Лорен Бьюкес

Сияющие

Copyright © Lauren Beukes, 2013

© Елена Суринова, перевод, 2015

© Дарья Кузнецова, иллюстрация, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Для Мэтью

Харпер

17 июля 1974

Он сжимает в кармане спортивной куртки маленькую фигурку оранжевой пластмассовой лошадки, которая от потных ладоней становится влажной. Для середины лета он одет слишком тепло, но взял себе за правило для таких случаев надевать специальную, рабочую одежду – джинсы обязательно. Он идет твердыми широкими шагами, как человек, спешащий по делам, несмотря на искалеченную ногу. Харпер Кертис лентяем никогда не был. И время не ждет. Почти никогда не ждет…

Девочка сидит на земле, скрестив ноги; ее голые коленки – белые и острые, похожие на обтянутый кожей птичий череп, – покрыты зелеными пятнами от травы. Услышав шорох гравия, она на секунду поднимает глаза. Он лишь успевает рассмотреть их цвет под шапкой густых спутанных волос – карие. Она тут же теряет к нему интерес и возвращается к игре.

Харпер разочарован. Приближаясь к девочке, он живо представлял себе, какие, должно быть, у нее пронзительно-синие глаза, словно вода на середине большого озера, вдали от невидимых берегов, где кажется, что ты в открытом море. А коричневый – цвет мутный, как жижа у берега, даже грязи на дне не разглядеть.

– Что ты делаешь? – Харпер старается, чтобы вопрос прозвучал естественно и непринужденно.

Он садится на корточки в лысоватый коврик травы рядом с девочкой. Да, таких волос у детей он еще не видел! Такое впечатление, что ее только что выбросило из пылевого смерча, где она кружилась в потоке всевозможного мусора, который теперь валялся на земле рядом. Какие-то ржавые консервные банки и сломанное велосипедное колесо с торчащими в разные стороны спицами. Девочка не отвечает: ее внимание занимает чашка. Та стоит перед ней вверх донышком; у нее отколоты края, а золотистые цветочки у ободка почти утопают в траве. Все, что осталось от ручки, – два коротеньких пенечка.

– К тебе пришли гости на чай? – Он еще раз пытается завязать разговор.

– Никакой это не чай, – бубнит девочка в округлый воротничок своей клетчатой рубашки.

«Дети с веснушками не должны быть такими серьезными, – проносится у него в голове. – Это им совсем не идет».

– Ну и хорошо. В любом случае, я предпочитаю кофе. Девушка, будьте добры мне чашечку. Черный и три сахара, пожалуйста. – Он протягивает руку к перевернутой вверх дном чашке, и девочка вдруг с криком резко ударяет его по руке. Из-под чашки доносится сердитое густое жужжание.

– О, господи! Что это?

– Это вам не чай, а цирк!

– Правда? – Он пытается сработать под простачка, растягивая губы в невинной глуповатой улыбке. А рука от удара горит…

Она смотрит на него с подозрением. Но не из-за того, что не знает, кто он и что может сделать с ней. Просто сердится на непонятливого незнакомца. Он приглядывается повнимательнее, и до него доходит: это же арена цирка. Вот большой круг очерчен пальцем в мягкой пыльной земле; сплющенная соломинка для сока, лежащая на банках из-под кока-колы, – натянутый канат; спущенное велосипедное колесо, прислоненное к кусту, подпертое камешком, чтобы не съезжало, превратилось в колесо обозрения, и там сидят пассажиры – вырванные из журналов фигурки людей, воткнутые между спицами.

Кстати, камешек этот прекрасно впишется в его ладонь. И велосипедная спица легко пройдет через глаз девочки, будто через мармеладку. Он крепко сжимает пластмассовую лошадку в кармане. Ритмичное низкое жужжание, доносящееся из-под чашки, отдается в каждом позвонке и вызывает тянущее напряжение в паху.

Чашка начинает потихоньку сдвигаться в сторону, и девочка крепко прижимает ее руками к земле.

– Але-хоп! – Она смеется, прерывая долгое молчание.

– Вот уж действительно «але-хоп»! У тебя кто там, лев? – Он слегка задевает ее плечом, и на ее нахмуренном лице вдруг вспыхивает мгновенная легкая улыбка. – Значит, ты укротительница? Твой подопечный будет прыгать через горящие кольца?

Она усмехается, крапинки веснушек на щеках сливаются в пятнышки покрупнее, и обнажаются ослепительно-белые зубы.

– Неа, Рейчел не разрешает мне играть со спичками. После того раза…

Один резец у девочки неровный, слегка находит на соседний зуб. Благодаря этой улыбке теперь и глаза перестают напоминать стоячую мутную воду, в них появляется живая искорка. Он даже чувствует легкое головокружение. Напрасно он сомневался на ее счет! Она как раз то, что надо. Одна из них, его сияющих девочек.

– Я – Харпер, – еле сдерживая дыхание, произносит он и протягивает ладонь для рукопожатия. Ей приходится перехватить руку на донышке чашки.

– А вы незнакомец?

– Так ведь уже нет, правда?

– Я Кирби, Кирби Мазрачи. Но, когда я вырасту, все будут звать меня Лори Стар.

– Это когда ты будешь в Голливуде?

Она подвигает чашку к себе, чем вызывает очередной приступ возмущения у жука, и Харпер понимает, что допустил ошибку.

– А ты точно не незнакомец?

– Я же имел в виду цирк! Кто у нас Лори Стар? Летающая акробатка? Наездница на слоне? А может быть, клоун? Или усатая дама? – Он подкручивает пальцами воображаемые усы.

Слава богу, она хихикает: «Не-а-а-а-а».

– Укротительница львов? Метательница ножей? Глотательница огня?!

– Я буду канатоходцем. Уже тренируюсь! Хочешь посмотреть?

Она стала подниматься.

– Погоди-ка, – его вдруг охватывает отчаяние. – Можно посмотреть на твоего льва?

– Вообще-то это не лев.

– А может, ты и сама не знаешь? – Он погрозил пальцем.

– Ну ладно, только осторожно! Чтобы он не улетел. – Она на самую малость приподнимает край чашки.

Харпер прижимается головой к земле и скашивает глаза, пытаясь заглянуть внутрь. Запах смятой травы и черной земли успокаивает. Под чашкой кто-то движется: мохнатые лапы, что-то желтое с черным. В отверстии между краем чашки и землей показываются антенки усиков. Испуганно вскрикнув, Кирби резким движением крепко прижимает чашку к земле.

– Да это же огромный шмель-старикан, – он снова садится на корточки.

– Знаю! – с гордостью отвечает девочка.

– Уж больно он сердитый.

– Мне кажется, он не хочет выступать в цирке.

– Хочешь, я тебе что-то покажу? Чтобы ты поверила мне.

– Что?

– Тебе нужен канатоходец?

– Нет, я…

Но жужжащий шмель уже у него в руках. Когда крылышки отрываются, издается глухой хлопок – такой же, как когда вытаскиваешь косточку из спелой вишни. Это он помнит очень хорошо, после того как целый сезон пахал на сборе вишни в городе Рэпид. Он тогда мотался как угорелый по всей чертовой стране в поисках работы. Пока не нашел Дом.

– Что ты делаешь? – в ужасе кричит девочка.

– А теперь нам нужно натянуть между банками липучку для мух. Ходить такой большой жучина сможет, но лента не даст ему упасть. У тебя найдется кусочек липучки?

Он усаживает шмеля на край чашки. Насекомое хватается за него лапками.

– Зачем ты это сделал? – Она часто-часто бьет его по плечу открытыми ладонями.

Он сбит с толку такой реакцией:

– Разве мы не играем в цирк?

– Ты все испортил! Уходи! Уходи, уходи, уходи, уходи! – повторяет она как заклинание, сопровождая каждое слово ударом ладоней.

– Перестань. Ну хватит! – Он пытается все перевести в шутку и смеется, но она продолжает его колотить. – Хватит, я сказал. Совсем свихнулась, чертова девка? – Он перехватывает ее замахнувшуюся руку.

– А ты не ругайся! – Девочка кричит и начинает плакать.

Все пошло не так, как он планировал. Если первые встречи вообще можно спланировать. Как же он устал от вечной непредсказуемости детей! Именно поэтому ему не нравятся маленькие девочки. Лучше он подождет, когда они подрастут, и будет совсем другая история.

– Все, ну все, прости меня. Не плачь, пожалуйста! А у меня для тебя есть кое-что, только не плачь. Ну-ка, посмотри! – Расстроенный, он вытаскивает оранжевую лошадку-пони из кармана. Вернее, пытается вытащить: голова застревает, и он рывком выдергивает пластмассовую фигурку. Она как раз то, что нужно: подобные вещицы помогают наладить контакт. Хорошо, что он прихватил ее с собой! Он уже не сомневается ни секунды.

– Что это?

– Лошадка такая, пони. Разве не видишь? Получше дурацкого шмеля!

– Она не живая.

– Да знаю я! Черт, возьми! Это тебе подарок.

– Она мне не нужна! – всхлипывает девочка.

– Хорошо, это не подарок, а депозит. Я отдаю ее тебе на хранение – как мы обычно храним деньги в банке. – Солнце палит нещадно. В куртке ужасно жарко. Трудно сосредоточиться и подобрать правильные слова. Скорее бы покончить с этим!

Шмель падает с чашки и лежит на траве кверху лапками, перебирая ими в воздухе.

– Ладно, я поняла.

Ну вот и хорошо. Теперь все идет как надо.

– Отдаю ее тебе на хранение, ты уж постарайся, сбереги. Это важно! Я приду за ней. Понимаешь?

– Почему?

– Потому что она будет мне нужна. Тебе сейчас сколько лет?

– Шесть лет и девять месяцев. Почти семь.

– Это замечательно. Просто замечательно! Время идет себе и идет, год за годом, как крутится твое колесо обозрения. Увидимся, когда вырастешь. Ты же меня узнаешь, детка? Я приду за тобой.

Он поднимается, отряхивает джинсы. Поворачивается и уходит не оглядываясь, едва заметно прихрамывая. Ей видно, как он переходит дорогу, подходит к железнодорожному полотну и исчезает за деревьями в посадке. Девочка переводит взгляд на пластмассовую игрушку, липкую от его потных рук, и кричит, будто он может услышать:

– Да? Не нужна мне твоя тупая лошадь!

Она швыряет игрушку на землю, та подпрыгивает один раз и приземляется рядом с велосипедным «колесом обозрения». Нарисованный глаз лошадки уставился на шмеля, а тот уже сумел встать на лапки и потащился прочь.

Но потом она вернется за лошадкой. Обязательно вернется…

Харпер

20 ноября 1931

Песок скользит у него под ногами; да это и не песок, а противное месиво, от которого ботинки промокли и теперь чавкают. Харпер ругается себе под нос, опасаясь, чтобы преследователи его не услышали. Они перекрикиваются друг с другом в темноте: «Видите его? Поймали?» Если бы вода не была такой чертовски холодной, он бы рискнул уйти по озеру. Но его уже и так трясет от ледяного ветра, который пробирается сквозь рубашку: пальто, испачканное в крови, ему пришлось бросить в забегаловке.

Харпер пробирается через пляж, лавируя между кучами мусора и гниющей древесины, с трудом вырывая ноги из грязи. Он устремляется к задней стене какой-то развалюхи у самой кромки воды – она собрана из старых коробок, скрепленных вместе просмоленной лентой. Сквозь щели и трещины этой странной халупы пробивается свет от лампы, так что она вся светится. Он вообще не может понять, зачем люди устраивают жилище так близко к воде. Наверно, думают, что самое плохое с ними уже случилось, по крайней мере, горная лавина здесь не настигнет. А ведь даже выгребная яма должна быть достаточно глубокой. И уровень воды может подняться из-за дождя, тогда всю эту богадельню смоет к чертовой матери. Пристанище забвенных душ и тел, обреченных на бесконечные потери, у которых несчастье въелось в плоть и кровь. Никто их даже не вспомнит. Как никто не будет скучать и по этой суке, Джимми Грэбу.

Он никак не ожидал, что кровь будет извергаться из него с такой силой. До этого бы вообще не дошло, если бы подонок не перешел границы. А он был жирный, пьяный и как с катушек слетел. Понял, что кулаки не помогут, и потянулся к его, Харпера, яйцам. Он уже почувствовал, как жирные пальцы этого ублюдка ухватили его за штаны. Сам напросился! Не можете по-хорошему, тогда и я за себя не отвечаю! Харпер не виноват, что острым краем осколок стекла попал в артерию, – он целился Грэбу в лицо.

Вообще ничего не случилось бы, если бы этот грязный дебил не начал кашлять на карты. Грэб, конечно, стер рукавом кровавый плевок, но все знали о его заразной болезни и видели, как он постоянно выхаркивает свою заразу в грязный окровавленный платок. Все больные, сломленные, и нервы ни к черту. Конец Америке!

Попробуйте сказать это «мэру» Клейтону и его банде хранителей порядка и законности, возомнивших себя истинными хозяевами жизни. Хотя на деле – ни закона, ни порядка. А еще ни денег, ни достоинства. Он ведь видел вывески типа «отобрано в счет погашения ссуды». Давайте посмотрим правде в глаза: пришло время для Америки платить по собственным счетам.

Бледный луч лежит наискосок, преломляясь у края канавки, оставленной его шагами в песке. Потом он вдруг выгибается в другую сторону, дверь лачуги отворяется, и вырвавшийся на свободу свет очерчивает большой круг. Появляется узкая длинная фигура женщины. В свете керосиновой лампы ее лицо выглядит серым, с резкими мазками теней, как у всех людей в этих местах, будто частые пылевые смерчи сдули не только урожаи, но и все следы индивидуальности с человеческих лиц.

