лучше. И вот уже гора чурок дважды полностью переместилась к противоположной черте и обратно. Победители вскинули руки. Хроальд «разочарованно» покачал головой и велел Бьорну обнести полным ковшом вина каждого кривича, участвовавшего в этой забаве.

Во втором состязании викинги решили взять реванш. Кряжистые, невысокого роста, они буквально вросли в землю. Кривичи же, напротив, выложившись в первой игре да к тому же приняв по четвертному ковшу хмеля на грудь, не смогли организовать твердый строй. Норманны рывками по четкой команде Ульфрика Ломаный Нос теснили неприятеля и вскоре окончательно выдавили за обозначенную черту. Девушки водрузили на головы победителей венки, а Хроальд, решив подсластить хозяевам горечь поражения, приказал Бьорну еще раз обнести русов ковшом вина.

– В первом бою, мы видим, победить русы, а значит, они поплыть на «Хрофтотюр». Но во втором победить наши воин. За это они тоже получат награда! Пусть девушки плыть с нашим воин на другой драккар! – Херсир показал рукой в сторону «Фенрира».

Раздался одобрительный гул толпы – всем понравилось решение мудрого Хроальда. Видя, какое количество «товара» выгружено на берег, кривичи не почувствовали коварства. Городская стража лениво наблюдала за происходящим с башен деревянного кремля. Волхвы, «отцы города», проводили в палатах утреннюю думу, дружина по большей части ушла на Литву еще чуть ли не с месяц назад, когда окончательно сошли снега и холода отпустили землю.

И вот, скрипя черной обшивкой, с хрустом давя прибрежные камни, два драккара поползли в воду. Кривичи с большой радостью помогли норманнам столкнуть суда с берега.

«Хрофтотюр» резко вспенил веслами воду и полетел по днепровской глади, тогда как «Фенрир», напротив, казалось, замер, чуть отойдя от берега.

Когда расстояние между двумя судами выросло до трех сотен шагов, Хроальд, находившийся на «Хрофтотюре», поднес к губам рог. Раздался низкий протяжный звук. Это был сигнал. И тут же с «Фенрира» выстрелила катапульта. Бочонок, начиненный черной густой смесью, описав по воздуху дугу, влетел в одну из славянских лодий и рассыпался от удара в кормовой части. Тягучая смесь облепила борта изнутри, потекла по днищу. Несколько факелов пролетели вслед бочонку, и судно вспыхнуло, подобно сухой бересте. Одновременно с этим два десятка норманнских стрел со свистом вспороли ветер и врезались в ошеломленную толпу. Раздались крики и стоны раненых. Кривичи, опомнившись от первого шока, рванулись к воде. Одни – спасать горящее судно, другие просто заметались по береговой линии. А с «Фенрира» вылетел еще один снаряд, начиненный смолой, затем еще и еще. Вскоре полыхнул весь берег; горели лавы[11] и плоты, лодки и шнеки, горели разложенный на склоне товар и одежда на обезумевших людях. В дыму и огне стрелы викингов продолжали находить свои жертвы. Рыбак Халли хлыстом заставил лечь растерянных полонянок лицом вниз на дно драккара. А Ульфрик с Эйнаром на другом судне избивали дубьем безоружных, слабых от хмеля пленных мужчин.

– Все! Теперь им будет чем заняться! – Хроальд хлопнул по плечу Бьорна.

– Похоже, Олаф хорошо пощекотал этим недоумкам кишки! Им и впрямь будет не до погони! – Бьорн криво ухмыльнулся.

– Пусть на спинах рыб нас догоняют! – херсир расхохотался, показывая пальцем на мечущихся по берегу людей. – Ладно. Пора. Русам есть кого хоронить и есть кому перевязывать раны. Надеюсь об этих, – Хроальд кивнул на пленников, – они скоро забудут, – и он снова расхохотался. Но уже через пару секунд взял себя в руки и поднес к губам рог. Два длинных звука. С «Фенрира» ответили двумя короткими. И вскоре оба драккара уже неслись по водам Днепра, оставив далеко позади пылающий славянский берег.

Глава 4

Моготин тупо смотрел на огонь костра, борясь с дурными предчувствиями. Несколько раз он пытался лечь, но сон упрямо не шел. Вместо этого, тошнота у горла и беспокойство в груди. Два дня назад мужчины деревни Ощера отправились за рыбой по дальним старицам. Тридцатипятилетний Моготин был старшим. Но с самого начала ловли все пошло наперекосяк: две долбленки перевернулись, две другие дали течь, рыба словно повымерла, хотя все знали, что лучшего места для ловли в это время в днепровской пойме нет. Моготин с особым тщанием готовил себе ложе под открытым небом, понимая, насколько важно быть выспавшимся и бодрым. На жаркий еще пепел укладывались лапы елей и накрывались телячьей шкурой. Тепло, мягко и уютно. Но только не в этот раз. Вторые сутки сердце не на месте, вторая ночь, словно в лихоманке.

Чуть только взбелило, Моготин вскочил на ноги и принялся разводить огонь. Глядя на спящих товарищей, он никак не мог понять: что же так сильно его беспокоит?

Вторым проснулся Зелда и пустыми со сна, синими глазами стал отрешенно смотреть на верхушки деревьев.

– Мы зря сидим здесь, Моготин! Много рыбы не будет. Нужно возвращаться домой!

– Тебе тоже так видится? А я две ночи, словно поджаренный, не могу уснуть! – Моготин пошевелил в костре осиновой рогаткой.

– А мне по ночам русалки поют. А коли поют – значит, к беде это, Моготин.

– Значит, не только этой ночью пели?

– Не. Той тоже.

– Чего же ты молчал?! – Моготин дергано заходил взад-вперед вдоль берега.

– А что тебе я мог сказать? Ты с первого дня на всех вороном каркал, будто тучу какую наслали.

– Давай собираться, Зелда. Домой пойдем.

– Почаю тоже худо уже третий день. Еще не ушли мы из дома, а он уже сник, – Зелда, тяжко вздохнув, стал скручивать подстилку.

– Ежели вам всем так худо, то чего молчите?! – Моготин чуть не со всей дури пнул по пню, благо тот был настолько трухляв, что разлетелся от удара на несколько частей, иначе не миновать бы отбитых и переломанных пальцев.

* * *

Восемь долбленок, по три человека в каждой, полетели по темной глади озер. Гребли отчаянно, никто не думал об улове, всем быстрее хотелось увидеть Ощеру и убедиться, что все хорошо, что это только предчувствия и не более того.

Вышли на днепровский стрежень, еще два поворота, и покажется родной берег.

Перед последней излучиной Моготин поймал ноздрями едкий запах гари. Сердце бешено заухало. У него было самое острое чутье на любые запахи, у Зелды самые чуткие уши, а Почай мог, лизнув травинку, сказать, какая будет погода на ближайшие несколько суток. Этот запах ни с чем не спутаешь. Моготин помнил его с юности, когда Ощеру сожгли железные люди, приплывшие откуда-то из северных земель. Гарь пахнет остро, но не она раздирает сердце и мутит сознание. Страшнее пахнут слезы – тонкая, солоноватая, незримая паутина. Крик тоже имеет свой запах. А уж о металле и крови и говорить нечего.

Весь этот сплав Моготин хорошо запомнил. Как важно иногда человеку не увидеть что-либо, а вначале почувствовать, тогда можно внутренне себя подготовить, и удар судьбы уже не будет опрокидывающим навзничь. В этом смысле люди, обладающие такими качествами, имеют неоспоримое преимущество перед теми, кто воспринимает только глазами.

Последние двадцать локтей… выбежавший на течение ивняк…

Когда резко, подобно вымаху огромного черного крыла, открылось пепелище, Моготин был уже ко всему готов и только сильнее сдавил черенок весла. В ушах тонкий непонятный звук и тупая жуткая тишина одновременно, словно сырой мох Нави навалился на слух. Моготин даже не понял, что оглох. Оглох навсегда.

Он не слышал криков своих сородичей, мечущихся среди обугленных развалин, не слышал яростного плеска днепровской воды. Он стоял на лаве и смотрел на светло-русые волосы жены, выбивающиеся из-под бревен, ставшие частью течения. Стоял, не в силах пошевелиться. Моготин даже не почувствовал, как Зелда схватил его под локоть и стащил с лавы на берег. А когда плот отодвинули… Жена Моготина, Оляна, и четверо его дочерей стояли на дне с привязанными к ногам валунами!

– Похороним потом! Всех похороним потом! – Моготин кричал и не слышал своего голоса. Ему казалось, что не только он сам не слышит, но и другие не слышат, от того заходился в отчаянном крике еще сильнее. Зелда с вытаращенными от ужаса глазами тряс его за грудки. Тряс так, что трещала по швам одежда.

– Нужно их догнать! Догна-а-ть!.. Похороним потом!

И вдруг непонятно откуда, из какого-то другого пространства, Моготин отчетливо услышал: «Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным!»

Перед ним стоял невысокий, хрупкий на вид человек с длинной челкой, доходившей почти до самого подбородка.

Куда-то делся Зелда. Кричащие, мечущиеся по берегу люди, сожженные дома, утопленные сородичи – все каким-то образом отодвинулось от Моготина, странная сила сгребла его сознание, заключила в клещи, подняла над землей, и он увидел себя сверху, скорченным, стоящим на коленях. Правая рука рвала на голове волосы и царапала лицо, левая сжимала горло. Он увидел сородичей, обезумевших, катающихся по земле, увидел Почая, рубящего топором плоть реки, Зелду, рвущего ногтями кору с дуба. Увидел и понял, насколько все они беспомощны и слабы, слабы и беспомощны. Потому что безоружны.

Обезволенный, не чувствующий собственной плоти, Моготин шел за маленьким человеком, посох которого на целую голову был выше своего хозяина. Их никто не пытался остановить, словно они стали прозрачны и незримы. Колыхались длинные русые волосы волхва. Несколько раз тот оборачивался, и Моготин вновь видел перед собой волосы, только волосы – и никакого лица! – но уже седые и прямые, тогда как по плечам рассыпались волнистые и темно-русые. Они шли и шли до тех пор, пока взору не открылась поляна с капищным древом. Маленький человек с длинной челкой показал посохом на корни дерева. Моготин лег между этих корней, и тут же сон подхватил его и понес в синие краски небесных чертогов…

* * *

Оставшиеся в живых ощерцы очнулись от перенесенного удара только ближе к полудню следующего дня. Всего набралось тридцать четыре мужчины, способных держать оружие, и несколько детей, успевших спрятаться в лесу от норманнов.

Зелда сидел на берегу и смотрел, как люди укладывают в погребальный сруб тела своих сородичей. Первый приступ ярости и жара ненависти прошли. Глядя на работающих людей, Зелда успокаивался, начинал свою работу мозг. Даже если всех мужчин вооружить топорами, наспех сделать щиты и колья, то против норманнов – это все равно что курам на смех… Куда-то пропал Моготин. Но Зелда ничуть не сомневался в старом товарище. Значит, где-то отлеживается. Но и не гнаться за норманнами тоже нельзя. Дети погибших проклянут за трусость навеки. И не только дети, но и взрослые. Все хотят идти, отомстить, отбить взятых в полон!

Что делать? Где же Моготин?.. У Зелды никого из близких родственников не было: отца и мать схоронил, почитай, десять лет назад, жена умерла в родах, а вслед за ней и ребенок. Зелда любил всех, всю деревню одинаково, но жил один на отшибе. Может, поэтому он оказался единственным, кто сохранил ясность ума в этой жуткой ситуации. Преследовать и атаковать драккары с воды – значит заранее обречь себя на позорное поражение, а значит, нужно преследовать посуху, идя берегом и срезая изгибы.

Зелда разделил людей на две группы: двенадцать человек сели в лодки и устремились по следу норманнов, а две дюжины, вооруженные топорами, пошли берегом. Какая-то неведомая сила остановила ощерцев вчера от того, чтобы сразу броситься в погоню. Кое-кто говорил, что видел маленького человека с пучком дымящейся травы. Никто не мог вспомнить его лица, но хорошо запомнился странный сладковатый запах, исходивший от пучка и распространившийся по всему берегу в том месте, где стояла деревня. Человек, вдохнувший этого дыма, переставал метаться и уже не рвался отомстить, он просто садился на землю и начинал плакать. И плакал до тех пор, пока силы не оставляли его, после чего наступал глубокий и ровный сон.

Двенадцать бойцов в лодках должны были настигнуть драккары «северных гостей» и постараться задержать как можно дольше, пока основные силы подготовят засаду где-нибудь ниже по течению. Зелда очень хорошо знал каждый локоть Днепра на добрую сотню верст и очень надеялся, что викинги не успели далеко сплавиться. Ведь там, ниже, много деревень, среди которых Калока и Казия. Из Калоки – мать Зелды, а из Казии – его погибшая жена.

Почай сам вызвался руководить действиями на воде. Долбленки построились ромбом, по три человека в каждой, и понеслись по затуманенной глади, отбрасывая вспененные волны. Охотничьи луки, гарпуны и стрелы с костяными наконечниками, каменные и деревянные топоры; тела по пояс прикрыты в основном телячьими шкурами, кое у кого были даже шлемы из продубленной кожи.

Почаю было всего двадцать три года – еще незрелый муж, но уже завидный жених. В Калоки засылали сватов в дом Имормыжа, который славился своими дочерями. Имя одной из них Раданка. Раданка – значит радость и свет! Она и впрямь была очень смешливой и доброй. Они познакомились в прошлом году на Ивана Купалу. Вначале девушка нашла Почая по венку, который сплела и опустила на воду. Многие девичьи венки не доплыли в ту ночь до заветного поворота – одни сразу стали прибиваться к берегу, другие растворились в темноте и пропали. Вправду говорят: как в воду канули. Но венок Раданки правильно поймал течение, закружился и, чуть покачиваясь на теплой волне, заспешил в долгожданный для каждой девушки мир головокружительного счастья. Потом пары прыгали через костер, взявшись за руки или соединившись травяными поясами. Если пара не хотела продолжать знакомство, то руки над костром размыкались, а пояса рвались. В ту ночь Почай крепко держал руку Раданки. Их объявили женихом и невестой. Вокруг девушки водили хоровод ее подруги и пели грустные песни, в которых прощались с ней, поскольку она теперь уже принадлежала Почаю. Все лето молодые люди тайно встречались, а по осени, после сбора урожая, от Почая пошли сваты. По традиции сваты засылались трижды. Первый раз их даже не пускали на порог, а разговаривали с ними через плетень, и конечно же девушку никто не показывал. Второй раз сваты приходили обычно под конец зимы, на Масленицу – с блинами и пирогами. Здесь уже сама невеста обносила гостей за столом, а те оценивали, насколько она ладна в движениях и внимательна к старшим. И в третий раз – непосредственно накануне свадьбы. К этому времени у невесты уже должен быть свадебный наряд и приданое. Все это показывалось дорогим гостям, пришедшим от жениха. Почаевы сваты в доме Имормыжа тоже побывали трижды. Наметили день свадьбы, поцокали языками над брачным платьем Раданки.

Но боги решили сделать по-иному…

«Хрофтотюр» и «Фенрир» легли на течение и двигались с его скоростью. Херсир Хроальд-старый справедливо решил, что лучше поберечь силы, поскольку впереди немало добычи, но ее придется тоже брать силой. А сил бесконечных не бывает. Поэтому он приказал сложить весла вдоль бортов и наслаждаться спокойствием. Херсир представил, как через пару-тройку недель жадный и жестокий ярл Эрик Кровавая Секира пойдет по Днепру, а получит опивки со стола пирующего Хроальда, – и рассмеялся в голос. То-то же! Не будет зубоскалить над старостью. Озлобленные русы хорошо встретят Эрика, и придется Секире искать удачи в низовьях, а лучше поворачивать и идти на закатные страны.

Аппетит у старого конунга разгорелся не на шутку. Он представил, какую выручку получит уже только с того, что взял в этом походе, и сладкая волна радости подкатила к горлу. А сколько еще впереди!.. «Если не хватит цепей, – думал херсир, – будем связывать невольников веревками, взятыми в их же домах. А не будет места на драккарах, сделаем плоты. Но я привезу столько добычи, сколько еще никто никогда не брал в походах, убей меня Тор своим молотом!..»

Так виделось Хроальду и мечталось о могуществе в Норвегии. Он покосился на Эгиля Рыжую Шкуру и тут же поморщился от его вида… «А этого, так и быть, специально для Асгерт утоплю где-нибудь поближе к ромейским землям. Сейчас мне каждый у борта дорог. Не сажать же траллов на весла!..» Викинги только в самых крайних случаях прибегали к тому, чтобы доверить весло чужеземцу. «Вертеть весло» – почетная обязанность для каждого, кто родился в мире скандинавских фьордов.

Вдруг Халли, стоявший на корме у руля, ударил о кованый щит обухом своего топора. Хроальд не обернулся на звук.

– Чего тебе неймется, Рыбак? – херсрир спросил, продолжая глядеть вперед из-под ладони в сторону восходящего солнца.

– Похоже, в наших мешках снова прибавление, да пусть Имра сожрет мою печень! – осклабился Халли и показал рукой в сторону четырех приближающихся челноков.

– Имру твоя печень бесполезна! Ему всякая печень давно бесполезна! – Хроальд посмотрел назад и засмеялся, потирая ладони. – Это рыбаки, Халли. Пусть подойдут поближе. Сколько их?

– Дюжина на четырех лодках. И они, да лопнут мои глаза, не чуют никакой опасности!

– Тогда поворачивай к берегу, Халли. Предложим поторговаться. Потряси белками. Пусть увидят.

– А Эйнар?

– «Фенрир» пусть идет дальше. Сами справимся. Невольникам забейте рты и положите на дно лицом вниз, – Хроальд быстро снял с головы боевой шлем, а вместо него натянул соболью шапку с хвостом чернобурки.

Захваченным в плен молодым людям вбили в рот кляпы, заставили лечь на дно драккара, сверху закидали «товар» шкурами и награбленным добром.

Лодки Почая первыми ткнулись в береговую крепь. Предводитель маленького отряда кривичей сразу разглядел старого норманна в собольей шапке. Молодому человеку показалось даже, что он встречал этот головной убор на ком-то в сенные дни на ярмарке.

– Скумин, – Почай легко толкнул в плечо веснушчатого парня, – выцеливай вон того, в шапке.

– У-гу… – Скумин кивнул, но руки у него заметно дрожали. В отряде Почая все были молоды и живого, настоящего врага видели впервые. А многие так и вообще первый раз видели иноземцев.

– Попади в него! А мы схватим топоры, наскочим и потом побежим в лес. Пусть догоняют. За это время Зелда перегородит возле Ремезы Днепр.

– У-гу! – снова был ответ. Скумин вытаращенными глазами смотрел на викингов, которые спрыгивали с драккара. Вдруг под плащом одного из них блеснул доспех и мелькнула рукоять меча.

– Они о-оружны, Почай. О-они оружны! Они не торговать идут! – заикаясь, забормотал Скумин, нижняя челюсть его мелко запрыгала.

– Тогда тем более стреляй в того, в соболе! Когда спрыгнет!

Но Скумин не выдержал и, подняв охотничий лук, спустил стрелу с тетивы раньше времени – Хроальд еще находился на драккаре. Костяной наконечник пробил шерстяной плащ на плече херсира, но дальше ему противостоял стальной наплечник. Стрела беспомощно повисла, увязнув в ткани. Хроальд смахнул ее, словно докучливую муху.

– Псиный выкормыш! – Викинг скривился. – Испортил хорошую вещь!

Почай схватил два топора, свой и Скумина, и с диким криком рванулся вперед. Пробежав несколько шагов, он со всего маху швырнул один топор, а другой тут же перебросил из левой руки в правую. Норманны по приказу Хроальда были без шлемов, дабы обмануть соперника, и это стало для одного из них роковой оплошностью. Лезвие топора раскроило лоб желтоволосому Олану. Он закачался на дрогнувших ногах и рухнул навзничь в волны Днепра. Прохладные, весенние воды накрыли чужеземца своим саваном, и лишь старое березовое топорище высовывалось наружу, раздваивая вокруг себя течение.

Общее оцепенение длилось не более одного удара сердца. Боевой клич викингов «Óдин!» разорвал воздух в клочья. Кривичи, бросившиеся было на врага, вдруг резко попятились. Не знающие ратной крови, никогда не слышавшие звона и скрежета боевой стали, они не выдержали натиска неведомой, оглушительной энергии. Побросав свои топоры, колья и луки, кривичи брызгами разлетелись по берегу. Почай, видя панику, попытался криком вернуть товарищей. Нужно было хоть сколько-то продержаться, заставить норманнов потерять время.

Вдруг огромный, бородатый человек в волчьей шкуре поверх кольчуги вырос из воды напротив Почая. Между ними оказался Скумин, который от страха ничего лучше не смог придумать, как сесть на землю и прижать ладони к ушам. Норманн в два-три прыжка оказался рядом с неудачливым стрелком и уже занес меч, намереваясь плашмя ударить им. И тогда Почай, поняв, что не успевает, еще раз бросил топор, целясь в незащищенную голову разбойника. На этот раз бросок был менее удачен: Халли успел отклонить голову, и лезвие только чиркнуло по щеке, оставив глубокую багровую ссадину.

– Притащи мне его живым, Халли! – неистово прохрипел Хроальд с носовой части «Хрофтотюра». – Я привяжу его собственными кишками к рулевому веслу драккара, и он будет плыть так до самой Ромеи!

– Отдай его мне, Хроальд! Он убил Олана, самого молодого из нас! Я загоню ему под кожу речной песок и положу на угли. Это очень долгая и мучительная смерть!

– Бери его, Халли! Но сделай все это на наших глазах, чтобы мы смогли рассказать отцу Олана, что отмщенье было достойным его сына!..

Почай бежал вверх по береговому склону, тяжело дыша, помогая себе на крутых участках руками. Но вся плоть словно оватилась. Он не чувствовал мышц. Старый Рекула, который много любил рассказывать у ночного огня об охоте, часто повторял, что тот, кто преследует, находится в более выгодном положении; догонять всегда легче, чем убегать. Почай с недоверием относился к словам Рекулы, ему казалось, он сможет убежать от кого угодно и где угодно, потому что он любил бег, дышал скоростью, наслаждался мелькающими перед глазами деревьями в лесной чаще. Но сейчас он вдруг вспомнил слова старого охотника. Почай бежал, то и дело оборачиваясь, и всякий раз ужас сильнее сковывал его члены.

Преследующий его норманн, казалось, вообще не торопился. Двигался вразвалку и внешне совсем неуклюже, но при этом неумолимо приближался.

С малолетства всех скандинавов, живущих в поселках, причем как мужского пола, так и женского, обучают специальному бегу, который называется «волчий ход», или «шаг вестфольдинга». Суть его заключается в том, чтобы использовать оптимальную для данной местности скорость и правильно дышать. Хорошо подготовленный таким образом викинг на открытой местности мог даже преследовать лошадь. Кони, как и рабы, высоко ценились в северных землях, поэтому будущих воинов учили преследовать добычу.

Эх, если бы Почай знал все это, то не стал бы убегать по берегу, а использовал бы воды родного Днепра. На стремнине одетый в доспехи человек сам легко становился жертвой, да и вряд ли бы вообще получилась погоня. Но было уже поздно. Почай лихорадочно думал: что делать? В отличие от соплеменников, разбежавшихся в разные стороны и ставших легкой добычей преследователей, молодой кривич все же сумел сохранить в непростой ситуации если не ясность ума, то нечто близкое к здравому рассудку.

Почай ухватился за корни сосны, нависающие над берегом, и тяжело перебросил тело наверх, откуда начиналась уже сенокосная пожня. Далось это ему невероятным напряжением мышц. Он не узнавал себя. Плоть, его тренированная плоть, почти не подчинялась, став чужой и беспомощной. В затылок клацнули железные поножи Халли Рыбака. Враг был в считаных шагах. Почай намеревался встретить его здесь, ему удалось занять главенствующую высоту, но что делать дальше безоружному и выбившемуся из сил человеку против отлично подготовленного и закаленного в походах воина? В любом случае бежать дальше Почай не собирался – не было ни сил, ни смысла. В открытом поле он точно проиграет эту гонку. Попытаться ударить ногой в лицо, когда оно покажется над кромкой обрыва, опрокинуть врага. Вдруг он выронит оружие, и тогда уж попытаться завладеть им.

Но кривич явно недооценил скандинава. Халли не пошел след в след, а, используя все тот же «шаг вестфольдинга», переместился вправо по берегу, прямо перед тем местом, где только что карабкался его противник, и, ухватившись за кочки, рывком вымахнул до пояса над обрывом, затем, перекатившись на спине, вскочил на ноги. Он неторопливо снял с пояса цепь с ошейником и, поигрывая ею, стал приближаться к Почаю.

Кривич посмотрел вниз. Единственная мысль, которая была у него в голове, – это броситься с обрыва и попытаться сломать себе шею, таким образом избежав позорного плена или мучительной смерти. Но высота и крутизна берега не были пригодны для такого исхода. А если броситься в ноги и покатиться с норманном кубарем вниз? А уж там будь что будет! Но об этом Почай способен был только подумать, сделать он уже ничего не мог. Тело окончательно стало беспомощным.

Словно из тумана выплыло лицо волхва Абариса, приезжавшего как-то на своем коне в их деревню лечить скот. Вечером в кузнице Тетумила Абарис рассказывал о норманнах. Почай тогда был совсем мал, но дивно любопытен, а потому подкрался к задней стене и подслушал разговор старших. Абарис говорил о северных людях, об их коварстве, об их умении прикинуться мирными купцами, но главное, что многие из них обладают способностью лишать другого человека силы, разума и воли. Неужели Абарис говорил правду?..

Почай пятился, не в силах отвести взгляда от желтых длинных волос, что слипшимися паклями разметались по тусклой стали выпуклых наплечников, от грубого, точно из камня тесанного лица, от искривленного явно ударом меча носа. Вот он – чужой смрад, идущий от немытого тела и засаленной одежды, гнилой запах изо рта, крупные веснушки на широченных кистях рук. Почай уперся спиной в ствол сосны и закрыл глаза, отдавая себя на волю Пряхи судьбы, великой и мудрой Макоши.

И только утробный хрип вперемешку с булькающим звуком заставил кривича встрепенуться и освободить зрение от упавших век. Норманн стоял с округлившимися от удивления глазами, зрачки медленно вращались, словно чего-то ища и не понимая, что же произошло. Продолжением его горла было изрезанное рунами древко. Узкий, листовидный наконечник так глубоко вошел в плоть викинга, что для взгляда оставалась лишь совсем малая часть его.

Невысокий человек, появившийся из-за ствола сосны, рывком выдернул оружие из горла врага, и на Почая фонтаном брызнула багровая, теплая кровь. Несколько капель попало на губы, и кривич ощутил неприятную солоноватость.

– Меня зовут Ишута. – Человек древком своего оружия ударил норманна в подколенный сгиб, и тот рухнул на землю подрубленным стволом. Жалобно скрипнули ремни доспехов, глухо лязгнуло железо кольчуги.

Почай, открыв рот, смотрел на своего спасителя и видел только чуть полноватые губы, искривленные печальной улыбкой, остальную часть лица полностью закрывала прямая челка седых волос.

– Куда пошли те, остальные? – Ишута сдернул наконечник с древка.

– Какие… – Почай силился прийти в себя, но это ему давалось очень непросто.

– Те, что были с тобой? Я видел. Вы разделились: одни сели в лодки и поплыли в сторону Калоки, другие куда-то отправились берегом.

– А-а… Зелда стал собирать людей. Они перегородят реку возле Ремезы. Там есть узкое место.

Ишута кивнул.

– Сколько собрал Зелда?

– Всех вместе их, поди уже, десятков шесть. Да еще прибавятся. Точно прибавятся! – Почай поднял указательный палец вверх.

– Шесть десятков? – Ишута чуть слышно усмехнулся. – Один такой, – он указал посохом на мертвого, – пустит их всех на сушеное мясо!.. Возвращайся обратно. На старом капище, под дубом, найдешь Моготина. Нужны лошади и люди, умеющие скакать верхом. А мне приведите Потагу. Моготин знает, как его найти.

– А ты кто? – Почай сам не понял, как вопрос выскочил из него.

– А я пойду к Ремезе, – невозмутимо продолжил Ишута. – Может, кого-то удастся спасти.

Он повернулся и легкой походкой направился вдоль берега. Почай смотрел ему вслед, ощущая себя словно в каком-то невероятном сне.

Внизу на песчаной косе кру́гом сидели его сородичи, скованные между собой цепями. Всего восемь человек. Еще троих викинги привязали к вертелам и подвесили на рогатины. И вскоре под несчастными завились первые клубы сизоватого дыма.

Почай, выпустив из груди сдавленный крик бессильной ярости, рванул из-за пояса убитого норманна секиру и несколькими взмахами отсек тому голову. Затем, схватив ее за длинные желтые патлы, подбежал к краю обрыва и изо всей силы швырнул под берег.

– Эй, псы заблудные! Вот вам!..

Ишут остановился на крик у самой кромки лесной чащи, обернулся на одно мгновение и снова зашагал прочь.

Глава 5

Голова Халли Рыбака, такая же большая, как и он сам, катилась, а точнее сказать, летела под угор[12], подпрыгивая на кочках, сминая редкие побережные кустики и разбрызгивая вокруг себя алые капли.

Хроальд завороженно смотрел на стремительно приближающуюся голову своего давнего боевого друга, не в силах пошевелиться. Старый херсир не верил собственным глазам. Он самолично видел мальчишку, удирающего наверх по склону берега, и прекрасно понимал, что никакой опасности для бывалого Халли этот сопляк просто не может представлять.

Когда же голова ударилась – очень символично – об одну из долбленок кривичей, у херсира уже никаких сомнений не оставалось.

– Галар меня обесчесть! Это же Халли! – Хроальд подошел к отрубленной голове и опустил веки Рыбака. – Они все мне заплатят! Я их всех изжарю живьем!

– Хроальд! – подошедший Ёкуль взял конунга за локоть. – Нужно уходить. У нас хватит добычи, чтобы вернуться богатыми!

– А Халли ты предлагаешь оставить здесь?! Головой на берегу, а телом в поле?! Оставить на растерзание воронам и собакам?..

– Я схожу, заберу его, Хроальд, – Ёкуль посмотрел на обрыв. – Мы достойно похороним Халли.

– Ты собираешься идти один? – херсир нервно хохотнул. – И я увижу еще одну голову, летящую с этого обрыва?

– Я возьму с собой троих. Вчетвером мы перенесем Халли, и с нами никто не справится! Он там один, этот рус… Неужели у них есть такие, кто оказался способен убить самого Рыбака?!

– Как видишь, есть, Ёкуль! Идите вшестером. Четверо понесут, а двое будут прикрывать. – Хроальд отвернулся, пытаясь подавить подкатившую к горлу тошноту. – Развяжи этих, Тормонд, и посади на цепь к остальным. Некогда сейчас заниматься жарким! – Херсир мотнул головой в сторону висевших над занимавшимися кострами пленников…

Почай, находясь в каком-то страшном затмении разума, продолжал рубить плоть поверженного врага. Сначала он отрубил мертвецу руки и, раскидав их по берегу в разные стороны, принялся рубить ноги. Одну отрубленную ногу он подвесил на ветвь сосны, другую стоймя водрузил на муравьиный пень. Туловище столкнул под обрыв. Наконец, тяжелая багровая пелена упала с глаз. Он посмотрел на дело рук своих и попятился. А затем и вовсе бросился бежать в сторону леса…

Цепенеющие от неожиданно поднявшегося восточного ветра, скрученные немотой и позором, Ёкуль и еще пятеро викингов возвращались к «Хрофтотюру», неся на руках то, что осталось от некогда грозного Халли Рыбака.

Хроальд потерял дар речи. Он жестом приказал сложить расчлененную плоть друга на корме и прикрыть шкурами, а сверху положить его щит, меч и доспехи…

* * *

Ишута быстрым шагом шел сквозь лесную чащу вдоль берега, без труда находя звериные тропы, которые позволяли огибать непроходимые заросли и заваленные павшими стволами участки. В голове почти все время вспыхивали спокойным лиловым светом слова Аники. Ишута не раз замечал, что речь великого воина имеет даже свой запах. Стоило только вспомнить тот или иной отрывок его рассуждений, как тут же возникали разные запахи – полевые цветы, сырая кора деревьев, раскаленный металл и хмельной мед с Велесовых игрищ – словом все, с чем сталкивался человек на своем жизненном пути, присутствовало, хоть и неявно, в том, что говорил Аника.

Каким-то совершенно непостижимым образом не очень бойкий на память молодой волхв без труда запоминал почти слово в слово за своим учителем. Вот и сейчас вспомнилось.

«…Мы все время касаемся истины, но не поняв, проходим мимо. Подумаешь только – вот и погибель, предел отчаяния, и тогда-то, оставив всякую надежду, неожиданно обретаешь душевный покой. В такие часы познаешь себя и отыскиваешь в самом себе друга. Ничто не может сравниться с этим ощущением полноты, которой мы так жаждем, идя по жизни. А она уже в нас! Кому-то дается надежный кусок хлеба, чтобы он постигал без лишних помех тайны бытия и открывал их другим, но он вдруг погружается в сон.

Почему великие полководцы, достигнув своих вершин в жизни, становятся малодушными, а подчас избалованными, тщедушными и жалкими в своих желаниях? Почему щедрый превращается в жадину и скрягу? Какой смысл в наставлениях и разного рода учениях, которые вроде бы направляют на некий путь, если мы не знаем, куда приведет в конечном итоге этот путь и кем станет человек в конце концов?..

А я говорю, что один появившийся на свет бедняк важнее десятка благополучных ничтожеств. Что же мы знаем друг о друге? И почему нам всем так необходим дом и Родина?

Истина не лежит на поверхности. Если на этой почве одни деревья пускают крепкие корни и приносят щедрые плоды, а для других она становится безжизненной могилой, то для плодоносящих эта почва и есть истина, а для погибающих – всего лишь ловушка, эшафот с припрятанным до поры топором или пиршественный стол, где каждое блюдо начинено медленным ядом. Если именно эта земля с ее обычаями и традициями, а не какая-либо иная дают человеку ощущение внутренней полноты, могущество, которого он в себе не подозревал, значит, эта мера вещей, эта форма существования и есть истина человека.

Помни об этом, друг мой! Мы дышим полной грудью лишь тогда, когда связаны с нашими сородичами узами любви и есть у нас одно предназначение. Все мы знаем по опыту: любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит, вместе смотреть в одном направлении. Истина человека – то, что делает его человеком. Истина – это то, что делает мир проще для всех живущих в нем народов. Истину не нужно доказывать, она есть или ее нет…»

Память вновь перенесла Ишуту в события пятилетней давности. Всякий раз, когда вспоминал он свою первую встречу с Аникой, светло и радостно замирало сердце. После разговора со Славарадом он прощальным взглядом посмотрел на Чаяну и сказал: «Я найду тебя!» Она лишь спросила в ответ: «Когда?» Он ничего не ответил и, только сделав несколько шагов от ворот двора, обернулся. Чаяна стояла на высоком крыльце, глядя поверх забора на дорогу, по которой он должен пуститься в путь. Эта минута расставания с девушкой стала в конечном итоге его путеводной звездой. Его невыносимо тянуло к ней, но при этом было ощущение легкости и наполненности в каждой клетке его земной плоти. Она заселила его тело и разум новыми смыслами, доселе ему неведомыми. И, кто знает, если бы не это знакомство, чем бы обернулась первая встреча с Аникой? Но теперь Ишута твердо знал, ради чего он должен совершенствоваться…

Он вернулся в то утро на постоялый двор. Снова вышел навстречу тот же самый лысоватый хозяин заведения, держа скрещенные руки на солидно выпирающем животе.

– Приходи через пару, а лучше тройку часов. Я всю ночь не спал! – лысоватый, широко зевая, даже не попытался прикрыть ладонью распахнутый рот, из которого дохнуло луком и недельным, застрявшим между зубами мясом.

Ишута не ответил. Легонько оттолкнув вставшего на пути, он подошел к двери.

– Ах ты вошь на гребешке! – Хозяин бросился вслед.

Молодой человек уже открыл дверь и поставил одну ногу на порог, как его грубо схватили за плечо и развернули. Хозяин постоялого двора, лысина которого пошла пятнами от прилива негодования, открыл было рот для продолжения оскорбительной тирады, и тогда волхв быстрым движением придавил носок его левой ноги посохом к полу и коротко толкнул локтем чуть ниже правого плеча. Хозяин полетел спиной вперед, широко загребая воздух в угол, где двумя колоннами высилась глиняная посуда. Раздались грохот и многочисленные звуки бьющейся керамики.

Человек, спавший за столом на скрещенных руках, поднял голову. Длинная челка до кончика носа, видны только жесткие, улыбающиеся губы.