Узкие, костлявые плечи женщины, словно шалью, укутаны пальто – в темных пятнах, на три размера больше нужного. Из плотной шерсти. Видно, что теплое. Он уже знает, что отнимет его у нее, как вдруг понимает, что женщина слепая. У нее нет глаз. Изо рта воняет капустой и гнилыми зубами. Она протягивает руку и дотрагивается до него.

– Что случилось? – спрашивает она. – Почему кричат?

– Бешеная собака. Они гонятся за ней. Вам лучше вернуться в дом, мэм.

Он мог бы просто сорвать с нее пальто и уйти. Но она может закричать и начать драться. Женщина хватает его за рубашку:

– Это ты, Бартек?

– Нет, мэм. Не я. – Он пытается разжать ее пальцы.

Ее голос становится визгливым и громким. Такой привлекает внимание.

– Нет, это должен быть ты. Он говорил, что ты придешь. – В ее голосе слышны истерические нотки. – Он говорил, что…

– Ш-ш-ш-ш, все хорошо.

Как-то совершенно легко он хватает ее за горло и всем телом крепко прижимает к стене. «Просто чтобы она замолчала», – говорит он себе. Дышать со сдавленным горлом трудно. Она широко открывает рот в попытке заглотить побольше воздуха. Глаза начинают вылезать из орбит. В ответ усиливаются спазмы пищевода. Руки выкручивают его рубашку, словно по привычке выжимают белье, а потом цыплячьи пальцы расслабляются, и старуха сползает по стене. Он опускается вместе с ней, аккуратно усаживает ее на песок и медленно снимает пальто.

Из халупы на него смотрит малыш. У него такие большие глаза, что кажется, в них тонешь. «Чего уставился?» – шипит Харпер мальчишке, просовывая руки в рукава пальто. Оно очень велико, но это неважно. В кармане что-то звякает. Может, повезло, и там немного мелочи? На самом деле повезло по-крупному.

– Иди в дом и принеси матери воды. Ей что-то нехорошо.

Мальчик смотрит, не отрываясь, а потом, не сводя с него глаз, открывает рот и кричит диким криком. У него в руках чертов фонарь. Лучик света падает на порог и перескакивает на лежащую женщину. А Харпер уже бежит. Один из подельничков Клейтона – а может, самозваный мэр собственной персоной – кричит: «Сюда!» – и преследователи всем стадом устремляются в направлении его бегства.

Он лавирует между лачугами и палатками, так близко и беспорядочно нагроможденными, что между ними и тачку не провести. «У мухи и то мозгов больше», – проносится в голове мысль, и он резко сворачивает по направлению к улице Рэндольф.

Однако он оказался совершенно не готов к тому, что люди могут вести себя как термиты. Попадает ногой на брезент и тут же проваливается в яму. Размером она с ящик из-под пианино, но гораздо глубже; по всей вероятности, кто-то собирался здесь обустраиваться, вот и прикрыл сверху от дождя.

Приземляется он грузно, задев левой пяткой край деревянного настила так, что тот с хрустом откалывается. В результате он всем телом наваливается на угол импровизированной плиты, который приходится как раз под ребро. От удара его грудная клетка чуть не взрывается. Ощущение такое, словно икру ноги прошила пуля, хотя выстрела не было. Харпер сдерживает дыхание, чтобы не закричать от боли, а тут еще брезент обрушивается сверху, и он барахтается в нем, ловя воздух широко открытым ртом.

Они так и находят его – отчаянно барахтающимся в брезенте и на чем свет стоит проклинающим сукина сына, полного придурка, который не удосужился смастерить мало-мальски приличную халупу. Отверстие наверху быстро заполняется грозными силуэтами людей на фоне ослепляющего света фонариков.

– Никто не смеет за здорово живешь являться сюда и делать все что вздумается, – вещает Клейтон как на проповеди.

Харпер наконец может перевести дух. Каждый вдох отдает резким жжением в боку. Ребро точно сломано, а с ногой еще хуже.

– Ты должен уважать своих соседей, а соседи должны уважать тебя, – назидательно продолжает Клейтон. Оседлал своего конька, как на собраниях, повторяет одно и то же – что нужно очень постараться и проявлять уважение к делам соседей. Всем известно, как заканчиваются эти дела: приезжают блюстители порядка и развешивают по округе уведомления о необходимости освободить помещения в течение недели.

– Трудновато проявлять уважение, когда ты уже неживой. – Смех Харпера больше похож на хрип, живот скручивает от боли. Интересно, у них есть обрезы и ружья? Нет, вряд ли. Тут один из фонариков метнулся в сторону, и он успевает разглядеть в их руках молотки и обрезки труб. Новый приступ спазма в животе. – Вы должны передать меня в руки правосудия, – хочет надеяться Харпер.

– Вот уж нет! Мы теперь сами разберемся. – Клейтон машет фонариком. – Вытаскивайте его, парни! А то скоро вернется китаец Энг и расстроится, что его яму занял какой-то отброс.

Спасение приходит неожиданно – из-за горизонта, сразу за мостом. Клейтонские головорезы прилаживаются, чтобы лучше спуститься, но начинается дождь – твердыми обжигающе-холодными каплями. И доносятся крики: «Полиция! Облава!»

Клейтон оборачивается, чтобы посоветоваться со своей бандой. Размахивая руками и звякая железками, они больше похожи на стаю обезьян. Вдруг всполох огня освещает небо, запах дождя смешивается с запахом гари, положив конец бурному обсуждению.

– А ну-ка, прекратить! – доносится окрик со стороны улицы Рэндольф. Потом чей-то визг: – У них бензин!

– Чего ждете? – спрашивает Харпер. Его голос хорошо различим даже под барабанной дробью дождя и усиливающимися криками.

– Не думай свалить, – грозит ему Клейтон обрезом трубы, но его банда растворяется в пелене дождя. – Мы с тобой еще не закончили.

Не обращая внимания на скрежет в груди, Харпер приподнимается на локтях. Он наклоняется вперед и хватается за брезент, который с другой стороны держится на гвоздях; подтягивается на нем, каждую секунду опасаясь, что случится непоправимое. Однако ткань выдерживает.

Сверху, через шум толчеи и потасовки, доносится командирский голос мэра, обращающегося к невидимым оппонентам: «А у вас есть постановление суда? Вы что же, думаете, можно запросто являться сюда и поджигать наши дома? Мы и так все потеряли!»

Харпер хватает какой-то сверток, кладет его на перевернувшуюся плиту и, опершись на нее здоровой ногой, подтягивается наверх. Поврежденной ударяется о грязную стену так больно, что едва не теряет сознание. Его рвет вязкой слюной и кровавой слизью. Он успевает ухватиться за брезент и крепко зажмуривается, пережидая, когда черные пятна устанут плясать перед глазами, и он снова сможет различать предметы.

Крики растворяются в шуме дождя. Нужно торопиться. Перехватывая руки, он, словно по канату, подтягивается по грязной, скользкой парусине. Еще год назад он не смог бы этого сделать. Но последние три месяца без продыху вгонял металлические заклепки в мост Трайборо в Нью-Йорке, и теперь в его руках силы не меньше, чем у орангутана на сельской ярмарке, у всех на глазах разламывающего арбуз надвое голыми руками.

Брезент предательски трещит; Харпер в любую секунду рискует свалиться обратно в чертову яму. Но ткань выдерживает, и вот он переваливается через край ямы, даже не заметив поначалу, что сильно оцарапался о гвозди. Позднее, осматривая свои раны в безопасном месте, он заметит, что своей полукруглой формой те напоминают следы от страстных поцелуев слишком усердной проститутки.

Он лежит лицом в грязи, по спине колотит дождь. Крики доносятся издалека, но в воздухе воняет гарью, и свет от полудюжины костров смешивается с серостью наступающего утра. А еще доносится легкая мелодия – скорее всего, из открытого окна, из которого высунулись посмотреть любопытные жильцы.

Харпер ползет на животе. То и дело вспыхивает свет – в голове от боли или наяву. Это словно второе рождение. И вот он переходит из младенчества в детство – на пути попадается крепкая палка, позволяющая сменить перемещение ползком на передвижение в вертикальном положении.

Левую ногу приходится волочить за собой. Но он не останавливается, идет через дождь и тьму, чтобы поскорее выбраться из этого горящего «Шанхая».

Никогда ничего не происходит просто так. Каждое событие наделено своим смыслом. Он вынужден бежать и поэтому находит Дом. Он забрал пальто, и поэтому у него теперь есть ключ.

Кирби

18 июля 1974

Наступает то странное время раннего утра, когда мрак ночи будто густеет; все последние электрички ушли в депо, шум машин стих, а птицы еще не начали петь. Ночь жаркая, душная. Воздух какой-то липкий, и все жучки-паучки повылезали наружу. Мотыльки и крылатые муравьи выбивают неровную барабанную дробь о фонарь на крыльце. Где-то под потолком пищит комар.

Кирби лежит в постели, не спит, поглаживает нейлоновую гриву лошадки и прислушивается к звукам пустого дома, который словно урчит наподобие пустого желудка. Рейчел называет это «устаканивается». Но она еще не вернулась, а время уже позднее – или раннее. Кирби ничего не ела, кроме залежалых хлопьев на завтрак, но это было так давно… Еще слышны какие-то странные звуки, так что «устаканивание», похоже, не пришло.

Кирби шепчет лошадке:

– Понимаешь, дом уже старый. Наверное, это просто ветер.

А почему тогда дверь на веранде хлопает? Ведь она заперта. И половицы не должны скрипеть, словно под тяжестью грабителя, который на цыпочках крадется к ее двери, и у него в руках мешок, в который он хочет ее спрятать и унести отсюда. Вдруг это та живая кукла из страшной телепередачи, которую ей не разрешают смотреть: идет, переваливаясь на своих пластмассовых ногах?

Кирби отбрасывает простыню.

– Пойду посмотрю, ладно? – объясняет девочка лошадке. Невозможно же сидеть и ждать, когда монстр придет за ней. Она на цыпочках подходит к двери, на которой мама нарисовала сказочные цветы и переплетенные виноградные лозы, когда они въехали сюда четыре месяца назад, приготовившись распахнуть дверь, чтобы увидеть, кто или что поднимается по лестнице.

Она стоит за дверью как за щитом, напряженно прислушивается и соскребает шершавую краску. Уже стерла одну тигровую лилию до самого дерева, так что пальцы покалывает. А от тишины звенит в ушах.

– Рейчел? – Кирби шепчет так тихо, что только лошадка и может ее услышать.

Раздается глухой шум, где-то совсем близко; затем стук и что-то разбивается. «Черт!»

– Рейчел? – произносит Кирби громче. Сердце в груди стучит громко, будто поезд в ночи.

Тишина. Затем слышен голос мамы:

– Ложись спать, Кирби. У меня все хорошо.

Кирби знает, что это неправда. Хорошо только, что это не Говорящая Тина, кукла-убийца.

Она оставляет в покое краску на двери и крадется по коридору, старательно обходя стеклянные осколки, которые поблескивают среди увядших роз – их сморщенных листьев и размякших головок в луже протухшей воды из вазы. Дверь оставлена открытой для нее.

Каждый дом, куда они переезжают в очередной раз, меньше и невзрачнее предыдущего. Не спасает даже то, что Рейчел разрисовывает двери, шкафчики, а иногда и пол, чтобы скорее обжиться. Они вместе выбирают картинки из большого художественного альбома с серой обложкой: тигры, единороги, ангелы или загорелые островитянки с цветами в волосах. По этим изображениям Кирби отличает один дом от другого. Вот дом, где на кухонном шкафчике, висящем над плитой, нарисованы сползающие часы, – значит, слева стоит холодильник, ванная комната внизу. Дома могут различаться внутренним устройством, иногда у них даже есть маленький дворик; случается, что в комнате Кирби есть кладовка и полочки – если повезет. Но комнаты Рейчел везде как две капли воды похожи друг на друга.

Она называет их «пиратской бухтой сокровищ» (мама говорит, что правильнее «пещерой сокровищ», но для Кирби это именно скрытая бухта, куда можно заплыть на каравелле – конечно, с точной картой в руках).

Платья и шарфы разбросаны по комнате, будто цыганская королева пиратов закатила большой скандал. Целая коллекция бус и ожерелий подвешена за золотую завитушку рамы овального зеркала – самого первого предмета мебели, который немедленно водворяется на место при каждом переезде. И каждый раз Рейчел непременно попадает молотком по пальцу. Иногда они играют в маскарад, Рейчел надевает на Кирби все свои бусы и браслеты и называет ее «моя рождественская девочка-елочка», хотя они евреи или наполовину евреи.

На окне – цветное стеклянное украшение; в солнечную погоду радужные круги от него танцуют по всей комнате и рабочему столу, заваленному рисунками для иллюстраций, над которыми Рейчел работает.

Когда Кирби была маленькой и они жили в городе, Рейчел частенько усаживала ее в манеж, чтобы Кирби могла ползать, но не могла достать до рабочего стола и не мешала ей. Она тогда была художником в женском журнале, но «сейчас, детка, мой стиль вышел из моды – барышни капризной и ветреной». Кирби нравится звучание слова «барышня», и ей очень полюбилась нарисованная мамой вывеска для блинной «У Дорис» по дороге в угловой магазин, на которой румяная официантка, улыбаясь и подмигивая, держит в обеих руках тарелки со стопками пышных, щедро смазанных маслом блинов.

Теперь стеклянные шарики на окне не блестят и не раскачиваются, да и вся комната словно загрустила – из-за тусклого света от лампы возле кровати, на которую наброшен желтый шарф. Рейчел лежит на кровати, накрыв голову подушкой, – полностью одетая, даже не сняв туфли. Ее грудь периодически вздрагивает под черным кружевным платьем, будто мама икает. Кирби стоит в дверях и ждет, когда ее заметят. Девочка не решается произнести вслух слова, которые роятся у нее в голове.