– Да впусти ты его, Тирей! – Он с минуту пристально смотрел сквозь свою прядь на вошедшего.

Ишута терпеливо ждал на пороге.

– Ну, что ж. Коль нашел, проходи и подсаживайся к столу.

Волхва очень удивила эта фраза: с чего вдруг незнакомец узнал, что он ищет его?

Но тот будто прочитал мысли молодого кривича и, усмехнувшись, бросил:

– Посох! Посох Абариса!

После этого Ишута уже ничуть не сомневался, что перед ним сам Аника-воин.

Тирей, сидя в углу на груде разбитой посуды, смотрел круглыми глазами на вошедшего.

– Иди отдыхать, Тирей! Я, ты ведь знаешь, в долгу не останусь. Это на погашение убытков, – Аника бросил несколько монет на стол и, уже обращаясь к Ишуте, добавил: – Проходи, – кивком головы указал на место за столом напротив себя.

Молодой человек спустился по скрипучим ступенькам и сел, куда было указано.

– Абарис мне говорил, что учился у тебя? – Ишута начал разговор с вопроса, сам того не ожидая.

– Было дело. Учился и был значительно меня старше. Такое бывает, – Аника сделал внушительный глоток из кружки. – Голова трещит… Чего ты умеешь?

В ответ Ишута только пожал плечами. После рассказа Славарада он четко осознал, что ничего толком не умеет.

– Правильно. Толком ничего не умеешь. А вот с вином надо бы мне попридержаться!.. С саками тебе повезло. Они просто не ожидали, да и пьяны были изрядно. Поэтому в герои себя не записывай… Ну, хорошо. Возьми посох и ударь меня! – Аника тряхнул челкой.

Ишута аж дернулся от неожиданности.

– Запомни, друг мой, если пришел ко мне, то делай, что велено! Итак?..

Кривич быстрым движением, не вставая с лавки, занес над головой посох, качнулся вправо, всем видом показывая, что бить будет в этом направлении, а сам уже готовился другим концом нанести удар с иной стороны. Но вдруг лицо собеседника неожиданно ушло вверх, перед глазами Ишуты мелькнул потолок, и кривич в тот же миг всей спиной ощутил неровности видавшего виды пола. Он даже не услышал глухой звук от удара упавшей лавки.

Молодой человек удивленно смотрел на Анику, и в распахнутых глазах его читалось: «Разве такое возможно?» Минутой позже Ишута понял, что произошло. В тот момент, когда он собирался нанести удар по правому плечу своего собеседника, тот из-под стола просто ударил ногой по лавке.

– Возможно… – ухмыльнулся Аника. – Если на тебя собираются напасть, то используй все, что есть под рукой. Но при одном условии: если ты окончательно определился в целях и задачах. Первым всегда погибает тот, у кого нет никаких целей. Тот, кто все исчерпал и всего достиг. Или тот, кому стало нечего терять… Посмотри на меня. Почему я закрываю лицо прядью волос? Потому что мне нечего своим лицом сказать людям. Черты нам дарованы нашими предками, нашими родичами и родителями. Человек, оказавшийся на чужбине, поначалу пытается слиться с ее воздухом, стать похожим на его обитателей, а значит, волей-неволей отгородиться от тех, кто дал ему жизнь. Я ношу длинную прядь, скрывающую мои черты, но еще более скрывает тот, кто начинает улыбаться, говорить, смотреть и видеть окружающий мир, подлаживаясь под чужие привычки и традиции. А я всего лишь пытаюсь показать, как, по сути, выглядит человек, предавший себя и кровь, которая течет в его жилах. Это первая причина.

Вторая причина, почему я закрываю лицо, очень проста. Ущемляя обычное зрение, я начинаю лучше чувствовать нутро того, кто находится передо мной. Иногда необязательно следить за каждым жестом соперника, за каждой тенью его мускулов. Стоит только почувствовать его сущность, и ты сразу определишь, каким приблизительно арсеналом он владеет. Ничтожество никогда не овладеет блестящей техникой и тем более никогда не создаст новой. Он лишь может подсмотреть и украсть несколько ударов, которые потом использует против тех, кто заметно слабее его. Иногда под личиной благородного мужа живет поганая тварь – завистливая, жадная до славы и подлая. А в горбуне подчас нередко встретишь сострадательную и жертвенную душу. Но мир так устроен, что чаще всего общество объявляет войну горбунам и начинает преследовать их. И ведь действительно среди горбунов тоже находятся преступники, и тогда «здоровое общество» с пламенем благородного гнева на лицах начинает подвергать мучениям этих и без того несчастных людей. К чему это я все говорю? Ха-х!.. Ах да. После серьезного похмелья язык мой становится без костей. Так вот. Абарис учился у меня, но очень недолго, меньше года… Не удивляйся. Я сам отправил его домой. Такие рослые, сильные мужи не нуждаются в дополнительном умении, поскольку на них никогда не объявят охоту. Тех знаний, полученных за короткий период, вполне хватит, чтобы защитить женщину от насильника или хорошенько угостить двух-трех разбойников с большой дороги. А больше нужно лишь тем, кто находится в постоянной опасности, и тем, кто сделал своим смыслом жизни служение высшей истине. Такие вечно неугодны. Они мешают спокойно обывать жизнь… Твое имя?

– Ишута…

– Хорошо, Ишута. Завтра приступим, а сегодня я еще немного выпью!..

* * *

Зелда сумел собрать вокруг себя около двух сотен крепких мужчин, готовых сражаться. Женщин, детей и стариков отправили подальше в лес. Самые многолюдные деревни в этой части днепровской поймы – Калоки и Казия – опустели.

Маленький отряд Почая сделал свое дело: норманны остановились, чтобы похоронить двух убитых соплеменников, а заодно и просто прийти в себя. Теперь, когда драккары просели от веса, поскольку были загружены будущими невольниками-траллами, «вертеть весло» стало значительно труднее. Но между тем Хроальд хорошо понимал, насколько побыстрее нужно уносить ноги куда подальше. Того и гляди, в погоню ринется боевая дружина из града, где викинги, проявив незаурядную и вместе с тем несложную хитрость, захватили полон. Да и местное население скоро оправится от первого удара судьбы, и тогда уже… может стать совсем туго.

* * *

Норманн силен своей быстротой, а иногда коварством, но вести затяжные военные действия, находясь на чужой земле, кормясь лишь набегами на деревни, расположенные вблизи от речного пути, долго невозможно. Поэтому скандинавские разбойники действовали стремительно, подобно штормовому ветру, редко вступая в открытые сражения с силами противника. Драккары их в то время вмещали от пятидесяти до сотни гребцов, столько же они могли взять и полона.

Но тактику эту неплохо знали и те, на кого совершались набеги. Поэтому скандинавы достаточно часто несли серьезные потери, а иногда драккары даже целиком исчезали вместе со своими дружинами.

К сожалению, верховье Днепра к встрече непрошеных гостей с Варяжского моря было готово в то время едва ли не хуже всех остальных территорий, подвергавшихся их набегам. Занятые извечной борьбой с литовскими племенами, кривичи порой просто забывали о существовании норманнов…

* * *

Отряд Зелды, используя стволы срубленных деревьев, наскоро соорудил плотину и перегородил Днепр в районе Ремезы. Когда прибежали запыхавшиеся разведчики и сообщили о приближении драккаров, те, кто был вооружен луками, расселись за кустами, несколько человек с трубками из дудника во рту спрятались под водой, остальные просто легли на землю, замаскировавшись травой и ветками ивняка.

Но что это были за лучники! В руках многих из них – не боевое оружие, а охотничье, и наконечники для стрел по большей части костяные и каменные, редко у кого железные! И что это была за пехота, которая не имела представления о едином строе, не имела доспехов, а мечи – настоящие клинки – видела по большим праздникам в детинце или на ярмарке на заморских прилавках. Единственным серьезным оружием этих людей были гнев и отчаяние.

Драккары сплавлялись вниз по течению, почти не используя весел, – викинги берегли силы. Первым снова шел «Хрофтотюр», на носу которого стоял седовласый херсир – конунг Хроальд-старый. Он чувствовал всей кожей, что где-то должна быть засада. Поэтому приказал поставить щиты на борта, проверить путы на пленниках-траллах и надежность колец в палубе, к которым они были привязаны или прикованы. Сам же херсир после гибели Халли Рыбака не снимал с головы шлема и не расставался с доспехами ни на мгновение.

– Эйнар! – крикнул Хроальд, обернувшись к идущему следом драккару «Фенриру». – Как поживает Фьялар?

– Скучает без дела! – Эйнар коротко свистнул, и рядом с ним вырос огромный пес черного окраса с ощеренной пастью.

– Я печенкой чую, что Один скоро попросит пира! – херсир криво усмехнулся.

– Пира хочет не только Один! – откликнулся Эйнар. – У меня на «Фенрире» еще есть место для пары десятков траллов. Их нужно хорошенько проучить за Халли и Олана!

– За свою речь, благородный Эйнар, ты скоро получишь хорошее вознаграждение! – крикнул Хроальд. И, словно в подтверждение его слов, из-за излучины выметнулась водная преграда.

– О, ваны! – Хроальд дернул ремешок на шлеме, и забрало опустилось на лицо.

Из прибрежных кустов в драккары полетели стрелы; к некоторым из них были приделаны свистульки. Но звук, производимый этими стрелами, викингов скорее рассмешил, чем смог напугать. Несколько стрел вонзились в борта и щиты, другие перелетели за препятствие и поранили своих же плененных сородичей, не причинив самим норманнам ни малейшего вреда.

– Они нам так весь товар попортят! – Хроальд сплюнул с деланой досадой.

Потом Днепр в нескольких местах заволновался, и из-под воды показались бородатые люди с топорами и гарпунами в руках. На топорищах и древках были закреплены волосяные веревки. Нападавшие таким образом рассчитывали подтянуть суда викингов к берегу, чтобы потом выманить их на сушу.

– Эйнар, эти твари хотят отведать наших мечей! – закричал Хроальд, поняв замысел нападавших.

По взмаху его руки с драккаров выстрелили лучники, и сразу с десяток бородачей, незащищенных доспехами, опрокинулись замертво в воду. Длинные, в полтора локтя, стрелы норманнов пробивали человеческую плоть насквозь, а иногда и навылет. Тяжелые топоры легко перерубили волосяные канаты, а длинные багры добили остаток нападавших.

Хроальд приказал налечь на весла, и «Хрофтотюр», вспенивая и буравя днепровскую воду, пошел на лаву.

– Еще! Еще! Еще!.. – командовал херсир в такт поднимающимся и опускающимся веслам. – Держать весло! – крикнул он, когда лава приблизилась на несколько шагов.

Горизонтально поднятые над водой весла замерли. «Хрофтотюр» с разгону врезался в преграду, задрал нос и прополз брюхом по бревнам лавы почти до середины своего корпуса.

– Все – с кормы на нос! – закричал Хроальд так, что по обоим берегам задрожали деревья.

Викинги выполнили команду. Вес на носу драккара увеличился, и «Хрофтотюр» стал, подобно чаше весов, переваливаться через лаву.

– На середину! – заорал херсир, когда корабль носовой частью уже почти коснулся воды.

И «Хрофтотюр» гладким, хорошо просмоленным днищем, словно по маслу, съехал в воду уже с другой стороны заслона.

– А теперь – к берегу! Мечи – из ножен! – Хроальд проверил рукой прочность своего забрала.

После того как «Хрофтотюр» вновь вышел на открытую воду, преодолев препятствие, крепления лавы лопнули, и бревна разъехались по воде в разные стороны, шедший следом «Фенрир» уже не испытывал особых трудностей. Нужно было только успевать работать баграми и веслами.

Причалив к берегу, викинги с «Хрофтотюра» стали перепрыгивать через борта, выбегать на кромку берега и строиться, смыкая щиты.

Зелда, не удрученный провалом первого этапа сражения, решил атаковать всеми силами отряд с «Хрофтотюра», рассудив, что разрозненные силы викингов не устоят под напором кривичей, имевших ощутимое численное превосходство. Русы с отчаянным криком всей гурьбой бросились на врага. Норманны еще продолжали высадку, и их боевые порядки были весьма далеки от грозной хорошо обученной силы. Скорее внешне, с определенного расстояния, они напоминали жалкую кучку растерянных людей, не владеющих инициативой и не готовых к серьезному отпору. Расклад – без малого двести человек, уверенных в своей победе и правоте, против высадившихся тридцати. Еще пять-шесть норманнов должны были оставаться с невольниками.

Но неожиданно «жалкая кучка» превратилась в мощный, небольшой, без единой щели боевой квадрат. Передняя линия этого квадрата опустилась на одно колено и выставила вперед мечи, вторая подняла страшные топоры, а третья и четвертая натянули луки.

Первую волну нападавших кривичей срезало стрелами. А затем началось беспощадное избиение. Викинги стояли спиной к воде, таким образом надежно защищенные с тыла. Мечи, одновременно вскидываясь, разили неприятеля снизу вверх, а топоры рубили головы. Железный квадрат стоял, словно врытый в землю, и напоминал собой маленькую неприступную крепость. В центре этой живой крепости сверкал круглый шлем Хроальда-старого.

Тем временем «Фенрир» на большой скорости прошел мимо сражения и причалил в трехстах шагах ниже по течению. Увлеченные боем кривичи, неся жестокие потери, не смогли разделить силы и не попытались перегруппироваться. Не привыкшие к организованным действиям, они продолжали атаковать викингов бесформенной массой. Вскоре созданная ими свалка стала препятствием самим их действиям. А с «Фенрира» уже шел на подмогу своим другой закованный в железо квадрат. Врезавшись в толпу кривичей с фланга, викинги «Фенрира» отбросили одну часть неприятельских сил к лесу, а другую стали теснить строем к отряду с «Хрофтотюра». Русы оказались зажатыми между двумя «перетирающими железными кулаками».

Зелда, оглушенный, сидел на песке и затуманенным взглядом смотрел на сражающихся людей. В сердце давно уже не было никакого гнева – только ужас и страх. Весь берег был забрызган кровью его сородичей… и ни одного поверженного норманна! Что он скажет семьям погибших? Мало того что не смогли отбить полон, так и еще потеряли столько кормильцев! У Зелды не было сил кричать, а если бы были, то он бы обязательно дал команду отступить, а лучше – просто бежать, подальше от этих жестоких, хорошо обученных людей!

Его ударили щитом точно в лоб, когда он бросился на живую стену врага. Затем по лежащему прошлись ногами, но не стали добивать, очевидно решив, что он больше не поднимется или, напротив, увидев в нем хорошую добычу.

Зелда пришел в себя в тот момент, когда строй викингов оказался к нему спиной. Переведя взгляд от убитых и раненых, стонавших повсюду, на врага, он увидел прямо перед собой мощные подколенные сгибы одного из них. Именно это место у викинга оказалось незащищенным. Зелда подобрал свой топор, ухватил его обеими руками и, встав на одно колено, коротко и яростно рубанул. На большее сил у него уже не было. Над головой раздался звериный крик, потом последовал удар, после которого у кривича искры сыпанули из глаз, и наступила черная вечная тьма.

Норманны на ходу изменили тактику. Теперь оба отряда на расстоянии друг от друга в пять-шесть шагов двигались на неприятеля, оставляя после себя десятки убитых и раненых. Видя, что соперник значительно слабее и вот-вот обратится в бегство, они наносили удары мечами плашмя или обухами топоров, а то и вовсе щитами, чтобы после сражения взять побольше невольников.

Кривичи дрогнули тогда, когда численность сражающихся с их стороны сократилась до трех десятков. Дальше продолжать драться не имело смысла. И они побежали. Но куда может бежать потерпевший поражение? Только к своим. Кто еще способен понять слезы и горечь и попытаться утешить, если не сородичи? Мужчины побежали к своим семьям, к своим женщинам, укрывшимся от набега в лесу.

На это и рассчитывал Хроальд-старый. Он приказал своим воинам держать строй и ни в коем случае не рассыпаться на группы. Впереди строя он поставил Эйнара, который на длинном поводке едва сдерживал хрипящего Фьялара.

Сколько бы убегающие ни запутывали свой след, натасканный на людей пес все равно рано или поздно отыщет свою добычу. Фьялар так рвался вперед, что они с Эйнаром оторвались от своих на добрые полсотни шагов. Напрасно Хроальд кричал вслед, чтобы подождали остальных. Пес почуял знакомый и такой сладкий привкус крови в своей ощеренной пасти. И вот уже человек и собака первыми вошли в лес, преследуя убегающих кривичей. Викинги не могли двигаться быстрее, поскольку в настоящем беге скорость у всех разная, и тогда строй бы рассыпался. Использовать, сохраняя боевые порядки, можно только «волчий ход», или «шаг вестфольдингов», а это хоть и незначительно, но все же оказалось медленнее скорости, выбранной Фьяларом и Эйнаром.

Эйнар почувствовал, как что-то небольшое и острое царапнуло его по щеке. Поначалу он подумал, что это ветка или сучок, но, бросив быстрый взгляд влево, увидел маленькую стрелу, словно пущенную из детского игрушечного лука. Хмыкнул. Потрогал на бегу ранку и слизнул капли крови с кончиков пальцев. Но яд старой Хары, которым был смазан наконечник стрелы, действовал стремительно.

Через несколько шагов викинг ощутил сильную дрожь во всем теле, ноги стали заплетаться, а к горлу подступила тошнота. Его зашатало, а потом перед глазами поплыл белый, ледяной туман. Он рухнул набок с вытянутой вперед правой рукой, вокруг которой был намотан собачий повод. Фьялар еще несколько шагов протащил хозяина по зеленому мху. Но силы пса быстро иссякли, и он заметался, истошно лая и хрипя, полузадушенный своим ошейником. Сквозь пелену тумана Эйнар увидел, как из-за кустов кислицы вышел невысокий человек с копьем наперевес. Он заглянул в глаза умирающему, затем спокойно подошел к Фьялару и быстрым движением вогнал узкий наконечник своего оружия в лохматый загривок. Пес жалобно взвизгнул и повалился замертво.

Уже спустя минуту норманны в оцепенелом ужасе смотрели на трупы своих боевых товарищей.

– На сегодня хватит охоты! – выдавил наконец херсир, сглатывая тяжелый ком. – Заберем то, что есть. Женщин по пути добудем в другом месте. Подберите Эйнара. Нужно его похоронить по-человечески.

Викинги молча подняли на щитах тело бывшего кормчего и понесли к берегу, где стояли спасительные драккары.

Глава 6

– Что ты мне все – правда да правда! Заладил одно и то же! – Аника сделал несколько жадных глотков из кувшина с ледяной водой. – Перебрал я вчера, парень… Ну да ладно. С кем не бывает? Я тебе так скажу: правда, она – девка стыдливая и всегда прячется под покрывало. Ты убил двух саков. В лучшем случае тебя ждет виселица, в худшем – вырвут раскаленными щипцами твое мужское хозяйство и посадят на кол, на котором ты будешь издыхать несколько дней. Нужно очень много свидетельств, чтобы доказать в княжеском суде, что эту… как ее там?.. Чаяну действительно пытались изнасиловать. Это – во-первых. Во-вторых, с чего ты решил, что сама девушка захочет сказать правду?.. И причин тут несколько. Девушке, может быть, самой стыдно. И, безусловно, есть страх перед саками! Они здесь на особом положении, потому как князь в них видит потенциальных героев, способных хорошо надрать задницу норманнам. Ну здесь я имею в виду ситуацию с норманнами. Сакам ничего не светит. Скорее всего, разбегутся, едва завидев их дрессированных псов. Но пока дело до настоящей драки не дошло, саки в фаворе, понимаешь?.. Ни ногтя ты не понимаешь! Зачем тебе вообще понадобилось их убивать?.. С какого олова ты вмешался?.. Саки каждый день кого-то побивают и насилуют.

– Я не хотел убивать! – Ишута шумно вдохнул. – Так само вышло. Руки стали делать все сами…

– Этим и отличается невежа от бойца, что у одного руки и ноги сами по себе, а голова вообще не пойми, не разбери. А у другого все подчинено разуму и воле.

– Я за этим и шел к тебе!

– За этим он шел… Какого пня я вообще тут с тобой языком молочу?! Отдыхал бы себе сейчас на постоялом дворе и в ус не дул…

Мастер и ученик сидели на лесной поляне, привалившись спинами к обгорелому стволу некогда исполинского вяза. Когда Аника понял, что произошло, хмель вихрем выметнулся у него из головы. Схватив все свои нехитрые вещи, он приказал Ишуте следовать за ним. Ругая мальчишку и проклиная на чем свет себя, старый воин скорым шагом направился к городским воротам, понимая, что еще немного, и убийцу начнут искать. Они оказались на выходе из города, опережая весть о случившемся преступлении буквально на несколько минут. Сонная стража, ничего не подозревая, выпустила их. Двух спешно удалявшихся к лесу мужчин еще можно было видеть с одной из башен, в то время как городские ворота уже захлопнулись намертво.

– А как бы ты поступил на моем месте? – Ишута задрал голову и стал разглядывать оливковый загар облаков.

– Прошел бы мимо! – Аника выплюнул измочаленную во рту травинку.

– Прошел бы?!..

– Ну, уж точно не стал бы убивать! Врезал бы хорошенько, да и хватит…

– Нет, а что бы ты сделал на моем месте, находясь в том же возрасте, что и я?

– В твоем возрасте я бы… – начал Аника, но Ишута перебил:

– Ты ведь уже убивал?

– Да, потому как не был еще… да никем я вообще еще не был!

– А я кем-то сейчас есть?..

– Вот о чем послушай… – Аника с тонким скрипом вытянул новый стебелек из травинки и прикусил за белый кончик. – Вполне возможно, что существуют разные жизни. Одна – здесь, на земле! Другая – там, где растут молодильные яблоки. У иных народов человеческий дух блуждает в разных формах. Сегодня – цветок, завтра – собака, потом – человек и так далее. Но не нам с тобой сейчас об этом думать. Пусть об этом рассуждают волхвы всяческих религий и верований. А задача в сути очень простая, с одной стороны, и невероятно сложная – с другой. Нужно с пользой прожить одну-единственную жизнь и достойно встретить одну-единственную смерть. – Аника снова сделал большой глоток из кувшина с родниковой водой. – Был где-то двор с одной разлапистой елью и двумя стройными липами. И старый дом. Ты спросишь, к чему все это? Что проку от этого дома? И впрямь, какой прок от него, если он не может ни укрыть меня, ни обогреть, ибо на путях моих странствий он только греза!..

Но он где-то еще существует, а это не так уж и мало порой. Особенно в ночи я ощущаю его достоверность. И вот я уже не безымянное тело, выброшенное на чужбину, я вновь обретаю себя – память моя полна запахами, звуками, прохладой его сеней, голосами близких мне людей. Даже трель сверчка доносится до меня!

Для чего нам нужны все эти бесчисленные приметы? А чтобы вновь осознать самих себя, чтобы понять, откуда, из каких утрат рождается в чужбинной ночи глубокое одиночество. И однажды меня посетила прозрачная, как эта вода в кувшине, мысль: начинать нужно не с техники. Чтобы стать великим бойцом, начинать нужно с образа, который ты защищаешь и отстаиваешь. Только в этом случае можно рассчитывать на незримую помощь, приходящую словно из ниоткуда, словно кто-то наблюдает за твоими усилиями, борьбой и, наконец, протягивает руку помощи. Со мной это случалось многократно. Где бы я ни был, против кого бы ни выходил с оружием в руках, какие бы идеалы и интересы ни отстаивал, я всегда остро ощущал, что дерусь за образ дома, в котором мне суждено было родиться. Дерусь за ту утрату, которая сделала меня человеком!..

* * *

Почай очнулся и с трудом разлепил тяжелые веки. Какого-то идола он не послушался, того маленького человека из леса, убившего огромного норманна. Зачем нужно было снова прыгать в долбленку и лезть на явную погибель? Что стало с его другом Вокшей?..

Густая осока, растущая от уреза в воду, спрятала его от неприятельских глаз. Он хорошо помнил только начало боя, когда они едва успели приблизиться к корме одного из драккаров. А дальше – все как в тумане. После первого удара, полученного багром, Почай еще пытался продолжать драку, но потом – ухмыляющееся лицо рыжебородого норманна и молот, который вначале, взметнувшись вверх, расколол солнечный диск на бесчисленные брызги, а затем стремительно полетел вниз, на голову Почая, прикрытую дедовским костяным шлемом. Раздался треск, и из глаз кривича полетели бесконечные золотые брызги. Однако холодная днепровская вода не дала полностью провалиться во тьму.

Почай греб к берегу, ухватившись за обломок своей долбленки, борясь с тем, чтобы не потерять сознания. Уже у самой кромки берега силы окончательно покинули молодого кривича. Он замер без памяти, наполовину вывалившись из воды, головой упираясь в кусты ивняка, а ногами – в воде.

Дома каждая травинка помогает. Молодая осока наклонилась и укрыла его от беспощадных глаз неприятеля.

Почай перевернулся на спину. Это движение стоило ему очень дорого: голова едва не лопнула от боли. Какое-то время кривич лежал неподвижно, закрыв глаза. Острые солнечные лучи проходили сквозь веки, постепенно наполняя покореженное сознание светом и жизнью. Когда Почай почувствовал, что можно снова попробовать, ухватился за небольшой ствол ивы и стал медленно подтягивать тело. Сесть удалось через минуту, хотя и не без огромного труда, и в сопровождении разноцветных, плавающих перед глазами кругов. Несколько глубоких вдохов, рука перехватывает ствол выше – и вот уже тело, пошатываясь, стоит на ногах. Теперь самое главное – не рухнуть. На второй подъем может не хватить сил.

Он подобрал с земли увесистый бадог[13] и, опираясь на него, побрел вдоль берега, с огромным трудом сохраняя равновесие, цепляясь свободной рукой то за стволы ив, то за высоколобый берег, то просто за воздух.

Почай шел драться и хотел умереть так же, как большая часть его близких и родных. Через сотню шагов открылись плес и пологая песчаная отмель. Два десятка сородичей, крепко связанные по рукам и между собой, сидели в кругу, а вокруг деловито расхаживали норманны, обирая убитых и добивая раненых. На высоком кострище лежал человек, приготовленный к последней дороге. Почай только успел горько подумать о том, что враг поплатился всего лишь одним убитым, как тут же к нему подошли, ударили чем-то в область шеи, поставили на колени. Темно-красная пелена киселем встала перед глазами, и кривич рухнул лицом в песок. Он слышал над собой и словно издалека чужую речь, состоящую сплошь из жестких, занозистых звуков; скрип бортов и уключин, шаги, шаги, то быстрые и легкие, то тяжелые и глубокие, еще слышал шум родного леса, стоны раненых и неспешный плеск днепровской воды. И вдруг – высокий, блеющий вскрик:

– Никса!

Почай повернулся на бок и приподнял голову.

Вдоль берега по самой кромке воды шла девушка. Подол сарафана на уровне щиколоток потемнел от влаги, светлые, с легкой рыжиной волосы распущены и падают на лицо, почти полностью его закрывая.

И снова этот визгливый вскрик:

– Никса!

Кричавший норманн хлопнул себя по ляжкам и пошел навстречу.

* * *

«…Жила-была одна резвая девушка, дочь вдовы. С утра уходила она в лес пасти козье стадо и, пока козы щипали траву, пряла лен. Раз, увлекаемая своим веселым и живым характером, принялась она плясать, подняв над головою руки. Это было в полдень. Вдруг – словно из земли выросла – явилась перед ней прекрасная дева в белой и тонкой, как паутина, одежде, с золотыми волосами до пояса и с венком из полевых цветов на голове. Она пригласила пастушку танцевать вместе. «Мне хочется тебя поучить!» – прибавила красавица, и обе пустились выказывать свое искусство под чудную музыку, которая неслась с древесных ветвей. То были звуки соловьев, жаворонков, малиновок и других певчих птиц. Ножки пляшущей лесной девы, как ноги эльфов, были так быстры и легки, что даже не мяли травы, а стан ее гнулся, будто ивовая ветка. Так плясали они от полудня до вечера. Когда лесная дева исчезла, пастушка хватилась за свою пряжу, но было уже очень поздно, она не успела закончить свой урок и воротилась домой крепко опечаленная. Надеясь завтра наверстать потерянное время, она скрыла от матери то, что с нею случилось. Но на следующий день явилась лесная дева, и они опять проплясали до самого вечера. По окончании танцев лесная дева заметила печаль своей подруги и помогла ее горю: взяла лен, обмотала вокруг березы, тотчас спряла его в тонкие нити и затем исчезла – будто ветром спахнуло! Эта пряжа имела чудесное свойство: сколько ни сматывали ее с веретена – запас ниток нимало не истощался. В третий раз лесная дева подарила пастушке березовые листья, которые потом превратились в золото…»

* * *

– Никса! Никса! – бормотал Эгиль Рыжая Шкура, жадно протягивая трясущиеся руки, идя навстречу девушке, словно вышедшей из воды.

* * *

«..А случается, что никсы, выказываясь из вод, поют чарующие песни, которым не в силах противиться ни один смертный. Когда раздадутся их звуки, странник бросается в воду, увлекаемый столь же обаянием их красоты, сколь и гармонией сладостного пения. Пловец спешит направить к ним свою ладью и также гибнет в бездне. По преданиям норманнов, никсы знают одиннадцать различных мелодий. Человек может слушать без опаски только первые десять, и то в значительном отдалении; но, когда никсы запоют одиннадцатую, ветхие старики и дети в люльках, больные и увечные, даже деревья – все пускаются в неудержимую пляску. Красота никс обольстительна, очи блестят, как небесные звезды, а рассыпанные по плечам кудри шелестят и звенят очаровательной музыкой. Как скоро человек заслышит музыку их кудрей, так впадает в непробудный сон…»

* * *

– Никса! – Эгиль рухнул на колени и поцеловал мокрый песок.

Раданка, словно не заметив стоявшего на коленях Эгиля, прошла мимо и остановилась напротив Хроальда. Изумленные неожиданным сюжетом, скандинавы замерли, побросав свою работу.

– Кто есть? – Хроальд задал вопрос, даже не пытаясь скрыть своего удивления.

– Невеста! – Раданка показала рукой в сторону Почая.

– О, невеста! На Русия хорошая невесты! А вот воин… мля, мля, мля! – херсир покривился.

– Это не воины! Воины потом придут! – Раданка твердо посмотрела в глаза норманну.

– Они никто не говорит по вашем языке! – Хроальд обвел жестом сгрудившихся сородичей. – А потому хочу тебе предложить быть со мной! Ты очень похожа на мой младший дочь! – Хроальд сипло засмеялся, и в этом смехе отчетливо послышались нотки циничной и покровительственной похоти.

– Я хочу быть с ним! – Раданка снова показала на Почая. – Если у тебя есть сердце, продай нас, как семью!

– Смелый девушка! – Хроальд поцокал языком и прищурился, явно о чем-то задумавшись. Наступила тягостная пауза. И все же чувство мести восторжествовало в сердце старого херсира. Быть отвергнутым пленницей – это уже чересчур. А брать силой не позволяли возраст и статус…

* * *

Норманны не дошли до лесного схрона, в котором укрывались бежавшие из Казии старики, женщины и дети, какую-то сотню шагов – стрела Ишуты и яд старухи Хары заставили непрошеных гостей ретироваться. Среди казийцев была и Раданка. Как только она поняла, что опасность миновала, девушка устремилась по следам викингов. Она сама плохо понимала, что делает. В голове лишь крутилось: Почай, Почай!..

– Не могу допустить, чтобы ради такой девушка не было спора меж мужчин! – Херсир погладил бороду. – Эгиль!

Рыжая Шкура, опомнившись, поднялся с колен.

– Тебе нравится эта девушка, Эгиль? – перешел херсир на норманнский.

– Отдай ее мне, Хроальд! Прошу тебя! А я, обещаю, сложу в твою честь такой хвалебный нид, каких еще не было от возникновения гигантов!..

– Нид – это хорошо, Эгиль! Но лучший нид в мою честь – это кровь, пролитая от меча. Ты получишь свой приз, добрый скальд, но его нужно еще заслужить. Девушка нравится не только тебе, но и мне, при этом она невеста вон того раненого руса, – Хроальд ткнул пальцем в сторону неподвижно лежащего Почая.

– Я убью его, конунг! – Эгиль потянул меч из ножен.

– Эгиль, ме-е-е, ме-е-е!.. Заколи его козлиными рожками и пропой над ним нид в честь валькирий! – Эйндриди высунулся из-за плеча Тормода.

Его передразнивание вызвало бурю восторга и взрывы хохота среди викингов.

– Ха-ха-ха, Эйндриди! Откуда у тебя такой талант?

– Убью-ю! – Эгиль чуть не задохнулся от негодования.

– Ты бы мог его убить, кабы он был твоим! Девушка подошла ко мне – значит, она моя. А руса я тоже возьму себе уже по праву херсира. Так что, Эгиль, здесь тебе не на что рассчитывать, – Хроальд замолчал, напряженно глядя в глаза Эгилю.

– Я не понимаю тебя, благородный Хроальд! – голос Рыжей Шкуры, без того дрожащий и высокий, еще больше возвысился и стал напоминать плачущего ребенка.

– Ну-ну!.. Мы ведь мужчины, Эгиль! Не нужно так волноваться. Мы все решим по справедливости! – Хроальд гулко сглотнул и тихо засмеялся.

– По справедливости?! – в блеющей интонации скальда промелькнул ветерок надежды.

– Только так. А потом ты всех удивишь своим скальдскапом! – Хроальд умышленно делал большие паузы между фразами. Ему нравилось нервозное волнение Рыжей Шкуры и томительное ожидание остальных.

– Говори быстрее, почтенный херсир! – Эгиль почти перешел на визг, вызвав прыгающий смех в толпе викингов.

– Ладно-ладно! Не буду никого больше томить! – Хроальд вскинул руку, но при этом снова взял долгую паузу. Наконец выдохнул: – Обещаю Эгилю, мужу мудрой Асгерд, что он возьмет себе эту девушку, но… – вновь пауза, – только после поединка вот с этим русом! – И рука херсира указала на Почая.

– Ты не можешь рисковать воином своей дружины, выставляя его против тралла! – запротестовал Эгиль. – И так уже погибли Халли и Эйнар, а Тормонду перерубили жилы на ногах!

– Чего ты боишься, храбрый мой хариуха, я не пойму? Рус ранен, к тому же у него затекли руки. Он и меча поднять не сможет, не говоря о том, чтобы противостоять такому ладному викингу! Заодно мы дадим шанс жениху понравившейся тебе девушки уйти в чертоги Одина и попасть на пир. Он ведь едва живой, но с дубиной в руке вышел один против нас. Давай останемся благородными и не будем возмущать асов! И еще, я хочу напомнить, что, пока эта девушка принадлежит мне, а значит, я могу требовать чего-то взамен. Так вот, я хочу увидеть, как умирает в поединке этот рус. Разве мое желание не справедливо? – последнюю фразу херсир адресовал всем своим боевым товарищам.

Одобрительный гул пробежал нетерпеливой волной по собравшимся.

Раданка, присев на корточки рядом с Почаем, гладила его по волосам. Они смотрели друг на друга, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Языковая преграда отгородила молодых людей от подготовительных шагов предстоящего ужаса.

– Тогда дай мне скорее убить его! – закричал Рыжая Шкура.

– Я не могу позволить тебе убить его, пока он связан! – покачал головой Хроальд. – Сиггурд, развяжи руса!

Не успел норманн разрезать путы на руках Почая, как Эгиль с обнаженным мечом ринулся на жертву. Его едва успели удержать.

– Нет, Эгиль, так дело не пойдет. Посмотри, сколько людей могло бы стать свидетелями твоей позорной победы! – Лицо Хроальда пошло алыми пятнами. – Пусть он встанет на ноги и возьмет выбранное оружие. – И, уже перейдя на славянский, херсир обратился к Почаю: – Я хотел бы видеть твой оружие! Мой даст тебе возможность остаться с твой девушка, но для того ты должен драться вот с этот воин! – Хроальд показал рукой на Эгиля.

Почай обвел спокойным взглядом норманнов, посмотрел на Раданку, заглянул в глубину ее синих глаз и молча показал рукой на топор, висевший на поясе Сиггурда.

– Рус выбрать топор! – Хроальд воздел указательный палец в небо. – Это неплохой выбор. Но разве рус может что-то топор?

– Избу срубить могу. А людей – еще не пробовал. – Почай поплевал на ладони.

– Харашо. Бери топор Сиггурд и попроси у него щит тоже! – херсир усмехнулся.

– Не нужен щит. Возьму вот это. – Кривич поднял с земли свою дубинку.

– Что ж, это уже вызвать интерес! – Херсир закивал головой. – Эгиль будет свой меч и щит выбрать. Я знаю, что гаварю.