– Ты лежишь на кровати в обуви, – удается ей, наконец, выдавить из себя.

Рейчел убирает подушку с лица и смотрит на дочь из-под припухших век. От туши для ресниц на наволочке остается грязное пятно.

– Прости, дорогая, – произносит она прерывающимся голосом. Он напоминает Кирби о том, как дрожали губы Мелани Оттсен, когда та свалилась с веревочной лестницы и повредила несколько зубов. А еще он похож на треснувший стакан, из которого опасно пить.

– Нужно снять туфли!

– Да, родная, конечно, – вздыхает Рейчел, – не шуми.

Кончиками пальцев ей удается опустить ремешок своих черно-рыжих босоножек, и они со стуком падают на пол. Рейчел переворачивается на живот:

– Почеши мне спину, пожалуйста.

Кирби залезает на кровать и садится, скрестив ноги, рядом с Рейчел. Мамины волосы пахнут дымом. Она ведет пальчиком по ажурному рисунку кружева.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Нет, плачешь.

Мама вздыхает:

– Просто опять пришли эти дни месяца.

– Ты всегда так говоришь, – дуется Кирби, а потом добавляет, как бы между прочим: – А у меня есть лошадка.

– У меня нет денег купить тебе лошадку, – сонно произносит Рейчел.

– Да нет, у меня уже есть, – сердится Кирби. – Она оранжевая, у нее коричневые глаза и золотые волосы, а на боках бабочки. И она какая-то… сонная.

Мама смотрит на нее через плечо, заподозрив неладное:

– Кирби! Ты ничего, часом, не украла?

– Нет! Это подарок. Мне она сразу даже не понравилась.

– Тогда ладно. – Мама проводит по глазам тыльной стороной ладони, от чего тушь размазывается, и ее лицо с черными пятнами глазниц напоминает грабителя.

– Можно я оставлю ее себе?

– Ну конечно. Ты можешь делать почти все, что хочешь. Особенно с подарками. Даже сломать или разбить на миллион маленьких кусочков.

«Как ту вазу в коридоре», – приходит Кирби в голову.

– Хорошо, – серьезно соглашается она. – Твои волосы как-то странно пахнут.

– Кто бы говорил! – Мамин смех как танцующие по комнате солнечные зайчики. – Ты сама голову давно мыла?

Харпер

22 ноября 1931

Больница милосердия своего названия не оправдывает.

– Вы будете платить? – спрашивает уставшая женщина через круглое окошко регистратуры. – Платники проходят в начало очереди.

– А сколько всего в очереди? – усмехается Харпер.

Женщина кивает головой в сторону приемного покоя. В помещении можно только стоять, но многие расположились на полу полусидя и полулежа от плохого самочувствия, усталости, а то и просто от скуки. Несколько человек вскидывают голову – у кого в глазах надежда, у кого ярость, у некоторых и то и другое. На остальных лицах читается такая же покорность и смирение, как в глазах крестьянских лошадей – из последних сил стоящих на ногах, с выпирающими кривыми ребрами, как борозды земли, которую они пытаются вспахать. Таких лошадей пристреливают.

Он достает из пальто мятую пятидолларовую банкноту, которую нашел в кармане вместе с английской булавкой, тремя монетками по десять центов, двумя по двадцать пять и ключом – не новым, потускневшим и от этого каким-то странно знакомым. Похоже, Харпер вообще привык к старью.

– Этого достаточно по вашим нормам милосердия, милочка? – протягивает он деньги в окошко.

– Да, вполне, – выдерживает его взгляд женщина, показывая, что поборов не стыдится, хотя само по себе действие говорит об обратном.

Она звонит в маленький колокольчик, и за ним приходит медсестра, постукивая по линолеуму широкими устойчивыми каблуками. На ее бейджике написано: «Э. Кэппел». Она хорошенькая в привычном смысле слова: румяная, с аккуратными локонами тщательно завитых блестящих каштановых волос под белой шапочкой. Вот только нос подкачал: слишком вздернутый, как пятачок. «Ну и хрюшечка», – мелькает у Харпера в голове.

– Идите за мной, – девушку явно раздражает само его существование. Наверняка уже причислила его к отбросам общества. Она поворачивается и идет быстрыми уверенными шагами, так что он едва поспевает за ней вприпрыжку. Каждый шаг отдается разрывающей болью в бедре, но он решительно настроен не отставать.

Они проходят мимо палат – каждая забита до предела; на некоторых койках лежат по двое, валетом. Вот он какой, организм человеческих страданий…

А здесь получше, чем в армейских госпиталях. Искалеченные люди на окровавленных носилках, среди вони от ожогов, гниющих ран, дерьма, блевотины и горячечного пота. А еще беспрестанный, непрекращающийся многоголосый стон.

Там был парень из Миссури с оторванной ногой. Он не замолкал ни на секунду, никто глаз не мог сомкнуть, и тогда Харпер пробрался к нему, будто бы успокоить. На самом деле он воткнул свой штык этому идиоту в бедро повыше обрубка и точным резким движением поддал его вверх, перерезав артерию. Именно так их учили на соломенных чучелах, когда шли армейские сборы. «Воткнуть и повернуть». Рана в живот – самый надежный способ моментально вывести врага из строя. Кроме того, это давало ощущение победы во плоти и очень нравилось Харперу: гораздо больше, чем использовать огнестрельное. Это ощущение делало войну личностно значимой и примиряло с ней.

Здесь это не пройдет. Однако избавиться от неудобных пациентов можно другими способами, есть из чего выбирать.

– Парочка склянок с ядом тут бы не помешала, – произносит Харпер, чтобы позлить пухленькую медсестру. – Они бы сказали вам спасибо.

Девушка в ответ брезгливо фыркает. Они проходят мимо частных палат – маленьких, чисто прибранных и, за редким исключением, пустующих.

– Не искушайте. Четверть больницы превратили в инфекционку. Тиф и всякая другая зараза. Яд нам сейчас как манна небесная. Но вы поосторожнее с такими высказываниями. Смотрите чтобы вас врачи не услышали.

Через открытую дверь одной из палат он видит девушку, лежащую на кровати в окружении цветов. Она похожа на кинозвезду, что странно: прошло больше десяти лет, как Чарли Чаплин собрал вещички и уехал из Чикаго в Калифорнию, куда за ним последовала вся киноиндустрия. Светлые и мокрые от пота волосы девушки колечками обрамляют лицо, которое выглядит еще болезненнее в слабом свете зимнего солнца, с трудом пробирающегося через стекло. Но на звук его замедлившихся шагов она открывает глаза, приподнимается в постели и приветливо улыбается, словно ждала его и будет очень рада, если он заглянет к ней поболтать. Однако с сестрой Кэппел такие штучки не проходят. Она хватает его за локоть и быстро увлекает дальше по коридору.

– Нечего таращиться! Эта потаскушка обойдется без очередного воздыхателя.

– Кто она? – оглядывается он.

– Да так, голой танцует. Эта идиотка отравилась радием. Красит им тело для выступления, чтобы блестело в темноте. Не волнуйся, она скоро выписывается, так что сможешь увидеть ее во всей красе. Красе всего тела, насколько я слышала.

Они заходят в кабинет врача – ослепительно-белый, с едким запахом антисептика.

– Садись. Ну давай посмотрим, что у тебя за рана.

Он неловко забирается на диагностический стол.

Ее лицо все собралось сосредоточенными морщинками, и девушка аккуратно срезает по кусочкам лохмотья, которые он туго затянул под пяткой в попытке закрепить ступню.

– Ну ты круглый дурак, – в уголках ее губ прячется легкая улыбка: девушка понимает, что может позволить себе разговаривать с ним таким тоном. – Где же ты раньше был? Думал, все само рассосется?

Она права. Чего теперь объяснять, что последние две ночи он провалялся в горячечном бреду на задворках какого-то дома, подстелив картонку и укрывшись краденым пальто вместо одеяла, потому что не может вернуться в свой барак, где Клейтон со товарищи, скорее всего, дожидаются его с молотками и обрезками труб.

Маленькие серебряные лезвия ножниц делают чик-чик по тряпичной обмотке, которая оставила белые борозды на раздувшейся ноге, так что теперь та выглядит как курица, перевязанная нитками перед отправлением в духовку. Да что она понимает, эта хрюша? Он за всю войну не получил ни одного серьезного ранения, а теперь останется калекой из-за того, что провалился в схронную яму какого-то недоноска.

В кабинете появляется врач, уже немолодой, с брюшком и копной седых волос, которые торчат из-за ушей, как львиная грива.

– На что жалуемся, молодой человек? – Несмотря на улыбку, в вопросе слышатся высокомерие и снисходительность.

– Уж точно не на то, что танцевал всю ночь выкрашенный светящейся в темноте краской.

– Да у вас и шансов не было, судя по всему. – Все еще улыбаясь, доктор берет разбухшую ступню в свои ладони и сгибает ее в суставе. Каким-то ловким профессиональным движением он уворачивается от удара взревевшего от боли Харпера.

– А ну потише, парень! Не то придется тебя отсюда вывести за ухо, платный ты или не платный. – Он продолжает сгибать ступню вверх-вниз, вверх-вниз, и Харпер еле сдерживается, скрежеща зубами и сжимая кулаки. – Пальцами сам можешь пошевелить? – Доктор не отрывает глаз от ноги. – Хорошо, очень хорошо: лучше, чем я думал. Замечательно. Видите здесь? – показывает он сестре на ложбинку над пяткой. – Вот, где сухожилия должны соединяться.

– Да, вижу, – сестра ощупывает кожу, – на ощупь понятно.

– Что это значит?

– Это значит, парень, что тебе нужно несколько месяцев провести, лежа на больничной койке. Что-то мне подсказывает, тебя это не очень устраивает.

– Устраивает, если забесплатно.

– Или найдутся покровители, желающие способствовать твоему выздоровлению, вроде нашей танцовщицы, – подмигивая, улыбается доктор. – Мы можем, конечно, наложить гипс и выпроводить тебя на костылях, но разорванное сухожилие само не срастется. На ногу нельзя наступать по меньшей мере шесть недель. Могу, кстати, порекомендовать хорошего обувщика, который делает ортопедическую обувь: можно приподнять каблук, и это в какой-то степени поможет.

– Да как же я смогу?! Мне работать надо! – Харперу самому ненавистны плаксивые нотки, прозвучавшие в его голосе.

– Ну, мистер Харпер, мы сейчас все переживаем финансовые трудности. Обратитесь к больничной администрации. Нужно использовать все шансы. – На секунду задумавшись, доктор вдруг спрашивает: – А сифилисом вы, случайно, не страдаете?

– Нет.

– Жаль! В Алабаме для таких больных запускают программу полного бесплатного медицинского обслуживания. Для негров, правда.

– Я, ко всему прочему, еще и не негр.

– Не повезло, – пожимает плечами доктор.

– Я смогу ходить?

– Да, конечно. А вот на прослушивание у мистера Гершвина вряд ли стоит рассчитывать.

Харпер, прихрамывая, выбирается из больницы: на ребрах – повязка, на ноге – гипс, весь организм под воздействием морфия. На ощупь пересчитывает в кармане деньги – два доллара и мелочь. Потом вдруг натыкается на острые неровные зубчики ключа, и тут же в голове будто щелкает, как при телефонном соединении. Не исключено, что под воздействием морфия, но им овладевает странное чувство.

Никогда раньше он не замечал, что уличные фонари слегка фонят, и эти низкочастотные волны попадают прямо ему на глазные яблоки. Сейчас день, освещения нет, но каждый раз, когда он приближается к одному из них, загорается свет. Гудящая звуковая волна перескакивает к следующему фонарю, словно указывая дорогу. Теперь сюда. И он готов поклясться, что слышит тихую музыку и зовущий его голос – как по радио, с помехами, на плохо настроенной волне. Он так и переходит от одного фонаря к следующему, но с тяжеловесными костылями быстро не получается.

Он сворачивает у Стейта, проходит через Вест-Луп, маневрирует по каньону Мэдисон с возвышающимися по обеим сторонам сорокаэтажными небоскребами. Вот он уже в квартале Скид-Роу, где за два доллара можно устроиться на несколько ночей, но мигающие фонари ведут его дальше – к району Блэк Белт с нагроможденными друг на друга домиками, играющими на улице ребятишками и сидящими на ступенях, попыхивающими самокрутками стариками – те с какой-то озлобленностью провожают его глазами.

Ветер с озера дует холодный и сырой, пробирается сквозь промозглый серый свет и забирается под пальто. Чем дальше вглубь района он заходит, тем меньше попадается людей, а потом они и вовсе исчезают с улиц. Музыка же, мелодичная и печальная, наоборот, становится громче и отчетливее. И вот он уже узнаёт мелодию «Кто-то откуда-то». И голос не перестает нашептывать: «Дальше, дальше, Харпер Кертис».

Повинуясь мелодии, он пересекает железнодорожные пути и идет вглубь Вест-Сайда, затем поднимается по ступеням рабочего общежития. Это целая улица больших многоквартирных домов, где жилье сдается в аренду. Они мало чем различаются: деревянные, с характерными выступающими окнами-эркерами, стоят вплотную друг к другу, краска везде облупливается. А еще двери крест-накрест забиты досками, и к ним прикреплены объявления: «Закрыто по решению городской администрации Чикаго». Ну что, преисполненные надеждой избиратели, голосуйте за президента Гувера прямо здесь! Звуки музыки доносятся из дома № 1818. Приглашают, стало быть.