– Ладно. Дальше можешь не гав-варить! – передразнил Почай Хроальда, и тому это не очень понравилось. Предводитель норманнов шагнул в сторону и резко взмахнул мечом между соперниками, что означало начало схватки.

Эгиль тут же ринулся вперед, делая ставку на то, что соперник еще не вполне оправился от пут, но неожиданно его меч нашел лишь пустоту, со свистом рассекая воздух. Почай успел сделать шаг в сторону, уклоняясь от разящего сверху вниз удара. Второй такой же удар он встретил, скрестив над головой дубинку и топор, затем тут же отбил колющий выпад.

Эгиль, не сумев разделаться с противником в первой же атаке, отступил на несколько шагов и вопросительно посмотрел на Хроальда. Во взгляде его явно читалось следующее: «Неужели ты позволишь убить меня?» На что старый херсир, все поняв по взгляду сородича, дважды кивнул.

Рыжую Шкуру прошиб ледяной пот. Он видел, что перед ним не великий соперник, а простой днепровский крестьянин, кое-как, с точки зрения настоящего бойца, державший в руках оружие. Но Эгиль также видел перед собой и спокойную ярость в глазах. Он понял, что этот бой может закончиться скверно и уж точно не будет легкой прогулкой.

Почай же действительно являл собой образец настоящего деревенского увальня, но только внешне. Сотский Вакура давно уже звал этого парня в свою дружину. На обязательных сборах сотский внимательно присматривался к молодежи и тех, кто выказывал способности к воинской науке, начинал готовить уже отдельно. Почай попал на заметку наблюдательного сотского. Дело было только за временем. Молодой человек пообещал Вакуре, что, как только женится, сразу станет дружинником…

А дальше заработала «мельница» Почая. Удар за ударом – то топором, то дубиной. Эгиль едва успевал отражать их щитом и мечом, уходить с уклоном то влево, то вправо. Хоть и не из лучших в этом слыл среди своих Рыжая Шкура, но все же викинг есть викинг. Вдобавок защищенный с ног до головы доспехами.

Однако Почаю удалось в одном из выпадов дотянуться дубиной до шлема соперника. Удар пришелся вскользь сверху вниз по ободу в области лба. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Эгиль зашатался и попятился. Шлем наехал на глаза, перекрывая зрение. Почаю нужно было сделать только завершающий удар топором. Но такой исход, а точнее неубедительная по времени схватка, не устраивал столпившихся норманнов. Раздался неодобрительный гул, и Хроальд, не дожидаясь, пока дело закончится не в пользу Эгиля, вскинул руку и крикнул: «Стой!» На Почая тут же накинулось несколько человек, повисли на руках, оттащили. Хроальд сделал лукавый поклон в сторону днепровского бойца.

– Мой просит сильный прощенья! Я заметил, что соперники находятся в неравных условиях. – Херсир кашлянул в кулак и продолжил на норвежском: – Тормонд, дай свой шлем этому воину!

Тормонд сухо засмеялся. Он понял, куда клонит херсир. Этот днепровский увалень просто зальется по́том в его шлеме. Викинг рывком сдернул с головы бронзовый колпак и, подойдя к Почаю, нахлобучил его русу. «Нахлобучил» – иначе не скажешь, тем самым изрядно развеселив зрителей этого спектакля. Растерявшийся Почай крутил головой во все стороны, а Рыжая Шкура уже бежал на него, но неожиданно споткнулся и полетел лицом в песок. Снова взрыв смеха – это Хроальд подставил «ножку».

– Нельзя так, Эгиль! Я снова спас твою честь! – херсир смеялся, обнажив кривые зубы.

Пристыженный Рыжая Шкура застыл на месте, дожидаясь, пока соперник изготовится к бою. Но Почаю никак не удавалось зафиксировать шлем так, чтобы он не мешал в борьбе. Наконец, Эгилю самому надоело это представление, напоминавшее скорее веселое посмешище, а не поединок без права на милость.

Викинг сдернул с головы свой шлем, давая понять, что противник тоже может отказаться от защиты.

На берегу после этого жеста воцарилась тишина, даже Хроальд готов был признать поступок Эгиля мужественным, и на миг ему вдруг стало искренне жаль этого неудачника.

Противники снова сошлись, и на сей раз норманн крепко завладел инициативой. Он атаковал слева и справа, сверху и снизу, понимая, что нельзя давать русу ни единого шанса. После двух минут плотного боя Эгилю удалось сделать два обманных движения, завязав дубинку и топор врага на своем мече, он тут же вскинул щит и нанес жесткий, акцентированный удар умбоном щита в область плеча. Почай вскрикнул и выронил топор, правая рука повисла плетью. Отмахиваясь дубинкой, кривич попятился. Но Эгиль вновь сократил дистанцию боя, принял щитом очередной выпад и, не меняя рычага руки, коротко ударил кулаком, сжимавшим меч, кривича в зубы. Почай потерял равновесие и рухнул навзничь, и тут же острие клинка уперлось ему в горло.

– Мой не хочет твой убивать! – заговорил Эгиль на славянском и этим произвел серьезное удивление среди викингов, которые считали его плохим скальдскапером и козлетонистым певцом. – Но женщина одна, понимаешь? Стань мой тралл, я твой не стану обижать! – продолжал он, обращаясь к Почаю.

Неожиданно Тормонд, стоявший в нескольких шагах от места схватки, сдавленно выругался. Все посмотрели в его сторону. По заросшей щеке огромного норманна текла маленькая струйка крови. Струйка эта сочилась из небольшой царапины.

– Что это! – Тормонд, наклонившись, подобрал маленькую стрелу длиной всего в каких-то три пальца.

– Тормонд, не трогай рану и не слизывай кровь! – закричал Хроальд. – Огонь! Скорее клинок на огонь, нужно успеть прижечь! Эйнар погиб от такого же яда!

Но было поздно. Верзила Тормонд уже успел провести рукой по ране и слизнуть алые капли с кончиков пальцев. Буквально через минуту он грузно осел на песок и вылупленными, бессознательными глазами вытаращился на Хроальда.

– Обыскать берег! – заорал херсир. – Проверить каждый куст! Такой стрелой можно бить только с близкого расстояния! Он где-то здесь!..

Норманны горохом рассыпались по берегу, задыхаясь одновременно как от бешенства, так и от страха. Они рубили топорами вставшие на их пути молодые деревца и кустарник. Горячка продолжалась несколько минут, пока Хроальд не махнул рукой и не велел прекратить поиски. Никому из норманнов не пришло в голову обратить внимание на воду. Если бы это случилось, то внимательное око наверняка заметило бы маленькую тростниковую трубочку, едва торчавшую над поверхностью Днепра, и неспешно двигавшуюся вдоль берега к нависающим над водой кустам ивняка.

– Асы! – Хроальд, обнажив меч, ринулся к Почаю. Страшный взмах, отскочившие от зеркала клинка солнечные лучи. Но металл неожиданно встретился с металлом. Лязг! Короткое шипение. Это хариуха Эгиль внезапно подставил под удар херсира свой меч.

– Тралл мой, Хроальд! Я взял его в честном бою. И девушка моя!

Конунг, не говоря ни слова, сверкнул на Эгиля мутной медью безумных глаз и снова поднял оружие, но уже против сородича. Но стальные клещи сжали его запястье, не позволив пролиться крови.

– Нет, Хроальд! – Лицо Бьорна, словно вытесанное из скалы, возникло перед вождем. – Сначала мы должны похоронить Эйнара и Тормонда, как полагается, и срочно двигаться дальше. Потом решим, что делать с этими!

– Пусти меня, Бьорн сын Ульрика! – Хроальд задыхался от ярости.

– Нет. Не отпущу. Давай похороним наших сородичей и срочно уберемся отсюда. Мы еще слишком близко от Смоленска! За нами может начаться погоня.

– Чего ты так боишься? – Херсир, набрав полную грудь воздуха, шумно выдохнул. Это действие немного охолонило его.

– Ты сам знаешь. Эти, – Бьорн кивнул на Почая и Раданку, – стоят хороших денег. А Эгиль – наш сородич. Наш брат. Давай перерубим друг друга, а остатки пусть отбиваются от русов, которые непременно придут за своими.

– У русов нет войска. Я все видел сам и краем уха слышал, что оно ушло на Литву. В городе только полторы сотни стражи. Они не рискнут оставить город совсем без вооруженных людей и не смогут организовать настоящую погоню с таким числом, да еще мы пожгли их шнеки. Вдобавок скоро появится Харальд на восьми, а то десяти драккарах. Я все рассчитал, Бьорн. Думал так. Но выходит не все…

– Ты мудр, херсир! Но все же давай вначале отдадим почести Эйнару и Тормонду.

– Будь по-твоему. Но огонь держите, и пусть все время на нем будет раскаленное железо. Иначе мы все умрем. Давно, может два десятка лет назад, мы уже сталкивались с таким ядом. Неужели время возвращается?.. Если не прижигать рану, то смерть придет очень быстро.

– Сталкивались? – Бьорн ошеломленно распахнул глаза.

– Да. Тогда вот так же со мною стоял твой отец. Я поклялся, что найду убийцу и отомщу за него. Но не нашел. Я даже пробовал использовать деньги, но все, чего я смог добиться, – это узнать имя убийцы. Его звали Абарис!.. Но прошло много лет. Абарис уже тогда был преклонных дней… Неужели чаша Гуннхильды ходит по кругу?

Для проводов боевых товарищей викинги решили использовать долбленые лодки врага. Они поместили в них трупы Эйнара и Тормонда, обложили сухими ветками, к ногам привязали камни. Сложили в лодки боевое оружие, принадлежавшее убитым, доспехи и те нехитрые вещи, которые викинги брали с собой в походы, дабы не забывать о родном очаге. Затем подожгли и оттолкнули от берега. Уже через сотню шагов ярко горящие долбленки стали разваливаться и с шипением уходить под воду. Вскоре все закончилось, и величественный Днепр вновь спокойно понес свои воды на закатное солнце.

Смеркалось. Хроальд поднялся на «Хрофтотюр» и, распинывая сидящих на палубе траллов, прошел на корму. Снял шлем и положил его на полку у руля. Погрузившись в свои думы, он смотрел на закат, полностью отгородившись от реальности. И только глухой стук и последовавший за ним всплеск вывели херсира из этого состояния. Непроизвольно бросив взгляд на рулевое весло, он увидел, что шлема на полке нет. Его шлем, его гордость, его боевой товарищ, ни разу не подводивший херсира, шел ко дну, тускло поблескивая в воде начищенным налобником.

– Чума меня забери! – Конунг сплюнул с досады.

Выросший из ниоткуда Бьорн похлопал херсира по плечу:

– Ничего. Я достану, – и стал развязывать боковые ремни доспеха.

* * *

Ишута сидел по горло в воде и зорко следил за действиями неприятеля. Когда конунг норманнов поднялся на судно, волхв беззвучно, как учил Абарис, поплыл к кормовой части. В угасающем свете дня он был практически незаметен, да и самим викингам не приходило в голову следить за днепровской водой, достаточно холодной в мае и вдобавок веющей мистическими тайнами.

Шлем херсира заманчиво поблескивал на рулевой полке. Волхв осторожно подтянулся на одной руке, держась за скобу, а другой, что сжимала посох, ударил по шлему. Потом затаился под нависшим над водой деревянным хвостом дракона.

Когда Бьорн разделся и прыгнул в воду, Ишута набрал полные легкие воздуха, поднырнул, сделал несколько гребков под водой и увидел перед глазами мясистые, волосатые ноги норманна. Быстрым движением он накинул веревочную петлю на лодыжку врага и резко пошел в глубь течения. Один конец веревки был в руке волхва, другой туго затянулся вокруг ноги Бьорна, который даже не успел ничего понять. Все было проделано настолько быстро, что сова и то дольше распахивает крылья. На глубине в полтора человеческих роста Ишута одним точным движением привязал свой конец веревки к топляку и, не высовываясь наружу, гибкой тенью рванулся к берегу без единого лишнего всплеска.

* * *

Берег оцепенел. Траллы и викинги в немом ужасе смотрели на торчавшие из воды кисти рук Бьорна. Скрюченные пальцы, казалось, еще движутся, пытаясь ухватиться за воздух. Но на самом деле это легкие волны Днепра, ударяясь о запястья, создавали такое жуткое впечатление.

Хроальд, уронив челюсть, с которой тянулась жирная нитка слюны, пялился на Днепр.

– Мы презрели асов, не спрося их разрешения на поход! Мы все здесь умрем! – Стоявший рядом с Хроальдом Сиггурд попятился.

– Это не мы презрели, а он! – Олаф ткнул пальцем в херсира. – Он послушал ведьму Асгерд и ослеп от жадности!

– Тихо! – Хроальд вскинул руку. – Тихо вы, карлы! Трусливые, тщедушные карлы, а не викинги. Чего вы испугались?

– Этот вопрос мы уже слышали! – Сиггурд трясущейся ладонью коснулся рукояти меча. – Ты очень часто спрашиваешь: чего мы все боимся? Это странно, Хроальд. Очень странно. Не может так быть, чтобы все сразу почувствовали страх.

– Не болтай, Сиггурд, сын Тьерна Счастливого. Твой отец умер с улыбкой на устах, с такой же улыбкой он прожил свою достойную жизнь! Сейчас…

Хроальд подошел к Почаю:

– Ты хотеть, чтобы твой невеста жив? Иди. – Херсир показал мечом в сторону утонувшего Бьорна. – Достань наш брат.

Почай поднялся и произнес лишь одно слово:

– Нож.

Не дожидаясь, когда ему подадут клинок, выхватил из-за пояса Олафа кинжал и направился к воде.

– Я хожу по Днепру не один десяток лет. Здесь нет никаких подводных богов. Вам ясно? – Хроальд наконец сумел прийти в себя. И, обращаясь к своим воинам, напряженно вглядывался в лицо каждому.

– Тогда что это? – Сиггурд показал на руки Бьорна.

– Мы сейчас все узнаем. Я думаю, что это тот, кому принадлежат вот эти стрелы. Больше он не убьет никого. Я вам всем обещаю. Только если мы сами не перебьем друг друга.

Почай через три минуты уже выходил из воды, волоча за собой труп норманна. Быть может, молодой кривич сам заглянул в глаза утопленнику и что-то прочел в них, но возвращался он уже более твердой поступью, а на губах его кривилась та самая улыбка, про которую в старину говорили: «такой лыбой в пору колья острить».

Хроальд, увидев своего товарища, которого, подобно убитой бездомной собаке, волокли за ногу, почувствовал приступ резкой тошноты в горле.

* * *

– Да, Ишута, очень многое я должен поведать тебе, – Аника снова со скрипом выдернул стебелек и сунул сладковатым концом в рот. – Тебе никогда не узнать покоя, если ты ничего не преобразишь на свой лад. Если не сумеешь стать дорогой, копытами верного коня, его густой гривой, телегой или волокушей, которую он тянет за собой. Именно так бежит кровь по нашим жилам. Что толку от куска, который ты урвешь от мира, если нет самого тебя? Если все добытое ты бросаешь в помойную яму. Я говорю тебе: строй дом в самом себе. Когда построишь, то в нем появится житель – хозяин, способный, умеющий, а главное, жаждущий его защитить, чтобы передать поколениям, идущим по твоему следу. Так жил волхв Абарис, и потому он передал тебе частичку себя.

– Но говорят, что ты не боишься смерти, даже все время ищешь ее? – Ишута сел, обхватив руками колени, – совсем, как в детстве, когда наблюдал за работой приемного отца.

– Хм… Глупости! Рисковать своей жизнью и согласиться на смерть – далеко не одно и то же. Мне приходилось встречать сопляков на своем пути, которые с презрительным высокомерием относились к смерти. Женщины, завидя таких, восхищались, излучая сияние восторженных глаз. Принимая испытание железом, ты рискуешь мужеством, поскольку можешь потерять его вместе с бренной плотью, но оно – единственное, что у тебя есть. Любому воину приятно погреться в лучах своей победы, почувствовать на своих плечах чужое, завоеванное оружие. Но сколько может длиться такая радость? Всю жизнь ею не проживешь. Тогда получается, риск – не что иное, как страсть к жизни. Любовь к опасности – воля самой жизни. Воин должен питать собой землю. Одно дело – пойти на смертельный риск, другое – согласиться принять смерть. Но риск – это еще и товар, который ты захочешь обменять.

Обменять же его может только тот, кто не побоится повторить свой подвиг. Тот, кто побоится, будет вечно держать возле себя хлам из воспоминаний, надоевших по горло не только тем, кому он в сотый раз хвастается, но и самому себе. А значит, нужно идти дальше. Ткать и ткать полотно своей жизни, подобно древним старухам, что слепнут над вышивками для своих богов. Они сами стали одеянием, а чудо их рук – нашими словами, обращенными к богам. Так чего же все мы ищем?..

Все мы боимся потерять жизнь телесную, но есть желание в нас более могущественное. Это – жить вечно. В ребенке ли, в доме, в написанных табличках – не важно. Мы жаждем в конечном итоге не чего-то неведомого, но обрести то, что значимее, прочнее и долговечнее нас. И для каждого значимым становится что-то свое. Для одних – слава, для других – дети и так далее.

– Покажи мне свое оружие, учитель! – Ишута кивнул на два железных шара, висевших на поясе Аники.

– А-а. И то верно. – Воин вскинул руку и вытянул из-за плеча древко.

Небольшое, около двух локтей, клееное ратовище имело посередине костяную вставку. Аника прикрепил с помощью цепей к обоим концам его по железному шару. На самих шарах сверкали кривые, в два ногтя длиной ножи и еще острые, точно жало змеи, шипы.

А дальше началось настоящее гипнотизирующее действо. Ратовище заходило в опытных руках, и смертоносные шары пришли в движение. С каждой секундой их скорость увеличивалась. Ядра из двух свистящих, темных точек превратились вначале в стаю светящихся мотылей, а потом – в две сплошные полосы синеватого огня.

Сухие ветки отлетали от деревьев, перерубленные в нескольких местах, падали сгнившие стволы, перемалывалась буквально в муку листва, некоторые сучья выдирались из коры прямо с мясом. Но при этом ни одного ущерба живому, ни единого вреда неродившемуся. Аника виртуозно наносил удары, управляя энергией раскрученных шаров.

– Как видишь, большой силы не нужно! – прокричал он Ишуте. – Я могу делать это часами. Почему я выбрал именно это оружие, ты спросишь? Что тебе ответить. Конечно, и у этого вида есть недостатки, но никто не должен о них знать, – Аника внезапно остановил движение.

– А какое оружие должно быть у меня? Посох ведь – это так… – Ишута усмехнулся, глядя на наследство Абариса.

– Не торопись с выводами! Поначалу наш путь проляжет в Паннонию, там живут авары. Это лучшие наездники, которых я когда-либо встречал на своем пути. Люди хищные и жестокие, но верные в дружбе и отчаянные на войне. Среди них есть уже немолодой воин Ругилл, он-то и научит тебя управляться с конем. Потом мы посетим страну басков. Вот настоящие головорезы! В бою на коротких ножах им нет равных. И конечно же побываем в Бургундии. Бургундцы – самые образованные ребята во всей Европе. Они научат тебя читать по-латыни… Ты умеешь читать и писать?

– Только на нашем, – Ишута поморщился. – Да и то не силен!..

– Нет, парень. Любое сражение начинается в голове. Победить нужно до начала схватки, вот здесь… – Аника постучал большим пальцем Ишуте по лбу. – А потом уже здесь… – воин указал на свое оружие. – Собирайся. Пора тебе строить дом, в котором будет место для любви, оружия и книги.

Глава 7

Моготин пробирался по берегу через заросли леса, держа под уздцы Потагу. Верный помощник волхвов, Потага хоть и был уже далеко не молод, но все же обладал еще внушительной мощью. Конь, столько лет проживший с носителями мудрости, сам обладал невероятным внутренним чутьем и тактом. Он аккуратно переставлял ноги, стараясь не производить лишнего шума, грустно смотрел на идущего впереди человека и время от времени издавал тяжелый, но очень сдержанный вздох.

Моготин испытывал то удушающую силу накатывавших слез, то приступ ярости, то просто, схватившись за волосы и опустившись на корточки, начинал рыдать в голос. Потага – это все, что удалось ему раздобыть. Город находился словно в обмороке: жители оплакивали убитых и полоненных, отцы города спорили между собой, вече не могло прийти к единению. Обе дружины, большая и малая, находились в Литве, а под началом Вакуры насчитывалось всего полторы сотни городской стражи, состоящей из юнцов и возрастных ветеранов. Чтобы преследовать неприятеля по берегу, нужны обученные для таких походов лошади, но главное – нужны всадники. Городской стражник – это не конный дружинник-профессионал.

Вдобавок ко всему пришла новая весть: на волоке появились корабли варягов числом десяток, более крупные по сравнению с теми двумя, что совершили коварный налет, а значит, и норманнов там намного больше. Хотя норманны ли это?.. Варяжским промыслом занимаются многие, в том числе и славяне, живущие по другую сторону Буга. В общем, снаряжать погоню в такой ситуации стало подобно смерти.

Моготину вывели старого волховского коня и сказали, что ничем сейчас помочь не в силах. За самих бы кто заступился.

Он обошел ограбленные деревни стороной, чтобы не столкнуться «глаза в глаза» с черными, зияющими пустотой окнами изб, с плачущими или погруженными в судорожную немоту людьми. Он шел, не зная зачем, повинуясь только словам маленького волхва, назвавшегося Ишутой.

– Далеко ли ходуешь, мил людин? – Перед ним вырос грязный, весь в ссадинах и кровоподтеках человек. Моготин даже не сразу признал в нем давнего приятеля.

– Вокша?!

– Он самый. А ты где же был? – Вокша смотрел с презрительным недоверием.

– Я… я… – Моготин вдруг понял, что его рассказ покажется нелепым и неправдоподобным, – …в городе был. Изо всей силы в подмогу дали только вот его! – он дернул коня за уздцы.

– Ладно уж. Не в том гнилость, кто сбежал, а в том, кто опосля не воротился! Чего сюда-то?

– Мне нужно хотя бы коня привести этому Ишуте…

– Какому Ишуте?

– Да взялся откель-то из леса.

– Там, – Вокша махнул рукой в сторону востока, – кто-то шибко нурманна убивает! Сам видел, как оне своих хоронят. То никто из наших так не смог бы.

– От вас-то кто уцелел? – Моготин глубоко вздохнул.

– Не шибко. По пальцам пересчитать можно. Так ты куда, стало быть?

– Ишуте этому коня веду. Может, вместе, Вокша?

– Чего вместе-то? Они нас, как курей на жерди, понатычут! Пошли вот, сам всех и увидишь.

– Не могу я, Вокша. Обещал коня привести. А и так уже проколупался.

– Ну, как знаешь! – Вокша провел сжатым кулаком у себя под носом. – А вон… смотри-кось!

Из-за деревьев стали выходить люди. Но на кого похожи были эти мужчины? Моготин не узнавал своих соплеменников. Оборванные, грязные, многие с запекшейся кровью, хромающие, поддерживающие один другого. Где те гордые взгляды, острые шутки и громкий смех?.. Потухшие глаза, осунувшиеся лица и боль в каждом движении, в каждой морщине на лице, боль в проступившей седине и беззвучном дыхании.

– Я не знаю, кто я теперь и кем был раньше! – Моготин вскинул руку. – Но я иду затем, чтобы попасть в чертоги Яровита. Вот лошадь… Многие из вас видели не раз Потагу, служившего Абарису. Теперь у него новый хозяин, и он просил меня привести коня! Это все, что я могу сказать. Верить или не верить – ваше право. Но если вы не пойдете со мной, то дайте хотя бы пройти.

– Это и впрямь конь Абариса! – Кряжистый, невысокий мужик со сросшимися бровями опустился на корточки.

– Я давно знаю Моготина! – выдохнул Вокша. – Нам тут пересуды творить не по времени. Ежели зовет на нурманна, я так думаю: итить надобно.

– Все едино, назад так-то вот не пойдешь, да и некуда! – подхватил кряжистый.

– Я вот так мыслю, – продолжил Вокша, – ежели Моготин, которого мы знаем с рождения, впрямь вор и трус, то порешить завсегда успеем, а ежели он с новым хозяином Потаги поведет нас на нурманна и мы одолеем его, то вместе и попадем в чертог Яровита.

Мужчины в знак согласия закивали головами и ответили негромким одобрительным гулом.

– Тогда заходуем дружно! – Моготин махнул рукой в сторону вечернего солнца.

Два десятка мужчин, уцелевших после поражения от норманнов, уже не верящих в себя, но все же еще слабо рассчитывающих на помощь родовых богов, двинулись в путь. Они шли, почти не разговаривая, погруженные в свои мысли и каждый в свою боль. Но все-таки шли, до белых ногтей сжимая ратовища пик и топоров.

Через три часа, когда солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, а сквозь ветки блеснули с берега костры викингов, в грудь Моготина уперлось что-то твердое и упругое.

– Стой. Пришли, – Ишута сидел на корточках, выставив навстречу Моготину свой посох. Шепот волхва был хриплым и еле слышным. – Отсюда будем копать яму и вбивать колья. Ройте на два роста вглубь. Вон те две березы нужно будет наклонить…

* * *

– Скоро светает, херсир! – Сиггурд тронул Хроальда за плечо. – Нам нужно уходить. Похоронить Бьорна и садиться на весла. Из-за того, что мы здесь сидим и за кем-то вечно охотимся, теряем товарищей.

– Уходить, говоришь?.. – оскалился тот. – Ты предлагаешь нам стать зайцами, удирающими от какого-то местного духа?! Я хочу поймать его! Привезти содранную с него кожу, набитую волосами их женщин, родственникам Халли, Бьорна и Эйнара!

– Хроальд, ты всех перессоришь между собой. У нас есть добыча, часть которой мы пожертвуем семьям убитых. Все ждут дома с нетерпением своих родных, но все прекрасно понимают, что викинг, уходя в поход, может не вернуться в свой поселок.

– Все так, Сиггурд, но… Наши товарищи погибли не в открытом бою, а от неизвестно чьей руки. Я хочу увидеть человека, убившего лучших из лучших. Где он? Кто он?

– И сколько продлится твоя охота? – Сиггурд провел ладонью по шраму на своем лице.

– Я обещаю тебе, – уже спокойнее ответил херсир, – что в самом худшем случае это будет еще один день и еще одна ночь. Нам нечего бояться. Если бы за нами снарядили погоню, мы бы уже об этом знали. Значит, никакой погони. Неужели ты не считаешь своим долгом поймать этого незримого убийцу?

– Мы не за ним сюда пришли, Хроальд. Мы взяли добычу.

– Добычу, говоришь? И дело в сапоге, по-твоему? А думаешь ли ты о том, как пойдешь обратно? А может быть, ты станешь жертвой вот этой маленькой стрелы? – и херсир поднес к глазам Сиггурда метательный снаряд.

– Ладно, – Сиггурд сплюнул себе под ноги. – Тебя не переспоришь, Хроальд. Но я говорю: если за сегодняшний день и последующую ночь мы ничего не добьемся, а лишь потеряем еще кого-нибудь, твои же товарищи тебя не простят. И я не прощу. И тогда – горе тебе, херсир!

– Вот смотри, что я намерен делать! – Хроальд подошел к группе спящих вокруг догорающего костра траллов, схватил самого сухощавого отрока и рывком поднял над головой. – Эй, кто ты там есть, дух или человек! – закричал херсир, повернувшись к поросшему лесом берегу. – Вот, что мой будет делать, если ты не покажешь свое лицо и не придешь ко мне! – И он резко, вкладывая всю свою ярость и силу, бросил несчастного отрока вниз, подставив колено под тонкую спину. Раздался хруст. Весь лагерь – и норманны, и траллы – выдохнул одновременно. Никто не ожидал такого приступа неоправданной жестокости от старого конунга.

– Ну, теперь пусть твой придет ко мне! – крикнул Хроальд, щурясь от выступившей слезы. – Я буду каждый час вот так убивать один тралл, пока не увижу твой. Убийца! Я жду один час. А потом умрет вон та девка! – Он показал на Раданку. – Она умрет. Ты слышал мой вызов?!

Несколько мгновений над Днепром стояла оглушительная тишина. Лишь напряженный шепот березовой листвы да поскрипывание древесных стволов. Наконец случилось.

– Слышал! – Из-за кустов смородины к становищу викингов шагнул Моготин. Расстояние между соперниками составляло порядка тридцати шагов. И один находился в верхней части берега, другой практически у самой воды. Хроальд, прищурившись, снизу вверх смотрел на кривича.

– Мой не верить! Не верить! Это не тот воин! – Херсир сплюнул. – Мой сломает хребет траллов еще и еще, пока не выйдет настоящий убийца.

Но, видимо, норманн говорил слишком тихо. Потому что, не дожидаясь его приказа, несколько викингов рванулись с места и устремились на штурм обрыва. Напрасно Хроальд кричал, пытаясь остановить боевых товарищей. Его не слышали! На него просто никто не обращал внимания. И это несмотря на то, что подобный проступок в боевом походе карался наказанием, а по возвращении домой – существенным штрафом.

Но что-то внутри у северных «гостей» надломилось. С криком «Оди-ин!», обнажив мечи и топоры, добрая половина команды «Фенрира» бросилась в атаку. Они бежали вверх по крутому склону, от ярости рубя на ходу все, что подворачивалось под руку. Даже голый песок и воздух. Вот первые двое выбрались на ровную землю. Впереди – лес, а между деревьями в десяти шагах – с копьем и щитом тот, за кем они погнались.

Рывок навстречу врагу. Но тут словно раздался дерганый смех карла Фьялара, того самого, в честь которого был назван пес. Земная твердь под ногами лопнула и разошлась в разные стороны. Пасть бездны! Удар!.. Острые колья вспороли доспехи и продырявили человеческую плоть насквозь.

Остальные чуть притормозили на самом краю ямы. И одновременно из десятка глоток вырвался вопль ужаса и отчаяния. А кривич с копьем наперевес по-прежнему стоял на том же месте.

Ёкуль перепрыгнул оскаленную тьму и, глубоко присев, приземлился с другой стороны. Шаг. Две согнутые, тонкостанные березы резко пошли ввысь. И норманн оказался между ними, привязанным за ноги. Мгновение – голова внизу, а рыжая грива, выбившись из-под шлема, перекрыла солнечный диск. Затем душераздирающий крик и треск рвущейся плоти. Одна нога, брызгая кровью, висит на верхушке дерева, на толстом суке другого – агонизирующее тело, из которого фонтаном бьет темная руда[14].

Хроальд, словно падающий в безумие старик, бежал за неподчинившейся группой. Ему удалось заставить Сиггурда оставаться возле невольников. Но сам он не смог устоять на месте. Когда перед ним открылась картина пирующей смерти, тьма с лязгом опустилась на все его трепетавшие члены.

Викинги построились под командой своего херсира, всего вместе с ним десять человек, в правильный прямоугольник: двое – впереди, двое – сзади, по трое – по краям и двинулись, осторожно ступая, в лес. Но тот, за кем они шли, хорошо знал свое дело и свою землю. Он то появлялся из-за ствола дерева, то был промельком в кустарнике, то сквозил в паутине ветвей. А викинги упорно шли за ним, сохраняя боевой порядок.

Лесная поляна открылась нежданно, стоило только раздвинуть в стороны лезвием меча ветви голубичных кустов. Отряд вышел на открытую местность и развернулся во фронт.

Вдруг на другом конце поляны почва пришла в движение. Словно из потустороннего мира послышались тихое ржание коня, звук повода и лязг стремян. Затем – выдох самой земли. И в воздух полетели клочья мха, еловые и сосновые лапы, комья суглинка.

Перед глазами изумленных, точнее ошеломленных, северян стал вырастать прямо из-под земли всадник на мощном гнедом коне. Яркий блеск узкого наконечника, серебристое забрало на шлеме. Э… нет! Забрало не может ходить волнами. Да и где же сам шлем? Что-то мягкое…

Всадник сжал коленями конские бока и вздыбил животное. Зрелище было настолько невероятным, что викинги стояли, буквально обратившись в камень. Конь рванулся вперед – прыжок, копыта оказались на уровне глаз застывших викингов, сверкнуло лезвие «лисички», и в горле одного из норманнов забулькала кровь.

А потом случилось самое непредсказуемое, то, что произойти на войне никак не может. Не могло, до сей минуты.

Туча, огромная жужжащая туча пчел. Их завернутыми в лопухи принесли бородатые люди. Лица многих из них викингам были знакомы. Ведь совсем недавно над ними была одержана легкая и такая прибыльная победа. А теперь они несут в своих руках кошмар и ужас местных лесов. Ни пчелу, ни комара невозможно победить мечом, но разве кому-то могло прийти в голову, что и этих тварей можно использовать против своего врага.

Бородачи бросили свои свертки на головы викингам и побежали обратно в лес.

Боевой порядок викингов распался. Норманны рассеялись по лесу, пытаясь со всех ног скрыться от жалящего, гудящего кошмара. Одни срывали шлемы, другие на ходу расстегивали ремни доспехов. Грозные и доселе непобедимые, они вдруг в одночасье стали до смеха беспомощными, жалкими и незащищенными.

Кривичи, наученные кровавым опытом, нападали на врага, имея значительный численный перевес, – втроем, а то и впятером на одного. Бешено вздымались и сверкали в лучах солнца их тяжелые лесорубные топоры. Надсадно хрипели глотки, словно помогая иззубренному лезвию поразить цель как можно глубже.

Началось настоящее избиение, короткое и страшное, и только близость берега принесла спасение убегающим.

Хроальд скатился под берег, сорвал с головы шлем и кинулся в воды Днепра. Лицо и плешивая голова так опухли от укусов, что теперь его трудно было узнать. Вслед за херсиром еще шесть человек бросились в воду. Четверо навсегда остались лежать зарубленными в лесу, двое погибли в яме на кольях, и один принял леденящую душу смерть между березами.

– Хроальд! – орал Сиггурд, подступая к конунгу с обнаженным мечом. – Ты погубил людей! Посмотри, скольких ты погубил, выживший из ума старик!..

– Клянусь асами, я отомщу! – Херсира трясло так, что зуб на зуб не попадал.

– Хватит! Мы уходим. А ты можешь оставаться один и ловить своего зверя!

– С каких это пор ты, Сиггурд, решаешь, что делать?

– С таких!.. Из-за тебя мы лишились лучших! Кто, ответь, сядет теперь на весла? Все погибшие были с «Фенрира». С «Хрофтотюра» не погиб никто. Как это называется, Хроальд?

– Я не делю людей, кто с какого драккара. Для меня все едины!

– О! О твоих истинных планах знает лишь одноглазая Асгерд! А я вижу, что ты ослабил «Фенрира». Теперь наши драккары в неравных условиях. А значит, ты и твои люди с «Хрофтотюра» будут считать себя хозяевами положения. Нам же достанутся только обглоданные кости!

– Заткнись, сын бешеной собаки! – Хроальд взмахнул мечом.

Сиггурд отступил на шаг и выставил свой клинок.

– Óди-ин! Умри же, змеиный выродок!

Вся уцелевшая команда «Фенрира», обнажив оружие, бросилась на своих сородичей с «Хрофтотюра». Глухо зазвенела сталь.

Хроальд все же оставался конунгом. Он выкрикнул несколько коротких приказов, и его воины сомкнули щиты. И только благодаря этому удалось избежать безумия смертельной свалки. Одни нападали, позабыв о существовании боевых порядков, другие профессионально отбивались, стараясь при этом не наносить калечащих ран. Но совсем без жертв не обошлось. Еще три человека с «Фенрира», хрипя от полученных ран, легли на береговой песок Днепра. Сколько бы еще продолжалось это сражение, если бы не крик?

– Они сбежали!

– Кто?!.. Как?!.. – Хроальд опустил меч и посмотрел на группу траллов. Вроде все на первый взгляд были на месте.

– Эгиль освободил Никсу и ее жениха. И все втроем сбежали! – кричал молодой шестнадцатилетний норманн, указывая мечом на пустые, перерубленные путы.

Часть пленных сидела на берегу, низко опустив головы и боясь пошевелиться. Другая, скованная цепями, находилась на «Хрофтотюре», со страхом и удивлением наблюдая за происходящим на берегу. Среди них были старик Кривец и юный подпасок Ивоша.

– Ишь, гляди-ка. Не заладилось у нурманна! – Кривец привстал на коленях.

– Друг друга поперерубят! – Ивоша высунулся из-за стоявшего на ребре щита.

– Оно-то нам и надо бы. Но ты, Ивошка, тоже рот задаром не разевай, – Кривец перешел на шепот. – Шатай помаленьку кольцо-то! У меня, вишь как, силенок уже не хватает.

– Шатаю, шатаю, дядька Кривец… А чего они с нами сделают, а, дядь?

– Коли довезут до ромейских земель, то продадут. Тебя хорошо продадут, а меня, поди, себе оставят: черпать отхожее место на лодье. На что я еще сгожусь?

– Дядька Кривец, да мы вместе держаться будем. Коли не сбежим сейчас, потом все одно нас не устерегут.

– Ты думаешь, они такие ротозеи? Уж таких, как мы с тобой, они к ромеям-то наперевозили знаешь сколько?

– А ежели заметят, что мы, того, кольцо расчапали, то что нам тогда будет?

– С меня живьем шкуру спустят. Я для них товар – так себе. А тебе уши отрежут, чтобы неповадно было сбегать. Но ежели бояться будем, то совсем лик человечий потеряем. А в неволе, парень, шибко несладко. Так что чапай колечко-то…

Глава 8

– Тебя не было пять лет! – Чаяна повернулась на другой бок, отвернувшись от Ишуты. – Мне что, прикажешь до старости куковать?

Солома приятно поскрипывала, реагируя даже на глубокое дыхание.

– Я вернусь за тобой! Я же обещал! – Ишута разглядывал синее полабское небо сквозь прорехи на крыше сарая.

– Когда теперь тебя ждать? Еще через пять лет?.. А потом ты найдешь меня старухой, и я стану тебе не нужна.

– Нет. Этого никогда не будет, Чаяна!

– Все вы так говорите! А потом подыскиваете себе молоденьких и – поминай, как звали…

– Мне нужна только ты! Я никогда не буду с другой!

– Правда? – Чаяна снова повернулась к Ишуте и прижалась щекой к его плечу.

– Я выучусь ради тебя ходить на ходулях! – Парень погладил русые волосы девушки.

– Зачем на ходулях?

– Затем, чтобы все-таки стать выше тебя!

– Глупый… Ты совсем дурак у меня! Ты лучше не уходи совсем. Что тебе здесь не так? Я же ведь не могу оставить немощного отца! Значит, чтобы быть вместе, тебе нужно принять мой дом.

– Ты знаешь, – молодой человек на некоторое время задумался, – ты знаешь, когда-то, еще в раннем детстве, мне постоянно снился город. Такой, совсем небольшой. Воздух, отстиранный дождем, был удивительно прозрачен. Потом этот город стал являться перед моим мысленным взором просто так. Я никогда не видел его воочию, но я всегда знал, что найду его. А знаешь почему?.. Потому, что я любил его и сейчас люблю. Там есть такая улица, она резко сбегает вниз, а потом круто идет на подъем. В нижней ее части – небольшой мосток, но не через ручей или речку, а над оврагом. Он настолько глубок, что верхушки деревьев, что растут по его склонам, еле достают до перил моста. До моста и после улица очень хорошо вымощена, камни настолько плотно подогнаны, что между ними невозможно провести стеблем травинки. Дома по обеим сторонам до оврага и после утопают в зелени фруктовых деревьев. Но, главное, я повторюсь, – это воздух! Он всегда словно после дождя чист и наполнен утренним солнцем… Почему я вижу этот город? И когда я его найду?..

– Ха! – Чаяна привстала на локте. – Ты шутишь?

– О чем ты? – Ишута поморщился.

– Так ведь место, которое ты описываешь, есть здесь. В моем городе!

– Прекрати так смеяться надо мной! Я поведал тебе свои грезы, а ты…

– Да нет же! Я совсем не смеюсь над тобой. Пошли, я тебе покажу это место. Но вначале… м-м… поцелуй меня! Нет, полюби сильно-сильно!.. Ну зачем тебе нужно возвращаться на свой Днепр?

– Я волхв, Чаяна! – Ишута уже целовал девушку, поднимая подол сарафана и обнажая мягкую красоту чуть смугловатых бедер. – Я не имею права оставить свое место, не найдя преемника. Но дело даже не в этом. Я должен исполнить свое предназначение. А какое оно, я пока не знаю. Для этого мне нужно вернуться в дом, оставленный мне в наследство Абарисом.

– Тогда сполняй скорее свое предназначение и возвращайся! Ты будешь по утрам любоваться моей обнаженной грудью! Мудрые люди говорят, что от этого мужчины становятся сильнее и дольше живут! – Девушка сладко задыхалась в объятиях Ишуты.

– Что еще говорят мудрые люди?

– Еще они говорят о…

– Да, я буду по утрам смотреть на твою обнаженную грудь, а вечером засыпать, положив голову вот на этот гладкий и такой вкусный животик! – Ишута оторвался от губ девушки и, скользнув вниз, поцеловал ямку пупка.

– Щекотно!.. – Чаяна хихикнула. – Но почему Аника сам не может пойти на Днепр? Этот костолом…

– Аники больше нет! – Молодой человек вздрогнул и резко отпрянул от девушки. – Его больше нет, понимаешь?

– Как – нет? – Чаяна села, прикрываясь скрещенными руками.

– Несколько дней назад я встретил человека. У него еще был такой противный, свистящий – нет, пожалуй, шипящий голос! Он показал мне прядь волос Аники. Точнее, эта прядь теперь у меня.

– С чего ты решил, что Аники больше нет? Подумаешь, прядь! Да мало ли я отстриженных волос найти могу!

– Я точно знаю, это его прядь. Я ни с чем ее и никогда не спутаю, – твердо сказал Ишута. – Прядь – доказательство того, что мастера больше нет. Он бы просто так не отдал свое забрало. Для него эта прядь служила надежной защитой. Ни порча, ни сглаз, ни взгляд соперника не могли пробить эту завесу из седых волос. И ни один человек не мог дать подробного описания его лица. В этом была сила Аники. Образ создается не случайно и не за считаное время. Он долго вынашивается, продумывается до мельчайших деталей.

– Интересно было бы увидеть лицо человека, изуродовавшего моего отца…

– Твой отец сам был не прав!

– Постой, – Чаяна поднесла маленький кулачок к губам. – Отец что-то говорил мне о другом воине… Или не воине?.. В общем, есть кто-то еще, кто-то более непобедимый, чем Аника. И, кажется, его зовут Змей!.. Это не имя, конечно, а прозвище. Но за что так могут прозвать человека?

– Чаяна! – Лицо Ишуты побледнело. – Покажи мне то место в твоем городе…

– Где улица сбегает к оврагу, а потом взмывает вверх? Где воздух прозрачен, словно постиран утренним дождем?.. Покажу, но ты еще чуть-чуть…

– Да, милая… Но потом обязательно, ладно?.. – Ишута недоговорил. Пахнущие земляникой губы полонили его уста.

Когда Чаяна наконец оторвалась от Ишуты, солнце уже садилось и закатные лучи его проникали теперь сквозь дыры в западной стене сарая. Чуть позже, взявшись за руки, молодые люди побегут к тому месту в городе, о котором оба говорили, но которое один из них еще не видел. Чуть позже они будут, стоя на мосту над оврагом, глубоко вдыхать запах сочных трав, молодой листвы и своих собственных тел. И бешено любить друг друга. Чуть позже… а пока Ишута смотрел на тонкую, еле заметную ниточку слюны, которая тянулась из чуть приоткрытого рта девушки, и понимал всей своей сутью, всем тем, что было выше и больше него самого, что любит. Любит!

И снова ему вспомнился Аника.

«…Любовь! Как можно описать то, у чего нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха! Ею наслаждаешься и от нее сгораешь. Она редко бывает по-настоящему взаимна. Чаще же и вовсе безответна. Иногда один человек позволяет другому любить себя, при этом мучается и страдает угрызениями совести, поскольку понимает, что обманывает. Хотя конечно же продлевает счастье того, кто любит и предан. Игра во взаимность может длиться годами, а может – всю жизнь. В результате страдает тот, кто проявил жалость и позволил другому себя любить. Он обрек себя на узилище, на жизнь в кандалах. Он вечно вынужден оглядываться на того, кто живет им, боясь причинить боль и вызвать ревность. Рано или поздно от человека, который пришел в этот мир, чтобы любить и быть любимым, остается лишь оболочка, некая форма, загнанная в сосуд желаний того, другого, который постоянно говорит о своих чувствах.

Никогда, Ишута, не ходи по такой тропе, как бы ни была сильна жалость или как бы ни казалась хороша золотая клетка, куда тебя манят пальчиком.

Иди только лишь туда, где от радости во всем существе разливается блаженство, которое не объяснить нашими пятью чувствами. Иди к той любви, что возвращает силы и свойства, казалось бы, уже давно забытые тобой. К той, что вновь отворяет иссохшие родники сердца. К той, которая не терпит примесей и ничего чужеродного. Ищи ее и помни. Нет ничего более непрочного и пугливого, чем любовь. Но только она дает нам бесконечно простое счастье…»

* * *

Эгиль, Почай и Раданка все дальше и дальше уходили в сумрак вечернего леса. Прочь от Днепра и сражающихся друг с другом норманнов. Почай хорошо знал здешние места. Ноги сами несли его в сторону Ремезы, где находились временные землянки (схроны). Там он надеялся встретить уцелевших сородичей.

Трое беглецов слышали крик одного из викингов, слышали, как вдруг прекратилось сражение, а дальше – проклятие старика Хроальда. Но суть этого проклятия понял только Эгиль! Его передернуло от слов: «Да никогда не пребудет с тобой сила Одина! Да вылетят на тебя и твое потомство из уст асов страшные болезни! Да будут гнить твои внутренности, испытывая неземные страдания!..»

Но странное дело, Эгиль не чувствовал себя предателем. Не щемило сердце от угрызений совести. Эти двое, Почай и Раданка, были сейчас для него ближе тех, с кем он прожил свою жизнь в походах и на берегах холодных фьордов. Никогда доселе не встречал он таких женщин, как Раданка, которая сама пришла, чтобы добровольно отдать себя в рабство ради своего жениха. Никогда Эгиль не видел таких мужчин, которые с одной лишь дубиной выходят против целой хорошо вооруженной рати. Но, главное, никогда ему, викингу, не доводилось испытывать такого светлого и пронзительного чувства к деве! Впервые он готов был выкрикнуть в ответ на проклятия своего бывшего конунга, что он плевать хотел на то, что сделают с ним асы.

Когда воины Сиггурда обнажили мечи и пошли в атаку, стремительный ветер, поднявшийся в груди Эгиля, заставил его взять в руки кинжал и перерезать путы. В горячке и шуме боя никто не обратил на это никакого внимания. Викинги дрались друг с другом, а траллы с замиранием сердца следили за их ссорой.

Беглецы проскочили в метре от спин сражающихся и бросились к береговым зарослям, а затем резко вверх по крутому берегу. А потом они бежали, не жалея ног и не чуя под собой земли. Бежали до тех пор, пока не увидели темный силуэт верхового человека.

Но будто бы совсем не конь был под верховым, а огромный, лохматый волк, от шерсти которого исходило зеленоватое сияние, глаза же напоминали два раскаленных угля.

Раздался глухой стук копыт, обмотанных рогожей. Все же это лошадь. Обычный человеческий конь. Беглецы выдохнули. Из-за деревьев стали выходить люди.

– Почай!..

– Вокша?..

– Тихо! – Голос принадлежал всаднику. – Потом пообнимаетесь! Это кто, норманн?

– Он помог нам бежать! – Почай покосился на Эгиля.

Рыжая Шкура непроизвольно положил руку на рукоять меча и сделал шаг назад.

– Не шибко тут! – Рогатина Вокши уперлась наконечником в горло скандинава.

– Некогда сейчас спрашивать: зачем ты здесь! – Ишута в упор смотрел в глаза Эгилю. – Но, коли ушел от своих, знать, была на то причина! Потом разберемся. А сейчас говори коротко, но внятно: что там? – волхв махнул рукой в сторону Днепра.

– Они поссорились. Хроальд и Сиггурд поссорились. Был драка. Трое мой сородич погиб в ней. Пока они махал мечом, я освободил твой сородич, – Эгиль вдруг почувствовал, что его голос, когда переходил на славянскую речь, вовсе не блеял и даже не дрожал, а звучал на хорошей мужской ноте.

– Что они собираются делать дальше? – Ишута поднял голову и посмотрел на полную луну.

– Сиггурд кричит и требует, чтобы конунг уводил их скорей домой. А Хроальд хочет отомстить за убитых. Мой думает, что «Фенрир» пойдет свой дорогой, а «Хрофтотюр» останется. Они теперь не друзья.

– Что скажешь, Вокша? – Волхв отвел взгляд от луны.

– В двадцати верстах отсюда есть большая деревня Зеверы. У них даже детинец имеется. От степняков в ем прячутся, а от нурманна в лесу хоронятся. От этих разве ж в детинце-то отсидишься? – Вокша бросил острый взгляд на Эгиля.

– Деревянный крепость – плохой защита от викинг! – утвердительно закивал Рыжая Шкура.

– Ну и?.. – Ишута нетерпеливо дернул повод.

– Так вот, я ж говорю, – заторопился Вокша, – отсель посуху – двадцать верст, а по воде – так и все тридцать.

– Когда, думаешь, твои разделятся? – волхв снова обратился к скандинаву.

– Мой думает, что скоро и не очень скоро. Вначале Хроальд и Сиггурд поделят поровну добытый ими тралл. Но Сиггурд не станет дожидаться рассвет.

– Понятно. Вокша, ты в этих Зеверах знаешь кого-нибудь? – Ишута внешне сохранял спокойствие, но внутри давно уже все ходило ходуном.

– Да как же не знать? Там старостой Маковей. Он давеча в Калоки приходил внука сватать…

– Потом о сватах. Лошади есть у них?

– Есть. И мужи крепкие тоже.

– Тогда давай так. Сейчас прыгаешь к Потаге на круп, и мы вдвоем едем в Зеверы. Остальные догоняют. Моготин и еще двое пойдут последними, после того как один из шнеков нурманнских отвалится. Но нужно его потом будет опередить и дать знать об этом нам, чтобы мы были начеку. Три раза ухнешь совой, не доходя до Зевер, – уточнил волхв для Моготина.

– Понял тебя, волхв, – кивнул тот.

* * *

Потага понес через ночной лес Ишуту и Вокшу. Остальные двинулись следом. Впереди всех шли Почай и Раданка. А Эгиль шел чуть сзади, не сводя взгляда с девичьей спины.

Луна неистово плясала в глазах Потаги, белая пена свешивалась с перегретых губ. Но старый конь не позволил себе ни оступиться, ни споткнуться. Он никогда не жаловался и не делал грустными глаза. Он даже не умел просить есть. Готовый в любое время беззаветно служить своему хозяину, Потага словно знал, что его жизнь прервется не ранее, чем будет выполнена высшая воля, высшее предначертание. Поэтому никогда не суетился, не просил и не расходовал попусту энергию. Но зато, уж когда наставал его черед, себя не щадил.

Лес закончился, и показались темные силуэты Зеверы. Деревня спала. Тяжелый стук конских копыт поднял с лежанок собак. Лязгнули цепи, и поднялся лай.

– Ну, кого там лешаки волочат? – Маковей босой вышел на крыльцо, спустился по ступенькам, пересек по мосткам огород и, подойдя к калитке, взялся широкими костистыми руками за жерди.

Хоть и немолод был староста, но в руках его силища еще бродила лютая.

– Дядька Маковей, это я, Вокша!

– Чего в этаку пору-то? Никак петух опять у тя в одном месте раскукарекался!

– Да тут уж такой петух, дядька Маковей, того гляди, по крышам залопочет да до пепла все сожжет.

– Ты давай говори не по запотемкам, коли пришел! – староста качнул заостренной жердиной.

– Я тебе отвечу, старик! – Ишута спрыгнул с коня. – В дом бы пустил. Чего через ограду-то?

– Еще чего! В дом тебя… Ты вырасти сперва. Ишь, герои в штанах по моркови! – Маковей удивленно смотрел на маленького волхва. – А челка-то чего экой локтины? Того гляди, сам на нее и наступишь!

– Тьфу ты! – Ишута сплюнул. – Норманны идут, старик, понимаешь? Калоки и Казия уже пеплом укрылись. В Смоленске человек сорок полонили. А ты тут кудахчешь, будто яйцо из тебя не выходит.

– А коли нурманны, так не языками чесать надо, а всю деревню поднимать.

– Они еще под Ремезой, – сказал Вокша. – Добычу делят. Но тридцать верст потом ходко пройдут.

– Лошади нужны, старик. – Ишута поднял руку, давая понять Вокше, что говорить лучше кому-то одному. – Они порознь идут, двумя отрядами, а значит, можно своих отбить.

– Да ты хоть видел живого нурманна? Он один такой всю деревню порешит и глазом не сморгнет!

– Видели! – не утерпел Вокша. – И многих побили… – кривич осекся, посмотрев на Ишуту.

– Сколько в Зеверах крепких мужей? – спросил волхв.

– Да с полсотни наберется кого покрепче, ну и плохоньких столько же будет. – Староста почесал за ухом.

– Всех плохоньких – в лес с бабами и ребятишками. Остальным скажи, чтобы вооружались. Еще бы лошадок…

– Сколь?

– Шесть бы не мешало и веревья потолще.

– Чего удумали-то? Нурманн шибко силен. Положим кормильцев, тут-ка нам тогда свои хребты переломают. Уж лучше пущай идут, как шли.

– Пущай идут, говоришь? – Вокша взорвался. – Да ты хоть знаешь, скольких они порешили? Да ладно, порешили! В цепях ведь везут. Неужель не поможешь, дядька Маковей!

– Э-эх! – староста уронил седую голову на скрещенные руки. – В цепях, значится. Ну, пошли в дом. Но сказывайте пошибче. Мне еще людей прятать.

* * *

Сиггурд с Хроальдом делили траллов не торопясь, въедливо оценивая каждого. И за каждого спорили. Остальные викинги не вмешивались. Исстари повелось так: добыча в походе принадлежит хевдингам. Они за нее несут ответственность, они же потом решают: кто сколько должен получить.

– Ну, все! – Сиггурд хлопнул ладонями по коленям. – Мы уходим, Хроальд!

– Даже не дождетесь рассвета? – старик помрачнел.

– Если ждать рассвета, то воины передерутся. Я не желаю тебе зла. Но и не могу оставаться с тобой.

– Погибли воины с «Фенрира», Сиггурд, а мстить за них остаются сородичи с «Хрофтотюра». Мне горько от этого.

– Мстить остаешься ты, херсир.

– Потому что во мне еще живет честь предков и древняя доблесть! А вам, молодежи, нужны лишь нажива, власть и слава!

– Не заводись, Хроальд. Лови своего убийцу. А когда поймаешь и убьешь, догоняй нас. Мне придется благодаря твоей исступленности расковать несколько траллов, чтобы посадить за весла. А это рискованно, когда плывешь по их земле.

– Не расковывай. Иди меньшими веслами. Сейчас ночь. Куда торопиться?

– Я хочу побыстрее выбраться из этой части Гардарики. Мы никогда не несли таких потерь на этом отрезке пути. Мы пойдем на всех веслах. Нигде не останавливаясь. Так что тебе достанется вся новая добыча. А нам хватит того, что уже есть.

– Нет в тебе истинной жажды викинга, Сиггурд. Жаль. Не таким хотел бы видеть тебя твой отец.

– Не гневи асов, конунг!

– Живи, как живешь, и питайся долей тщедушного! А я найду того, кто убил моих боевых товарищей, найду предателя Эгиля и вернусь к осени в свой вик[15] богатым и сильным. Но ты тогда не проси у меня помощи и не приходи занимать в долг! Ты ничего не получишь от меня, кроме хорошей оплеухи. А в худшем случае тебя твои же погодки поднимут на смех. Ни одна женщина не одарит тебя лаской! В конце концов ты издохнешь хуже помойной собаки. Одумайся, Сиггурд!

– Нет, Хроальд. Я еще раз говорю: нет!

Сквозь мутную слезу конунг Хроальд-старый смотрел, как «Фенрир» отчаливает от берега. Сиггурд расковал десятерых траллов и усадил за весла.

Раздался протяжный звук рога, и весла драккара разом ударили по воде.

– Пусть же кровь твоя превратится в жидкую гниль! Да никогда не будет у тебя потомства! – в отчаянии кричал Хроальд, не сдерживая судорожных рыданий.

«Фенрир» отошел от Ремезы уже хорошо за полночь. Викинги, подгоняемые командами своего нового хевдинга, налегали на весла. Траллов «подбадривали» кнутом. Отбивался такт по натянутой до звона шкуре. Глухой звук от ударов разносился далеко по-над днепровским лесом. Луна освещала горячие, просоленные лбы норманнов, разбрасывала острые искорки по рыжим бородам и огненным «гривам». Протяжно скрипели уключины, испуганно вздрагивала водная гладь. Они торопились. Не жалели мозолей, чтобы с восходом солнца оказаться подальше от земли кривичей. От земли тех, кому они нанесли невероятный по своей жестокости и коварству удар.

Коротко у самой воды ухнул три раза филин. Старый охотник Ульрих, сидевший у правого борта, удивленно вскинул лицо и посмотрел в сторону леса, откуда вылетел крик. Ему показалось странным, что филин ухает под утро. Но в чужих землях многое странно, и Ульрих вновь склонил голову над веслом.

Открылась пологая паберега. За ней показалась ладная деревня с детинцем на возвышении. «Спите спокойно, пока вас не растормошил жадный старик Хроальд!» – подумал про себя Сиггурд, еле находя в себе силы держать глаза открытыми.

Вдруг прямо из-под носовой части драккара, словно неведомые духи ночи, вынырнули вначале бородатые головы, а потом показались жилистые обнаженные торсы. Намокшие тела так сверкали в свете луны, что Сиггурду вначале подумалось, что он видит сон.

Норманн тряхнул головой. Нет, не сон! Гребцы сидят спиной к носовой части, поэтому видеть гостей мог только находящийся впереди судна. Норманн открыл было рот, чтобы рявкнуть во все горло, но что-то острое вонзилось чуть ниже подбородка, и вместо крика тихо забулькала кровь. Шатаясь, Сиггурд попятился назад и через несколько шагов рухнул на спину, придавив собой скрюченную от цепей невольницу. Вокруг деревянной шеи «Фенрира» обвились несколько веревочных петель, хищно вонзились когти крючьев. Викинги поняли, что произошло неладное, и повскакивали с мест. В это время драккар дернулся вправо с такой силой, что несколько человек перелетело за борт, остальные кучей гороха посыпались к противоположному борту.

На берегу Вокша со всей дури давал коням кнута. Веревки между запряженными лошадьми и судном запели от напряжения. Драккар летел теперь прямо на береговые камни, которые были специально приготовлены для встречи с деревом. Доски днища, встретившись с каменным надолбом, жалобно затрещали и стали лопаться, разбрасывая в стороны тучи щепы.

– А ну, миленькие! – закричал Маковей с берега, обращаясь к тем, кто не был закован в цепи. – Подсоби! А то без вас не управимся!

Раскованные траллы бросились на врагов с отчаянием загнанного в угол зверя. Каждый понимал, что это, возможно, один-единственный шанс не просто освободиться, но и поквитаться за причиненную боль. Да и те, кто были в цепях, тоже изо всех сил старались помочь. Одни хватали врага за ноги, другие впивались в его плоть зубами. А через борта уже прыгали внутрь драккара бородатые воины и тут же завязывали сражение.

На сей раз викинги оказались во власти чужой стратегии. В строю ли на суше, или на море викинг побеждает только тогда, когда является хозяином положения, когда все подчинено его тактике и воле, а при других обстоятельствах северный воин предпочитает быстрое отступление. Но в данном случае ситуация сложилась таким образом, что бежать было совершенно некуда: кольцо нападающих сомкнулось.

Эгиль встретился лицом к лицу с Эйндриди, который был значительно крупнее скальда, но, подобно остальным викингам, был настолько растерян, что напрочь забыл об атаке. Он лишь защищался, прикрываясь щитом, да и это у него выходило довольно вяло. Эйндриди словно ждал команды на побег или на сдачу оружия.

– Что же ты не блеешь, Эйндриди? – Эгиль нанес косой удар справа, целясь между верхней линией щита и височной частью шлема.

Нужно сказать, что норманны не считали коварством нападение тогда, когда соперник не был готов к схватке. Предупреждающие фразы типа «защищайся!» или «оружие к бою!» были им совершенно несвойственны. В бою побеждал тот, кто был быстрее, хитрее и лучше вооружен.

Противник Эгиля чуть промедлил с реакцией, и меч, скользнув по кромке щита, глубоко рассек открытую челюсть. Полученная рана заставила Эйндриди очнуться. Он взмахнул секирой и нанес слепой удар по щиту, затем тут же сделал шаг вперед и выбросил перед собой левую руку, посылая энергию через умбон своего щита. Удар умбоном пришелся Эгилю в правое плечо. Рука, сжимающая меч, тут же повисла вдоль туловища. Теперь уже Рыжая Шкура оказался в позиции обороняющегося.

Он отразил четыре удара секирой, от пятого увернулся, уходя в сторону. Нужно было время, чтобы функции плеча восстановились. А Эйндриди наседал, чередуя удары секирой и щитом. Противники очутились у противоположного борта, не замечая того, что бой на драккаре уже прекратился. Викинги побросали оружие и, опустившись на колени, подняли вверх руки. Кривичи же с интересом наблюдали за поединком двух норманнов. Их завораживал бой и удивляло то, что соплеменники с такой ненавистью могут относиться друг к другу.

Для норманнов, напротив, такая ситуация считалась в порядке вещей. У себя дома, буквально повсюду, во время пира или в часы работы, потасовки вспыхивали настолько часто, что даже мало кого интересовали. И продиктовано это было не только диким нравом самих норманнов, но еще и тем, что скудная, каменистая почва фьордов давала мизерные урожаи. Дефицит продовольствия порождал проблему лишнего человека. Поэтому скандинавы тех мест с большим удовольствием резали друг друга, а хевдинги не только не препятствовали, но, напротив, поощряли поединки. Даже когда дрались целые кланы, никто не вмешивался и не старался примирить. Те, кто наблюдал бой, уже мысленно делили имущество и еду тех, кто погибнет. Победителям, впрочем, тоже было несладко: ослабевшие, они сами порой становились легкой добычей.

Эгиль слыл, ко всему прочему, неплохим актером. Он удачно изобразил на лице нестерпимую гримасу боли и всем телом как бы стал оседать. Эйндриди поверил, не почувствовав подвоха, и поднял секиру для завершающего, сокрушительного удара. Набрав полные легкие воздуха, он одновременно стал опускать оружие и переносить вес тела на левую ногу. Но секира, описав страшную, синеватую дугу, вонзилась глубоко в борт драккара. Эгиль ожидал этот удар, поскольку хорошо знал арсенал приемов соперника. Успев уйти в сторону, скальд-неудачник поднял в оправившейся руке меч и коротко рубанул Эйндриди по загривку. Того выручила броня. Несмотря на молодость и невеликий опыт походов, соперник Эгиля имел прочный кожаный панцирь, поверх которого еще надевал двойную кольчугу. Это делало его несколько неповоротливым в тесном бою, но давало широкие преимущества на просторе.

В данном случае Эгиль удачно использовал инерцию врага. Эйндриди перелетел через борт и грохнулся в прибрежное мелководье. Он тут же попытался вскочить на ноги, но беднягу повело в сторону, и он снова рухнул. Подняться удалось лишь с четвертого раза. К этому времени доспехи начерпали в себя столько воды, что она лилась забористыми струями буквально из всех щелей. Эйндриди, сорвав с головы шлем, пытался отыскать свою секиру, но страшное оружие викинга осталось торчать в борту драккара; щит же с грозным умбоном вывернул ему при падении руку из сустава и теперь скорее обременял, чем мог стать крепкой защитой. Внушительного роста, но при этом совершенно беспомощный, Эйндриди стоял перед своим врагом, а в глазах уже поплыли темные круги от боли. Он попытался освободиться от щита, но даже этого не получилось. Вывернутая рука при малейшем движении отдавала глубокой, тупой резью.

Эгиль, прыгая с драккара, попытался оттолкнуться как можно сильнее, чтобы перелететь полосу воды. Это ему удалось. Прибрежный песок оказался мягок, поэтому скальд не получил травмы при приземлении. Вообще нужно сказать, что несмотря на богатство своей жены Асгерд, Эгиль не имел металлического панциря. Во всех походах он обходился лишь кожаным доспехом. Правда, превосходного качества. За счет этого он был значительно легче и быстрее многих своих соплеменников, но и намного уязвимее. В данном случае именно кожаный доспех, его небольшой вес, помог Эгилю избежать травмы.

– Встань на колени, Эйндриди. Отныне ты сам тралл! – Эгиль отер со лба пот.

– Я… я… – викинг пытался что-то ответить, но рот словно перекосило судорогой. Он бы, не задумываясь, опустился на колени и сдался на милость врагу, к тому же шел слух, что кривичи совсем даже неплохо относятся к невольникам – не держат в цепях, не презирают, точно животных, и по большому счету вообще не ставят невольников ниже себя.

Вместо этого Эйндриди потянулся за кривым ножом, висевшим на поясе, – возможно, для того, чтобы сдать его, но Эгилю показалось все иначе. Он сделал молниеносный выпад и нанес противнику колющий удар в живот. Сила этого удара была такова, что клинок пробил все доспехи насквозь, вошел в тело викинга и вышел из спины. Эгиль два раза провернул оружие в теле врага, а потом резко выдернул.

Эйндриди, держась рукой за рану, рухнул на колени. Поднял лицо, обвел берег затуманенным взором, выпустил из груди хрип и резко загнал в свой живот скрюченную пятерню. Мгновение – и оттуда посыпались внутренности.

– Я должен был обмотать двенадцать раз своими кишками столб с изображением Тора, но оставляю эту радость тебе, Эгиль! – прошептал викинг и упал лицом в воду. Равнодушный Днепр избавил его от дальнейших мучений, долгой агонии и ужасных судорог, позволив быстро и безболезненно захлебнуться.

Глава 9

«…Я не беру учеников на излете осенних дней, потому что в это время лошади должны отдыхать от седоков, а наездники – от дороги. Дорога тоже должна засыпать и набираться сил. В это время я люблю тихо сидеть у огня и, глядя в него, размышлять о жизни. Но Аника-воин очень просил меня. Я долго не соглашался даже взглянуть, но потом все-таки сказал: «Пусть войдет!». И что я увидел?! Это был маленький сухощавый мальчишка. Он не доставал головой до плеча Аники. Я, помнится, разозлился тогда страшно. Обвинил своего лучшего друга в том, что он решил посмеяться над старым Ругиллом. И уже готов был выгнать их обоих за порог. Но вдруг меня поразили глаза этого малыша – синие, большие и словно забрызганные кобыльим молоком. Тогда я спросил: что он умеет? Мальчик ответил, что немного ездил верхом где-то на своем Днепре. «Немного это сколько?» – снова я задал вопрос. Его ответ ввел меня в состояние затычки в бурдюке: «Совсем немного. Чуть больше года!».

Аника вновь стал просить. Мы вышли из дома. В поле бродил жеребец без седла и стремян. Я кивнул на животное: мол, оседлай. Этот маленький человек, действительно, был легче голубиного пера. Он взлетел на спину коню, а тот даже не вздрогнул. Мне понравились его гибкость и смелость. И удивительно другое: строптивый жеребец даже не взбрыкнул. Неожиданно стал послушным, и лишь то, как он стриг ветер ушами, говорило о его нетерпении. «В нем что-то есть», – сказал я Анике. И мы стали упражняться в верховой езде.

Этот маленький человек по имени Ишута оказался невероятно терпеливым и умным. Мало того, животные подчинялись его воле с большой охотой. У меня как-то даже мелькнула мысль: а не превзойдет ли он вскорости меня, старого Ругилла? И тут же сказал сам себе: «Полно. Не завидуй, дряхлая развалина! Кто-то ведь должен когда-нибудь стать лучше тебя!» Мне было искренне жаль расставаться с ним. Я доселе не знал еще таких учеников. Преданных, любящих и смелых. Я привязался к мальчику всем сердцем и, когда Аника пришел за ним, стал просить его, чтобы Ишута остался при мне.

Но Аника, как всегда, был тверд. Кажется, они отправились к баскам, к семидесятилетнему бродяге и головорезу Гайярре. Тот умел лишать жизни в мгновение ока. Напоследок я сказал Ишуте: «Несправедливость будет часто вырастать на твоем пути. Но стоит ли ее ненавидеть? Она еще может обернуться справедливостью. В любом случае она преподаст тебе жизненно важный урок. Неравенство тоже не раз встретится, но и его не стоит ненавидеть, оно – зримая или незримая иерархия. Не стоит ненавидеть тех, кто пренебрегает твоей жизнью, ибо, если ты жертвуешь большему, чем ты сам, ты не жертва, тебя одарили. Ненавидь лишь то, что уничтожает саму жизнь, ее смыслы. Потрать себя на то, что сделает тебя долговечнее».

Похоже еще, что мой Ишута был во власти любви к женщине. Как-то нечаянно я подслушал их разговор с Аникой. Вот что говорил молодому человеку мой друг: «Все женщины, по сути, одинаковы. Они творят кумиров из своих мужчин. Твое отчаяние будет всегда сладким для нее. Она пожирает, не насыщаясь. Прибирает к рукам, чтобы сжечь в свою честь. Она – словно печь или костер – жадна и всегда готова захватить добычу, не сомневаясь, что грабежами добывают счастье. Но наживает лишь прах и пепел. Твои чувства для нее – заклад. Лишив тебя воздуха, она будет уверять тебя, что лишения и есть знак великой любви! Отвернись от нее. У тебя нет надежды сделать ее красивее или богаче. Твоя любовь станет, подобно драгоценному камню, украшением на ее пальце. Настоящий воин должен быть одинок!»

В чем-то он прав, этот Аника. Но я не думаю, что Ишута не согласился с ним…»

Такие слова начертал в своей кожаной книге авар Ругилл, после того как проводил Ишуту за порог своего дома.

* * *

«…На моем доме вот уже более тридцати лет висит табличка «МАСТЕР ФЕХТОВАНИЯ НА МЕЧАХ И КИНЖАЛАХ СЕБАСТИАН ГАЙЯРРА». И от учеников нет отбоя. В наше нелегкое время все споры решаются только с помощью клинка. Я учил убийству тех, кто любил дуэли и сам провоцировал их, учил и тех, кто хотел лишь защитить свою честь и достойно избежать ранения или смерти. Штоссы, выпады, парады, форте – все стало вульгарным и мелким, после того как… Но лучше обо всем по порядку.

Однажды в разгар учебного сезона ко мне нагрянул мой старый приятель Аника и попросил, чтобы я взял в обучение его протеже. Я стал отгораживаться: дескать, сейчас и так много работы, но Аника ведь черта лысого уговорит. Ну конечно же свои слова он подкрепил увесистым кошелем, и я, как добрый христианин, не смог отказать своему другу. Согласился взглянуть на парня. Но когда на моем паркете возник этот… Я даже слов подобрать до сих пор не могу, настолько меня удивила, как показалось, шутка Аники. Буквально коротышка стоял передо мной. Маленький, щуплый, неказистый. «Черт бы тебя побрал! – заорал я тогда на Анику. – Взгляни на его руки! Они такие же маленькие, как у Лауры!» А Лаура – это моя внучка, которой в ту пору едва стукнуло тринадцать. Ну посмешище решили из меня сделать! Вот и представьте: с одной стороны, убедительный кошель и доброе имя безотказного христианина, а с другой – этот, прости Господи, прыщ на ровном месте со своими ручонками. Но Аника в упор смотрел на меня, и мне показалось, что глаза его сквозь прядь волос сверкают от накатившей слезы. А мальчишка без всякого интереса, скорее из вежливости, разглядывал оружие, развешанное на стенах.

Да, забыл еще сказать: в руке он держал длинную палку больше своего роста и, похоже, относился к ней гораздо уважительнее, чем к мечам. «Хорошо, хорошо! – сказал я своему приятелю. – Но не обещаю, что у нас что-нибудь получится в области владения мечом. Попробуем освоить технику совсем близкого боя, а именно – на кинжалах!» Я снял со стены два коротких клинка генуэзской работы и попросил Ишуту защищаться своей палкой. Мне нужно было посмотреть, как он двигается, его пластику и оценить физические возможности будущего ученика.

И что вы думаете?.. Он стал отбиваться! Да не просто, уйдя лишь в глухую защиту, а сам атаковать! Несколько раз его посох находил мои предплечья, умело обойдя гарду. Признаться, мне было больно. И, если бы это была не деревяшка, а хорошо отточенная сталь, я бы лишился обеих рук!

Несколько минут мы сражались, и чаша весов клонилась то в одну, то в другую сторону. Я уже понял все о техническом арсенале мальчишки и стал мысленно выстраивать комбинацию приемов, чтобы затем воплотить ее в действие. Здесь-то он и усыпил мою бдительность. В какой-то момент парень крутнулся вокруг своей оси и исчез с линии взгляда, а дальше я получил удар в живот откуда-то снизу! Повторюсь: если бы это была сталь, а не тупой конец дерева, то я бы сейчас уже не писал эти строки, а лежал под деревянным крестом на кладбище.