Он просовывает руку под набитые доски и дергает дверь, но та заперта. Харпер стоит на ступеньке, на него вдруг накатывает чувство страшной неотвратимости. Улица совершенно пустая. Окна других домов заколочены либо плотно занавешены. Откуда-то из-за домов доносятся звуки транспорта и голос уличного торговца арахисом: «Орешки! Поджаренные! С солью! С медом! Налетай, покупай!» Но все звуки какие-то глухие, будто его голова укутана одеялом. А вот мелодия в голове очень отчетливая, шурупом ввинчивается в мозг: «Ключ!»

Он сует руку в карман, вдруг испугавшись, что потерял его. Фу, на месте! Бронзовый, с клеймом «Йель энд Таун». На дверном замке – такое же. Дрожащими руками он вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает. Есть!

Дверь распахивается в темноту, и какое-то мгновение он не в силах пошевелиться, не веря своему счастью. Наклонив голову, неуклюже подтягивая за собой костыль, он оказывается внутри Дома.

Кирби

9 сентября 1980

День сегодня чистый и звонкий, какие бывают в начале осени. Деревья такие смешные – будто не решили, они еще в лете или уже в осени: листья вперемешку – зеленые, желтые и ржаво-коричневые. Кирби точно знает, что Рейчел уже подзарядилась. И не только по сладковатому запаху, витающему в доме (безошибочный, самый верный знак), но по тому, как взволнованно она ходит по двору, громко рассуждая по поводу каких-то мелких находок в переросшей траве. Токио с радостным лаем прыгает вокруг нее. Мать не должна быть дома. Она должна быть в одной из своих отлучек, или «отлучников», как Кирби говорила, когда была маленькая. Ну хорошо, в прошлом году.

Долгое время она предавалась мечтам, что этот «отлучник», может, приходится ей отцом, и мама скоро их познакомит. Но потом ее одноклассница Грейс Такер заявила, что этим словом называют мужчину, который ходит к проституткам, и именно такой ее мама и является. Кирби не знала, что такое проститутка, но заехала Грейс по носу так, что кровь пошла. Та в отместку вырвала у нее клок волос.

Рейчел решила, что это очень смешно, хотя кожа у Кирби на месте вырванных волос покраснела и болела. Мать, конечно, не хотела смеяться, но «черт, это же действительно смешно». Позже она объяснила все Кирби – в своей привычной манере, ничего толком не объяснив. «Проститутка – это женщина, которая использует свое тело, чтобы извлечь пользу из тщеславия мужчин. А быть в отлучке означает немножечко отвлечься и взбодриться». На самом деле определения оказались неверными: проститутка занимается сексом за деньги, а в отлучках человек бывает, когда хочет отвлечься от реальной жизни, в чем Рейчел точно не нуждалась. Меньше отдыха, больше реальной жизни, мама!

Кирби свистом подзывает Токио. Пять коротких резких нот, отчетливых и отличающихся от аналогичных команд собачников в парке. Он подбегает и весело прыгает вокруг нее, абсолютно счастливый своим собачьим счастьем. «Чистопородная дворняга», – представляет его обычно Рейчел. Неряшливо-лохматый, с вытянутой мордой; шерсть в рыже-белых пятнах, а вокруг глаз круги песочного цвета. Токио – потому что, когда вырастет, Кирби уедет в Японию и станет известной переводчицей хайку; будет пить зеленый чай и коллекционировать самурайские мечи. (Мама на это сказала: «Всяко имя лучше Хиросимы».) Она даже начала писать собственные хайку. Например:

Небесный корабль,

оторвись от земли, унеси меня отсюда -

Звезды ждут.

Или такое:

Она безмолвно растворится

в собственных своих мечтах

сложенной фигуркой оригами.

Всякий раз, когда она читает Рейчел новое произведение, та воодушевленно аплодирует. Но Кирби кажется, что, если бы она просто переписала текст с коробки шоколадных чипсов, мама реагировала бы так же шумно, особенно когда она «на подзарядке», что в последнее время случается часто. Все из-за «отлучника», или как его там зовут: Рейчел не говорит. Будто Кирби не слышит звуки подъезжающей машины в три часа ночи и приглушенных разговоров – обрывистых, нервных, после которых мама хлопает дверью и на цыпочках крадется в спальню, стараясь не разбудить дочь. Будто она не понимает, откуда берутся деньги на оплату жилья. Будто это вчера началось…

Рейчел разложила свои картины – все до единой, даже большой портрет Леди Шалот в башне (Кирби никогда не говорила, но она его любит больше всех), обычно тот хранится в кладовке, вместе с другими полотнами, которые мама начинает, но никак не соберется завершить.

– У нас что, дворовая распродажа? – спрашивает Кирби, хотя знает, что этот вопрос не понравится Рейчел.

– Ты же моя дорогая, – протягивает мама с легкой улыбкой на губах, как она всегда делает, если Кирби ее расстраивает, что в последнее время стало нормой. Обычно это происходит, когда Кирби берется судить о чем-то не по возрасту, как считает Рейчел. «Ты теряешь свою очаровательную детскую непосредственность», – сказала она пару недель назад таким резким тоном, будто случилось действительно что-то страшное.

Странно то, что по-настоящему серьезные ситуации Рейчел, похоже, не расстраивают. Например, когда Кирби устраивает драки в школе, и даже когда она подожгла почтовый ящик мистера Партриджа за то, что он нажаловался на Токио, который раскопал его грядку с душистым горошком. Рейчел, конечно, ее отчитала, но Кирби поняла, что на самом деле мама все это одобряла.

Больше того – мама устроила настоящее представление: они кричали друг на друга нарочно очень громко, чтобы «этот самодовольный пустозвон-сосед» мог слышать через стены. Мама страшно визгливым голосом вопила: «Ты что, не понимаешь, что это уголовное преступление – чинить препятствия работе почтовой службы США?» А потом они обе повалились на диван, давясь от смеха и зажимая рот рукой.

Рейчел указывает на маленькую картину, которую зажала босыми ногами. Ногти на пальцах ступней накрашены ярко-оранжевым лаком, и это ей не идет.

– Тебе не кажется, что эта картина слишком жестокая? Как природа с зубами и когтями в крови?[1]

Кирби не может понять, о чем речь. Она вообще с трудом отличает одну мамину работу от другой. На всех изображены женщины с бледными лицами, длинными развевающимися волосами и печальными, непропорционально большими глазами на фоне пейзажа в зеленовато-голубо-серых тонах. Красного вообще нет. При взгляде на художества Рейчел Кирби вспоминиает слова учителя физкультуры. Однажды, когда она в очередной раз не смогла перепрыгнуть через козла, он сказал ей: «Послушай, перестань ты так сильно стараться!»

Кирби не знает, как лучше ответить, чтобы не рассердить маму.

– Мне кажется, нормально.

– Но ведь «нормально» – это никак! – восклицает Рейчел, хватает ее за руки и начинает кружить в вальсе, лавируя между картинами. – «Нормально» – это определение посредственности, которое, однако, считается вежливым и социально приемлемым. Жизнь должна быть яркой и богатой, а не просто нормальной, дорогая моя!

Кирби выскакивает из ее объятий и смотрит на прекрасных печальных девушек с воздетыми к небу, словно в мольбе, изящными руками.

– Гм… Хочешь, я помогу тебе убрать картины?

– Ты же моя дорогая, – произносит мама с такой жалостью и насмешкой, что Кирби не выдерживает. Она бежит к себе, громко топая по ступенькам. И совершенно забывает рассказать ей о мужчине с волосами мышиного цвета, в слишком высоко закатанных джинсах и неровным носом, как у боксеров. Он стоял в тени платана около заправки Мейсона, потягивал колу через соломинку и все время смотрел на нее. От его взгляда у нее в животе сжалось, как бывает на карусели, будто у тебя внутри пустота.

Тогда она помахала ему – нарочно преувеличенно, как бы говоря: «Эй, мистер, что это бы так уставились, придурок!» Он в ответ поднял руку; так и держал ее как бы в приветствии (просто жуть!), пока она не свернула за угол на улице Риджленд, даже не пошла свой обычной короткой дорогой по аллее, чтобы поскорее уйти с его глаз.

Харпер

22 ноября 1931

Он будто вернулся в детство, когда тайком залезал в пустующие соседские дома. Там всегда царила абсолютная тишина, можно было посидеть на кухне за столом, а то и полежать на чужой кровати с чистым бельем, осмотреть шкафы и ящики. Вещи легко выдавали секреты своих хозяев.

Он всегда точно знал, что в доме никто не живет, всегда, когда залезал внутрь в поисках какой-нибудь еды или случайно забытой безделушки, которую можно сдать в ломбард. У заброшенных строений особенная атмосфера – крепкая, настоявшаяся.

Атмосфера этого Дома настолько концентрированная, он хранит столько тайн, что волосы у него на руке встают дыбом. Здесь явно кто-то есть. Кроме мертвеца на полу в прихожей…

Люстра над лестницей второго этажа отбрасывает мягкий свет на свежеполированные полы из темного дерева. Обои свежие, темно-зеленые с кремовыми ромбиками, – даже Харперу понятно – благородные. Налево кухня, новая, с иголочки и современная, из каталога «Сиарс». Шкафчики из меламина, плита с духовкой, холодильник, блестящий чайник на плите – все на своих местах. Ждет его.

Он перекидывает костыль через лужу крови и скачками подбирается ближе, чтобы лучше рассмотреть мертвеца. В руке зажата индюшачья ножка, кожа с сероватым оттенком, в пятнах запекшейся крови. Мужчина крупный, плотный, в костюмной рубашке, серых брюках с подтяжками, очень хороших туфлях. Пиджака нет. Голова – сплошное месиво, как мякоть расколовшегося арбуза, но можно разглядеть заросшие щетиной щеки и торчащие на кровавом месиве лица голубые глаза с лопнувшими сосудами и застывшим в них выражением ужаса.

Без пальто.

Музыка ведет его далее, в гостиную. Харпер приготовился увидеть хозяина дома – в кресле у камина, держащего на коленях ту самую кочергу, которой проломил голову человека в прихожей. Однако комната пуста. А вот огонь в камине горит. И кочерга тут же – около подставки для дров, наполненной до краев, словно ждет его прихода. Мелодия льется из граммофона цвета бордо с золотом. На пластинке название «Гершвин». Ну конечно! Сквозь щель между шторами видны приколоченные гвоздями к раме грубые доски, из-за чего в комнате мало света. Но зачем прятать все это за заколоченными окнами и уведомлением о сносе на дверях?

«Чтобы другие не нашли».

На столике, на кружевной салфетке стоят бокал и хрустальный графин с жидкостью медового цвета. Очень кстати. Надо подумать, что делать с телом. Видимо, это и есть Бартек – всплывает в памяти имя, сказанное слепой старухой перед тем, как он ее задушил.

«Бартек здесь чужой», – проносится в голове. А вот Харпер наоборот, Дом ждал его. Он позвал его сюда с какой-то целью. Голос внутри шепчет: «Ты дома». Именно так он и ощущает себя, как никогда и нигде раньше: ни в убогом месте, где вырос, ни в ночлежках и бараках, по которым всю жизнь скитался.

Он прислоняет костыль к стулу и наливает себе в бокал напиток из графина. Лед в сосуде звякает – лишь слегка подтаял. Медленно, с наслаждением он делает глоток, перекатывает напиток во рту и чувствует, как тот согревает горло. Превосходный «Канадиан Клаб» – импортный, контрабандный. Ваше здоровье! Все, что он пил в последнее время, всегда отдавало горьким запахом домашней сивухи. Да и на стуле с мягким сиденьем давненько не сиживал.

Однако он преодолевает искушение посидеть, хотя нога болит после долгой ходьбы. Еще не время. «Это еще не все, пожалуйте сюда, сэр, – гнет свое искусный зазывала. – Не упустите шанс! Все для вас. Ну же, давай, Харпер Кертис».

Харпер поднимается по лестнице, превозмогая боль и усталость, опираясь на перила и оставляя отпечатки на тщательно отполированном дереве. Следы от пальцев мгновенно исчезают, как растворяющиеся в воздухе привидения. Перед каждым шагом ему приходится отводить ногу в сторону да еще тащить за собой костыль. Дыхание он переводит с трудом.

Харпер ковыляет по коридору, проходит мимо ванной комнаты. На ванне алые подтеки, рядом на полу – в кровавых пятнах скрученное жгутом полотенце, от которого по блестящей черно-белой плитке расползаются розовые ручейки. Харпер проходит мимо, не удостаивает внимания ни лестницу на чердак, ни гостевую спальню с аккуратно застеленной кроватью, но с оставшейся вмятиной на подушке.

Дверь в главную спальню закрыта. Косой луч света пробивается сквозь щель под дверью и тонкими полосками располагается на дощатом полу. Он дотрагивается до ручки двери, почти не сомневаясь, что та окажется запертой. Однако раздается щелчок, и он просовывает кончик костыля в образовавшуюся щель. Еще одно движение – и он оказывается в комнате, совершенно необъяснимым образом залитой летним полуденным солнцем. Обстановка совсем скудная: шкаф орехового дерева, металлическая кровать.

Он зажмуривается от такого неожиданно яркого света, и картинка за окном тотчас начинает меняться: набегают плотные темные тучи, проносится серебряными струями дождь, затем и это переходит в исчерченный красными полосами закат – прямо как в дешевых «живых картинках». Уже хочется увидеть несущуюся галопом лошадь или девицу, соблазнительно стягивающую чулки, но нет – только сезонные перемены. Все, хватит! Он подходит к окну, чтобы задернуть шторы, но вдруг его внимание привлекает вид из окна.

С домами напротив постоянно что-то происходит. Краска на стенах облупливается, появляется свежий слой, он снова сходит под снегом и солнцем, срывается ветром, закручивается вместе с листьями в клубок, и они несутся вдоль по улице. Только что разбитые окна уже отремонтированы, на подоконнике появляется ваза с цветами, а в следующую секунду они уже завяли и лепестки опали. Пустой двор в доли секунды зарастает травой, затем покрывается асфальтом, через него тут же беспорядочными пучками прорастает трава; скапливается мусор, его сразу увозят, но он снова заполоняет все вокруг, и вот уже на стенах ядовито-яркими красками запутались какие-то надписи. На асфальте вырисовываются классики и исчезают под косым дождем, появляются снова, уже в другом месте. Выброшенный диван на глазах разрушается и гниет, а потом и вовсе загорается.

Он резким движением задергивает шторы, поворачивается и только сейчас все понимает. Наконец-то! Эта комната живописует всю его судьбу.

Здесь использован каждый сантиметр поверхности. На стене висит куча предметов: прибиты гвоздями либо прикручены проволокой. Кажется, они слегка подрагивают, и эти колебания отдаются в зубах. Все соединены линиями, прочерченными по нескольку раз – мелом, ручкой либо острием ножа надорвав обои. «Созвездия», – раздается голос в голове.

А рядом наспех написаны имена. Джи-Сок. Зора. Вилли. Кирби. Марго. Джулия. Катерина. Элис. Миша. Странные имена, он ведь даже не знает этих женщин. Только написаны они его собственной рукой.

Хватит! Ему все становится ясно. Будто дверь открывается вовнутрь. Кровь приливает к голове, все тело звенит струнами презрения, гнева и жара. Он видит лица сияющих девушек и знает, как они должны умереть. А в голове стучит: «Убей ее. Останови ее».

Он закрывает лицо руками, уронив костыль. Пошатнувшись, грузно падает на кровать, которая скрипит под его весом. Во рту пересохло. Мозги заливаются кровью. Слышно, как подрагивание предметов на стене соединяется в единый звон. Имена девушек сливаются в стройном хоре песнопения. Разрывающая боль в голове становится невыносимой.

Харпер убирает руки от лица и заставляет себя открыть глаза. Поднимается на ноги, для равновесия опираясь на спинку кровати, и ковыляет к стене, где предметы пульсируют и колышутся, раскачиваются, будто предвкушают. Он вытягивает руку, словно прислушиваясь, отдаваясь на их волю. Вот какая-то вещица притягивает его внимание. Она завладевает им, подчиняет себе всю его волю и требует разрядки, как требует удовлетворения встающая плоть. Он должен ее найти. И девушку, которая с ней связана.

Теперь кажется, что он провел всю свою жизнь в пьяном бреду, а сейчас пелена спала. Это момент просветления, какой дает оргазм или вскрытое горло Джимми Грэба. «Или танец тела, покрытого светящейся краской».

Он берет кусочек мела и пишет на стене рядом с окном, потому что там есть пустое место, и чувствует, что должен сделать именно так. Своим неровным наклонным почерком он выводит «Сияющая девушка» поверх едва различимого слова, уже написанного там.

Кирби

30 июля 1984

Такое впечатление, что она спит. На первый взгляд. Если сначала, прищурившись, посмотреть на солнце, пятнами проникающее сквозь листья. Если решить, что у футболки может быть вот такой ржаво-коричневый цвет. И не обращать внимания на очень жирных мух.

Одну руку она как будто нечаянно запрокинула за голову, а та элегантно повернута в сторону, словно девушка прислушивается к чему-то. Ноги прижаты друг к другу и согнуты в коленях. Такая спокойная, безмятежная поза и эта зияющая рана вспоротого живота.

Вполне себе романтичный вид: девушка лежит среди желтых и голубых лесных цветов, но на той самой небрежно поднятой руке следы борьбы – она защищалась. Глубокое, до кости, рассечение по средним суставам пальцев говорит о том, что, скорее всего, она пыталась вырвать нож из рук нападавшего. А на правой два пальца и вовсе отрублены.

Кожа на лбу лопнула в результате множественных ударов тупым предметом, возможно бейсбольной битой. А может, рукояткой топора или даже толстой веткой дерева, но ничего подобного на месте преступления не обнаружено.

Ссадины на запястьях свидетельствуют о том, что руки чем-то связали. Скорее всего, проволокой – судя по тому, какие глубокие следы остались на коже. Запекшаяся кровь покрыла лицо черной коркой, как плодной оболочкой. Разрез от грудины до паха в форме перевернутого креста даст одним полицейским основание возложить ответственность на сатанистов; а вот удаленный желудок позволит другим квалифицировать происшествие как убийство с особой жестокостью. Его находят тут же, убийца препарировал его, опорожнил, содержимое размазал по траве. Кишки свисают с дерева, как елочная мишура. Они серые и уже сухие к тому времени, когда полиция оцепляет место происшествия. Все указывает на то, что убийца не торопился. На то, что никто не слышал ее криков о помощи. А если кто и слышал, то не откликнулся.

Также найдены следующие предметы.

Белая кроссовка с густым широким мазком грязи, будто девушка бежала, поскользнулась, и она соскочила с ноги. Лежала в тридцати футах от тела. Полностью совпадает с кроссовкой на ноге трупа, последняя запачкана кровью.

Майка, украшенная бахромой, разорвана от центра кверху, исходно белого цвета. Выгоревшие джинсовые шорты в пятнах крови, а также мочи и кала.

Портфель и его содержимое: учебник («Основные методы математической экономики»), три ручки (две синие, одна красная), один маркер (желтый), блеск для губ, тушь для ресниц, полпачки жвачки («Ригли», мятная, три пластинки), компактная пудра квадратной формы и золотого цвета (зеркало разбито, возможно, во время нападения), черная магнитофонная кассета подписана от руки «Джэнис Джоплин – „Жемчужина“»[2] ключи от входной двери клуба «Альфа Фи»[3], ежедневник с датами сдачи заданий, записью о встрече в центре планирования беременности, днями рождения друзей и телефонными номерами, которые полиция проверяет один за другим. Между страницами ежедневника воткнуто уведомление из библиотеки о просроченной книге.

Газеты утверждают, что это самое жестокое нападение в окрестностях за последние пятнадцать лет. Полиция отрабатывает все версии и убедительно просит свидетелей обратиться в участок. Выражается уверенность, что убийца будет найден в самые короткие сроки: у настолько жестокого преступления наверняка имеется прецедент.

Кирби все это пропустила. Тогда ее куда больше занимал Фред Такер, брат Грэйси, старше Кирби на полтора года. Он как раз пытался вставить в нее свой пенис.

– Не получается, – он шумно хватает воздух ртом, щуплая грудная клетка тяжело вздымается.

– Толкай сильнее, – шипит Кирби.

– Но ты мне совсем не помогаешь!

– Да чего еще ты от меня хочешь? – раздраженно спрашивает Кирби.

На ней фирменные черные «шпильки» Рейчел, а еще тонюсенькая бежевая с золотым комбинация, которую ей три дня назад повезло умыкнуть прямо с вешалки в магазине «Маршал Филд», запихав «плечики» подальше между вещами на стойке. Она сорвала несколько роз мистера Партриджа и рассыпала лепестки по простыне. Стащила презервативы у мамы из тумбочки, чтобы Фреду не пришлось краснеть в аптеке. Подстраховалась, чтобы Рейчел не было дома. Даже попробовала возбудить себя пальцами. Но это все равно, что рассмешить себя щекоткой. Нет, тут нужны чужие пальцы и чужой язык. Только другой человек может вызвать настоящие ощущения.

– Я думал, у тебя это было раньше, – у Фреда устали руки, и он ложится на нее всем телом. Это очень приятно, даже несмотря на то, что у него косточки выпирают на бедрах, а кожа липкая от пота.

– Я специально это сказала, чтобы ты не нервничал, – Кирби протягивает руку к тумбочке, где лежат сигареты Рейчел.

– Не надо тебе курить.

– Правда? Так ведь и тебе нельзя заниматься сексом с малолетками.

– Тебе же шестнадцать.

– Только восьмого августа.

– Бог ты мой, – он спешно слезает с нее.

Она глубоко затягивается сигаретой, наблюдая, как он в смущении мечется по комнате – голый, в носках и презервативе; член пистолетом, в полной боевой готовности. Сигареты ей не то чтобы нравятся. Однако крутость – это вопрос бутафории, за которой можно спрятаться. Она разработала свою формулу: две пятых строгого, но тщательного скрываемого контроля и три пятых пофигизма. Вроде как ничего такого не происходит. Какая разница, лишится она сегодня девственности с Фредом Такером или нет? (На самом деле, большая разница.)

Какой красивый след от помады остался на фильтре, вот только бы не раскашляться.

– Успокойся, Фред. Это все не так уж серьезно, – с равнодушно-спокойным видом заявляет она, хотя на самом деле ей хочется сказать: «Не переживай, мне кажется, я тебя люблю».

– А мне кажется, что у меня сердечный приступ начинается, – он держится рукой за грудь. – Может, нам лучше остаться просто друзьями?

Ей жалко его. И жалко себя. Она делает три глубокие затяжки и часто моргает, будто от дыма у нее слезятся глаза.

– Хочешь, посмотрим видео?

И они смотрят видео. И целуются все полтора часа, пока Мэтью Бродерик спасает мир с помощью своего компьютера. Они не замечают, как пленка заканчивается, и экран дрожит черно-белыми полосками, потому что его пальцы внутри нее, а горячие губы обжигают кожу. И она садится на него сверху, и становится больно, как она предполагала; и становится приятно, как она надеялась, но мир от этого не переворачивается. А потом, когда все заканчивается, они без устали целуются, докуривают сигарету, и он, закашлявшись, признается: «А это было не так, как я думал».

С убийством тоже все по-другому.

Жертву звали Джулия Мэдригал. Она изучала экономику в Северо-западном университете. Любила пешие прогулки и хоккей, потому что была родом из канадского города Банф; а еще часто проводила время с друзьями в барах по улице Шеридан-роуд, потому что в Эванстоне действовал запрет на продажу спиртного.

Она намеревалась вступить в команду волонтеров – записывать учебные тексты для слепых студентов, но так и не собралась; точно так же купила гитару, но освоила один-единственный аккорд. Выставляла свою кандидатуру на пост руководителя женского студенческого комитета. Она часто повторяла, что станет первой женщиной на посту исполнительного директора банка «Голдман Сакс». Всерьез мечтала иметь троих детей, жить в большом доме с мужем, у которого была бы какая-нибудь интересная и полезная профессия – хирург или брокер, что-нибудь такое. Не то что Себастьян, парень хороший, но не для замужества.

Она была шумная, особенно на вечеринках – вся в отца. Имела грубоватое, простое чувство юмора. Ее смех называли легендарным либо ужасным, в зависимости от того, кто о нем отзывался, – его было слышно даже на противоположной стороне улицы от клуба Альфа Фи. Иногда она вызывала раздражение. Даже казалась примитивной, имела готовые ответы на вопрос, как спасти мир. Но ее нельзя было подчинить. Иначе как вспоров живот и проделав дыру в голове.

Ее смерть стала шокирующей новостью для всех, кто ее знал, и даже для многих чужих людей.

Ее отец так никогда и не оправится от удара. Он начнет таять на глазах, и в нем невозможно будет узнать шумного, энергичного агента по недвижимости, отъявленного спорщика, всегда готового кулаками отстаивать честь любимой команды. Он утратит всякий интерес к работе. Проводя экскурсию для клиентов, станет замолкать, уставившись на образцовые семейные портреты, висящие на стене, или еще хуже – на кафельные плитки в ванной комнате. Постепенно он научится усмирять приступы тоски. Переключится на кулинарию – освоит французскую кухню. Но все блюда будут казаться ему безвкусными.

Ее мать загонит боль внутрь себя – посадит на цепь, как дикого зверя, усмирить которого можно лишь водкой. Она не будет есть стряпню мужа. Когда она вместе с ним вернется в Канаду, они разменяют дом, и она обоснуется в свободной комнате. Постепенно перестанет прятать пустые бутылки. Через двадцать лет ее положат в больницу с циррозом печени, муж будет приходить к ней, садиться рядом, гладить ее руку и пересказывать рецепты, которые выучил наизусть, как математические формулы. Ведь больше им говорить будет не о чем.

Ее сестра уедет как можно дальше, нигде надолго не задержится, исколесит весь штат, потом всю страну, а затем и вовсе махнет за границу: в Португалии устроится няней в семье. Няня из нее получится не очень хорошая. Ей будет трудно найти с детьми общий язык. Она будет все время бояться, что с ними случится что-нибудь ужасное.

Себастьян, последний и недавний бойфренд Джулии, подвергнется допросу с пристрастием, но его алиби полностью подтвердят случайный свидетель и жирные пятна на шортах. Он действительно возился со своим мотоциклом «Индиан» 1974 года выпуска; дверь в гараж была открыта, так что он все время находился на виду. Происшествие сильно потрясет его, он воспримет смерть Джулии как знак, что напрасно тратит время, да и жизнь, за учебниками по экономике. Он присоединится к студенческому движению против апартеида, найдет утешение в объятиях подруг схожих политических убеждений. Его трагическая история наподобие феромонов усилит сексуальную привлекательность, которой женщины даже не станут сопротивляться. Его лейтмотивом будет песня Джэнис Джоплин «Получи это, пока можешь».

Лучшая подруга Джулии будет плохо спять по ночам из-за чувства вины, так как она произведет скрупулезный статистическим анализ и высчитает, что теперь, благодаря Джулии, ее собственные шансы стать жертвой убийцы уменьшились на 86 процентов.