Вы спросите: а что же я? Мне удалось несколько раз неплохо приложить его плашмя и оцарапать его щеки острием. В конце концов пора было заканчивать, и я использовал прием, который так популярен в стихийных драках где-нибудь в кабаке или таверне. Улучив момент, когда мальчишка оказался ко мне боком, я хлестко подсек его под опорную ногу своей ногой. Бедолага оторвался от паркета на добрую половину туловища, поскольку был значительно легче меня, а затем… Я рассчитывал услышать звонкий и мокрый звук от шлепка, но Ишута с проворством кошки перевернулся в воздухе и встретился с паркетом ладонями рук и коленями. Посох его взлетел. В тот же миг мои собственные ноги оказались в воздухе. Это он, находясь на четвереньках, сумел подсечь меня!

Он бы запросто мог, с его-то быстротой, откатиться в сторону и схватить свое оружие. Вместо этого он остался стоять на одном колене, позволив мне упереть острие клинка ему в шею. Мальчишка явно поддался. Не захотел унижать старика Себастиана. Я оценил жест и с радостью принял парнишку в свою школу.

И начали мы с теории. Он так попросил. Я рассказал, что первые мечи делали из меди, но медь слишком мягкая и легко гнулась от ударов, тогда человечество изобрело бронзу – сплав олова и меди. У меня есть такой образец. Но сталь возобладала. В подтверждение моих слов я попросил его вначале ударить по туше бронзовым мечом – след оказался серьезным, но, когда он нанес удар стальным клинком, туша развалилась на две части. Парня интересовало буквально все. Особенно как устроен меч изнутри. Я объяснил, что боевая сталь является соединением двух противоречий. Она должна быть твердой и пружинистой, чтобы не деформироваться во время ударов, и в то же время гибкой, дабы не ломаться, когда встречаешь оружие соперника. Поэтому хороший меч сделан из мягкой стали внутри и твердой снаружи.

Ишуту серьезно заинтересовал один древний японский меч. Но поскольку я не являюсь мастером такого оружия, то помочь ему ничем не мог. Единственное, что объяснил: катаной можно нанести два-три удара, тогда как европейским мечом – всего один. Меня удивило, что мальчишка был очень пытлив именно в области создания оружия. Например, он сразу определил, что японский клинок сделан из множества слоев стали. Я тогда еще подумал: «Эх, парень, кузнецом тебе с твоей-то фигурой точно не быть! А жаль, черт меня побери!»

И вот что я скажу: никогда не обращайте внимания на внешний вид человека. Можете сильно ошибиться. Ишута невероятно быстро овладевал наукой фехтования: все – от карманного ножа до широкого итальянского клинка – подчинялось ему. Мало того, у него оставалось время бегать к матросам и учиться у них метанию ножей. Поверьте, среди них есть оч-чень неплохие специалисты! Не берусь сказать, до какой степени Ишута овладел техникой метания, но могу догадаться, что там он тоже с его талантами кое-чему научился.

И вот пришел день расставания. Я стал уговаривать его остаться, чтобы передать ему школу. Но он лишь улыбался, чувствуя неловкость, и отрицательно вертел головой. Потом произошло совсем уж невероятное. Он сказал мне, что я не баск! Черт меня задери! Откуда он узнал это? Я более тридцати лет живу здесь, и мне казалось, что уже давно стал частью этого народа. Да, он, безусловно, был прав. Я – флорентиец. И настоящее мое имя Бруно Сполетти. Много лет назад, спасаясь от преследования, я сбежал из Флоренции и стал баском. Меня никто доселе не раскусил. И вот тебе на!.. Представляю себе, какими выпученными были мои глаза после его слов.

На прощание Ишута очень низко поклонился.

Я остановил его словами: «Подожди. Уж коли ты распознал меня, то и мне позволь сказать тебе кое-что. Ты влюблен. От моих глаз такое не спрячешь. Могу я дать тебе небольшой совет?.. Никогда не унижайся в любви и не унижай любовью. Окружи женщину, словно простор, втеки в нее, словно время. Скажи ей: «Не торопись узнавать меня. Я – пространство и время, где ты можешь сбыться!..»

* * *

– Я сейчас буду откусывать от твоей ягодицы! – Ишута хохотнул и, сделав «страшное» лицо, наклонился над тем местом, которое его в этот момент очень интересовало.

– Чем тебе не нравятся мои ягодицы, дурак? – Чаяна лежала на животе и тихонько улыбалась в скрещенные перед собой руки.

– Мне кажется, чуть больше, чем нужно. Как-то перевешивают…

– Чего-чего? Ты бы лучше смотрел, чтобы у тебя ничего не перевешивало. А то с виду-то такой прям безобидный, а как…

– Ну, понимаешь, – Ишута продолжал подтрунивать, – вот ноги у тебя тонкие, а ягодицы… словно для других ног!

– Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? Я, между прочим, дама, и ягодицы мои должны быть не такими, как у вас, мужиков! Хватит придуриваться, лучше полежи на мне еще немного. Скоро уйдешь исполнять свое предназначение, и опять мне одной…

– А побежали купаться! – Ишута хлопнул Чаяну по тому месту, которое только что рассматривал в качестве кулинарного деликатеса, и вскочил на ноги.

Они, взявшись за руки, побежали к озеру, точнее это была старица[16] с немного потемневшей водой. Но Ишута очень любил такую воду. Еще находясь там, на берегах далекого Днепра, он подолгу просиживал возле стариц, рассматривая неподвижную гладь, украшенную желтыми коронами кувшинок. У него были свои излюбленные места, благодаря которым бурная фантазия уносила его в неведомые миры. Здесь волхв мог вслух разговаривать с лешими, кикиморами, испытывать влечение к зеленовласой русалке. Именно здесь он не раз представлял себя сражающимся с ордами врагов. И совсем уж – только тсс!.. – однажды почувствовал, что становится мужчиной. Во сне ему привиделась дева с белой сахарной грудью, которая шептала на ухо какие-то слова. Очень странный был сон. Ишута понимал, что спит, и поэтому старался запомнить каждое слово. Но, проснувшись почти на закате под кустом черной смородины, он не вспомнил ни единой цельной фразы – только какие-то разрозненные обрывки, где говорилось о широкой и светлой дороге и о сильной любви.

После этого сна правое ухо еще долго ощущало теплое и мягкое дыхание девы. Дыхание это потом не раз в самых непростых ситуациях приходило вновь и вновь, придавая уверенность, и тогда поток света вырастал прямо из груди юного волхва и освещал окружающий мир.

Ишута совсем не испытывал страха, как многие другие, перед водой старицы. Он всегда чувствовал себя рядом с ней, как дома. Даже напротив, тягучее течение Днепра вызывало чувство опасения, а возле старицы – только покой и умиротворение. Но у всех по-разному.

Чаяна же никогда до знакомства с кривичем не подходила близко к темному лику озера. Даже когда ее младший брат, вечно маленький Кнель, шел рыбачить, у нее замирало сердце. Замирало до такой степени, что она вынуждена была отворачиваться, чтобы не видеть, как Кнель с друзьями, натянув бредень, заходят в воду.

Но вот появился Ишута, этот невысокий человек, рост которого уступал росту четырнадцатилетнего Кнеля, и все изменилось. Чаяна поначалу настолько боялась за Ишуту, что сама не удержалась и прыгнула за ним в воду. А потом ей понравилось. Вода в старице была значительно мягче и очень разная по температуре в зависимости от того, где били донные ключи.

Молодые люди то плавали, осторожно и медленно гребя руками, то начинали ускоряться, меряясь наперегонки, то просто дурачились, покрывая друг друга тучами брызг.

Ишута то подныривал и срывал под водой кувшинки, поскольку те имели длинный стебель и торчали над поверхностью лишь головками, а потом осыпал ими Чаяну. А то уходил под воду, чтобы незаметно подплыть к девушке и легонько укусить или пощекотать. После этого непременно раздавался невероятный визг, а потом смех.

Наконец, измученные «упражнениями» и усталые от игр, они выбрались на берег. Ишута принялся разводить огонь, а Чаяна отправилась собирать хворост.

– А можешь поймать мне рыбку? Я хочу есть! – она притворно захныкала, бросив на землю охапку сухих веточек.

– Могу, – пожал плечами кривич и извлек из посоха «лисичку».

Чаяна смотрела на Ишуту, любуясь мягкими, уверенными движениями молодого парня, его пластикой и скрытой, спокойной силой.

Вот он замер над поверхностью озера, занеся свой посох. Минута, другая, третья… Резкое движение. Всплеск… И вот уже Ишута несет проткнутого насквозь зеркального карпа величиной почти с локоть.

Завернув рыбу в пучок чабреца пополам с мятой, кривич закопал ее в угли. И спустя четверть часа молодые люди уже наслаждались прекрасным ужином.

Чаяна встала, чтобы спуститься к воде помыть руки. Но неожиданно оступилась и попала ногой в догорающее кострище. Девушка охнула. Боль оказалась настолько сильной, что она зажала ладонью рот, сдерживая рвущийся наружу крик.

Ишута, подхватив любимую на руки, побежал к воде. Когда пепел удалось смыть, оказалось, что рана достаточно серьезная.

– Спокойно. Я сейчас тебе помогу! – сказал волхв и достал из походной сумки сверток с белым порошком.

– Что это? – Чаяна всхлипывала, но в то же время с интересом наблюдала за действиями друга.

– Это пепел божественного огня. Мне дал его один жрец, когда мы с Аникой были в Ливии.

– Где-где?! А туда-то вас как занесло? – Чаяне стало значительно легче, после того как белый порошок оказался на ране.

– После Бургундии учитель сказал, что я должен побывать у истоков человеческого мира.

– В Ливии?

– Да. Но вначале мы посетили Египет, и я увидел пирамиды и сфинкса. Все это построили когда-то древние боги, посещавшие землю несколько тысяч лет назад. Они прилетали на огненных колесницах. Помимо этого они оставили людям знания о медицине и звездах. Но меня больше интересовала человеческая плоть и как ее лечить. Особенно от полученных травм.

– Так-так… А поближе нельзя было поучиться?

– В Египте уже две тысячи лет назад люди умели такое, о чем наши современники даже не догадываются. Ты слыхала когда-нибудь о мумиях?

– Нет. Надеюсь, это не какие-нибудь ящерицы или крысы?

– Это люди. После смерти их тела мумифицируют, и они уже никогда не разлагаются. Но все это мелочи по сравнению со сложнейшими операциями, которые могли проводить египтяне.

– Ишута, какой ты умный! Меня даже оторопь берет!..

– Не хочешь, не слушай. Ноге стало легче?

– Стало. Вот поэтому и хочу послушать. А все-таки, что это за порошок? Дай посмотреть, – Чаяна прикоснулась кончиком пальца к лекарству и попробовала на язык. – Глазам не верю… Это же сода!

– Мне сказали, что это пепел божественного огня.

– Поняла. Ты уже говорил про пепел. Но разве этим можно лечить?

– Только этим, наверно, не очень. У меня в сумке уже приготовленное зелье. Кстати, его можно не только прикладывать к ранам, но, добавив немного меда, пить, чтобы не чувствовать усталости.

– А я-то думаю, почему ты такой бесконечный по ночам? – Чаяна уже забыла о ране, поскольку боль и жжение полностью были побеждены. Она даже захотела встать на ноги, но Ишута вовремя придержал за локоть.

– Ходить самой не нужно пока. Давай я тебя отнесу.

Глава 10

– Замолаживается небо-тоть! – Маковей, прищурившись, смотрел вверх на надвигающуюся тучу.

– Дядька Маковей, надо идти других отбивать. У нурманна еще одна лодия, а в ей – наши, понимаешь?! – Вокша нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Да не трещи ты под ухо, ровно сорока! Как ты пойдешь-от, хотел бы я послухать?

– А так. Теперича нас вона сколько! Нужно все лодки, что есть, вывести на стрежень да атаковать. А еще с берега стрелами сыпать.

– Вот с виду ты похож на орла, а ум как у тетерева! С берега бы надобно сейчас сойти да схорониться пока, чтобы нурманна не спугнуть да застать врасплох. А вот как врасплох-от застать, тут кумекать хорошо треба, и не мне одному. Ишута тут нужен! – Староста отмахнулся от Вокши и направился к волхву.

Ишута тем временем находился возле пленных норманнов. Всего захватить удалось восемнадцать человек, двенадцать убитых – значит, еще около двух десятков сбежало.

«Фенрир» должен был идти в ночи быстро, поэтому все без исключения скандинавы с согласия Сиггурда сняли доспехи, чтобы те не мешали при гребле.

С одной стороны, эти опрометчивые действия впоследствии не позволили оказать достойного сопротивления, но с другой – очутившиеся за бортом, в холодной днепровской воде, не пошли ко дну, а смогли доплыть до противоположного берега.

Ишута понимал, что сбежавшие пойдут навстречу «Хрофтотюру», а значит, численность дружины Хроальда увеличится. Но вряд ли жадный херсир захочет расставаться с невольниками. Скорее всего, он поведет часть своих людей берегом, в надежде отыскать «Фенрир», а заодно и поквитаться с кривичами. Все эти мысли пронеслись вихрем в голове волхва.

– Что мыслишь, молодец? – подошедший Маковей поскреб костистой ладонью поросшее бородой лицо.

– Думаю, десятка три берегом пойдут! Остальные – на драккаре. Будут искать этот, – Ишута кивнул на скособоченного «Фенрира».

– Три десятка – многовато для нас! Противу их трех десятков надобно три сотни выставлять.

– Они сильны, пока в строю. Нужно попытаться их рассеять. А пока… – волхв недоговорил.

– А пока-сь нужно хорониться в лесу! – Маковей не дал докончить мысль собеседнику.

– Мой знай, как поступать! – подошедший Эгиль вытирал со лба обильные капли ратного пота.

– Ну? – Ишута прищурился.

– Надо его затопить здесь прямо, чтобы перегородить путь, – Эгиль указал рукой на «Фенрира».

– Поперек реки, говоришь? – Маковей вскинул одну бровь.

– Так есть, так есть! – закивал Эгиль. – И поставить весла вертикально борт. Какой здесь глубина?

– А этот ваш Хроальд, неужто дурнее дрына? – Маковей усмехнулся. – А то не обойдет?

– Не-е, – протянул Ишута, – затопить – мысль хорошая. Но тогда норманна ничего держать здесь не будет. Они убьют лишних невольников. Посадят остаток людей с другой лодии на весла, и поминай, как звали…

– И то ж верно! – староста нахмурился.

– Есть где спрятать лодию ихнюю? – Ишута посмотрел на Маковея.

– Есть. Чуть ниже, в верстах восьми, старица. Туда загнать можно. А дале-то как?

– Лодию ихнюю, – Ишута кивнул на драккар, – нужно бы в старицу отвести, да в ней бы кого покрепче спрятать.

– Засада, значит!.. Ты куда ж клонишь? – Маковей пошел пятнами.

– Туда и клоню. Их нужно пропустить через деревню. Но чтобы ни в одном доме – ни крохи хлеба!

– Да ты соображаешь, аль нет?! Они все дома спалят за здорово живешь!

– А так не спалят?.. – Волхв остро взглянул на Маковея. – Ничего, дед, дома новые построятся. Лишь бы людей сохранить.

– По мне бы, так отбили ужо и то ладно. Чего ж других-то еще гробить? Мы ж не в за пазухе у Сварога!

– Ты чего, дядька Маковей? – вмешался Вокша.

– А ты молчи, прыщ гнойный!

– Они не должны учуять не ладное, – продолжал Ишута. – А для того нужно к ним своего человека, лазутчика, отправить.

– Ишь какой! Хочешь, чтобы нурманн нашего захватил, а тот бы им якобы раскрылся? Так ведь они запытать могут до смерти! Этих нелюдей я еще мальчишкой видел.

– Знаю, старик. Поэтому и лихо на сердце у меня. – Ишута застыл, опершись на посох.

Наступила тягостная тишина. Волхв смотрел на переливы закатного света, отражающегося в воде. Староста Маковей опустился на валун, скрестив на коленях руки, и тоже замер в думе. Вокша крутил головой во все стороны, не очень понимая, о чем задумались окружающие.

Наконец, до молодого кривича стало доходить. И он, еще толком до конца не понимая, ухватив только зыбкую суть, сказал:

– Так ведь я это… Я ж могу к нурманну пойти.

– Сиди ужо, ходок, аж в портах промок! – Маковей сердито замахнулся на Вокшу.

– Ты б, дядька Маковей, полегче тут-ка! – набычился парень.

– Давайте все спокойно обсудим. – Ишута встал между ними. – Если те норманны, что сбежали ночью, добрались до конунга, значит, тот уже знает, в какую засаду попал их драккар. Потому на такой крючок уже не попадутся. А берегом все равно пойдут – уж больно шибко нутро горит у их конунга. Мстить хочет!

Волхв долгим взором посмотрел на линию противоположного берега. В груди зашевелился когтистый зверек. Страшно отправлять к норманнам этого совсем еще сопливого и с виду глуповатого Вокшу. Но глуповат он, похоже, только с виду. Лишь бы сам чего не измыслил. Удержи такого, попробуй! А вдруг пытки не выдержит?.. А пытать ведь будут. И люто!

Ишута твердо посмотрел парню в глаза.

* * *

Хроальд стоял на носу «Хрофтотюра», скрестив на груди руки. Не хватало душевных сил у старого херсира видеть своих сородичей, позорно бежавших с «Фенрира». И сейчас эта кучка оборванцев, без доспехов и без оружия, промокших и трясущихся от холода, грудилась на берегу за его спиной, опустив головы. Конунг думал, и мысли его сталкивались лбами, споря между собой…

«Что делать? Нужно попытаться найти «Фенрир». Даже если русы затопили его, то все равно можно поднять со дна, отремонтировать и плыть дальше. Но на это уйдет много времени. А если убить часть траллов, чтобы освободить места на «Хрофтотюре»? Но об этом пока не может идти речи. Траллы слишком дорого стоят. Вначале нужно найти драккар, захваченный неприятелем. Придется идти наобум, не зная, где поджидает опасность…»

Хроальд тяжело ударил ладонью по деревянной шее дракона. Ждать чего-то бесполезно. Нужно двигаться! Он решил взять с собой для похода по берегу сорок человек, остальных оставить на судне, которое должно будет идти малыми веслами, а лучше просто сплавляться по течению, не опережая сухопутный отряд.

Старик перебежал с носа на корму, поставил правую ногу на борт.

– А ну, разойдись, позор Одина! – крикнул он в толпу викингов и прыгнул вниз.

– Хроальд, смотри! – Эйрик, внук Гольди Дождь-на-щеке, показывал рукой на излучину Днепра.

– Чего там?

– Рыбак, наверное…

– Рыбак, говоришь? – Херсир глянул из-под руки. – А вот рыбак нам и нужен! Так, ребята, быстро – по двое на две лодки и гребите, чтобы их никсам родить от вас захотелось! Еще четверо – по берегу. Притащите мне этого рыбака!

Скандинавы столкнули на воду оставшиеся долбленки кривичей и остервенело принялись грести в сторону одинокого лодочника. А четверка самых шустрых метнулась по берегу.

Рыбак, завидев, что к нему несутся какие-то чужаки и явно не для того, чтобы похвалить за улов, развернул долбленку и погреб к берегу. Но вскоре, заметив, что и на берегу его уже поджидают, суматошно развернулся носом к противоположной стороне.

Но что такое – один человек на весле? Двое гребут всегда в два раза быстрее. И все же кривич, а это был не кто иной, как Вокша, старался изо всех сил. До этого он по большой дуге, поднимаясь от Ремезы, обогнул лагерь норманнов и пришел в Калоки. Там отыскал годную для дела долбленку и отправился вниз по течению.

Все это нужно было сделать для того, чтобы норманны поверили в случайность его появления. Для пущей убедительности молодой человек в тот момент, когда носы лодок преследователей стукнулись о его борт, маханул в воду и поплыл короткими саженками, лихорадочно лупя по воде руками.

Его споро огрели веслом по спине, схватили за волосы и, не затаскивая в шаткую посудину, просто поволокли по воде. Потом уже, одуревшего от такого купания, вытащили на берег, несколько раз ударили кулаком по ребрам и по грудине, подавляя волю и остатки физических сил. В довершение шарахнули очень больно в подколенные сгибы чем-то ребристым, поставив на колени.

– Слушай внимательно мой голос! – Хроальд смотрел на пленного сверху вниз, уперев подбородок на увесистый кулак.

Вокша кивнул и поднял затуманенный взгляд на конунга.

– Ты хорошо знаешь свой местность?

– Да…

– Мне нужно понять, что есть там! – норманн указал рукой на Днепр. – Там, ниже по течений! Понимаешь мой?

– Да…

– Тогда говори скорее!

– Там есть деревня. И детинец.

– Эта я и без тебя знай! – Хроальд сплюнул. – Ночь туда ушел один мой драккар. Русы захватить его. Куда его можно спрятать?

– Я не знаю… – Вокша потупил глаза.

– Врешь! – закричал херсир. – Врешь, тварь! У меня нет времени говорить с тобой… – И, перейдя на скандинавский, добавил: – Сломайте ему ступню!

Вокшу повалили на спину, накинули на ноги веревочные петли, растянули и… удар! Сухой хруст. Кривич не смог сдержать крик боли.

– Мой знахарь Ульф облегчит твой страдания и даже вылечит ногу. Не до конца. Будешь хромать всю жизнь, – Норманн изобразил походку человека со сломанной ногой. – Но, если твой будет говорить «не знаю», я сломаю другой ступня! Тогда я твой даже продать не смогу. И что из этого выходит, а? А выходит то, что я буду вынужден тебя убить!

– Ладно… – едва выговорил Вокша.

– Тогда бери свой палец и рисуй здесь! – Хроальд разровнял прибрежный песок ногой рядом с Вокшей.

– Вот здесь, чуть ниже Ремезы, – кривич стал чертить указательным пальцем, – есть старица. С Днепра, если идти далеко от берега, ее можно не приметить. Поросла вся… Но на самом деле, чуть подрасчистив, туда можно спрятать целиком смоленскую башню.

– А потом обратно закидать так и так ветками, и ничего видно не будет? – Норманн присел на корточки перед чертежом.

– Да. Только туда и можно спрятать…

– Харашо. А теперь мой должен знать, где русы могут прятать пленный викинг?

– Прятать наверняка будут в лесных схронах.

– Зачем не в детинце?

– Да детинец тот токмо на вид крепкий, а изнутри весь изгнил давно. По нему чуть бревнышком вот тут-ка ударь, он и поедет катышами! – Вокша изобразил на песке крепость и показал, куда можно ударить.

– Харашо, – закивал Хроальд. – Теперь мой должен знать, где есть лесной схроны?

– Они вот здесь, за оврагом. Отойти нужно от Зеверы версты полторы…

– Это немного. Так-так… Значит, говорить: защищать они свой крепость не будут, а сразу пойдут в лес в надежде харашо сидеть?

– Давно уже так делают. Говорю же, детинец трухляв, аки пень столетний.

– Харашо-харашо. – Херсир, прищурившись, смотрел на изображение, начертанное пленником. – Мой не зря сломать тебе ступню. Видишь, как много ты мне смог сказать!.. Сейчас мой пойдет думать. А твой пойдет на драккар, и там Ульф сделать тебе лечение.

Два норманна подняли стонущего Вокшу и понесли на судно. Седовласый Ульф приложил к сломанному месту высушенные собачьи кости и крепко примотал их широкими кожаными ремнями. Потом дал выпить несколько глотков вина. Боль действительно стала быстро убывать, и Вокша даже задремал.

* * *

Сорок бойцов в полном боевом вооружении Хроальд повел по берегу, тридцать сели на весла «Хрофтотюра». Все траллы были загнаны на драккар и прикованы цепями к специальным кольцам.

Херсир решил поступить следующим образом. Поскольку любые военные действия на суше начинаются с постройки укрепленного лагеря, то он задумал захватить детинец. Затем переместить туда пленников и три десятка воинов. Траллы должны будут латать стены под угрозой меча. Другой отряд на «Хрофтотюре» проследует до старицы и отыщет «Фенрира». Пригонит оба драккара и приготовится к быстрой операции. Хроальд был уверен в том, что «Фенрир» охранять неприятель не станет, поскольку ему выгоднее держать все силы в одном кулаке. После этого можно предложить русам обменять траллов на захваченных в плен викингов. Но самого обмена не допустить, а попытаться, опять же с помощью хитрости, сохранить товар и освободить своих. Подобные вещи старик Хроальд проделывал не единожды.

Его всего ломало изнутри от мысли, что он лишится добычи и драккара. А еще херсир все время думал и удивлялся, насколько же быстро сбылись его слова, выкрикнутые в порыве отчаяния вослед уходящему Сиггурду.

Сорок человек осторожно двигались по суше, вздрагивая от каждого звука сломанной ветки, с обнаженными мечами и секирами. По воде сплавлялся драккар, на котором десять человек еле-еле шевелили веслами, остальные стояли вдоль бортов с натянутыми луками.

Хроальд решил, что передвигаться следует только днем, поэтому задача стояла не очень простая: преодолеть тридцать верст до Ремезы и прямо с марша захватить крепость, чтобы ночевать уже под защитой стен.

До вечерних сумерек еще было далеко, как перед глазами викингов предстала Ремеза. Деревня оказалась совершенно пуста – ни дымка, ни звука, ни шороха. Складывалось впечатление, что даже мыши покинули населенный пункт вместе с людьми.

Хроальд кивнул воинам на штабель из бревен. Шесть человек, вложив оружие в ножны, подбежали к штабелю, положили увесистое бревно на веревки, веревки закинули через плечи. И вот уже три пары здоровенных норманнов бегут к детинцу, а между ними раскачивается страшный деревяннолобый таран. Удар, другой, третий – в стене образовывается брешь, в которую может проехать всадник верхом на лошади.

Все шло по плану Хроальда-старого. Теперь нужно перегнать внутрь детинца траллов и перенести часть провизии. Херсир отдавал короткие и четкие приказания. Но если бы исполнители делали все так, как повелевал их вождь!

Викинги должны были вначале озаботиться о провианте. Но что-то не срослось в их действиях и пошло по другому сценарию. Первыми в крепость, спотыкаясь на сбитых ногах и гремя цепями, прибежали траллы. Пришлось возле них оставить большую группу воинов для охраны. Значит, за провиантом теперь пойдут всего несколько человек. А путь от драккара до детинца почти пятьсот шагов.

Хроальд недовольно выругался и сплюнул. Но вот уже все траллы в крепости и можно начинать заделывать брешь. В это время пять человек, неся на плечах провиант, отделились от кромки воды. Конунг дал знать воинам на «Хрофтотюре», чтобы те отчаливали. У него еще мелькнула мысль: не рано ли?.. Ох уж эта коварная тишина! Как только «Хрофтотюр» вышел на середину Днепра, а пять фуражиров оказались ровно посередине пути между крепостью и водой, земля, покрытая повсюду разбросанной соломой, вдруг зашевелилась, а из ближайших кустов в викингов полетели стрелы. Много стрел. Неожиданно много!

Через секунду раздался оглушительный боевой клич. Из образовавшихся ям, из-за стволов деревьев, из-за кустов, из колодцев и окон домов стали стремительно появляться бородатые люди, вооруженные топорами и вилами, мечами и копьями, луками и пращами.

Пять викингов уронили на землю мешки и даже не попытались достать оружие. Со стены им остервенело кричал Хроальд-старый:

– Деритесь, трусливые бабы!

Но в тот вечер его вновь ослушались. Норманны были окружены, подавлены и растеряны.

– Деритесь!.. Мы придем к вам на помощь! – тщетно долетали до них слова конунга.

Только пятерым, взятым в плотное кольцо, показалось, что никакой помощи не будет, она просто-напросто не поспеет. И они покорились судьбе, опустившись на колени.

Все произошло настолько быстро, что на «Хрофтотюре» даже не успели повернуть руль.

Теперь Хроальд из преследователя превратился в осажденного. Да еще без провианта, с тридцатью пятью викингами и почти сорока траллами.

– Эйрик! – прохрипел херсир. – Почему люди с провизией оказались слишком далеко от остальных?

– Кто-то додумался связать мешки между собой. Пока распутывали эти рыбацкие узлы, основная группа оторвалась. – Подошедший Эйрик был бледен.

Уж кто-то, а он хорошо знал, какое наказание может быть за подобную оплошность.

– Говоришь, мешки связаны?.. Да еще рыбацкими узлами?.. А где этот пленный рыбак, которому я приказал сломать ступню?

– Я велел ему остаться на «Хрофтотюре», чтобы не задерживать движение!

– Приказал остаться?.. Хм… И за ним, конечно, никто не приглядывал?

– Так он все время спал и стонал сквозь сон. Немало тех, за кем нужно было приглядывать! – викинг кивнул на толпу траллов.

– У тебя рыбьи мозги, Эйрик! Ты даже не слышишь того, что я пытаюсь до тебя донести! – Хроальд в бешенстве пнул ногой по деревянной опоре.

– Не понимаю, херсир?

– Да это он, этот пленный рыбак, спутал веревки! Спутал так, что сразу никто развязать не смог. Вот они и отстали. А я, старый пень, проморгал мальчишку! Нас перехитрили, Эйрик! Понимаешь. Пе-ре-хитрили. Хуже тупых норвежских коз!..

– Может, попробовать прорваться к «Хрофтотюру»?

– Прорваться – не самая трудная задача! Но мы останемся без добычи и потеряем еще людей. А нужно предложить совершить хороший обмен, вернуть воинов и «Фенрира»…

Норманны стояли на единственной дозорной башне детинца и смотрели, как небольшая армия плохо вооруженных кривичей берет их в кольцо осады. Укрепленная линия возводилась с невероятной быстротой. Телеги и возы выстраивались в цепь, на которую крепились под наклоном к неприятелю жерди и заостренные колья. Перед линией открыли свои черные пасти заранее выкопанные ямы. Мешки с песком ставились на попа, создавая непробиваемую защиту от вражеских стрел.

– Что они делают? – Руки Эйрика заметно дрожали.

– Они запирают нас! – Организованность врага поразила даже видавшего виды херсира. – Кто-то руководит ими. Ни за что не поверю, что эти деревенские увальни сами способны на такое! Делают все по военной науке!

– А если все же попробовать вырваться? – Эйрик теперь нервничал так, что от его шеи валил пар.

– Не хочу повторять двадцать раз одно и то же. Сиггурд, если помнишь, тоже хотел вырваться. Далеко он ушел? – Хроальд покосился на сородича. – Вон, смотри. Они оставляют коридор напротив ворот крепости. Значит, переговоры возможны. Они не захотят ставить соплеменников под угрозу смерти.

– А зачем вон те возы? – Эйрик показал рукой в сторону горбатых, темно-рыжих стогов.

– Это мокрая солома. Она плохо горит, но дает очень много дыма. С помощью нее выкуривают противника из укрытия. Но вряд ли они пойдут на это. Траллы – наша защита. Пока они в наших руках, серьезного штурма не будет.

– Но ведь траллы первыми пострадают от голода?

– А никто до этого доводить и не хочет. Они оставили нас без провианта лишь для того, чтобы мы были более сговорчивыми.

– Но «Хрофтотюр» еще не ушел, – Эйрик кивнул на замерший посредине Днепра драккар. – Может, попробовать атаковать с двух сторон. Мы сильнее в рукопашном бою!

– Кажется, русы только и ждут, чтобы воины с «Хрофтотюра» пошли нам на помощь. Они не дадут ему пристать к берегу, а, скорее всего, закидают горящими стрелами и подожженной соломой. И тогда мы останемся без всего… Нет. Пусть «Хрофтотюр» идет искать «Фенрира». А мы пока начнем переговоры…

Хроальд поднял высоко копье с прикрепленным к нему волчьим хвостом и несколько раз взмахнул. Драккар протяжно скрипнул уключинами и пошел вниз по течению в сторону старицы, про которую говорил пленный рус.

– Нужно как-то дать им знать, что на драккаре вражеский лазутчик! – Эйрик посмотрел на херсира.

– Я лично спущу с него шкуру! – прорычал тот.

– Не об этом сейчас, Хроальд! Скорее всего, этот рыбак обманул и про место, где спрятан «Фенрир». А вдруг и там засада?

– Не-ет. Засада должна была быть здесь! Враг очень хотел бы нашей полной высадки с «Хрофтотюра»… А мальчишка не врал. Я знаю подобные уловки. Тот, кто его послал, если это действительно так, хорошо понимает, каким пыткам могут подвергнуть его лазутчика. Поэтому лазутчик должен знать и говорить только то, что есть на самом деле. Скорее всего, «Фенрир» действительно спрятан в том месте. А расчет их был простым: расправиться с нами сейчас или, получив назад своих невольников, отпустить нас, указав место расположения «Фенрира». Им не нужны жертвы. К тому же потери в открытом бою с нами могут быть настолько большими, что целые деревни прекратят свое существование. Вот я о чем. При наличии провианта мы могли диктовать свои условия, по крайней мере быть если не на равных, то в чуть более выигрышном положении.

Хроальд перевел взгляд с удаляющегося «Хрофтотюра» на вражеский лагерь. И вдруг он увидел того, с кем жаждал встретиться в бою, чью кровь мечтал сцедить в свой родовой кубок.

Да, тот самый кривич! Маленький рост, прядь седых волос плотно закрывает лицо до самых губ. Верхом на мощном коне-тяжеловозе. А в руке – странное оружие. Но этим оружием он уже отправил несколько лучших воинов Хроальда в Вальхаллу. Он настолько мал, что, сидя верхом на своем коне, почти не виден из-за конской шеи. Впрочем, это не мешает ему следить за стенами детинца и за происходящим в собственном стане.

Хроальд подозвал Эйрика:

– Сломай у стрелы наконечник и привяжи белый лоскут. Стреляй по моему сигналу.

Когда маленький человек снова бросил взгляд на башню детинца, херсир взмахнул рукой и указал направление стрельбы.

Тяжелая скандинавская стрела взмыла вверх и полетела, чуть покачиваясь от встречного ветра.

Ишута не стал дожидаться, пока снаряд приземлится, а тронул повод и, следя за медленным высоким полетом, двинул Потагу к месту предполагаемого падения.

Несколько лет назад один из учителей, авар Ругилл, научил его не только верховой езде, не только прекрасному владению луком, но и как «вынимать из воздуха занозу».

Когда стрела оказалась в завершающей части дуги падения, волхв привстал в стременах и стремительно выбросил в сторону левую руку. И вот она – зажата в кулаке, трепещущая, словно пойманная птица.

Ишута, увидев сломанный наконечник, хмыкнул и отбросил стрелу, как нечто случайное и назойливое, под колесо одной из телег. Всадник и конь повернулись спиной к детинцу и… Разве такое может произойти по команде?! Потага поднял хвост и с таким треском выпустил из себя заскучавшие ветры, что все, находившиеся в тот момент в Ремезе, на мгновение замерли и повернули головы на звук.

– Издеваешься?.. – тихо в бороду проговорил Хроальд.

– Что?! – Эйрик повернул к нему лицо с выпученными глазами.

– Они не будут говорить с нами сегодня. Хотят повысить цену… А если я начну на их глазах убивать по одному траллу? Может, тогда станут сговорчивее!

– Херсир, подожди! – Эйрик не мог унять ходившую ходуном нижнюю челюсть.

– Чего ты так боишься?

– Переговоры не начинают с убийства!

– Так думаешь? Ладно, я подожду. Но недолго! – Хроальд, прищурившись, смотрел на Ишуту. Он чувствовал, что тот предлагает ему некое состязание на хитрость и ум, но никак не мог ухватить хотя бы за кончик чужую тактическую мысль.

– Смеркается, Эйрик. Расставь часовых. Они не пойдут сегодня на штурм. Надеюсь, и мы до утра не окоченеем от голода. Надо ждать. На восходе, думаю, «Хрофтотюр» и «Фенрир» вернутся…

* * *

Кривичи развели костры. В их лагере задымились котлы с готовящейся похлебкой, закапало жиром жаркое, запрыгали на сковородах еще живые лещи и карпы, кричали, приготовленные на ужин молочные поросята.

Ишута специально приказал, чтобы яства не уступали пиршественным, чтобы запахи еды будоражили воображение голодного неприятеля. Чтобы воля и мозг его были подчинены только одному: скорее получить пищу.

И кривичи постарались. Достав из запасников все самое лучшее, забивая домашний скот и птицу, они готовили, цокали языками, поглаживали довольные животы. Одним словом, развернули настоящее скоморошье представление.

А викинги смотрели на все это действо голодными глазами, не в силах отвернуться, не в силах пойти спать, не замечая, как их пленники смеются над ними.

– Ай, робяты, держи вам подарок! – Моготин поднял бочонок и понес к детинцу. – Медок-от сам делал, как дед и отец учили! – Он поставил бочонок перед воротами и пошел назад, весело насвистывая.

Норманны клюнули, словно голодная рыба на наживку. Один створ ворот приоткрылся. Выбежал человек с горящим взглядом, судорожно схватил бочонок и так же стремительно скрылся под веселые возгласы и смех противника.

– Не пить! – прорычал Хроальд, сбегая вниз по ступеням башни.

– Мы ничего не ели со вчерашнего вечера! – голос принадлежал кому-то из толпы. Херсир не опознал говорившего, только резко обернулся:

– Вы думаете, вас решили уважить как званых гостей?

– Да, – поддержал Эйрик конунга, – вино может быть отравлено!

– Вот если бы не было траллов, я еще бы поверил в яд! – выступивший вперед Олав кивнул на сидевших на земле невольников.

– И все же! – Эйрик схватил за волосы первого попавшегося старика, рывком поставил его на ноги. Затем снял походный рог, зачерпнул из бочонка и молча протянул траллу.

Старик поднес к губам медвяно-терпкий напиток и несколькими глотками осушил емкость. Затем какое-то время стоял, зажмурившись, наслаждаясь тем, как пьяная влага растекается по нутру, горячит его, проникает в кровь. А когда наконец распахнул веки, все стоявшие вокруг облегченно выдохнули. На мир смотрели удивительно-синие глаза, наполненные изнутри таким светом и радостным благодушием, что невозможно было не позавидовать.

– Вот видишь! – Олав выхватил из рук старика-тралла рог и, зачерпнув до краев, стал жадно пить.

– Безумные карлы! – хрипел Хроальд. – Вас вырежут, как стадо тупых свиней!

– Мед придаст нам силы! – подхватил Эйрик и, склонившись над бочонком, сделал несколько больших глотков хмеля.

Норманны, расталкивая друг друга, дружно ринулись к «подарку» кривичей. Черпали кубками и ладонями, окунали внутрь лица, лили в горло тягучий напиток через край. Это выглядело настоящим безумием. Голодные, необузданные, они полностью утратили контроль над собой.

– Безродные псы! Будьте вы прокляты!.. – Хроальд стоял в стороне и обрушивал на воинов град ругательств.

Только он и еще несколько часовых не притронулись к зелью. Остальные через четверть часа оказались пьяны и разухабисты настолько, что стали высовываться из-за частокола и выкрикивать в адрес кривичей оскорбительные слова.

Но со стороны хозяев положения никаких ответных действий не последовало. Русы стояли за своей укрепленной линией собранные и напряженные.

Конунг Хроальд прекрасно понимал только одно: что если бы сейчас рядом с ними не было невольников, крепость пала бы за считаные мгновения. Херсир в который уже раз невольно похвалил себя за мудрость и воздал хвалу асам за то, что надоумили его поступить так, а не иначе. «Русы не пойдут в атаку, пока у нас в руках их сородичи! – размышлял Хроальд. – Но зачем им все это?» Он ломал голову над тем, что замыслил неприятель. Ломал, но ответа не находил.

Глава 11

Тем временем «Хрофтотюр» мчался по Днепру в поисках старицы, о которой говорил пойманный мальчишка-рыбак. Ульрик, оставленный старшим на драккаре, суетливо вглядывался в откосы и изгибы правого берега. Он был слишком молод, чтобы спокойно принять данную ситуацию. На его глазах русы захватили в плен пять его сородичей, несших на плечах жизнь любого похода, любой военной операции – провиант. А это значит, что Хроальд и его воины могут продержаться совсем недолго. Поэтому Ульрик старался побыстрее справиться с заданием, а именно – отыскать спрятанный «Фенрир». Безусловно, Хроальд никогда бы не назначил старшим совсем зеленого, пусть и очень храброго человека, но все, кто годился для этой роли, уже были перебиты. Все лучшие. Самые испытанные и проверенные. Неприятель с каким-то невероятным, почти звериным чутьем уничтожал в первую очередь тех, кто являл собой грозную силу и смертельную опасность. И это ему удалось.

В распоряжении Ульрика было тридцать пять человек – почти укомплектованная команда. Он приказал своим воинам, тем, что были в доспехах, не снимать их, и теперь они нещадно страдали от мошки и комаров, не имея возможности добраться до укушенных мест. Казалось, все сейчас ополчилось против них. Сама природа славян высылала свои силы на борьбу с иноземцами.

Неожиданно поднялся встречный ветер с редким моросящим дождем, что в это время года было уж совсем редкостью. Пришлось спустить парус. Неумолимо надвигалась ночная тьма. Все тревожнее становилось на душе Ульрика. Все коварнее выглядели очертания берега.

После очередного изгиба по правому борту показался просвет между высокими ивовыми кустами. Открылась черная гладь старицы, сплошь покрытая желтыми головками кувшинок и блюдообразными листьями.

Ульрик дал знак рулевому, и «Хрофтотюр», вспенивая течение, стал поворачивать.

– Идти на малых! – выкрикнул Ульрик.

По четыре весла с каждого борта продолжили свое движение, остальные поднялись вертикально.

Драккар викингов непрошеным гостем вошел в то пространство, куда раньше никто из живущих в северных фьордах никогда не хаживал. «Хрофтотюр» стал первым судном, нарушившим незримую черту мистических миров.

От воды старицы повеяло гниловатым холодом и замогильной сыростью.

Ульрик, стоя на носу корабля, сам будто превратился в каменное изваяние, сжимающее наполовину вытянутый из ножен меч.

С ветки накренившейся над водой березы шумно сорвался огромный ворон. Птица была такой величины, что у многих на драккаре едва не упало сердце, – даже они не видели еще таких зловещих слуг Одина.

В нескольких шагах от берега между кустов просквозила лисица. Плеснула в омуте щука. Зашатались от порыва ветра верхушки деревьев.

«Когда же, когда? Ну… ну!..»

Старица повернула в коридор плотного, высокого леса, и сразу стало темно.

– Зажечь факелы! – скомандовал Ульрик и внутренне перевел дух.

Ему давно уже хотелось дать это распоряжение – все-таки с огнем как-никак полегче. Но он не решался, поскольку не хотел выглядеть в глазах товарищей напуганным и растерянным.

Огонь осветил «Хрофтотюр» и тех, кто находился в нем, но окружающий лес на контрасте стал еще темнее и зловещее.

– Дальше идти без толку! – Ульрик опустился на скамью. – В такой темноте мы ничего не найдем!

– Нужно возвращаться! Здесь ночевать жутко! – раздался чей-то голос с кормы.

– Ночевать будем здесь, не сходя на берег! – ответил молодой хевдинг.

Весла прекратили свое вращение, и судно продолжало движение по инерции.

– Ульрик, давай вернемся в реку! Мы здесь за ночь провоняем их полудохлыми никсами! – снова прозвучал тот же голос.

Ульрик собрался было ответить, как вдруг «Хрофтотюр» ударился носовой частью обо что-то твердое.

Это оказался борт «Фенрира».

– Мы нашли его! Слава богам! – Ульрик встал во весь рост, готовясь перепрыгнуть на борт найденного судна.

Неожиданно в нескольких локтях от кормы «Хрофтотюра» раздался треск падающего дерева. Огромная трехвековая сосна медленно опустилась поперек старицы, перекрывая викингам обратный путь. Почти сразу же засвистели стрелы. Эти «поющие ведьмы», оснащенные свистульками, производили невыносимо пронзительные звуки, от которых леденели сердца и душа сжималась в маленький серый комок, уходя в пятки.

Норманны в свете своих же факелов были очень хорошими мишенями. Несколько стрел нашли незащищенные доспехами участки тел. Вот трое воинов почти одновременно упали навзничь с изуродованными лицами, еще двое были поражены в горло и шею.

Били с близкого расстояния. Прицельно. Маскировкой стрелкам были ночь и сама природа.

Тяжелое, в рост человека, копье пробило насквозь старого Брагги, вонзившись ему в живот и выйдя из спины. Брагги, видевший многих славных воинов, слушавший дротткветы самого Эгиля, сына Грима Лысого, рухнул набок с вытаращенными глазами, подвернув правую ногу.

Наконец из-за темных кустов раздался голос. Норманнская речь говорившего была идеальна, поскольку голос принадлежал не кому-нибудь, а скальду Эгилю Рыжая Шкура.

– Ульрик, слушай меня! Я – Эгиль! Меч мой теперь служит другим богам!

– Продажная скотина! – Ульрик брезгливо сплюнул.

– Продажным я был с теми, кто видел во мне повод для насмешек… Ну да ладно. Нам не нужны ваши жизни.

– Чего же вы хотите?

– От имени всех, кто сейчас со мной, хочу предложить вам сдаться!

– А если мы ответим: нет?

– Тогда мы забросаем «Фенрир» горящими стрелами и паклей, и вы все сгорите заживо.

Повисла мертвая тишина. Слышно было, как заходятся в неистовом кваканье лягушки и выстреливают своей музыкой кузнечики.

Ульрик смотрел на своих боевых товарищей и лихорадочно соображал: «До берега несколько шагов, но никто не знает глубины старицы. А вдруг глубина больше человеческого роста?..» Но даже если бы норманны попытались выбраться на сушу и дать бой, то без крупных потерь все равно бы не обошлось. Скорее всего, кривичи, находясь в более выгодном положении, просто-напросто без особого труда перебьют всех из луков.

Ульрик думал. С замиранием сердца ждали его решения остальные. Стонали и корчились раненые. В последних судорогах испустил дух старый Брагги.

– Какие гарантии, если мы сдаемся? – наконец спросил Ульрик.

– Вначале выслушай условия сдачи. Вы выходите на берег по одному, складываете оружие и снимаете доспехи. Мы гарантируем в этом случае сохранение жизней. Далее вы будете следовать под конвоем по берегу до Ремезы, где в крепости засел Хроальд. Мы предложим ему обмен. Если он вас не убьет, то вы убираетесь прочь.

– А что будет с драккарами? С Хроальдом тридцать пять человек, и столько же… ну почти, – Ульрик посмотрел на убитого Брагги, – у нас.

– Не могу тебе ответить точно, – голос Эгиля был удивительно тверд. – Вроде бы речь шла о том, чтобы в случае удачного обмена пленными оставить вам один драккар.

– Ты смеешься, уродливый карлик?!

– Я не смеюсь, Ульрик! Нас с тобой сейчас не понимают те, кто со мной, поэтому я смело могу сказать, что недоговорился и вас сожгут. Но я бы не хотел этого. Все-таки наше предложение – это шанс для вас!

– «Наше предложение»!.. – передразнил Ульрик. – Ты думаешь, они тебе хорошо заплатят или возьмут на службу? Всех предателей ждет одна участь. И они, твои новые «сородичи», тоже не захотят иметь у себя под боком того, кто может в любой момент переметнуться.

– Ты так и не понял меня, Ульрик! Мне хорошо с ними! – Эгиль обвел взглядом сгрудившихся кривичей. – Понимаешь, хо-ро-шо! Пусть асы рассудят. Я всегда тяготился жизнью в вике, чувствовал всей кожей ненависть единственной жены. Надо мной смеялись во время пиров и швыряли в лицо крохи от военной добычи. А я хотел быть, как все… Я не хочу сейчас говорить об этом. Что ты решил?

– Ладно, Эгиль! Мы сдаемся. Но ты запомни: молот Тора найдет тебя!

– Пусть будет то, что должно случиться!

Ульрик повернул бледное лицо к своим сородичам и, ничего не говоря, стянул с головы шлем. Затем вытащил из ножен меч и швырнул в темную глубину берега. После этого дернул боковые ремни нагрудного доспеха.

Его примеру последовали другие норманны. Загремели падающие мечи, секиры, щиты и защитная броня.

Первым за борт непобедимого доселе «Хрофтотюра» прыгнул Ульрик. Глубина водоема оказалась действительно большой. Пришлось даже несколько шагов плыть.

На берегу ему ловко связали за спиной руки и приказали опуститься на колени. Вскоре вся команда стояла кружком на коленях вокруг пляшущего, желтого до рези в глазах ночного огня.

Последним покинул драккар Вокша. Его осторожно подняли на руки и перенесли на берег.

– Когда-то очень давно, когда я был еще совсем ребенком, мне приснился сон, – подошедший Эгиль посмотрел на Ульрика, – что я буду смотреть на красивый, желтый огонь и буду чувствовать себя в безопасности и в гармонии с миром. А вокруг меня будут находиться те, с кем я почувствую себя наконец защищенным и полноценным. Мне этот сон приходил всего только раз, но я его очень хорошо запомнил и всегда верил в то, что он вещий.

– Неужели сон может стать причиной предательства? – Ульрик глянул в упор на собеседника.

– Давай разберемся: кто мы есть, Ульрик? Я не держу на тебя зла. Ты, действительно, ничего плохого не сделал мне. Никогда не насмехался и не пытался унизить. Может, поэтому я предложил кривичам этот план, при удачном исходе которого вам сохранят жизни. Вот ты говоришь: сородичи… А что нас объединяет? Только походы и добыча.

– А боги?! А могилы предков?

– Нашим богам все равно, на каком языке кто из нас разговаривает. Может, поэтому в вики приходят юноши разных племен, но со временем становятся викингами. Тогда, что же такое викинг?

– Это путь, Эгиль. Не кровь, что течет в жилах, не общие предки, а путь!

– Остается выяснить: куда этот путь ведет и где его конец?

– Какая разница? – Ульрик задумался. – Важно идти и вертеть весло, а жить уже необязательно.

– Если жить необязательно, то очень скоро простынет след викингов на этой земле! – Эгиль присел на корточки.

– Но о нас будут помнить! Скальды сложат сказания о наших подвигах. Много веков спустя люди будут пытаться разгадать нашу тайну…

– …которой не было! А лишь кровь потоками лилась от наших мечей, и в спину нам неслись проклятия… Я вот о чем подумал как-то. В наш адрес прозвучало столько проклятий от обездоленных, от сирот и вдов, что вряд ли нам долго осталось существовать как племени. Количество проклятий рано или поздно решит нашу судьбу не в нашу пользу.

– Поэтому ты решил предложить свой меч чужим богам?

– Кто знает, может, это и мои боги? У нас много общего. Но мои дети уже не принесут кровавых жертв Одину. И что-то подсказывает мне, что лучшие из норманнов последуют моему примеру. Невозможно жить только грабежами, прикрываясь благовидными стараниями услужить асам.

– Мне кажется, ты сейчас оправдываешь свое предательство. И не знаешь, как найти слова. – Ульрик, широко распахнув глаза, уставился на пламя.

– Может, и так. – Эгиль тоже посмотрел на огонь. – Но почему тогда мне не тяжело сердцем. Почему я испытываю легкость в каждом слове и в каждом движении?

– Это всегда так бывает вначале, но потом ты все почувствуешь. Сейчас еще пока в тебе говорит обида на соплеменников. Ты хочешь отомстить, а заодно указать на то, как все мы горько заблуждались.

– В сознании такие мысли присутствовали, а в сердце бродили подобные чувства. Но лишь там, пока я находился рядом с вами. Я пытаюсь понять: в какой момент все изменилось? Постой-постой!..

– Хочешь, подскажу, – Ульрик усмехнулся и посмотрел на Эгиля. – Это произошло тогда, когда ты увидел никсу.

– Ульрик! – Эгиль громко сглотнул. – Почему мы не были друзьями?!

– Я прав?..

– Да, – Эгиль поднялся. – Но меня поразило другое. А именно – как она любит своего жениха. Я ведь сразу понял, что у меня нет шансов, но во мне еще жил викинг. Обиженный, неуверенный в себе, но викинг. Поэтому я одной частью разума хотел убить этого Почая, а другой понимал его и ее и уже любил обоих. Да, так странно. Ревновал и любил одновременно. Его – за мужество, ее – за преданность. Когда я оказываюсь рядом с ними, душа моя поет и слагает такие ниды, о которых мечтали и будут мечтать все скальды мира! Я не встречал подобного в наших землях. Я бы хотел видеть своих детей похожими на них… Поэтому, Ульрик, я остаюсь здесь. И нет в моем сердце тягости. Прости, если можешь!.. – Рыжая Шкура встал и посмотрел на мигающую в небе звездочку.

– Да простят тебя асы! – Ульрик отвернулся от Эгиля и стал смотреть на выходящих на берег викингов.

Не прошло и часа, как все покинувшие «Хрофтотюр» сидели на земле, крепко связанные по рукам и между собой веревками. Кривичи же спешно примеряли на себя чужие доспехи и опоясывались новым оружием.

Ишута, стоя в центре поляны, руководил действиями своих людей. Ульрик удивленно смотрел на маленького человека с длинной седой прядью волос, закрывающей все лицо до самых губ, и молодому норманну казалось, что он находится в одном из запредельных миров.

Все происходило быстро, четко и слаженно. Двое прыгнули в воду и зацепили веревками ствол перегораживающей старицу сосны. Потага потянул, и бревно легко выскочило на берег. Путь был открыт. Эгиль встал за руль «Хрофтотюра». Еще двадцать человек сели за весла драккара, остальные, переодетые в викингов, поднялись на борт «Фенрира».

Суда двинулись по старице в сторону Днепра, а пленные норманны под основательным конвоем из кривичей пошли берегом к Ремезе.

* * *

– Грязные пьяные собаки! Отродье тупых и жадных карлов! – Хроальд нещадно бранил своих сородичей, то и дело пиная ногами спящих.

Он и еще шесть человек не притронулись к меду. А если бы перепились и эти, то охранять траллов было бы уже некому. Невольники – единственная разменная монета. И единственная причина, не позволяющая кривичам перейти к решительным действиям. Хроальд, как никто, понимал это и сумел заставить шестерых молодых норманнов не прикасаться к подаренному напитку. Это-то и спасло от полного краха.

Как только стало светать, херсир поднялся на наблюдательную башню. И тут же выдохнул с облегчением! Оба драккара стояли на якоре неподалеку от берега.

Видно было, как по палубе судов перемещаются закованные в броню воины.

«Ульрик справился! Слава богам! Ну, теперь пусть глупые русы дрожат от страха и ужаса! Только зачем им был нужен весь этот маскарад с медом, не пойму?..» – Хроальд сбежал вниз.

– Всем приготовиться! – отдал команду конунг. – Когда Ульрик начнет высадку, пойдем навстречу под прикрытием траллов. Русы не станут нас атаковать. Побоятся за жизни своих! Ну ничего. Мы их проучим как следует! Нужно только перегнать этот скот на драккары! – херсир кивнул на сбившихся в кучу невольников.

Он ждал начала высадки. Но время шло, а драккары никто не торопился покидать.

– Чего они там телятся?!

– Херсир, смотри! – Один из викингов показал рукой в сторону леса, из которого вышла большая группа людей.

Впереди шли связанные норманны. Вид их был жалким. Подталкиваемые копьями кривичей, они мелко перебирали ногами, низко опустив головы. Без доспехов и вооружения, в одном лишь изношенном тряпье; некогда грозные, сейчас они больше походили на толпу оборванцев.

У Хроальда екнуло сердце и полетело куда-то вниз и вон. Он увидел впередиидущего Ульрика, и смысл происходящего стал неумолимо доходить до него. Вот зачем нужен был кривичам весь этот розыгрыш с бочонком меда! Противник снял лучшие силы из-под крепости и перебросил для организации засады. А чтобы викинги не решились в это время на вылазку, им подкинули бочонок хмеля, тем самым усыпив не только бдительность, но и измученные тела. А ведь у старика Хроальда был очень хороший шанс вырваться из кольца!

– Хнитбьерг! – обратился он к одному из соплеменников.

– Да, херсир!

– Похоже, они нас обвели вокруг пальца. Сейчас нам будет предложен обмен пленными. В лучшем случае мы потеряем лишь те доспехи, которые были сняты с наших воинов.

– Я не верю собственным глазам! Как им это удалось?

– Они изначально спланировали заманить нас в крепость. И хорошо понимали, что кто-то из нас пойдет на поиски «Фенрира».

– Но ведь для этого нужны недюжинные способности! – Хнитбьерг отер выступивший на лбу пот.

– В том-то все и дело! Раньше мы ходили по их землям, как у себя дома, зная, что мы сильнее, быстрее и лучше. Но на этот раз нам не повезло: среди них появился настоящий, хорошо знающий свое дело конунг.

– Разрази меня Один, Хроальд! Я никого не могу выделить в этой толпе деревенщины.

– Ты плохо смотрел, Хнитбьерг! Там, – Хроальд махнул рукой в сторону лагеря кривичей, – есть один очень странный человек. Он маленького роста и с прядью волос, закрывающей лицо. Где-то, от кого-то я уже слышал про эту прядь… Но не могу, размозжи меня молот Тора, не могу вспомнить!

– Херсир, ты позвал меня, чтобы посоветоваться? – Хнитбьерг заглянул ему в глаза.

– Да. Я не хочу отдавать траллов и еще больше не хочу терять людей.

– Что же ты предлагаешь, кроме безумной тактики?

– Как ты думаешь, сколько их? – Хроальд, прищурившись, смотрел из-под руки на лагерь кривичей.

– Полагаю, сотни две, две с половиной…

– Так и есть. Наши драккары в их руках. Наше оружие – тоже.

– Хроальд! Хроальд! – закричал снизу Эйрик, размахивая руками.

– Чего ты орешь, как ощипанная курица? – Херсир посмотрел туда, куда показывал Эйрик.

– Они ставят наших между соломенными возами!

– Да, вижу, сожри их пучина!

– Что это значит?! – Хнитбьерг стоял с перекошенным бледным лицом. – Они хотят их поджарить?

– Нет! – Хроальд, поморщившись, посмотрел на соплеменника. – У вас у всех маленькие поросячьи мозги!

– Не заводись, Хроальд! – Эйрик быстро поднимался на башню. – Лучше объясни: что они замыслили?

– Я вам все объяснял столько раз, сколько не наберется звезд на небе! Они всего лишь хотят перекрыть нам видимость.

– Тогда зачем они согнали туда наших? – К горлу Хнитбьерга подкатил тот самый удушающий кашель, который часто возникает по причине глубокого волнения или страха.

– А чтобы ты, Хнитбьерг, начал кашлять от ужаса и плохо соображать.

– Запугивают? – Эйрик едва сдерживал предательскую дрожь в коленках.

– И это тоже. На самом деле они всего лишь подожгут мокрую солому и пустят много дыма в нашу сторону. Они не будут убивать и заживо жарить пленных. Пленные нужны для обмена. Но при этом они хотят выказать свои жесткие намерения. Дескать, если что не так, то сожжем или удушим дымом. Но это всего лишь игра. Для них важно перекрыть нам видимость и заставить двигаться в том коридоре, который они нам предложат.

– Ты хочешь сказать: сделать из нас слепых щенят? Чтобы мы не видели друг друга во время движения? – Хнитбьерг снова закашлялся.

– И не только. – Хроальд сжал могучей пятерней хвост своей бороды. – Мы должны двигаться лишь в том направлении, в котором им будет удобно.

– Они боятся, что мы завяжем сражение? – Эйрик завороженно рассматривал неприятельский лагерь.

– Они опасаются! И уже далеко не боятся. Опасаются, как настоящие опытные воины. Этот их маленький вождь прекрасно обучен. Откуда он взялся на нашу голову?

– И все же, Хроальд, скажи, что нам предстоит? – спросил Эйрик, глядя на приготовления кривичей округлившимися глазами.

– Вначале должен произойти обмен пленными. Потом мы будем двигаться по коридору, стены которого вырастут из плотного едкого дыма и жаркого пламени. Это для того, чтобы мы в случае каких-либо действий не могли видеть друг друга и не ориентировались на местности. Дальше они всех запихают на наши драккары и отправят вниз по течению… Но, клянусь асами, я верну своим воинам их оружие, чего бы мне это ни стоило! Там, – Хроальд кивнул на Днепр, – люди, одетые в наши доспехи. Но что проку от этих доспехов, если они не умеют драться?

– Будут потери! – Хнитбьерг начал успокаиваться, видя твердую непоколебимость своего конунга.

– А мы живем, чтобы жить или…

– Главное, вращать весло, а жить необязательно! – Эйрик усмехнулся и посмотрел на Хнитбьерга.

– Вот и хорошо! – Хроальд похлопал по плечу Эйрика. – Идут! Всем следить за моими командами и держаться ближе друг к другу. Помните: отставший – обречен!..

* * *

Из стана кривичей к воротам детинца шел Моготин с поднятой вверх рукой. Викинги молчаливо припали к бойницам и замерли между зубьями частокола. Пленные с бешено колотящимися сердцами затаили дыхание.

– Не боись, Ивоша, все сладится! – дядька Кривец обнял за плечо трясущегося сородича.

– А-а-а… Я и не-е боюсся шибко-то! – у Ивоши застучала челюсть. Поднатерпевшись в норманнском плену, он уже совсем было отчаялся.

– Вот и не боись. Ты эти цепки-то прибереги, чтобы опосля потом на их нурманнские кости нацепить.

– Я-я… потом, как вырасту совсем ужо, пойду к воеводе Вакуре в обучение!

– Правильно мыслишь, паря! – Кривец легонько похлопал парнишку по спине. – Но ты только вырасти поначалу. Не дай себя раньше срока-то сгубить. А покамест не лезь, куды не след. И слезы утри. А то ишь реки черные по всей роже!

– Никогда эту цепь окаянную не позабуду! – Ивоша посмотрел на стертые до крови запястья.

– Не лопуши, паря. Такое забывать нельзя. Один глаз простишь, другой сам вылетит, не заметишь.

– Дядь Кривец, ты сам-от идти как, сможешь?

– Ты за меня не лоскути сердце. Я, Ивоша, еще вперед тебя поспею.

– Дядь Кривец, а ты мне скажи, ну хотя б опосля: зачем ты меня скобу-то расшатывать заставлял? Ведь таку не расчапаешь!

– А чтобы у тебя, волчонок молочный, дело в руках было. Занятье есть для рук – и на душе покрепче становится!

* * *

Моготин остановился в нескольких шагах от ворот крепости и, сложив у рта раковиной руки, громко крикнул, чтобы выводили пленных.

Норманны тупыми концами копий стали подталкивать закованных в цепи людей. Ворота распахнулись. Почти сразу же кривичи подожгли возы с соломой. Образовался коридор, стены которого были из мутного, желтого огня. Через несколько шагов посредине коридора вспыхнул небольшой костер, и огненный путь стал напоминать раздвоенное жало змеи. По одну сторону костра стояли пленные викинги, по другую должны встать пленные русы.

Отряд Хроальда присоединился к своим, оставив траллов их сородичам. Обмен состоялся, но напряжение не спало. Викинги продолжали движение к берегу, идя между горящими возами. А кривичи зорко следили, стоя с натянутыми луками, нацеленными копьями и обнаженными мечами.

– Хроальд, – Хнитбьерг тронул конунга за плечо, – «Фенрир» уходит вверх по течению! Они оставляют нам «Хрофтотюр».

– Вижу. Разрази их молнии Одина! – Конунг внимательно смотрел на поднимающийся по Днепру драккар. – Я боялся об этом подумать вслух.

– Твои думы, херсир, не всегда совпадают с нашими! – Хнитбьерг тяжело сплюнул. – Ну и жарища! Они нас едва не поджарили.

– Они поступают очень грамотно. Этого недоростка кто-то хорошо обучил!.. – снова пробормотал Хроальд и обернулся, ища глазами Ишуту.

И увидел в самой высокой точке берега всадника. Тот сидел неподвижно, словно вырубленный из камня. И лишь длинная прядь волос слегка покачивалась от бокового ветра.

– Клянусь асами, мы еще встретимся, жалкий коротышка! – Херсир погрозил кулаком.

Всадник в ответ кивнул и тронул поводья, разворачивая мощного гнедого коня.

* * *

Викинги быстро карабкались на драккар. В каждом их движении читалось отчаяние вперемешку с раздражением и страхом. Даже Хроальд-старый давненько не видел такими суетливыми своих сородичей.

Несколько задержавшихся на берегу викингов столкнули «Хрофтотюр» на воду и сами последовали на борт.

– А теперь, – херсир поднял руку, стоя на носу судна, – за «Фенриром»! Не отдадим наш драккар жалким выкормышам!

– Не отдадим! – подхватил Эйрик и тоже воздел сжатую в кулак руку.

Но остальные викинги вяло отреагировали на призыв своего конунга. Не было, как раньше, бодрого единогласного выкрика, не было вскинутого вверх оружия. Лишь отдельные, очень разрозненные голоса в поддержку, сквозь которые проступало сдавленное бормотание недовольных.

– Не слышу голоса настоящих мужчин! – кричал Хроальд, с надеждой вглядываясь в лица. – Не вижу горящих очей воинов, доселе не знавших поражения! Да и поражение ли это?.. Нас целая дружина! Семьдесят с лишним человек. Но наше оружие и наш драккар в руках неприятеля. Подумайте: с чем мы вернемся на Родину? Вы хотите, чтобы над нами смеялись все кому не лень? Чтобы наши дети стыдились нас? А наши женщины пошли искать других мужей? Вы хотите этого, я спрашиваю?.. Да, воины гибнут в походах! Да, далеко не все походы бывают легкой прогулкой! Я все это знаю получше любого из вас. Но я, херсир Хроальд-старый, еще никогда не сдавался. И всегда возвращался с победой, с добычей и хорошими траллами! Вы не можете меня ни в чем упрекнуть. Я всегда был предельно внимателен к каждому и не обделял смелых добычей! Я прошу вас поверить мне! Обещаю: каждый из вас станет богатым и знатным. А тем, кто сложит свои головы, обещаю беспримерный почет и вечную память! Вы со мной?

Слова были произнесены так страстно и даже яростно, что наконец сумели зажечь сердца поколебавшихся норманнов.

– Вы со мной?! – повторил Хроальд.

На этот раз викинги ответили дружным и громовым:

– Да! Мы с тобой, херсир! Доверяем тебе наши жизни!..

– Хнитбьерг, давай руль вправо! – рявкнул повеселевший Эйрик. – Мы идем за нашим «Фенриром»!

«Хрофтотюр», вспенивая воду, стал разворачиваться, беря курс за своим собратом. Гребцы дружно налегли на весла.

– Мы их быстро нагоним, херсир! – Эйрик стоял по правую руку от своего конунга.

– Разве они могут сравниться в гребле с нами? – Хроальд усмехнулся в седые усы.

– Но что-то тут не так, – Эйрик потянул из-за плеча боевой лук.

– Что же тут может быть не так?

– Да как-то все уж очень просто. Почему они не отогнали «Фенрир» подальше и заранее? У меня снова ощущение ловушки…

– А ты думаешь, у меня нет такого ощущения? Тут либо их просчет, либо очень хорошо замаскированная хитрость. Но сколько, убей меня гром, мы еще можем попадаться на крючки этого карлика?! А теперь представь себе: мы уходим на одном драккаре, половина дружины раздета до постельных рубах и лишена оружия. Что ждет нас впереди?.. А я тебе отвечу. Нас либо убьют те, через чьи земли мы поплывем, либо прикончат свои же из враждебных кланов. Мы обречены в любом случае, если не вернем «Фенрира» и наши доспехи.

– Разве я сказал, что не стоит возвращать «Фенрира»? – Эйрик положил руку на плечо херсиру. – Я всего лишь хочу понять: что они задумали?

– Все их задумки можно разрушить быстрыми и стремительными действиями. Мы должны атаковать их на воде. Русы не приучены к таким сражениям. Главное, не приставать к берегу.

– И все же: почему?

– Ты спрашиваешь: почему они не стали отгонять «Фенрир»? Объясню. Чтобы мы не могли заподозрить неладное еще до того, как речь зашла об обмене, поскольку они должны были все время перебрасывать своих людей с места на место. Представь себе: мы утром просыпаемся и видим лишь один «Хрофтотюр». А где «Фенрир»? А они нам говорят: мы, мол, не собираемся вам его отдавать. Тогда я им в ответ: а мы не соглашаемся на обмен!

– Но ты ведь знал, что, скорее всего, они запихают нас на один драккар?

– Я скорее предполагал, чем был окончательно уверен. Я до последнего надеялся отчалить на двух судах. Дальше же происходит все по самому худшему варианту. Как только мы вышли из огненного коридора на берег, они отчалили на «Фенрире», оставив нам лишь «Хрофтотюр».

– Тогда, возможно, и нет никакой ловушки? Просто вся хитрость заключена в угоне драккара?

– И я о том же. Скорее всего, они понадеялись, что мы, крепко наевшись их взбучек, рванем вниз по течению. И вполне возможно, что для них и этого недоростка наше движение за «Фенриром» является полной неожиданностью. Но готовиться нужно к любой неприятности…

Глава 12

«…Змей летает по воздуху, выдыхает из своей пасти дым, пламя и бурные вихри, поджигает зеленые травы и заражает воздух своим ядовитым дыханием; он или палит своего врага огнем, или изрыгает на него жгучий яд; человек, которого коснется блестящий взор дракона, падает мертвым, ибо из глаз его исходит тот же губительный яд. И, поражая змея, герой подвергается опасности погибнуть от его яда или крови, которая течет из ран убитого чудовища…»

– Ох, как страшно! Я весь боюсь и страшно дрожу! – Ишута поудобнее пристроил голову на коленях Чаяны.

– Ты опять смеешься! Хорошо, я больше не буду тебе о нем рассказывать. И даже не напомню никогда, что ты меня сам об этом просил!

– Не обижайся! Продолжай. Но если я задремлю, то не сильно бей меня своей ладошкой по лбу.

– Ладно. Но не вздумай больше смеяться.

– Обещаю.

– Жил да был один кузнец…

– Мне уже интересно!

– Ты не шутишь?

– Ни капли. Продолжай.

– Кузнец был очень маленького роста, а домом ему служила пещера в огромной, черной скале где-то у самого моря. Но был он не простым мастером. В доме его хранились несметные богатства. И вот прилетел змей, дохнул в пещеру своим едким дымом и убил кузнеца. Затем вошел в его жилище и возлег на золото, серебро и драгоценные камни. Прошло сколько-то времени, змей проголодался и стал похищать себе в пищу скот и даже людей. И так всех измучил, что против него пошел биться один герой. Этот молодой человек взял воловьи шкуры – волы были любимым кушаньем змея, – набил их горящими углями и приткнул к входу пещеры. Змей учуял запах желанного яства и выполз. Был он таким голодным, что сразу заглотил шкуры, и начался у него в утробе страшный пожар, от которого он и сгорел изнутри. Остался только его твердый роговой покров. Тогда наш герой взял покров и тоже бросил в огонь. В жарком пламени покров змея расплавился. Молодой человек натерся этим расплавом и покрылся непробиваемой оболочкой. Но не заметил маленький липовый листок, который приклеился к его спине, пока он купался. Это место стало его самым уязвимым. Именно туда его потом и поразил враг…

– Интересно, а змей всегда занят только тем, что охраняет богатства? – Ишута потерся щекой о колено Чаяны.

– Иногда он делает кого-то богатым, но за это требует страшной платы. Но я знаю много сказок про змея. – Девушка гладила волосы Ишуты, иногда касаясь его губ своими волосами.

– Мой мастер, Аника-воин, – большой любитель выпить.

– Тогда слушай. В одном царстве-государстве жила-была кривая царевна. Никто не мог ее вылечить от слепоты. Какие только лекари не пытались, все бесполезно. И вот один весельчак-пьяница вызвался вылечить царевну. А надо сказать, что волшебная мазь находилась в одном несчастном городе, который держал в своем кольце спящий змей, обвившись вокруг городских стен. Но наш весельчак-пьяница прихватил с собой лестницу, одна сторона которой завершалась крючьями. Пройдя незамеченным между хвостом и головой змея, он зацепился крючьями за стену и оказался с другой стороны. На площади отыскал камень, отворотил его и нашел целебную мазь. Ему вновь удалось проскочить незамеченным мимо змея и добежать до моря, где он благополучно сел на корабль. Но змей проснулся и погнался за нашим пьяницей. Страшная рептилия так в бешенстве заколотила хвостом по глади моря, что вспенила его. Змей настиг корабль и одним ударом разломал его на мелкие кусочки. Но наш герой спасся. Он пришел с мазью к царевне, намазал ее больные глаза, и та прозрела.

– В чем смысл этой сказки? – Ишута повернулся на бок и уткнулся носом в живот девушке.

– В том, что, когда ты выполнишь свое предназначение и вернешься ко мне, мои глаза снова засветятся радостью!

– Так-так… Еще хочу послушать.

– Еще? – Чаяна склонила голову над волхвом. – Есть легенда об одном кузнеце, который был очень маленького роста.

– Не смейся, Чаяна!