На другом конце города одиннадцатилетняя девчушка, которая узнает о происшествии из новостей, а Джулию увидит лишь раз, на снимке со школьного выпускного вечера, воспримет всю боль убийства – да и жизни в целом – очень серьезно. Она возьмет нож для картона и надрежет себе руку на внутренней стороне плеча, чуть выше места, где обычно заканчивается рукав футболки, чтобы шрамов было не видно.

А пять лет спустя наступит очередь Кирби.

Харпер

24 ноября 1931

Он устраивается на ночлег в свободной комнате, плотно закрыв дверь в спальню с развешенными по стенам побрякушками. Но отделаться от них не удается: врезались в память, в мозг, навязчивые как блохи. Кажется, несколько дней он находится во власти обрывистых бредовых снов, но вот просыпается, выбирается из постели и неловко, ковыляя, спускается по лестнице.

В голове мысли вязкие, как хлеб, размоченный в скипидаре. Голос, кажется, совсем пропал. Предметы-тотемы из комнаты готовы вновь завладеть его вниманием и полностью подчинить себе, пока он с трудом преодолевает расстояние до ступеней. Еще не время. Он знает, что нужно сделать, но сейчас первостепенную важность приобретают потребности пустого желудка.

Элегантный и блестящий холодильник может предложить лишь бутылку французского шампанского и помидор с явными признаками гниения. Это придает ему сходство с телом в коридоре – легкий зеленоватый оттенок и тонкие ноты тухлятины. Конечности, будто деревянные пару дней назад, теперь обмякли и свободно повисли. Так что можно легко повернуть тело и высвободить индюшачью тушку, даже пальцы мертвеца не придется ломать.

Он тщательно, с мылом, отмывает птицу от запекшейся крови. Варит в кастрюле вместе с двумя картофелинами, найденными в одном из кухонных шкафчиков. Судя по всему, жены у мистера Бартека не было.

В доме единственная пластинка – та, что уже в граммофоне, и он заводит его раз за разом, превращая в иллюзорного собеседника. Устраивается перед камином и жадно ест, не озадачиваясь приборами и разрывая мясо руками. Все это большими глотками запивает неразбавленным виски, наполняя бокал до краев. В теле тепло, в желудке сытно, в голове приятная легкость от спиртного, и безделушки присмирели от громкой ритмичной музыки.

Опустошив хрустальный графин, он приносит шампанское и тоже допивает, прямо из горлышка. Похмелье вдавливает в кресло, рядом на полу валяются обглоданные кости индюшки. Ему все равно, что пластинка закончилась, и бесполезная игла жалобно скрипит; только необходимость пойти в туалет заставляет Харпера подняться.

По дороге в туалет он неловко натыкается на диван; металлический наконечник костыля скользит по полу и застревает в ковре, тот слегка сдвигается, и из-под дивана боком показывается потрепанный синий чемодан.

Он наклоняется и подтягивает его за ручку, чтобы поднять, рассмотреть. Но спиртное оказывает свое действие, движения неточные, пальцы жирные, и чемодан выскальзывает, падает, раскрывается. Все его содержимое оказывается на полу: пачки денег, красные и желтые игральные фишки и черная бухгалтерская книга с «ежиком» разноцветных закладок.

Харпер не может сдержать ругательства и опускается на колени, поддаваясь желанию быстро засунуть все обратно. Деньги связаны плотными, как карточные колоды, пачками по пять, десять, двадцать и сто долларов, купюры перетянуты резинками; еще пять банкнот по пять тысяч засунуты под оторванную подкладку чемодана. Столько денег он не видел за всю свою жизнь! Неудивительно, что кто-то вышиб Бартоку мозги. Но почему не забрали все это? Даже алкоголь не мешает ему осознать: здесь что-то не так.

Он внимательно рассматривает банкноты. Они разложены по стоимости и все же слегка различаются между собой. Потом понимает – размером, а также бумагой, оттенком краски и незначительными деталями изображения. Есть и что-то еще, очень странное. Наконец дошло – даты выпуска. «Как та картинка за окном», – проносится в голове. Ему хочется отмотать все назад, чтобы не было этого сравнения и самой мысли. Может, Бартек – фальшивомонетчик? Или работает в театральном реквизитном цехе?

Теперь цветные бумажки. Это коллекторские ставки, датированы с 1929-го по 1952-й. Гонки в Арлингтоне. Хоторн. Линкольн-филдз. Вашингтон-парк. Все выигрышные. В том, что не обналичены, ничего странного: такие крупные ставки и выигрыши могут привлечь нежелательное внимание, особенно в городе Капоне.

Данные каждого квитка дублируются в учетной бухгалтерской книге: сумма, дата, источник вписаны аккуратными печатными буквами и цифрами. Все указаны как приход: 50 долларов здесь, 1200 там. А один квиток отличается от остальных. Это адрес. Номер дома 1818 стоит напротив суммы красными чернилами: 600 долларов. Он кидается к учетной книге в поисках соответствующей записи – сделка о покупке дома. Зарегистрирована на Бартека Крола. 5 апреля 1930 года.

Харпер сидит на коленях, пальцами пересчитывает купюры в пачке десяток. Может, он сошел с ума? В любом случае, находка замечательная. Теперь понятно, почему мистер Бартек не скупился на дорогие вещи. Очень жаль, что для него полоса везения закончилась. Однако к счастью для Харпера. Он ведь и сам игрок.

Он поворачивается лицом к холлу. Нужно быстро решить, что делать с мистером, пока тот не начал разлагаться. Но это потом, когда он вернется. Желание выйти на улицу непреодолимо. Нужно проверить и убедиться, что он прав.

Харпер надевает одежду, найденную в шкафу. Пара черных туфель. Синие джинсы «Уокмэн». Рубашка на пуговицах. Все в пору, как раз. Снова бросает взгляд на предметы на стене – еще раз убедиться. Воздух вокруг лошадки слегка подергивается, вибрирует, дрожит. Одно из имен ярче, видно четче, разборчивее. Практически светится. Она его ждет. Нужно идти.

Харпер стоит перед входной дверью, нервно выбрасывает правую руку вперед, словно боксер, разминаясь перед ударом. Он прекрасно запомнил безделушку со стены. Уже три раза проверил, взял ли ключ. Все, готов. Ему кажется, что он знает, как все случится. Он будет действовать в духе мистера Бартека. Осторожно. Хитроумно. Без излишеств.

Быстрым резким движением поворачивает ручку двери. Его ослепляет яркий свет, острый как разрыв хлопушки в темном подвале, пронзающий страхом случайную кошку.

Харпер выходит и оказывается в каком-то совершенно другом времени..

Кирби

3 января 1992

– Тебе нужно завести другую собаку. – Мама сидит на камне, смотрит на озеро Мичиган и зимний пляж. Воздух клубами зависает у рта, как в комиксах пузыри со словами. В прогнозе погоды обещали снег, но, судя по состоянию неба, вряд ли.

– Не-а, – беззаботно отвечает Кирби. – Никогда от нее ничего хорошего не было.

Девушка рассеянно поднимает палочки с земли и ломает их на маленькие кусочки, пока ломать становится нечего. Ничто не поддается уменьшению до бесконечности. Атом можно расщепить, но все равно он не может испариться в никуда. Всегда что-нибудь остается. И ни от чего нельзя освободиться полностью, до конца, даже если все уже сломалось, раскрошилось. Как в случае с Шалтаем-Болтаем. Наступает момент, и приходится поднимать с земли то, что осталось. Или просто уйти, не оглядываясь. Да пошла она, вся эта королевская рать!

– Девочка моя. – В голосе Рейчел слышится вздох, от него Кирби всегда хочется сказать маме что-нибудь обидное.

– Волосатая, вонючая, все время норовит лизнуть в лицо. Фу! – Кирби делает презрительную гримасу. Все их ссоры развиваются по одному сценарию. Противно знакомо, но в какой-то степени удобно.

После того как это случилось, она некоторое время пыталась развлечься и отвлечься. Забросила учебу, хоть ей и предлагали взять академический отпуск (по семейным обстоятельствам), продала машину, собрала вещи и уехала. Однако недалеко. Хотя Калифорния казалась незнакомой и чужой, как Япония. Будто телевизионный сюжет со сбитым звуковым сопровождением, где кто-то смеется на заднем плане. А может быть, это она сама везде была чужой и никуда не вписывалась: слишком мрачная и запутавшаяся для Сан-Диего; или не слишком запутавшаяся либо не по тому поводу для Лос-Анджелеса. Ей следовало быть трагически беззащитной, а не сломленной. «Ты сама должна сделать надрез и выпустить боль наружу, никто не сделает это за тебя!»

Ей не нужно было останавливаться, следовало продолжить путешествие, уехать дальше, в Сиэтл или Нью-Йорк. Она же вернулась туда, откуда начинала. Вероятно, слишком много переезжала в детстве. Или семья создает вокруг себя гравитационное поле притяжения. Или ей просто нужно было вернуться на место преступления.

Нападение тогда привлекло большое внимание. В больнице с ног сбились, пристраивая огромное количество букетов, которые ей приносили люди, иногда совершенно незнакомые. Хотя некоторые цветы преподносили просто в знак внимания и сочувствия. Уже никто не верил, что она выкарабкается, да и в газетах многое напутали.

Первый месяц был очень суматошным, люди отчаянно боролись за нее, самоотверженно помогали, поддерживали. Но со временем цветы завяли, а внимание ослабело. Ее перевели из интенсивной терапии, а через некоторое время выписали из больницы. Люди продолжали жить своей жизнью, от нее ждали того же, но она не могла даже в кровати повернуться – тут же просыпалась от острой, невыносимой, пронизывающей агонии. Или кричала от боли, боясь, что порвала какой-то орган внутри, когда тянулась за шампунем, а обезболивающие переставали действовать.

Потом рана загноилась, и ей снова пришлось лечь в больницу, еще на три недели. Живот страшно вспучился, будто она собиралась родить инопланетянина. «Мы теряем грудолома, – пыталась она шутить с доктором, очередным приглашенным специалистом. – Как в фильме „Чужой“, помните?» Но никто не помнил и ее шуток не понимал.

Между тем Кирби теряла друзей. Они просто не знали, что сказать, все отношения застревали в трещинах молчания. С теми, кто не терял дара речи от самого вида ее ужасных ран, она могла поговорить об осложнениях, которые испытывала от попадания своих фекальных масс в брюшную полость. Ничего удивительного, что разговоры быстро заканчивались. Люди меняли тему, не решались задавать вопросы или проявлять любопытство, будучи уверены, что поступают правильно, в то время как она больше всего хотела выговориться. Так, чтобы все нутро наружу.

Появлялись и новые друзья, из туристов, которые приходили попялиться. Она не привязывалась, быстро и легко освобождалась от этих отношений. Иногда было достаточно просто не ответить на телефонный звонок. Если кто-нибудь проявлял настойчивость, она начинала нарушать договоренности – все, раз за разом. Они удивлялись, сердились, обижались. Некоторые оставляли на автоответчик сообщения – сердитые, возмущенные или, еще хуже, обиженные. В конце концов она его отключила и выбросила. Кажется, для знакомых это оказалось лучшим решением. Ведь дружить с ней – это как приехать отдыхать на тропический остров и попасть в руки террористов, а такое случалось в реальности, она видела в новостях. Еще она много читает о несчастных случаях. В основном рассказы спасшихся и выживших.

Кирби оказала друзьям добрую услугу. Вот только у нее самой никаких вариантов отхода не было. Но она застряла, стала заложницей в собственной голове. Интересно, может стокгольмский синдром развиться по отношению к самому себе?

– Ну так что, мам?

– Ты же моя милая.

– Я все верну тебе через десять месяцев максимум. Я уже все продумала.

Она достает папку из рюкзака. Распечатала таблицу, постаралась: в цвете, с красивыми шрифтами, имитирующими рукописный почерк. В конце концов, у нее мать дизайнер. Рейчел проявляет максимальную уважительность, внимательно читает, просматривает колонки, будто перед ней не бизнес-предложение, а портфолио художника.

– Я уже почти полностью выплатила кредит по карте благодаря поездкам. У меня осталось сто пятьдесят в месяц плюс тысяча долларов из кредита на учебу, так что все реально. – На самом деле в колледже не согласились предоставить академический отпуск в счет кредита на учебу. Она, конечно, блефует, но больше не может жить в таком напряжении. – Да это не так и много для частного детектива.

Обычная цена – 75 долларов в час, но он предложил 300 в день, 1200 в неделю. Четыре тысячи за месяц. Ей нужны деньги на четыре месяца, хотя детектив говорит, что уже недели через три сможет сказать, насколько все реально. Не очень большая цена за информацию: за то, чтобы знать и найти ублюдка. Особенно теперь, когда полиция неохотно отвечает на ее вопросы. Похоже, с их точки зрения, это просто нездорово так интересоваться собственным делом, да и мешает к тому же.

– Очень интересно, – равнодушно-вежливо подытоживает Рейчел, закрывает папку и протягивает ее Кирби. Однако девушка не торопится взять ее обратно. У нее заняты руки – она, не останавливаясь, ломает палочки.

Хрясь. Мама кладет папку между ними. От снега та быстро становится мокрой.

– Сырость в доме усиливается, – закрывает тему Рейчел.

– Мама, этот вопрос должен решать хозяин жилья.

– Ты же знаешь Бьюкенена, – усмехается Рейчел. – Он не придет посмотреть, даже если дом обрушится.

– Может, тебе стоит сломать несколько стен и убедиться в этом. – Кирби не может не съязвить. Только так можно реагировать на чепуху, которую несет мать.

– Мне нужно обустроить студию на кухне. Там больше света. В последнее время я чувствую, что мне нужно больше света. Может, у меня онхоцеркоз?