– Я не смеюсь. Это правда. Наш герой, когда еще не был кузнецом, пошел сразиться со змеем. И тот ему сказал: «Если сумеешь победить меня, то сожги потом плоть мою на огне. Выплави сало и натри им свои глаза…» Они бились три дня и три ночи. Наконец наш герой, поскольку был он, повторюсь, маленького роста, сумел запрыгнуть в пасть змею, добраться до сердца и поразить того насмерть. Затем изнутри он разрезал живот и вышел наружу. Развел большущий огонь, на котором и сжег своего врага. Когда потекло расплавленное сало, он натер им глаза. И – о, чудо! – он сквозь толщи песка, глины и чернозема стал видеть глубоко в недрах земли разные богатства. Но не золото и серебро интересовали юношу, а железная руда, из которой он принялся выплавлять и выковывать диковинные вещи. Сказывают, что он заговаривал железо не хуже самих подземных духов. Так он стал кузнецом, кующим не только для людей, но и для богов. А боги за то, что юноша не покусился на несметные богатства, сделали его самым сильным и счастливым. Вскорости у него появилась жена. И стали они жить-поживать да добра наживать, не забывая при этом охранять подземные сокровища.

– Во как! Откуда ты все это знаешь?

– Я еще много чего могу порассказать… – Чаяна быстро поцеловала Ишуту, нечаянно уронив слезинку на его серебрящуюся челку. – А красота и сила не в росте и не в мышцах!

– Ты к чему это сейчас сказала?

– Да вот, вспомнилось. Похвалялся Святогор-богатырь: «Кабы я тяги нашел, так поднял бы землю!» Едучи путем-дорогою, увидал он прохожего, который росту был совсем невеликого. Припустил Святогор своего коня, скачет во всю прыть, а не может нагнать пешехода, и закричал тогда ему громким голосом: «Ой же ты, прохожий человек! Приостановись немножечко, не могу тебя нагнать на добром коне». Приостановился прохожий, снял с плеча сумочку и положил наземь. Спрашивает его Святогор: «Что у тебя в сумочке?» – «А вот подыми – так увидишь…» Сошел Святогор с коня, схватил сумочку рукою, но не мог и с места сдвинуть. Стал подымать обеими руками, чуть-чуть приподнял – только что дух под сумочку подпустил, а сам по колена в землю угряз. «Что это, – говорит, – у тебя в сумочку накладено? Силы мне не занимать стать, а вот приподнять не могу». – «В сумочке у меня тяга земная». – «Да кто ж ты такой?!» «Я-то, – отвечал прохожий, – да так, кузнец один неприметный!» Погрузившись по колена, Святогор-богатырь так навеки и остался и торчит из земли, будто исполинская скала…

– Про великанов шибко интересно! – Ишуте очень нравилось, когда Чаяна рассказывала ему различные предания. Но, как и положено всем мужчинам, он довольно часто засыпал под ее воркование.

– Ты опять храпеть начнешь!

– Не начну. Честное слово!

– Тогда слушай про карликов. Посреди одного старого города было подземелье, где, как уверяла народная молва, стояли бочки с чистым золотом. Раз зашла туда одна девушка. Карлик, что охранял сокровище, отсыпал ей в передник груду червонцев и, прощаясь, не велел оборачиваться назад. На последней ступеньке лестницы девушка не выдержала и оглянулась. В то же мгновение дверь с треском захлопнулась и отшибла ей пятку. Ей-ей, до сих пор болит!.. – Чаяна притворно захныкала.

Ишута поднял руку и посмотрел на свой безымянный палец. Абарис когда-то не раз говорил, что в этом пальце скрыта особая чародейная, целебная сила.

– Хорошо. Сейчас – он обвел пальцем болячку. – «Да иссохни любой нарыв и вред на теле девы Чаяны, как сохнет сломленный древесный сук».

– А я знаю, откуда пошел род малюток-карликов! – Девушка обхватила руками голову Ишуты. – Однажды враги убили женщину, а убивая, отрубили случайно ей палец. Вот из этого пальца и народился малютка-богатырь!

– Да. Скорее всего, именно так и было… – Ишуте вспомнились события многолетней давности, когда его родителей убили приехавшие невесть откуда закованные в броню чужеземцы. И вспомнилось услышанное в далеком детстве.

«…Красавица-сестра несет в поле обед братьям, которые нарочно провели сохой борозду, чтобы она знала, какой дорогой идти, а коварный змей прорыл другую борозду. Девица не попала на настоящий путь и очутилась во власти змея. Братья отправляются освобождать ее и приходят к похитителю. Змей ест олово, потчует их тем же кушаньем, но они отказываются. Тогда змей рубит им головы и забрасывает их в расплавленное олово. Не осталось у бедной матери детей. Всех порешил злобный змей. Стала она молить главного бога, чтобы послал ей малютку в утешение. «Ну, малютку, так малютку!» – подумал главный бог. И родила женщина маленького мальчика, росточком не больше указательного пальца. С первого дня малыш уже ходил, на другой день начал говорить, а на третий узнал про судьбу своих братьев и сестры и поспешил к змею. Поганый приказал подать полную чашу олова; Пальчик съел все дочиста. Пошли они пробовать силу; змей подбросил меч так высоко, что его полдня назад дожидались, а Пальчик подбросил меч – меч полгода не вороча́лся. Начали они друг друга кидать. Пальчик ухватил змея, забросил в олово и стал расспрашивать про братьев. Змей указал их головы и туловища, велел помазать шеи мазью и ударить палицею. Как скоро это было сделано – братья ожили. Тогда Пальчик отсек змею голову и освободил из цепей сестру…»

Ишута стремительно вскочил на ноги и сдернул через голову рубаху. Все проделал так быстро, что Чаяна от неожиданности отпрянула назад и удивленно вскинула изогнутую бровь.

Да, конечно, он выглядел совсем маленьким, когда на нем раздувалась и висела складками одежда не по росту, но с обнаженным торсом – совсем другое дело. Того ощущения не было и в помине. Каждая жила, каждый мускул источали красоту и силу. Словно искусный ваятель хорошо потрудился над его телом, вылепив мощные полудиски груди, поработав над каждым кирпичиком брюшного пресса и такими же впечатляющими буграми рук.

Ишута подхватил с земли посох. Грозное оружие рассекло воздух сверху вниз, а затем началось вращение. Древко двигалось с такой скоростью, что его невозможно было разглядеть, – над головой, слева, справа выпады и защита, дуги и кольца…

Чаяна завороженно смотрела на это магическое действо и видела, как вокруг ее молодого человека появляются разноцветные полосы.

Потом поднялась высоко в небо радуга и образовалась арка, сквозь которую можно было видеть на много-много верст вперед. А если не просто напряженно смотреть, а погрузить туда зрение самой души, то вырастали очертания какого-то другого пространства. В нем двигались странно одетые люди и перемещались великаны, летали неведомые птицы и бегали удивительные звери. Еще этот открывшийся мир был наполнен не менее загадочными звуками, запахами и тенями. Вдруг откуда-то из глубины Чаяну буквально пронзили два ярко-красных глаза, словно два раскаленных угля. Нестерпимо горячий взгляд проник под самое сердце и, точно иглой, стал прощупывать каждую клеточку, каждый запретный уголок. Девушка, собравшись с силами, попыталась не отвести своих глаз. И увидела! Перед ней, покачиваясь и стреляя раздвоенным языком, стояла самая настоящая змея. С той лишь разницей от обычной, что змея, возникшая глубоко в арке, была огромной. В десять, в двадцать раз больше любого человека. Змея издавала невыносимое по своей жути шипение, силясь что-то сказать.

Наконец, девушка не выдержала и, закрыв руками лицо, закричала:

– Ишута, хватит! Прошу тебя!

* * *

– Ну и что, если мал? – Жак Жанэ пожал плечами. – Мне пришел на ум один очень своеобычный миф. Однажды дочь одной великанши, что жила высоко в горах, увидела в поле работающих пахарей. Ей так понравились эти маленькие человечки, что она взяла их, бережно положила в передник и отнесла своей матери: «Мать, посмотри какие смешные существа!» Великанша в ответ закричала на свою дочь: «Немедленно отнеси их туда, где взяла. Когда-нибудь эти маленькие существа истребят нас!».

Так вот что я хочу сказать, – продолжал ученый-бургундец, глядя вдаль, – Александр Македонский тоже ведь был малого роста. Что же ему так мешало спокойно жить? Казалось бы, есть царь Александр, есть у него верные друзья, есть два верных пса, а главное – под ним самый лучший конь всех времен и народов Буцефал. Отец Филипп расширил свои владения, заставил греков капитулировать. Хотя, конечно, жаль великого Демосфена – он погиб, защищая демократию. Но издержки есть в любой войне. Живи себе, царевич, и радуйся. Так нет же, наш Александр решил, что нужно непременно отмстить персам за разрушение Афин, хотя сами эллины его об этом совершенно не просили, а даже, напротив, – не хотели давать денег. Но Александр своего добился. И вот уже он громит врага сначала на Гранике, потом при Иссе и Гавгамелах. Между делом он зачем-то осадил неприступный Тир. Потерял много людей, но всем доказал, что он сын Зевса, поскольку скептиков на сей счет было хоть отбавляй. Ну, ладно, цель достигнута, держава персов пала. И что дальше?.. А дальше Александр сказал: «Идем на Индию!» Его спрашивают, дескать, царь, что индусы сделали нам плохого? Но упрямый «сын Зевса» вновь увлекает своих соратников в поход и даже одерживает очередные победы, пользуясь тем, что индийские правители находились в жесточайшей распре. Затем он подхватывает лихорадку (а по другим сведениям его погубило вино) и вскорости умирает. А его огромная держава распадается на несколько частей. Бывшие соратники беспощадно воюют друг с другом, одна за другой отпадают целые области. Наконец все возвращается на круги своя, с той лишь разницей, что некогда покоренные народы меняют бывшие места обитания. Зачем, спрашивается, все это было ему нужно? Если бы только он мог ответить! История непредсказуема потому лишь, что человек не управляет ею. Нами движут силы, нам неведомые.

Или, пожалуйста, другой пример. Один независимый генерал по имени Ганнибал начинает войну с римлянами из-за оскорбления Карфагена. Сам, надо сказать, генерал родом был из Испании. Но он воюет с одной из лучших армий мира. Держит в трепете всю Италию. И воюет-то очень хорошо. Целых семнадцать лет на чужой территории. Карфагеняне ему не помогают, поскольку они торговцы и все время боятся за свою выгоду. А ведь если бы помогли, то… Но история не терпит, милый друг, сослагательных наклонений. Ганнибал всю свою жизнь без остатка посвятил войне с Римом и кончил очень плохо.

Таких примеров история знает немало, когда лидеры поднимают на борьбу целые народы. За что, собственно? За иллюзии, за некую утопическую идею? Нет, Ишута. Ими движет другая, совершенно неведомая им воля. Много крови и горя, много обездоленных и сирот, но человечество преобразуется. Не знаю уж: в лучшую или худшую сторону. Но меняются силовые линии жизни. Чтобы отбиться от сильного врага, нужно придумать, как построить и укрепить свою крепость. И, напротив, чтобы взять неприступную цитадель, нужно изобрести такую осадную технику, перед которой не устоит ни одна стена.

Мужчины продолжают быть мужчинами, а женщины рожают воинов, зодчих и мастеров по ковке оружия. А коли так, то человечество имеет шанс выжить и двигаться дальше, совершенствуясь на своем пути.

Почему мы так боимся смерти? Ведь нам ничего о ней неизвестно. Умирающему она открывается, а выживший продолжает ее бояться. Эту великую загадку каждый из нас разгадает, стоя на пороге жизненного пути, не раньше. Не стремись быть справедливым – всем не угодишь. Постарайся смотреть в суть. Иногда стоит помочь преступнику избежать наказания, а иной раз ударить бесхребетного праведника. Самое главное, чтобы за твоими действиями вырастала новая жизнь, где побеждает благодать традиций и коренных основ. Не пытайся быть добрым – это все равно никто не оценит, поскольку человеку доброты всегда мало, будь твердым, при этом не боясь выглядеть жестким и даже жестоким. Что толку подавать нищим? Они будут хватать твою милостыню жадными руками, но при этом еще больше уродовать свои тела и выставлять напоказ зловонные язвы. Ты привезешь им из-за моря дорогие, целебные бальзамы, а они выбросят их и посмеются над тобой. Даже к врачу эти люди ходят из тщеславия, чтобы лечащий их ахнул и растерялся от одного только вида гниющих ран.

Что такое покой? Очень хорошее состояние, скажу тебе. Но исходит покой от чистого белья и выстиранной одежды, от кувшинов с вином и запаха хлебных лепешек. От поющей над колыбелью молодой женщины, от мужчины, что отдыхает после тяжелого дня перед домашним очагом, от детей, что едят и опасливо и в то же время с любовью поглядывают на своих родителей. Но за этим за всем стоит одно – труд. Простой человеческий труд. Совершай любое действие таким образом, чтобы оно рождало покой в сердцах тех, кого ты любишь. Главное – идти. Дорога все перемелет. Не считай, поднявшись на вершину горы, что цель достигнута. Ищи новую и стремись к ней.

Бесполезно искать смысла в жизни, единственный ее смысл, чтобы ты наконец сбылся. Если встречаешь сопротивление, благодари богов; если встречаешь боль, не утешай, пусть растет и наполняет тебя – значит, ты пускаешь корни и разбиваешь тесную скорлупу. Благодари за муки, они рождают тебя. Иди в гору. Любое наше чувство есть восхождение. Любовь – восхождение. Если любишь женщину, построй для нее дом, купи красивый чайник и начищай его до блеска, чтобы, просыпаясь на заре, она видела сияние, которое возникло в результате твоего труда.

Иногда нужно сделать выбор. Трудно, я понимаю. Одна женщина все время подгоняет тебя, иногда травмирует резкими высказываниями, заставляет, как она думает, совершенствоваться, и ты стараешься как можно меньше пересекаться с ней, но, уходя вдруг по своим делам, она оставляет после себя тот созидательный воздух, в котором ты начинаешь творить и расти. Тебе тяжело с ней, и ты мечтаешь о более послушной и покладистой. Но вот появляется другая. Она тиха, словно мышь, покорна и всегда нарядна, подобно цветку. Через какое-то время ты начинаешь мертветь, потому что не чувствуешь сопротивления. Ты привык к горячим спорам до хрипоты и поискам истины. Даже близость становится какой-то пресной обязанностью. И снова наступает время тягости и ожидания чего-то более сильного. Тогда лучше побыть одному и разобраться.

Женщина собирает и склеивает тебя по частичкам ради своего дома и ради своих будущих детей. Из разрозненного она делает тебя целостным, но только лишь в своем понимании. Ты еще не понял, любишь или нет, а уже глубоко в сетях, подобно пойманной рыбешке. Но такие союзы, как правило, несчастны. Лучше, если они все же распадаются. И вот почему. Выбирать все-таки должен мужчина. А выбрав, испытать разлуку, чтобы понять по-настоящему свои чувства. Только вскарабкавшись по отвесной, неприступной скале, ощущаешь подлинную голубизну простертой где-то внизу долины.

Так и в человеческих взаимоотношениях. Какой прок мучиться и по возможности избегать друг друга? Какое счастье от того, если ты поднимаешь бокал вина и тут же оглядываешься: а не стоит ли за спиной та, которой ты теперь должен по жизни и не в силах расплатиться по ее счетам? Ты перестаешь быть мужчиной, а слово «муж» звучит скорее нарицательно и вызывает смех, нежели уважение. Идеальна ситуация та, когда ты уходишь с ее именем к своей цели, а она остается дома, чтобы незримо служить тебе и оберегать ваш совместный храм. Дом, где существуют искренние чувства, – это храм, куда всегда наведываются боги, чтобы подпитаться его энергией и озарить свои думы светом человеческой любви…

Глава 13

– А ну наддай еще, племя лопоухих гномов! – орал Хроальд, стоя на носу «Хрофтотюра» и держась за черную шею деревянного дракона.

Когда драккар отчалил, херсир обернулся и бросил негодующий взгляд на берег, где, сгрудившись, стояли вооруженные кривичи. И что-то в их спокойном стоянии заставило его насторожиться, точно убегающего от погони волка. Волка, который вырвался из засады, но сам еще до конца не поверил своему счастью и своей удаче. Тело часто подсказывает человеку, чего не стоит делать или что ожидает впереди, но человек редко слушается его и старается не доверять предчувствиям, считая себя, свою волю и дух гораздо сильнее любой ситуации. А уж старику Хроальду пора бы было на это обратить внимание. Но где там! Он весь кипел от досады и заходился от ярости, хотя в глубине души чувствовал нарастающую холодную тьму… «Был мозг горяч, а сердце леденело…»

Опытные руки викингов разогнали «Хрофтотюр», и тот летел по днепровской глади, вспенивая ее ребрами своих весел. «Фенрир» шел значительно медленнее, и очень скоро преследователи увидели впереди его корму.

– Оружие к бою! Щиты на борта! Приготовить катапульту!

Хроальд хотел поравняться с «Фенриром», выстрелить градом камней, а затем, сцепившись крюками, атаковать. В бою на воде викингам нет равных.

– Смотреть по сторонам! Первым пойдет Хнитбьерг, за ним – Голди! И давай, ребята, поживее веслами! Они тоже прибавляют ходу!

«Фенрир» скрылся за излучиной. Преследователи налегли на весла, уже не вглядываясь в немые берега, а ведь те могли о многом сказать своим подозрительным безмолвием. Но азарт погони велик! «Хрофтотюр» достиг излучины, за которой только что скрылся захваченный неприятелем драккар. Вот-вот и откроется широкая стремнина темно-синего Днепра.

Сколько уже раз за короткое время против норманнов кривичи использовали свой излюбленный прием. Все повторилось и на этот раз. Сразу на обоих берегах позади «Хрофтотюра» протяжно заскрипели высоченные, вековые сосны и, тяжело ухая, стали валиться в воду, частично перекрывая путь к отступлению. Полностью перекрыть реку они не могли, так как Днепр в этом месте был достаточно широк. До «Фенрира» было уже подать рукой, но неожиданно из прибрежных зарослей, из покрытых лесным сумраком стариц стали появляться русские ладьи. Их было так много, что оторопевший Хроальд не стал даже считать. Спереди, сзади, с боков – отовсюду, переливаясь на солнце, сверкало русское оружие. Вдобавок полтора десятка легких лодок зашли с тыла и пристали к поваленным в воду деревьям, образовав цепочку, и вот уже водный путь отступления окончательно перекрыт.

Вернувшаяся из похода на Литву смоленская дружина, узнав, что враг серьезно задержался в смоленских землях, бросилась под началом сотского Вакуры в погоню за викингами. И сеча произошла бы намного раньше, но Ишута смог встретиться с сотским и отговорить того от скорых действий, предложив свой тактико-стратегический план.

Зажатые в плотные клещи, норманны бросили весла и, положив руки на рукояти мечей и секир, окаменело смотрели на кривичей.

– Кто из вас конунг Хроальд-старый? – Невысокий Вакура стоял на головной ладье, уперев короткопалые, могучие руки в борта. – Ты? – кивнул он на херсира.

– Я! – Хроальд посмотрел сотскому прямо в глаза, и одному только Одину было известно, о чем он подумал.

– Предлагаю сложить оружие, снять доспехи и покинуть судно! – Сотский чувствовал на себе пронзающий взгляд врага, врага, загнанного в угол, но готового в любой момент к последней смертельной песне.

– Мой хочет услышать твой условия! – Херсир решил тянуть время.

– Довольно крови, вождь! Вы обречены. Если выполнишь мое требование, обещаю жизнь твоим воинам.

– Мой хочет знать: что будет дальше с моим воины?

– Мы не торгуем людьми. Но и отпускать вас никто не собирается. Говорю тебе, уж извини, как на духу.

– Мой хочет знать: что будет с моим воины? – снова повторил вопрос херсир.

– Они станут холопами и будут жить по дворам! – Сотский кашлянул в кулак и продолжил: – Все будет зависеть только от вас. Ладно жить будете – хорошая еда и одежда, еще кров. Может, кого-то отпустим опосля. А дурить вздумаете – плети и топор!

– Что он говорит? – спросил Хнитбьерг у Хроальда.

– Он предлагает нам всем сдаться, – херсир перешел на скандинавский, обращаясь к товарищу по оружию. – Половину казнят. Другую половину забьют в цепи и отправят на соляные копи. А там долго не живут.

– Разве у них есть соляные копи? – усомнился Хнитбьерг.

– Наверно, есть, раз так говорят! Мой хочет знать э… – херсир искусно «воровал мгновения», – позволят нам молиться свой бог?

Этот вопрос был явно излишним. Конунг викингов с самого начала переговоров увидел, что суда сносит течением к поваленным поперек Днепра соснам и причалившим к ним долбленкам. И у него уже начинал зреть отчаянный план. Но необходимо было выиграть время.

– Так мой повторить вопрос: сможем ли мы молиться свой бог?

– Сможете, – Вакура усмехнулся.

Опытный сотский понял, что переговоры хотят затянуть, но отнес это к простому «набиванию цены».

– Сможем ли мы, – продолжал осмелевший норманн, – если харашо будем работать, иметь жен и семья?

– Не рано ли мыслишь об этом, вождь? – Вакура сжал пальцы на рукояти меча до белых косточек.

– Мой еще немного хотел подумать! – Хроальд весь подобрался и, перейдя на свой язык, обратился к Хнитбьергу: – Ты со мной, Хни?

– Я не хочу сдохнуть, как паршивая собака! – норманн заскрипел зубами.

– Но мы все не выберемся, Хни! Придется кого-то отдать.

– Хроальд, я тебя не понимаю?! – Хнитбьерг повысил голос.

– Сейчас не время для споров, Хни. Ты лучше вспомни: кто из моих викингов хотел уйти от меня? Скольких я пытался вернуть и отбить? За предательство надо платить. И наказание порой настигает предателей даже не по воле тех, кого они предали. Пусть люди, ушедшие с Сиггурдом, начинают выходить из драккара. Пока они переходят на их плавучие корыта, нас всех донесет течением до запруды, – Хроальд осторожно повернул голову и скосил взгляд за корму своего судна. Поваленные поперек воды сосны неумолимо приближались.

– Не оглядывайся, Хни. Иначе они заподозрят.

– Кого еще берем с собой? – Хнитбьерг начинал понимать замысел своего командира.

– Всех, кто не успеет перейти к ним!

– Я согласен, херсир! Ты хочешь использовать стволы деревьев и их лодки, чтобы добраться до берега, ведь так?

– Да. Но нужно быть очень-очень быстрыми.

– А еще двигаться в одном направлении. Иначе, оказавшись по разным берегам, мы вновь проиграем.

– Ты думаешь, – Хроальд горько усмехнулся, – многие из нас дойдут до берега?

– Хорошо, херсир. А что мы будем делать потом, когда выберемся на берег?

– Сражаться за свою свободу!

– Ты не понял меня или делаешь вид? – Хнитбьерг тускло посмотрел на конунга.

– Я тебя услышал. Дальше мы пойдем в сторону волховского пути. По Волхову в это время идет через Гардарику много наших драккаров. Мы отыщем своих.

– Это неплохой план, херсир. Я не буду думать о том, как мы будем выглядеть в глазах викингов.

– В конце концов даже самые сильные терпят поражения. Главное, не быть закованным в цепи или убитым раньше времени. Все остальное можно исправить.

– Ты прав, херсир.

С ладьи кривичей раздался голос сотского:

– Все. Мы больше не ждем, – он поднял правую руку, и в наступившей тишине отчетливо раздался скрип боевых луков.

– Мой согласны! – крикнул Хроальд. – Наш начинай выходить из свой драккар на ваш борт.

– Вот и лады! – Вакура смахнул со лба выступивший пот.

Он прекрасно понимал цену победы, если норманны начнут вдруг сопротивляться.

– Викинги, слушай меня! – Хроальд повернулся к своим воинам. – Мы оказались в ловушке. Русы не смогли нам оказать достойного сопротивления в открытом и честном бою, а потому прибегли к хитрости. Вы достойно сражались и заслужили достойного пира в чертогах Одина. Но сейчас я хочу сохранить вам жизни. Потом, оказавшись там, – херсир кивнул в сторону кривичей, – вы сами решите свою судьбу. Никто не сможет помешать вам пронзить себя клинком! Да, так получилось. Мы проиграли. Но ради наших богов покидайте драккар с высоко поднятой головой. Гордо проститесь со своим оружием. Вы были достойны его, а оно было достойно вас. Побежденный – еще несломленный. Простите меня… Я старался жить по нашим законам и радовать наших богов. А теперь послушайте еще раз старика Хроальда. Воины, потерявшие в бою доспехи, пусть первыми покинут наше судно, – он бросил короткий взгляд на запруду.

По его расчетам, «Хрофтотюр», двигавшийся вниз по течению вперед кормой, должен был уже очень скоро упереться в поваленные стволы. Как раз это время можно убить на то, чтобы освободиться от безоружных соплеменников.

С ладьи кривичей протянулись сходни, и воины «Фенрира» один за другим стали покидать «Хрофтотюр». Первые два десятка перешли и оказались в плену. Их тут же опутывали веревками и рассаживали вдоль борта. Затем первая ладья отошла от драккара, чтобы уступить место следующей. В это самое время корма «Хрофтотюра» глухо ударилась о запруду.

– Ждем, ждем!.. Сейчас течение развернет драккар и поставит его всем бортом вдоль запруды. Будь внимателен, Хни!

– Я слышу тебя, херсир!

Течение Днепра действительно развернуло «Хрофтотюр», и тот встал, словно приклеенный к долбленкам кривичей. И тогда!..

– О-о-ди-ин! – Хроальд выхватил меч и, подняв его высоко над головой, прыгнул прямо с борта в хрупкую скорлупку лодки. Судно едва не лопнуло от такого удара. Но в следующее мгновение старик Хроальд совершил прыжок уже в другую лодку, расчищая себе путь короткими косыми ударами от локтя. Несколько кривичей с окровавленными лицами попадали через борта в воду. А херсир продолжал свой страшный бег настоящего вестфольдинга. Еще несколько прыжков, и он был уже на стволах поваленных в воду деревьев. Кривичи явно не могли даже себе представить такого поворота событий. Словно заколдованные смотрели они на безумную, яркую и отчаянную поступь своего врага. Хроальд же не оборачивался. Он слышал, что где-то в нескольких шагах позади бежит Хнитбьерг. А может, и не Хни, а кто-то другой? Но разве это сейчас важно.

Воины Вакуры стали приходить в себя, и несколько человек уже бежали по берегу к тому месту, где должен был оказаться Хроальд. Но лучше бы они не торопились! Зверь, пойманный в капкан, но почуявший свободу, очень опасен. Скандинавский конунг, мастерски сохраняя равновесие, семеня, бежал по стволам. Три шага до берега. Прыжок. Одна рука сжимает меч, другая вцепилась в гибкий смородиновый куст крутого берега. Над головой вспыхнула сталь чужого клинка. Шаг в сторону, и стремительное возвращение в исходную позицию через перекат на спине, а далее молниеносный удар снизу вверх точно в суть, в само основание жизни – в живот.

Соперник падает и летит через голову над головой херсира, выронив оружие и вместе с рвотой испустив дух. Теперь нужно еще несколько шагов наверх по склону. Долго сражаться, находясь внизу, невозможно. И Хроальд, используя колени и кисть свободной руки, стремительно продвигается еще на несколько шагов. Поднимает голову, видит перед собой чьи-то ноги, обутые в чужое. Бьет наотмашь. Слышит крик. Перед глазами вырастает подвижная кочка.

Соперник, пытаясь убежать, встает на нее, но кочка открепляется и начинает съезжать. Перед глазами Хроальда подколенные сгибы врага. Он рубит по ним мечом, подставляет плечо, принимает вес соперника и тут же, сделав резкое движение, сбрасывает с себя тело, которое продолжает движение вниз, но уже бесформенное, словно куль, разбрызгивающий во все стороны алые пятна.

Хроальд карабкается дальше по склону. Пот предательски перекрывает зрение. Еще. Еще немного!.. И открывается ровный, плоский участок лесной опушки. Но, откуда ни возьмись, перед херсиром вырастают еще двое. И с обеих сторон тоже бегут и бегут вражеские воины. Норманн отражает выпад, делает вращение, сближаясь с соперником, и совершает в противоход из-за поясницы свой выпад. Меч пробивает человека насквозь, выйдя из спины. Хроальд не успевает выдернуть оружие из вязкого тела, поскольку силы уже на излете, видит, как блеснула сталь боевого топора. Зажмуривается. И тут же слышит хрип тяжелораненого. Враг корчится, лежа на земле, а над поверженным – старина Хни.

– Это я, Хроальд! Это я! – кричит Хнитбьерг.

Херсир мотнул головой, стряхивая с глаз мутный туман.

– Ты один? Кто-то еще есть? – Хроальд смотрит по сторонам.

– Бежим, херсир! Кто сможет, тот догонит! Они уже близко!..

Хроальд и Хнитбьерг устремляются к лесу. Свистят стрелы. Одна вонзается в плечо Хнитбьергу. Но они уже под сенью спасительных ветвей. Их не преследуют. Позади остается шум яростной схватки…

* * *

Полчаса шага вестфольдингов, волчьего хода, превзойти который вряд ли сможет кто-то из живущих на земле. Но Хнитбьерг слабеет. Вот он уже цепляется за ветки и опирается на стволы, то и дело останавливается, чтобы перевести дух. Опасливо смотрит на стрелу, торчащую из раны.

– Ничего, Хни, все обойдется! – Хроальд перекинул руку товарища через свое плечо.

– Даже если не обойдется, мы неплохо пожили! – ответил викинг.

– У нас еще многое впереди. Там сзади кто-то…

– Тогда брось меня, херсир, и уходи!

– Это кажется Голди, а с ним еще кто-то из наших! – Хроальд помог лечь товарищу на землю. – Это наши, Хни! Еще несколько человек прорвалось…

– Голди, это ты? – закричал Хнитбьерг, привстав на локте, еле сдерживая слезы радости.

– Я, – раздалось из-за деревьев. – Нас шестеро.

– А как остальные? – спросил Хроальд.

– Многие убиты, многие взяты в плен. Я не знаю, скольким еще удалось прорваться и уйти. Но склон стал скользким от крови, – Голди потупил взгляд.

– Нужно заняться раной Хни, – херсир показал глазами на торчащую из плеча стрелу.

– Может, отойти еще дальше? – Хнитбьерг посмотрел на Хроальда.

– Тогда мы уж точно спасемся, а вот с тобой, скорее всего, придется расстаться до встречи в чертогах Одина.

– Что ты предлагаешь? – Голди напряженно посмотрел на конунга.

– Спасать Хни здесь. Русы не пойдут за нами. Им хватит того, что уже есть.

– Хроальд, но ты так часто ошибался в этом походе, что меня одолевают серьезные сомнения.

– Тогда проваливай к своим чахнущим над золотом карлам! – Челюсть у Хроальда заходила ходуном. – После того как мы потеряли драккары, как мы потеряли вообще все, я больше вам не херсир, не хевдинг и не конунг. Пусть каждый из вас поступает, как сочтет нужным. Я здесь, сейчас, развожу костер и остаюсь с Хнибьергом. Вам понятно?

Голди и еще пять викингов топтались, не зная, какое следует принять решение. Хроальд быстро наломал хвороста. Вспыхнул костерок.

– Нужна вода! – Херсир посмотрел по сторонам. – Нужна вода, говорю! – он повысил голос.

– Мы ушли от воды! – Голди закусил кончик своей бороды.

– Здесь есть небольшая лужа, – крикнул один из викингов, показывая рукой на темную воду.

– Ну и хорошо. – Херсир достал нож и положил лезвием на огонь.

– Херсир, дай мне свой ремень. Я закушу его. – Хнитбьерг старался не смотреть на краснеющее лезвие.

– Держи, Хни. – Хроальд снял пояс. – А теперь крепко впивайся своими клыками, дружище, и закрывай глаза. Эй, подержите его!..

Четверо норманнов придавили Хнитбьерга к земле лицом вниз. Хроальд сломал древко стрелы у самого наконечника и сделал два надреза, затем резко потянул за железный хвост. Опытный норманн знал, что ни в коем случае нельзя вытаскивать стрелу из раны за древко. Оно может сломаться или соскочить с наконечника.

Вообще викинги очень неплохо умели залечивать раны, полученные в бою. Иногда даже в походных условиях делали серьезные операции, такие как ампутация или сращивание переломов.

Когда наконечник был извлечен, херсир тут же приложил к ране раскаленный клинок. Хнитбьерг отчаянно завыл и одним движением сбросил с себя сразу всех четверых. Все, включая Хроальда, рванули в разные стороны, не желая попасть под обезумевшую от боли руку своего товарища.

Хнитбьерг какое-то время ошалело носился по лесу, молотя руками и ногами по всему, что попадалось у него на пути. Наконец, скрипя зубами, он опустился на землю и спокойно позвал:

– Хроальд! А у нас ведь нет ничего выпить?

– Тебе придется потерпеть до ближайшего дома, который мы захватим. И тогда, обещаю, Хни, у тебя будет все самое лучшее!

– Я один остался на всей земле, кто еще верит тебе, херсир Хроальд-старый!

– Спасибо, Хни!..

Глава 14

Тело погибшего Почая покоилось в одной из долбленок. Приготовления давно закончились, обряды отпущены. Все ждали только Раданку, которая стояла на коленях, склонившись над лицом мертвого жениха. Почай был одним из тех, кто бросился наперерез убегающим норманнам. Прорыва никто не ожидал. Решения принимались на ходу и самостоятельно. Скандинавский меч насквозь пробил грудь молодого кривича. Из последних сил он сжал свободной рукой клинок, пронзивший его, помешав врагу быстро высвободить оружие. Благодаря этому лучник успел выстрелить прицельно и поразить одного из норманнов.

Морана пришла быстро. Подул легкий ветерок – вечный странник потустороннего мира. Последнее, что увидел Почай, – это Раданку, глядящую в небо на сиреневое облако. А потом стало тихо и очень спокойно. Исчезли звуки, сменились краски. Только прохлада беспредельной сини. А внизу – стелющийся по земле туман…

Маковей тронул девушку за плечо:

– Хватит ужо. Все выплакала. Суши-суши да на жизнь оставь. Сухая осина весь лес портит.

Раданка поднялась с колен и, не видя ничего вокруг, спотыкаясь, пошла в сторону людского круга.

Шестеро мужчин подняли лодку с телом Почая и понесли на днепровский берег, где уже были сложены дрова для погребального костра. Раздалось протяжное пение мужского хора. Через несколько запевов добавилось не менее стройное женское пение. Впереди процессии шли старцы-волхвы, торя путь сквозь ряды незримых духов, разговаривая с ними, а у некоторых даже испрашивая разрешения пройти. Волхвы опирались на суковатые, изогнутые посохи, касались земли длиннополыми платьями, а бороды их отражали яркое, до рези в глазах серебро.

Следом за волхвами шли родственники. Если бы Почай был воином, то за старцами следовали бы его ратные товарищи, неся некогда грозное оружие и ведя под уздцы боевого коня. Но молодой человек родился пахарем и охотником, таким и ушел в красные палаты Сварога.

Старший из рода нес охотничий лук Почая и его рыбацкий бредень. Остальные держали в руках охапки полевых цветов и душистого, свежего сена.

Лодку поставили на вершину сруба. В нее положили личные вещи умершего, некоторые предметы от родственников, необходимые для дальней дороги, фигурки богов и все принесенные цветы.

В Калоки, где хоронили Почая, были приглашены несколько воинов из дружины Вакуры, чтобы отдать воинские почести. Погибший не был дружинником, но встретил смерть на поле брани. Вакура удовлетворил просьбу старейшин – пришел сам и привел десяток боевых товарищей, а также разрешил взять из числа плененных, двух молодых и сильных для исполнения похоронного ритуала.

Когда пламя погребального костра взмыло до вершин деревьев, на середину поляны вытолкали норманнов. Вокруг шеи каждого была веревочная петля. Концы веревок находились в руках самых дюжих мужчин деревни – меры предосторожности на тот случай, если вдруг кто-то из сражающихся обратит предоставленное оружие не по назначению. Пленным бросили их же мечи. В толпе хоронивших находился Эгиль, который крикнул:

– Вы должны драться! Смерть одного из вас будет посвящена богу русов, чтобы он выказал милость и пустил в свой загробный дом его! – Рыжая Шкура указал на костер. – У каждого из вас есть шанс сохранить жизнь и встретить достойную смерть с оружием в руках.

Зазвенела ратная сталь. Похожий ритуал существовал в ту пору и у скандинавов, поэтому они не считали сражение друг с другом в подобной ситуации чем-то предосудительным, а, даже напротив, отдавали себя без остатка, желая понравиться Одину и порадовать соплеменников.