– Я говорила тебе – выброси этот медицинский справочник. Глупо заниматься самодиагностикой.

– Да нет, вряд ли. Где бы я подхватила речного паразита? Скорее, это дистрофия Фукса.

– А может, ты просто стареешь, и пора с этим смириться? – огрызается Кирби. Но мама такая печальная и потерянная, что девушка жалеет о своей резкости. – Я помогу тебе перенести вещи. А еще мы можем разобрать подвал: посмотрим, что продать. Там наверняка найдется что-нибудь ценное. Один печатный станок потянет на пару тысяч долларов. Выручишь кучу денег! Могла бы взять отпуск на несколько месяцев. Закончила бы «Мертвую Утку». – Последняя мамина работа – история о любопытном утенке, который путешествует по миру и расспрашивает мертвых, как они умерли. Например:

– А как вы умерли, мистер Койот?

– Понимаешь, Утка, меня сбил грузовик. Я не посмотрел налево и направо, когда переходил улицу, и теперь превратился в закуску для ворон. Такая вот грустная история… Но я благодарен судьбе за все.

Все истории заканчиваются одинаково. Животные погибают разными ужасными способами, но отвечают всегда одинаково. В конце концов Утка сама умирает и осознает, что пребывает в печали, но преисполнена благодарности за все, что имела при жизни. Мрачная псевдофилософская хрень, которая, наверное, идет «на ура» у издателей детских книг. Наподобие той идиотской книги о дереве, которое в результате постоянного самопожертвования становится исписанной граффити скамейкой в парке. Кирби всегда ненавидела эту историю.

По мнению Рейчел, она не имеет ничего общего с тем, что случилось с Кирби. На самом деле это про Америку, где все считают, что со смертью нужно бороться, а это странно для страны, которая верит в загробную жизнь.

Рейчел же пытается показать, что смерть нормальна. Неважно, как ты живешь и как умрешь, результат всегда один и тот же.

Так она говорит. Но начала она эту работу, когда Кирби лежала в реанимации. А потом все уничтожила, разорвала каждую отвратительную иллюстрацию и начала рисовать все заново. Появилась новая серия красочных рассказов про милых зверюшек, которая осталась незавершенной. А ведь детская книга и не должна быть большой.

– Значит, твой ответ «нет»?

– Просто мне кажется, не стоит напрасно терять время, девочка моя. – Рейчел похлопывает дочь по руке. – Жизнь продолжается. Не лучше ли заняться чем-нибудь полезным? Вернуться в колледж.

– Ну да. Это действительно полезно.

– А кроме всего прочего, – мечтательный взор Рейчел скользит по глади озера, – денег у меня нет.

Бесполезно, маму не вытащить из этого состояния. Раскрошенные палочки выпадают из замерзших рук на снег. Теперь отсутствие – ее обычное состояние.

Мэл

29 апреля 1988

Светлокожего парня Мэлком замечает сразу. И не только потому, что недостатком меланина местные не страдают. Обычно таких парней можно увидеть за рулем проносящихся мимо автомобилей. Однако попадаются и на своих двоих, начиная от отъявленных негодяев с желтыми глазами, гусиной кожей и трясущимися руками и заканчивая адвокатами в дорогих костюмах, приезжающими сюда из центра каждый вторник, а в последнее время и по субботам. Такой эгалитарный квартал. Однако надолго никто из них не задерживается.

Этот же парень стоит себе на ступенях заброшенного многоквартирного дома и по-хозяйски оглядывается по сторонам, будто он тут все купил. А может, так и есть? Ходят же слухи, что собираются реконструировать и благоустраивать район Кабрини, но нужно быть конченым придурком, чтобы подписаться на это в Энглвуде с его полуразрушенными, разваливающимися постройками.

Неудивительно, что их и сдавать-то перестали. Давным-давно поснимали трубы, медные дверные ручки и все остальное, что могло сойти за викторианский стиль. Пустые окна, прогнившие полы да династии крыс, живущие друг на друге: бабушки, дедушки, мамаши, папаши и подрастающее поколение – все в куче. Эти развалины годятся только для наркоманского притона. К тому же в таком квартале. Само за себя говорит.

«Не риелтор», – понимает Мэл, наблюдая, как мужчина спускается со ступеньки на потрескавшуюся дорожку и прошаркивает по почти стершимся классикам. Мэл уже принял дозу, и наркотик осел в кишках, превращая их в цемент. Так что спешить ему некуда, весь день можно посвятить странному белокожему.

Чувак пересекает площадку, обходит остатки выброшенного дивана, проходит под ржавой стойкой, где когда-то висела баскетбольная корзина, пока ребятня ее не умыкнула. Самому себе вредить – вот что это такое! Как ходить до ветра против ветра.

И не полицейский, судя по одежде. Одет плохо – в свободные темно-коричневые брюки и старомодную спортивную куртку. Судя по костылю под мышкой, мужик сунулся в неподходящее место и ему накостыляли. Скорее всего, заложил в ломбарде больничную палочку, вот и таскается теперь с этим старьем. А может, он вообще не обращался в больницу, потому что есть чего скрывать. Придурковатый он какой-то…

Очень интересно! В этом есть какой-то шанс. Возможно, парень скрывается. Бывший бандит. Или алименты платить не хочет, точно! Прекрасное место, чтобы отсидеться. Тогда, возможно, он и деньжата припрятал в каком-нибудь крысином гнезде. Мэл обводит взглядом ряд домов, прикидывает. Пока парень отправился по делам, можно поразнюхать. И даже освободить его от кое-каких ценностей, чтобы не мешали. Вероятно, ему это даже пойдет на пользу.

Но, пока Мэл оглядывает дома в попытке понять, откуда именно тот вышел, его охватывает странное чувство. Может, из-за жары от асфальта поднимается дрожащая дымка? Скорее, подрагивающая, но это точно. Зря он купил дозу у Тонила Робертса. Парниша и сам балуется, так что наверняка бодяжит. Живот скрутило, будто кишки кто-то на руку наматывает. Мало того что он ничего не ел уже четырнадцать часов, еще и дурь с примесями. Тем временем мистер Шанс идет по улице, улыбается, отмахивается от настырных уличных мальчишек. Нет, не получится… Не сейчас. Лучше дождаться, когда «снежок» вернется, и проверить все наверняка. А сейчас срочно нужно в туалет.

Мэл нагоняет его через пару кварталов. Парень идет прямо, не сворачивая. К тому же повезло – остановился перед телевизором в витрине аптеки – так и застыл на месте; Мэл даже задумывается, не хватил ли того удар или что-то вроде. Незнакомец даже не соображает, что стоит у всех на пути. Может, и вправду что-то случилось? Разразилась третья, прости господи, война? Он тихонечко подходит, сама невинность во плоти.

Однако мистер Шанс смотрит рекламу, ролик за роликом. Сливочный соус для пасты. Масло «Олэй». Майкл Джордан ест на завтрак пшеничные хлопья. Такое впечатление, что тот никогда раньше не видел, как кто-нибудь ест пшеничные хлопья.

– Ты в порядке, парень? – Мэлу не хочется потерять его из вида, но похлопать по плечу белого он не решается.

Парень поворачивается с такой искренней улыбкой на лице, что Мэл удивляется и застывает.

– Поразительно!

– Ты еще не пробовал овсяные с добавками! Ты загораживаешь дорогу. Мешаешь людям пройти, понимаешь? – Он осторожно отводит парня в сторону, подальше от несущегося на всей скорости мальчишки на роликах, который тут же завладевает его вниманием.

– Да уж, дреды у белого мальчишки, чего только не увидишь! – Кажется, именно это так удивило парня. – А как тебе та красотка? – Едва коснувшись локтя, Мэл указывает на девушку с такими роскошными сиськами под узкой кофточкой, что явно не обошлось без прямого вмешательства Всевышнего. Однако парень к такой красоте остается равнодушным.

Нужно его как-то удержать.

– Не в твоем вкусе? Ничего, поправим. Послушай, у тебя есть пара долларов? – решается наконец Мэл, почувствовав скорое приближение ломки.

Парень смотрит на него будто только сейчас заметил. И не типичным оценивающим взглядом белого – словно в нутро заглядывает.

– Да, конечно. – Достает из внутреннего кармана куртки стопку банкнот, перетянутых резинкой. Вытягивает одну и протягивает Мэлу. Сверлит глазами, прямо как начинающий наркоторговец, который пытается всучить тебе пакетик с содой и загипнотизировать взглядом.

Мэл чувствует мороз по коже еще до того, как смотрит на купюру.

– Какого черта? – Купюра пятитысячная, глаз не отвести. – Что мне с этим делать? – Похоже, он вляпался – парень ненормальный.

– Эта лучше? – Перебирает купюры и протягивает сотенную, следит за реакцией.

Мэл старается не подать вида, а сам прикидывает, что парень готов раскошелиться, чтобы получить желаемое. Чем бы оно ни оказалось.

– Да, подойдет.

– Гувервилль и сейчас рядом с Грант-парком?

– Не понимаю, о чем ты. Если добавишь еще одну, проведу тебя по парку вдоль и поперек, пока не найдем.

– Лучше расскажи, как туда доехать.

– Садишься на зеленую линию и доезжаешь прямо до центра. – Он показывает в сторону надземной железной дороги, виднеющейся между домами.

– Спасибо за помощь.

Мэл с отчаянием видит, что парень собирается уходить.

– Эй, погоди! – Мэл кидается следом. – Ты ведь не местный, правда? Могу составить компанию. Покажу местные достопримечательности. Девочку подгоню. Какую захочешь. Специально выберу.

Парень поворачивается и совершенно спокойно, даже дружелюбно произносит:

– Отвали, дружище, или я выпущу тебе кишки прямо на улице, на этом самом месте.

Ничего личного. Как про погоду сказал или шнурки завязал. Мэл замер как вкопанный. Пора сваливать… Чокнутый придурок! Сваливать, пока не поздно.

Он видит, как мистер Шанс идет, прихрамывая, по улице. Бросает взгляд на купюру – наверняка фальшивая. Нужно сохранить ее на память. И может, сходить к разрушенным домам, осмотреться, пока чувака нет? При этой мысли живот сводит судорогой. Вероятно, не стоит, деньги-то пока есть. Он устроит себе праздник – возьмет в ампулах. Никакой дряни от Тонила! Он даже купит порцию для своего мальчика, Рэддисона, если встретит его. Почему нет? Можно шикануть. Это так приятно.

Харпер

29 апреля 1988

Больше всего его беспокоит шум; здесь даже хуже, чем бывало в окопах, в черной чавкающей грязи, в мучительном ожидании пронзительного свиста, предвещающего очередной артиллерийский обстрел; в глухом шуме разрывающихся вдалеке бомб, скрежете и лязге танковых гусениц. Будущее не такое шумное, как война, но и оно наполнено своей яростью.

Сама плотность неожиданна. Дома, постройки, люди – все нагромождено друг на друга. А еще автомобили. Город даже изменил свои очертания в угоду им. Появились дома, построенные специально для них, – многоэтажные парковки. Автомобили проносятся мимо, очень быстрые и очень шумные. Железная дорога, по которой в Чикаго приезжали люди со всего света, теперь пустынна, подчинившись скоростной автостраде (это слово он узнает позже). Вереницы машин образуют нескончаемую, стремительную полноводную реку. Откуда они все взялись?

Он идет дальше и видит, как тени старого города проступают под новым слоем. Вывески с облупившейся выгоревшей краской едва различимых выцветших букв. Старинный дом, перестроенный в многоквартирный, с заколоченными окнами. Заросший участок земли на месте бывшего склада. Разрушение, но и обновление. Бывший пустырь «зарос» целым рядом магазинов.

Витрины магазинов поразительные. Цены абсурдные. Он заходит в круглосуточный гастроном и тут же выходит, растерявшись от белых проходов, флуоресцентных ламп, обилия продуктов в банках и коробках с цветными, до тошноты настырно-навязчивыми этикетками.

Все это странно, но понять можно. Все подчиняется процессу экстраполирования. Как граммофон может включить в себя целый концертный зал, так в витрине магазина выставлена жизнь людей. Иногда такая обыденная, что все проходят мимо. А некоторые вещи совершенно и чудесно неожиданны: глаз не оторвать от этих крутящихся и хлестающих лент автомойки!

А вот люди не меняются. Жулики и мерзавцы, как тот бездомный парень с выпученными глазами, который счел его легкой добычей. Он отделался от него, но лишь после того, как получил подтверждение своих подозрений насчет дат на купюрах и своего места пребывания. И еще времени. Харпер дотрагивается пальцами до ключа в кармане – его путь обратно. Если он захочет вернуться.

По совету парня он садится на электричку; она такая же, какой была в 1931-м, только быстрее и безрассуднее. В электричке так трясет, что Харперу приходится крепко держаться за поручни, несмотря на то что он сидит. Пассажиры почти все отводят глаза. Некоторые отодвигаются от него подальше. Две девки, разодетые как проститутки, хихикают и показывают пальцем. Он понимает, что это из-за его одежды. Люди одеты в более яркие цвета и ткани, которые выглядят блестящими и вульгарными, вроде этих ботинок на шнуровке. Но стоит ему двинуться по вагону в их сторону, ухмылочки улетучиваются, и девчонки, шушукаясь, выходят на ближайшей остановке. Ему сейчас не до них.

Он поднимается по ступенькам к выходу на улицу, костыль клацает по металлу, чем привлекает внимание темнокожей женщины в форме, которая, тем не менее, свою помощь не предлагает.

Стоя под опорами линий электропередач, он понимает, что освещение окружной железной дороги увеличилось раз в десять. «Смотри сюда! Нет, сюда!» – соревнуются в призывах мигающие огоньки. Отвлечь внимание – лучший способ сохранить порядок.