Два обнаженных могучих торса и два иззубренных в боях клинка в жарком свете огромного погребального пламени, глухие молитвы волхвов и протяжное пение тех, кто прощался с усопшим. Брызнула кровь, но мечи зазвенели еще яростнее и быстрее. Раны только добавили быстроты в действия сражающихся. Вот уже иссечены предплечья, лица искажены болью, по всей поляне не просто алые капли, а огромные бурые пятна оттого, что кровь соединилась с землей, с растущими на ней растениями, проникла к корням и к тем, кто живет в царстве почвенной крепи. Все это взбилось и перемешалось ногами.

После каждого точного удара раздавался глухой, глубокий звук бубна. Кривичи следили за поединком с бесстрастными лицами. Старцы сидели в первом ряду, отрешенно глядя сквозь картину происходящего куда-то в запредельную даль, в пространство, ведомое только им, положив руки на иссохшие колени.

Один из норманнов, тяжело дыша, зашатался, схватившись за правый бок. Его соперник, почуяв вкус приближающейся победы, занес меч высоко над головой для решающей атаки. Они в последний раз посмотрели в глаза друг другу.

Оба клинка поразили свои цели одновременно: один рассек на сонную артерию, другой вошел в живот.

Викинги рухнули замертво, скрестившись телами и навеки слившись последними выдохами.

После этого начали свое вращение два хоровода. Один, внутренний, шел по солнцу, другой – против. Вначале движение было медленным. Звуки бубна следовали через значительные паузы. Но, по мере того как паузы становились короче, усиливался ритм низкоголосой волынки и пронзительных трещоток. А когда в дело вступили дудки, хороводы пошли вихрем вокруг костра.

– Ушедшим – память и наш низкий поклон! Живущим – здоровья и долготерпения! – сказал дядька Маковей, ставя на землю бочонок меда. И тут же добавил: – Кто по-людски жил, того с легким сердцем провожают. Да и живут потом без печали, выпуская на свет потомство. Пусть те, кто сейчас в палатах Сварога, видят нас и радуются за нас. Давайте и мы порадуемся за них. Все мы когда-нибудь встретимся. Пусть свет очей их освещает наши пути на земле. Пусть слезы наши, упавшие в землю, дадут новые всходы. Да не прервется род сварожичей, да воссияет слава его! И пусть боги даруют нам силу, легкость и волю!

Люди черпали из бочонка берестяными плошками, подносили к устам, обносили по кругу. Древние знали хороший рецепт против душевной боли – это движение. Ни тоска, ни хандра долго не удержатся в сердце, если тело заставить трудиться. «Если плачешь, становится легче, а коль пот прошиб, то совсем ожил» – так говорили когда-то. И кружились по-над рекой быстрые хороводы, внутри которых, соблюдая очередность, плясали парни и девушки.

Раданка сидела на берегу, отрешенно глядя на отражающийся в воде закат. Руки сами плели венок за венком. Как только образовывалась приличная стопочка, кто-нибудь подходил и забирал готовые венки. Считалось, что венок, сплетенный руками девушки, потерявшей жениха, отводит злых духов, излечивает многие болезни и приносит счастье, поскольку несчастье девушка уже взяла себе.

А по сторонам чернели развалины Калоки. Страшны были эти руины, из которых высовывались грубые печи, сложенные из речных камней. Жутко топорщились в небо обгорелые стволы садовых деревьев. До боли пронзителен был запах самой гари.

Но уже кое-где стали возникать временные шалаши и землянки, клети на «курьих ногах», потому что в основании использовались пни. И скрипели первые колыбели и звучали над ними женские голоса. Жизнь возвращалась в разоренную деревню.

Раданка почувствовала чье-то прикосновение к своему плечу и резко обернулась. Перед ней стоял Эгиль.

– Ты, только прошу мой, не бойся. Мой ничего не хотеть сделать плохо! – Эгиль очень стеснялся и поэтому говорил быстро, глотая целые фразы.

– Зачем ты пришел? Уйди. Видеть вас не могу! – Раданка закрыла лицо ладонями.

– Радана! Мой хотеть сказать, что хотеть бы стать твой друг и защитник, как брат. Просто как брат, понимаешь?

– На кой мне теперь твоя защита!

– Радана, мой быть сильна не прав, когда драться с твой жених. Но потом мой все понять, Радана.

– Чего же ты понял, душа твоя нурманнская?

– Потом мой понять, что хочет видеть такой большой чувства и восхищаться. Находится в его лучах и тоже получать от его света свой радость.

Раданка внимательно посмотрела на Эгиля своими серо-голубыми глазами и, не говоря ни слова, подвинулась. Норманн опустился рядом, боясь даже дыханием нечаянно коснуться девушки.

* * *

Тут ходила-гуляла душа – красная девица,

А копала она коренья – зелье лютое;

Она мыла те кореньица в синем море,

А сушила кореньица в муравленой печи,

Растирала те кореньица в серебряном кубце,

Разводила те кореньица медами сладкими,

Рассыпала коренья белым сахаром

И хотела извести своего недруга.

Знахари и ведуньи бродят по полям и лесам, собирают травы, копают коренья и потом употребляют их частью на лекарства, частью для иных целей; некоторые зелья помогают им при розыске кладов, другие наделяют их способностью предвиденья, третьи необходимы для совершения волшебных чар и битья кудесов[17]. Сбор трав и корений главным образом совершается в середине лета, на Иванову ночь, когда невидимо зреют в них целебные и ядовитые свойства. Заговоры и заклятия составляют тайную науку колдунов и ведьм; силой заповедного слова они насылают и прогоняют болезни, делают тело неуязвимым для неприятельского оружия, изменяют злобу врагов на кроткое чувство любви, умиряют сердечную тоску, ревность и гнев и, наоборот, разжигают самые пылкие страсти – словом, овладевают всем чувственным миром человека.

Передают из уст в уста кривичи одну историю, которая будто бы произошла на Днепре в их славном городе.

«…Молодая княгиня родила трех чудесных младенцев, но одна ведьмачка вызвалась быть повитухою и оборотила княжичей волчатами, а взамен их положила простого холопского мальчика. Князь, сказывают, разгневался на жену, велел посадить вместе с ребеночком в бочку и пустить по синему Днепру-батюшке. Долго ли, коротко ли бочка пристала к пустынному берегу и развалилась. Княгиня и подкидыш вышли на сухое место, умолили богов даровать им хлеб, и по их молитве воды Днепра превратились в молоко, а песок – в кисель. Проходили гусляры мимо и немало дивились, что вот живут себе люди, о хлебе не думают: под руками – река молочная, берега кисельные. Пришли на княжий двор и рассказали там про диво неслыханное. А князь к тому времени уже успел на другой жениться – на дочери той ведьмачки, что была повитухою. Услыхала те речи новая княгиня, выскочила и крикнула: «Экое диво рассказывают! У моей матушки есть получше того: кувшин о семи рожках – сколько ни ешь, сколько ни пей, а все не убывает». Этими словами она отуманила князя: то хотел было ехать, на диво посмотреть, а тут и думать перестал. Когда сведал про это подкидыш, тотчас же собрался в путь и увел у ведьмачки заветный кувшин. Снова пришли на княжий двор гусляры и рассказали про реку молочную, берега кисельные и кувшин о семи рожках. Княгиня новая выскочила: «Нашли, – говорит, – чем хвастаться! У моей матушки получше того: зеленый сад, а в том саду птицы чудесные, поют песни во славу князю, мужу моему». Подкидыш отправился сад добывать, обошел вокруг него и, произнеся заклятие: «Как дует ветер, так лети за мною, зеленый сад!», заиграл в дудочку – и в ту же минуту деревья двинулись с места и последовали за своим вожатым. Тогда дочь ведьмачки стала похваляться зеркальцем: «У моей матушки есть почище того: чудное зеркальце – как взглянешь в него, так сразу весь свет увидишь!». Подкидыш заказал кузнецу сковать три прута железных да щипцы, пришел к ведьмачке, поймал ее за язык щипцами, начал бить прутьями железными и заставил отдать зеркальце. Принес зеркало домой, настоящая княгиня глянула в него и увидела своих деток волчатами – на чистой поляне, промеж густого кустарника, по травке-муравке валяются. Подкидыш вызвался на новое дело: пришел на поляну и, пока волчата спали, развел костер да связал у них хвосты в один крепкий узел. Потом как крикнет зычным голосом: «Не пора ли спать, пора вставать!» Волчата вскочили и рванулись бежать в разные стороны – волчьи шкуры с них мигом слетели, и явились три добрых молодца, три родных брата. Подкидыш схватил волчьи шкуры и бросил в огонь. Когда они сгорели, братья воротились к матери. Услыхал князь про княгиню и княжичей, не вытерпел, поехал к ним да и узнал все, как было. В тот же день приказал он утопить ведьмачку вместе с ее дочкой…»

А вот другая история, которую кривичи из уст в уста много лет и зим передавали:

«…Жила Вавула-узольница на земле с очень давних пор. Сказывают люди бывалые да почтенные, что видели ее уже старухой в те времена, когда сами едва ходить учились. Редко появлялась она на людях, только если шибко попросят. А так сами нуждающиеся ее по лесам разыскивали. А найти старуху дело непростое: сказывали, домов у ней с десяток, а теремов – и того боле. И все это по чащобе лесной поразбросано да порассажено.

Состояли узолы Вавулы из различных привязок, надеваемых на шею: большей частью это были травы, коренья и иные снадобья (уголь, соль, сера, засушенное крыло летучей мыши, змеиные головки, змеиная или ужовая кожа), которые таили в себе целебную силу от той или иной хвори и, смотря по роду немощи, использовались по назначению. Навешивая на просящих лекарственные снадобья или клятвенные, заговорные письмена, силою которых прогоняются нечистые духи болезней, Вавула доподлинно знала, что в этих узолах люди обретали оберег против сглаза, порчи и влияния темной потусторонней силы и тем самым привязывали, прикрепляли к себе здравие. Подобными же узолами привязывала она новорожденным младенцам дары счастья – телесные и душевные совершенства, здоровье, долголетие, жизненные радости. Для охраны стада от зверей вешала она на шею передовой коровы специальное вязло с наговорным снадобьем. И все знали, что если вязло от Вавулы, то пасть зверя будет крепко связана. При весеннем выгоне лошадей брала она дверную щеколду и, то запирая, то отмыкая, обходила трижды кругом стада и причитала: «Замыкаю я сим булатным железом серым волкам уста от доброго табуна». За третьим обходом запирала щеколду окончательно и клала в воротах, через которые выгоняли лошадей; после этого снова брала щеколду и прятала, одному Роду известно где, оставляя ее замкнутой до поздней осени, пока табун гулял в поле. Крепкое слово заговора всегда замыкало и связывало уста волков. Свадьбы тоже не обходились без волшатки[18]. Когда наряжали невесту, то Вавула успевала ловко накинуть на нее бредень и подпоясать ниткой с узелками, чтобы с той порчи по дороге не случилось. Точно так же и жениха опоясывала она сеткой или вязаным поясом; и сколько ни пытались разные колдуны навредить молодой паре, ничего у них не получалось, ибо не могли распутать вавулины узолы.

Но не сразу стала Вавула волшаткой. Несколько лет, будучи еще ребенком, прожила она в доме одной ворожеи, которая умела скрадывать с неба дождь и росу. Потом наглухо запирала их в своих кринках и хранила в темной каморе. Вот однажды ворожея эта похитила дождь, и за все лето не упало ни единой капли. Но как-то раз ушла она в поле по своим делам, а маленькая Вавула осталась дома. Ворожея строго-настрого наказала своей холопке не притрагиваться к горшку, что стоял под кутом. Но, мучимая любопытством, Вавула достала горшок, развязала его, смотрит – внутри не видать ничего, только слышится исходящий оттуда неведомый голос: «Вот буде дождь! Вот буде дождь!..». Испуганная Вавула выскочила в сени, а дождь уже льется – словно из ведра! Скоро прибежала хозяйка, бросилась к горшку, накрыла его – и дождь перестал; после этого сильно принялась бранить холопку: «Если б еще немного оставался горшок непокрытым, – сказала, – то затопило бы всю деревню!» Но потом пристально посмотрела на Вавулу: «Буду учить тебя. Коль уже знаешь, то и жить тебе среди людей не стоит!»

Но с особенной ревностью ворожея занималась скрадыванием месяца и звезд на праздники Коляды и Купалы. И однажды нечем стало светить небу. Мрак глубокий и страшный раскинулся по всей выси. И увидела Вавула в ту ночь, как полыхнула вначале молния, а потом пронесся на своей колеснице Перун. И влетел в их окно огненный шар, который ударил ворожею прямо в лицо. Мгновенно превратилась она в огненный столб и сгорела заживо. Вавула же с тех пор никогда не пыталась вмешиваться в ход небесной жизни. Однако умела из чар очень многое: могла превратиться в сороку и прилететь на двор, где была беременная баба, могла в горностая и кобылу, могла на думе спящего человека по небу летать. А еще могла воткнуть нож в соху или столб, произнести заклятья, и тогда текло по лезвию ножа молоко, а в коровьем вымени высыхало. Многое могла Вавула, но никогда не злоупотребляла умением своим.

По темным лесам летать черным вороном,

По чисту полю скакать серым волком,

По крутым горам тонким, белым горностаем,

По синим водам плавать серой утошкою».

* * *

– Хроальд, смотри, кто это? – Хнитбьерг показывал дрожащим пальцем на ствол двухвековой сосны.

– Чего ты так разволновался, Хни? У тебя обычный жар после ранения! – Херсир даже не посмотрел туда, куда показывал его товарищ.

– Да разуй глаза, пустой, старый бочонок! Эй вы, – крикнул Хнитбьерг, обращаясь к остальным викингам, – вы тоже ни ногтя не видите?

– Куда нужно смотреть, Хнитбьерг? – Голди вращал головой, пытаясь перехватить взгляд викинга. – Я ничего не вижу.

– Слепые петухи!.. Теперь и я не вижу! Но только что там, возле ствола, стояла старуха.

– У нее были огненные глаза и кровавая длинная слюна! – Хроальд хмыкнул. – Тебе нужно отдохнуть, Хни. Мы все очень устали. Но, клянусь, мы скоро найдем что-нибудь подходящее для отдыха.

– У тебя самого слюна из одного места, – Хнитбьерг прислонился к дереву и отер со лба ледяной пот.

Они двинулись в путь, идя след в след друг за другом, на расстоянии вытянутого меча. Первым шел Хроальд, за ним – раненый Хни, замыкал боевую цепочку молодой Голди.

Как уже говорилось выше, почти вся Верхнеднепровская Гардарика располагалась на правом берегу реки. Какие-то неведомые силы природы создали правый берег высоким, местами очень обрывистым и неприступным. Собственно, он сам уже являл собой хорошую, естественную преграду. За линией обрыва зеленели поля и пожни, лес был более светлым и гладкоствольным, словно созданный специально для строительства домов, крепостей и хлевов для скота. Левый же, напротив, пологий, темный оттого, что деревья росли тесно, да и назвать их великанами можно было только при хорошем воображении. По большей части то были осинник, кривоватый березняк, низкорослый ельник, где встречались иногда придушенные, лихорадочные сосны.

Жители Днепра считали, что на левом берегу обитают нечистая сила и злобные колдовские животные – собственно, сами ведьмаки и ведьмачки в обличье разных зверей.

Именно в царство левого берега и углубился небольшой отряд вырвавшихся из окружения викингов. Иногда лесная чаща смыкалась так плотно, что Хроальду приходилось доставать меч и прорубать с его помощью путь вперед. На каждом шагу встречались упавшие от старости деревья, которые приходилось перешагивать, а иногда перелезать. Стволы бесполезные, черные от смерти, подверженные распаду, были никому не нужны. Они уходили туда, откуда пришли, – в землю. Но уходили медленно, источая гнилой дух, мешая пробиваться молодой поросли, заслоняя собой путь к солнцу, и всему растущему, рвущемуся к жизни приходилось считаться с этими трупами, как-то огибать их, прорастать сквозь бесчувственные тела, при этом теряя в красоте и стройности.

– Такое ощущение, что мы попали в задницу к Тору. – Хроальд тяжело дышал.

– Не сквернословь, херсир. Ты думаешь, если оказался в этой вонючей дыре, то Тор тебя не слышит? – Хнитбьерг поморщился от боли: рана все время давала о себе знать.

– Ты можешь сказать, куда мы идем? Ты все еще – херсир, и мы доверяем тебе, Хроальд. Но мы ведь не тупое стадо овец?

– Мы двигаемся на север. Пока это все, чем я располагаю. Но я чую носом охотника спасительный дым жилищ, где нас ждут отдых и вознаграждение.

Неожиданно сбоку затрещали кусты и раздались пронзительный визг и низкое хрюканье. Встревоженное кабанье семейство заметалось по чаще.

– А вот и ужин! – Хроальд хотел, как всегда, пошутить. Но ему тут же пришлось прикусить язык: из кустов вылетел огромный мохнатый секач. Животное несколько мгновений вращало злобными, маленькими глазками, выбирая жертву, а потом резко бросилось на Голди. Секач ударил снизу вверх своими клыками, целясь норманну в низ живота. Атака оказалась настолько стремительной и мощной, что Голди оторвался от земли и впечатался в дерево. Тут же из его рта потоком хлынула густая черная кровь. Острый, корявый сук, торчавший из ствола, пробил викингу легкое и вышел из груди.

– Убейте его! – прохрипел Хроальд, но сил, чтобы дать вразумительную и громкую команду, у него у самого не осталось.

Один из викингов взмахнул секирой и нанес удар зверю в основание черепа. Но разве можно пробить загривок настоящему, матерому самцу? В мгновение ока боевое, грозное оружие улетело в одну сторону, а человек с проломленными тазовыми костями в другую. Тонко свистнули одна за другой две стрелы, и раздался страшный визг. Раненое животное обезумело от боли и ненависти. На этот раз атака людей возымела большее действие. Секач рухнул на колени, зарываясь сопящим пятачком в рыхлую землю. Подскочивший Хроальд, наконец справившийся с первым шоком, хладнокровно нанес колющий удар зверю точно над левой лопаткой.

С минуту они в немом оцепенении стояли над трупом поверженного врага, боясь посмотреть друг другу в глаза и уж тем более бросить взгляд на убитого Голди и стонущего от кошмарных ран другого боевого товарища.

– Мы не будем его есть, – Хнитбьерг тупо смотрел на мертвого секача.

– А что так, Хни? Бывало, мы ели и не такое, если хотели выжить. Ты уже забыл вкус мяса пленных траллов десять лет назад в одном из походов? Тебе напомнить? Кажется, это произошло на Рейне!

– Заткнись, Хроальд! Мы будем разделывать тушу, а рядом с нами будут мучиться наши товарищи? – Хнитбьерг кивнул на Голди и еще живого раненого.

– Нет, Хни. Ты сам сказал, что я ваш херсир и хевдинг. И я хочу, чтобы мы, если уж суждено погибнуть, отдали свои жизни с оружием в руках, а не от голодной, позорной смерти.

– А что с ними? – Хнитбьерг даже не пытался поднять глаз.

– Мы их похороним. Достойно похороним.

– Почему – «их»?

– А вот почему, – Хроальд подошел к лежащему на земле викингу. – Ты жил подобно герою, – обратился он к раненому, – и расстаешься с жизнью так же благородно. Поверь, нам всем очень больно видеть твои страдания, но еще больше боли мы принесем друг другу, если попытаемся взвалить тебя на плечи и двигаться сквозь эту чащу. Тогда мы можем все исчезнуть здесь. Я понимаю, ты молод и хочешь жить. Но сможешь ли ты жить полноценно, даже если мы вынесем тебя отсюда? Что ждет тебя на родине? Кто-то сможет носить тебя на руках от постели до нужника? Сделай это сам! – Хроальд вытащил из-за пояса кинжал и протянул викингу.

Тот медленно поводил глазами из стороны в сторону, пытаясь встретить сочувствие, но норманны стояли, отвернувшись, словно вся эта история их не касалась. Затем раненый, поняв всю безысходность ситуации, медленно поднес клинок к груди, нащупал пальцами мягкую впадину между ребрами, там, где продолжало биться одинокое сердце, и резким движением перекатился со спины на живот. Лезвие под весом тела вошло по самую рукоять.

– Все, – проронил Хроальд. – А теперь отнесите их подальше и похороните в земле. И давайте готовить ужин. Óдин, хоть и не без некоторых потерь, дарует нам неплохую дичь.

– Хроальд, я чую запах дыма, – внезапно произнес один из викингов. – Это точно жилой очаг! Перепутать ни с чем нельзя!

– Да? – Херсир задрал голову и принюхался. – В любом случае нужно похоронить убитых.

– Это запах дыма, Хроальд. Говорю тебе! – Глаза Хнитбьерга ошалело сверкнули.

– Я тоже ощущаю запах дыма, – медленно подтвердил Хроальд, словно прислушиваясь к чему-то еще. А именно – к своей волчьей интуиции. И интуиция его не подвела, она вопила в каждой клетке его существа, только сам он на сей раз отказывался верить ей.

Вавула находилась приблизительно в пятидесяти шагах от норманнов с подветренной стороны, в руках узолица держала дымящуюся головню. Старуха знала каждый куст, каждый сучок своего леса и могла передвигаться совершенно бесшумно даже в темное время суток.

– Хни, ну не бросать же тушу. Когда мы еще так хорошо поужинаем?

– Я и не предлагаю тебе бросать. Просто можно прогуляться по дыму. Посмотреть, что да как. А потом вернуться.

– Давай сделаем так, – херсир чувствовал, как тревожно стучит его сердце и как сбивается дыхание, но, предложи он сейчас что-либо другое, его просто разорвут усталые и голодные викинги. – Помимо тебя и меня, Хни, есть еще четверо молодых, здоровенных парней. Мы можем разрубить тушу, каждый из них возьмет по ляжке, и двинемся по дыму. – Он тянул время, пытаясь уловить, почувствовать: где и в чем именно кроется опасность, что именно так заставило его напрячься.

– Давай, Хроальд, – согласился Хнитбьерг, и это согласие позволило херсиру перевести дух.

– Сделаем еще проще. Вы пойдете по дыму, а я вон с тем, – Хроальд кивнул на молодого Олафа, – останемся и разделаем тушу, пока окончательно не стемнело.

– Смотрите, не потеряйтесь. – Хнитбьерг взволнованно покосился на темнеющую чащу, откуда так зазывно тянулся сладкий дымок очага. – Но все-таки я бы не стал разделять наши силы.

– Но херсир здесь пока еще я. – Хроальд нервно дернул скулой. – Вам нечего бояться. Если вы обнаружите много вооруженных мужчин, то просто вернетесь назад. Если там одинокий дом или несколько домов с безоружными, то располагайтесь и лечите свои раны.

– Ладно, херсир. Тогда мы пошли. Но и вы здесь не задерживайтесь. Много сырого мяса мы на себе далеко все равно не унесем. Так что возьмите не больше, чем того требует необходимость.

Хнитбьерг двинулся в сторону надвигающихся сумерек, за ним последовали трое норманнов, а Хроальд и Олаф остались возле туши секача.

– Мы скоро управимся, Хни! – крикнул херсир, взмахнув боевой секирой над мощной кабаньей ляжкой.

Отряд Хнитбьерга продвигался вперед очень медленно, соблюдая все правила предосторожности, а Вавула шла перед ними, сохраняя дистанцию, держа зажженную головню. Она уводила их все дальше и дальше от того места, где остались Хроальд и Олаф. Идущим за дымом норманнам казалось, что еще немного, и они будут у цели, которая откроется перед ними в виде человеческого жилья. Но одна сотня шагов сменилась другой, затем третьей, а чаща не кончалась. Хнитбьерг начал нервничать. Он то и дело оборачивался назад и громко кричал филином, чтобы Хроальд понимал направление движения.

Наконец, когда терпение у норманнов стало подходить к окончательному краю, лес раздвинулся, и перед глазами пришельцев открылась лесная поляна, посередине которой темнела дремучая, убогая камора. Из узкой отдушины шел сизый дымок. Хнитбьерг подошел к каморе и потянул на себя дверь лаза. Дверь покоилась на кожаных петлях, которые издали долгий, удушающий скрип. На убогом очаге, сложенном из каких попало камней, стоял полуведерный чугунок, в котором зазывно булькала вкусно пахнущая разными приправами похлебка…

* * *

Хроальд и Олаф торопились. Уже вовсю сгущались сумерки, и им побыстрее хотелось, чтобы этот день закончился долгожданным отдыхом. Торопились, да. Но при этом тревожные предчувствия не отпускали херсира. Он шел в том направлении, откуда подавал сигналы Хнитбьерг, держа на своем плече ногу убитого секача. Вот и поляна.

– Хни, где ты, старое, рассохшееся корыто? – херсир крикнул и одновременно потянул дверь на себя.

Картина, что открылась глазам Хроальда и Олафа, настолько ошеломила их, что они какое-то время в полном онемении стояли, позабыв о тяжести груза. Первым в себя пришел старый херсир. Он внимательно обвел взглядом нутро каморы и сразу понял: его соплеменники были отравлены. Но возникал другой вопрос: почему они все как один смотрят в одну точку, и на их мертвых лицах застыл нечеловеческий ужас?

Хроальд посмотрел в том направлении, куда были уставлены стеклянные взгляды мертвецов, и тут же почувствовал, как вокруг его ноги затянулась петля. Затем – резкий рывок. И вот уже неодолимая сила тащит херсира по земле волоком. Он перевернулся на спину, приподнял голову и увидел круп мощного гнедого коня и жилистые ноги, обмотанные почти до колен мокрой рогожей. Всадник повернул голову, и норманн узнал в нем человека без лица.

А скорость все увеличивалась. Конь протащил Хроальда несколько раз по поляне вокруг зловещей каморы. Мелькнуло перекошенное страхом лицо Олафа. Потом из-за чернеющих стволов вышла согбенная старуха и поднесла горящую головню к соломе, которая большими охапками опоясывала дремучее жилище. Огонь вспыхнул мгновенно, стал разрастаться вширь и подниматься вверх, его гудение покрыло остальные звуки.

Через несколько минут пылающая камора превратилась в невероятный по своим размерам огненный столб, достигающий звездного неба. А конь тащил и тащил привязанного за ногу норманна – круг за кругом.

Вскоре пламя перекинулось на прошлогоднюю траву и поползло в разные стороны, увеличивая огненный обхват. Нагретые от трения о землю кожаные доспехи старого херсира вспыхнули, загорелись борода и волосы на голове. Вскоре человек, окончательно превратился в живой, орущий и мечущийся от нестерпимой боли факел. Прогорела и лопнула веревка. Обугленный до черноты, но еще непонятно каким образом живой, знаменитый скандинавский викинг херсир Хроальд-старый в последний раз в своей жизни поднялся на ноги и встал в полный рост. Прогоревшие поленья рук взметнулись к небу, откуда уже спускались две белокудрые девы, две валькирии, чтобы забрать то, что осталось от человеческой плоти и отнести в чертоги Одина…

* * *

Спустя сутки бродячие гусляры встретили в лесу совершенно голого, обожженного человека. Глаза его были расширены от ужаса, а все тело тряслось в дикой лихорадке. Несчастный не помнил ни своего имени, ни рода-племени, ни земли, породившей его. Гусляры веселой ватагой направлялись в Новоград. Как раз в это же самое время проплывали по Волхову торговые драккары северных гостей. Безумец стал показывать на них и, по всему видать, проситься на борт. Его пустили. Оказавшись на судне, он схватил большой черпак для вычерпывания скопившейся воды и нечистот и стал рьяно работать, чем весьма удивил норманнов. Они решили его взять с собой в дальние странствия, туда, где лежала самая богатая и самая загадочная страна – Византия.

Назвали этого найденыша Олафом. Сам он так и не вспомнил ни своего имени, ни человеческого языка, ни кто он есть. Еще много лет он ходил с викингами на драккарах, не разлучаясь с черпаком, и, вероятно, его-то наш безумец и считал своим самым близким другом.

* * *

– Человеку дается право не совершать усилие только для того, чтобы он потом имел возможность совершить двойное. Это позволяет расти! – Змей говорил своим жестким, шипящим голосом, вертя в руках кружку с элем. – Ты ведь учился у известного бургундца, не так ли? – Его взгляд перебежал с рук волхва на посох Абариса. – В Древнем Риме, как ты знаешь, были амфитеатры, порнотеатры, цирки, где показывали разных животных и с изощренной жестокостью казнили преступников.

За всеми этими представлениями стояли умелые сценаристы. Они-то и придумывали, как использовать мифы для чудовищных казней и порноспектаклей. Но иногда эти художники слова начинали поругивать власть. То есть критиковать. Притом они старались все делать таким образом, чтобы им самим за это ничего не было. Я имею в виду – наказание. Хотя в каждом правиле имеются исключения. Ряд поэтов и философов действительно пострадали. Но основная масса этой шушеры, именовавшей себя сочинителями, ловко выходила сухой из воды, завоевав притом популярность плебса.

Однако Рим пал, как тебе известно, его вначале покорили готы, потом довершили разрушение вандалы. И кто сейчас помнит этих самых сочинителей? История сохранила в своей памяти лишь тех, кто стал жертвой режима. Тех, кто был одинок и не предавал своего одиночества. Эти одиночки иногда отказывались от борьбы и уезжали жить в глухую провинцию только для того, чтобы не подпустить к сердцу самого страшного врага – измены своим идеалам.

Любой распад, любое разрушение начинается не с ослабления войска или финансовой структуры, не с падения городских стен или смерти аристократов, хранящих традиции, а именно с ловкости тех, кто приторговывает на рынке человеческих эмоций.

Но я несколько отошел в сторону, дорогой Ишута. Скоро, очень скоро вашими землями будут управлять люди, которые захотят все сделать по-своему. К вам придет другая религия. И эта религия начнет преследовать таких, как ты и твои учителя. Они создадут новое войско и построят новые города, храмы, возведут неприступные городские стены. Я не скажу, что это будет хуже или лучше. Я не знаю. Но таким, как ты, не будет места в их пространстве. Одиночки будут раздражать и пугать новое общество.

Именно поэтому Аника-воин сам решил отойти от дел. Я не убивал его. По его же просьбе я передал тебе прядь его волос, а сам он скрылся в неизвестном направлении. Я полагаю, он избрал себе наконец мирный и очень достойный путь. Подумай, может, настало время и тебе совершить еще одно усилие, но на этот раз то, которое изменит твой путь. Когда-то я смеялся над тобой, но лишь потому, что боялся: а вдруг ты свернешь с половины пути?

Норманны больше не будут ходить по вашим рекам и чинить разбой. Скорее всего, они всю свою мощь направят на Европу, да в ней и растворятся. А что останется делать тебе? Лечить людей?.. Но ты привык убивать. Бесспорно, умеющий убивать хорошо знает секреты плоти, поэтому он лучше других сможет и лечить. Но лечить нужно не только знаниями и холодным рассудком, но и верой. А вот с этим у тебя будут теперь большие проблемы.

Я продолжаю странствовать по незнакомым землям и постигать повиновение, идущее от самой жизни. Вот дорога могла бы пройти прямиком по полю, но почему-то вдруг бережно обходит его… Я мог пройти прямо, но признаю значимость поля, засеянного пшеницей. Этот золотистый прямоугольник потеснил мою жизнь, заставил потратить время на обход. Но что удивительно: пока я обходил поле, меня посетили совершенно иные мысли. Мысли, о которых я даже не догадывался… – Змей наконец поднял голову.

Перед ним никого не было. Только старый посох, прислоненный к лавке, и длинная прядь русых волос на столе.

* * *

В конце лета к дому окского кузнеца Брутена подошли двое – молодой человек и девушка. Несмотря на то что девушка была значительно выше своего спутника, пара не выглядела странной. И в первую очередь за счет того, что в каждом движении молодого человека читалась уверенная и спокойная сила, а облачные глаза его светились мудростью и здоровым упрямством. Девушка же была на вид хоть и достаточно хрупка, но при этом выглядела очень ладной и необыкновенно женственной.

Ишута долго стоял напротив ворот, набираясь смелости, чтобы взять подвешенную колотушку. Наконец решился. Но неожиданно калитка, словно по волшебству, распахнулась сама, не дожидаясь, пока в нее постучат. В воротном проеме стоял невысокий человек. Да что там, скажем прямо – маленький! Ростом он не только не превышал Ишуту, но был еще на добрый палец ниже. Кожаная ленточка стягивала седые кудри на голове, долгий кожаный фартук, смуглые от кузнечной копоти мощные покатые плечи и мускулистые руки.

– Я хотел бы увидеть кузнеца Брутена?

– Я и есть Брутен! – И человек протянул мозолистую ладонь для рукопожатия.

Эпилог

Пир уже был в самом разгаре, когда на середину застольной палаты вышел старец. Он сел на высокий, покрытый причудливой резьбой стул и провел трясущейся рукой по струнам. Голос его, удивительно высокий и чистый, мгновенно заполнил все пространство палаты, заставил умолкнуть пирующих. Звуки мелодии проникали глубоко в сердце каждого, бежали по возбужденным вином жилам, проясняли хмельные головы и волновали открытые души.

Праздник в честь приезда князя Хельги удался. Город теперь станет частью его владений. За небольшую дань горожан и всех верхнеднепровских кривичей защитят от набегов литвы воины Хельги. Народ ликовал, а правители подкрепляли хмельным медом и изысканными яствами свои добрые намерения.

Старец закончил петь. Опустил на колени гусли и поднял слепые глаза на гостя.

– Чего желаешь, певец? – Хельга улыбнулся и запустил руку в кошель.

Но неожиданно старик заговорил на норманнском.

– Приветствую тебя, конунг Хельга! Мне ничего не нужно. Я уже прошел свой путь, переживя своих друзей и любимую жену. У меня есть дети и внуки, которые дадут мне все необходимое на остаток моих дней. Я всего лишь хочу, чтобы ты проследовал за мной. Это не займет у тебя много времени. Да и не сочти за дерзость мою просьбу.

Старик поднялся и, опираясь на плечо отрока-поводыря, направился к выходу.

– Не беспокойтесь! – Хельга поднялся из-за стола, давая понять воинам, чтобы те оставались на прежних местах.

Они подошли к обрыву, который нависал над бледно-синими водами Днепра.

– Вот здесь, – старик обвел рукой правый берег, – все твое, конунг! Правь, твори законы, милуй, наказывай, люби и ненавидь. Но там, – иссохшая рука показала в сторону противоположного берега, – не твой мир. Не пытайся понять его. И тем паче не пытайся подчинить себе. Туда уходят сны тех, кто сегодня возвысил тебя, согласившись стать твоими подданными. Там их сны становятся явью. И поверь мне: чужие сны тоже умеют мстить и наносить сокрушительные удары. Снами невозможно править. Их можно только принимать как должное. В снах сокрыта неведомая сила племени. Их нельзя презирать, потому что они не боятся презрения, их нельзя любить, ибо они не нуждаются в подобных чувствах. И самое главное – их нельзя запретить. Они живут помимо чьей-то воли и чьего-то могущества. Помни об этом, если хочешь прослыть настоящим правителем. Вот теперь, кажется, я сказал все. – Старик сделал два шага назад и встал за спиной Хельги.

А тот еще долго смотрел на левый берег Днепра, сдвинув суровые брови. Встречный ветер шевелил длинные забеленные сединой волосы князя, мягко обдувал разгоряченное пиром лицо и нес в себе звуки, которые заставляли трепетать его сердце.

Сноски

1

Нид – оскорбительный стих, рифмованное проклятие.

2

Скальдскап – искусство создания заклинаний и сложения стихов.

3

Карлы – карлики, уродцы.

4

Драпа – основная форма хвалебной песни в скальдической поэзии.

5

Херсир – древненорвежский наследуемый дворянский титул.

6

Дротткветт, или «владычный размер», – трехтактный стихотворный размер, наиболее детально разработанный в скальдической поэзии.

7

Кеннинг – разновидность метафоры, характерная для скальдической поэзии, а также для англосаксонской и кельтской.

8

Гардарика – буквально: «страна городов» – скандинавское название Руси.

9

Хариуха – то же, что ведьма.

10

Полабы (полабяне) – средневековое западнославянское племя, входившее в племенной союз ободритов. Полабы населяли земли по правому берегу нижней Лабы к северо-востоку от Гамбурга, к югу от реки Траве.

11

Лавы – временные пешеходные мостки, устанавливаемые ежегодно у пристаней и вдоль обреза воды в сезон навигации по реке.

12

Угор – холм, возвышенность; здесь – крутой склон берега реки.

13

Бадог – посох, толстая палка.

14

Руда – кровь.

15

Вик – родовой поселок у викингов.

16

Старица – старое русло реки, постепенно превращающееся в озеро.

17

Кудесы – здесь: разновидность бубна для совершения тайных обрядов.

18

Волшатка – колдунья.

Content

Алексей Витаков
Посох волхва

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Сноски