Уже через минуту становится понятно, как работает светофор на перекрестке. Зеленый человечек и красный. Сигналы, понятные детям. Они и есть дети – все эти люди, которые шумят, спешат и держат в руках какие-то цацки.

Город изменил свой цвет – вместо грязно-белого и кремового теперь сотни оттенков коричневого. Цвет ржавчины. Цвет говна. Он идет к парку, чтобы самому убедиться, что Гувервилль исчез, не оставив после себя и следа.

Город отсюда выглядит отвратительно: силуэты домов на фоне неба искажаются, блестящие башни такие высокие, что облака отгрызают им верхушки. Такая перспективная картинка ада.

Вереницы машин и скопления людей напоминают ему о жуках-короедах, которые прогрызают себе путь в дереве. Деревья, продырявленные их личинками, умирают. Так произойдет и с этим тлетворным местом, которое погибнет под тяжестью собственных обломков, как только начнется процесс гниения. Не исключено, что он станет свидетелем этой гибели. Зрелище обещает быть весьма впечатляющим!

Но сейчас у него есть цель. Он ясно видит ее перед собой мысленным взором. Знает, куда идти, будто уже ходил этой дорогой.

Он садится на следующий поезд, спустившись в недра города. Лязг состава о рельсы в туннеле усиливается. В окнах мелькают широкие полоски искусственного света, разрезая лица людей на отдельные фрагменты.

И вот он в Гайд-парке, где университет организовал укромное местечко, этакое гнездышко розовощекого благосостояния в среде чернокожих работяг деревенского происхождения. Харпер нервничает в предвкушении.

Заказывает кофе в греческой закусочной на углу – черный, три сахара. Потом идет между домами, находит скамейку, садится. Она где-то рядом. Как и должно быть.

Он прищуривается и откидывает голову, делая вид, что беззаботно греется на солнышке и вовсе не рассматривает лица всех проходящих мимо девушек. Гладкие блестящие волосы, яркие глаза под густо накрашенными ресницами, пышные прически с начесом. А свои прелести несут так, будто каждое утро натягивают их вместе с чулками. Пустые, тупые, глупые!

И вдруг он видит ее, Девушка выходит из квадратной белой машины с вмятиной на дверце, которая останавливается у подъезда дома всего в десятке метров от его скамейки. Он сразу узнает ее и чувствует, как мурашки пробегают по коже. Харпер понимает: это она – как при любви с первого взгляда.

Она такая маленькая. Китаянка или кореянка. Голубые джинсы в белых разводах, черные волосы подняты кверху пушистым облаком в форме сладкой ваты. Девушка открывает багажник и начинает выгружать картонные коробки, ставит их на землю. Тем временем ее мать выбирается из машины и подходит помочь. Она вытаскивает коробку с книгами, днище которой начинает расползаться под их тяжестью; ноша тяжела, и ей приходится нелегко, но она старается не подать виду, смеется, и по всему видно, что резко отличается от девиц, за которыми ему пришлось сегодня наблюдать. Полна жизни, энергична и упруга, как свист от удара хлыстом.

Харпер никогда не отличался особой привередливостью в отношении дам. Некоторым мужчинам нравятся женщины с осиной талией либо с рыжими волосами или большой и мягкой задницей, чтобы было за что ущипнуть и схватить; он же всегда довольствовался тем, что удавалось заполучить в результате довольно трудных и продолжительных усилий. Однако Дом требует большего. Он хочет потенциала, возможностей – чтобы забрать огонь из их глаз, погасить его навсегда. Харпер знает, как это сделать. Нужно купить нож. Острый как штык.

Он откидывается назад и начинает скручивать сигарету, делая вид, что наблюдает за голубями и чайками, которые устроили отчаянную драку за остатки бутерброда, торчащего из мусорки; каждая птица сама за себя. Он даже не смотрит в сторону матери с дочкой, которые выгружают коробки из машины и уносят в дом. Но ему все прекрасно слышно, а если с задумчивым видом уставиться на свои ботинки, то женщины попадают в поле бокового зрения.

– Ну вот, эта последняя, – произносит девушка – его, Харпера, девушка. Она вытягивает приоткрытую коробку из глубины багажника. Приглядевшись, вытаскивает оттуда за ногу бесстыдно голую куклу. – Мама!

– Ну что еще?

– Мама, я же просила сдать ее в Армию спасения. Что мне теперь делать с этим старьем?

– Это твоя любимая кукла, – укоряет мать. – Тебе следует ее сохранить. Для моих внуков. Только не сейчас. Сначала нужно найти хорошего парня. Врача или адвоката, раз уж ты у нас изучаешь социопатию.

– Социологию, мама!

– Да, и еще. Все эти злачные места, куда ты ходишь. Напрашиваешься на неприятности!

– Ты преувеличиваешь. В этих местах люди живут.

– Конечно. Плохие люди, с оружием. Почему бы тебе не заняться исследованием оперных певцов или официантов? А еще лучше врачей. Отличная возможность познакомиться с хорошим врачом. Неужели они не подходят для темы твоего диплома? Вместо темы по жилищному строительству?

– Тогда уж мне лучше переключиться на тему, что общего между корейскими и еврейскими матерями, – девушка рассеянно перебирает пальцами светлые волосы куклы.

– Тогда мне лучше дать тебе пощечину за то, что ты грубо разговариваешь с женщиной, которая тебя воспитала! Если бы бабушка слышала, как ты разговариваешь…

– Прости, мама, – покорно извиняется девушка. Она внимательно рассматривает локоны кукольных волос на пальце. – А помнишь, как я пробовала покрасить волосы моей Барби в черный цвет?

– Гуталином! Нам пришлось ее выбросить.

– Тебя это не удивляет? Единообразие устремлений?

Мать раздраженно отмахивается:

– Опять твои заумные словечки. Если это увлекает тебя, организовала бы со своими подопечными детьми проект по производству Барби-брюнеток.

Девушка засовывает куклу обратно в коробку.

– Неплохая идея, мама.

– Постарайся только на этот раз обойтись без гуталина!

– Постараюсь. – Не выпуская коробку из рук, она наклоняется поцеловать женщину в щеку.

Матери становится неловко от такого проявления нежности, и она отталкивает дочь ладонью.

– Будь умницей. – Она садится в машину. – Только учеба! Никаких парней. Ну, может быть, только врачи.

– Или юристы. Да, я поняла. Пока, мама! Спасибо за помощь.

Девушка машет рукой вслед автомобилю, пока тот отъезжает, и направляется к парку, а потом останавливается, когда машина резко разворачивается и возвращается обратно. Мать опускает стекло:

– Чуть не забыла. Очень важные вещи. Обед в пятницу вечером. Не забывай пить свой хань-як[4]. И позвони бабушке, скажи, что совсем переехала. Все запомнила, Джин-Сок?

– Да, запомнила. Пока, мама! Правда, езжай. Пожалуйста.

Она ждет, пока машина скроется из виду. Стоит той завернуть за угол, девушка беспомощно смотрит на коробку, которую по-прежнему держит в руках, затем ставит ее рядом с мусоркой и скрывается в дверях.

Джин-Сок. Звук этого имени накрывает Харпера теплой волной. Он мог бы все сделать сейчас, задушить прямо в подъезде. Но наверняка найдутся свидетели. Кроме того, он четко усвоил правила. Сейчас не время.

– Эй, послушай! – раздается не очень-то приветливый оклик. Перед ним стоит молодой парень довольно высокого роста, с волосами песочного цвета. На нем футболка с номером и шорты из обрезанных у колен джинсов, так что видны белые обтрепанные нити. – Ты здесь весь день сидеть собираешься?

– Да вот уже докуриваю, – Харперу приходится положить руку на колени, чтобы скрыть активно начавшуюся эрекцию.

– Давай-ка побыстрее. Охране кампуса не нравится, когда на территории посторонние.

– Это свободный город, – отвечает Харпер, хотя не уверен, что это действительно так.

– Правда? Я скоро вернусь, и будет лучше, если к этому времени ты исчезнешь.

– Уже иду. – Харпер делает глубокую затяжку как бы в подтверждение своих слов, но не двигается ни на сантиметр.

Однако для молодого любителя похозяйничать этого достаточно. Он кивает головой и направляется к стоящим в ряд магазинам, один раз оглянувшись через плечо. Харпер бросает окурок на землю и неторопливо идет по дорожке, всем видом давая понять, что уходит. Но останавливается у мусорного бака, где Джин-Сок оставила коробку.

Он садится на корточки рядом и роется в куче игрушек. Вот почему он здесь. Он идет точно по карте. Все предметы должны быть разложены по местам.

Он находит маленькую лошадку с желтыми волосами, но тут Джин-Сок (имя колокольчиком звенит у него в голове) появляется в дверях и с виноватым видом спешит к коробке.

– Простите, я передумала, – девушка начинает извиняться, потом в смущении откидывает голову назад. Теперь, когда она стоит так близко, видно, что у нее в одном ухе сережка – голубые и желтые звездочки на длинных серебряных цепочках. От движения головы они раскачиваются. Девушка проявляет настойчивость: – Это мои вещи.

– Я знаю. – Он шутливо салютует ей и, прихрамывая, идет прочь. – Я принесу тебе что-нибудь взамен.

Он сдерживает свое обещание, но только в 1993 году. Она к тому времени будет штатным сотрудником городского управления Чикаго по жилищному вопросу и станет его второй жертвой. Полиция так и не найдет подарка, который он ей принес. И не заметит, что он забрал бейсбольную карточку.

Дэн

10 февраля 1992

«Чикаго Сан-Таймс» печатается отвратительным по начертанию шрифтом. Такое же отвратительное и здание: этакое малоэтажное бельмо на глазу, которое примостилось на берегу реки Чикаго в округе Уобаш и окружено вздымающимися небоскребами. Само место как отхожая яма. Письменные столы до сих пор тяжелые, металлические, остались со времен Второй мировой войны, со специальным углублением для печатных машинок, которые сменили компьютеры. Спекшиеся чернильные бляшки облепили вентиляторные решетки от печатных станков; когда они работают, все здание сотрясается. У некоторых журналистов чернила текут в венах. У сотрудников чернила в легких. Периодически они посылают жалобы в управление охраны труда.

Но в этом уродстве есть своя гордость. Особенно по сравнению со зданием «Трибьюн» через дорогу напротив – с неоготическими башенками и выступами, этакий храм новостей. Офисное помещение в «Сан-Таймс» раскинутое и вытянутое. Столы стоят вплотную друг к Другу, сгрудились вокруг рабочего места редактора отдела городских новостей. Отделы колонок и спорта оттеснены немного в сторону. Грязно, шумно. Люди стараются перекричать друг друга и работающий автоответчик полицейской рации. Телевизоры постоянно болтают, телефоны звонят, факсы пищат и жужжат, выплевывая листы со статьями. А в «Трибьюн» рабочие места отгорожены друг от друга перегородками.

«Сан-Таймс» – газета рабочих, полицейских и уборщиков мусора. «Трибьюн» – крупноформат миллионеров, профессоров и пригородов. Это Север против Юга, и вместе им не сойтись, по крайней мере до начала студенческой практики, когда из престижных университетов приходят блатные гонористые раздолбай.

– Я иду! – нараспев возвещает Мэтт Хэррисон, передвигаясь между столами в сопровождении молодых людей с блестящими глазами, следующих за ним как выводок утят за мамкой. – Разогревайте ксерокс! Приводите в порядок документы! Заказывайте кофе!

Дэн Веласкес фыркает и сползает ниже по стулу, прячась за компьютером и старясь не обращать внимания на взволнованное кряканье молодняка, вызванное тем, что их допустили к самому центру создания новостей. Его вообще не должно было быть! Он вообще может не приходить в офис. Совсем!

Однако редактор желает именно лицом к лицу обсудить план освещения событий предстоящего сезона и до того, как он отправится в Аризону на весенние спортивные сборы. Будто это может что-то изменить. На самом деле быть фанатом «Чикаго Кабс» – означает быть оптимистом вопреки любым обстоятельствам и даже здравому смыслу. Истинный преданный приверженец, и все такое. Может, это как раз про него. Не без скрытой рекламы, конечно. Он давно выклянчивает у Хэррисона колонку, а то все сидит на спортсменах. Действительно стоящие статьи – те, в которых есть мнение. При этом можно использовать спорт (да хоть кино!) в качестве аллегории состояния современного общества. Добавить значимое наблюдение в культурный дискурс. Дэн ищет в собственной голове значимое наблюдение. Или мнение. Ничего не находит.

– Веласкес, я с тобой разговариваю. Ты заказал кофе?

– Что? – Он глядит поверх очков – новых, бифокальных, которые приводят его в замешательство точно так же, как новый вордовский процессор. Чем им «Атекс» не угодил? Его самого тот вполне устраивал. Печатная машина «Оливетти» тоже. И старые дурацкие очки.

– Кофе для твоего стажера, – Хэррисон сценическим жестом указывает на девушку. Та словно из детского сада: дурацкая прическа, волосы торчат во все стороны, вокруг шеи намотан разноцветный полосатый шарф, на руках такого же рисунка перчатки с обрезанными пальцами, к этому идет черный жакет с таким количеством молний, что пользоваться ими невозможно, и в довершение всего – сережка в носу. Она его в принципе раздражает.

– Нет, исключено! Я со стажерами не работаю.

– Она сама просилась к тебе. Лично!

– Тем более – нет. Посмотри на нее – где она и где спорт?

– Очень приятно с вами познакомиться, – произносит девушка. – Меня зовут Кирби.

– Мне это совершенно безразлично, потому что никогда не придется с вами разговаривать. Меня здесь вообще не должно быть. Считайте, что и нет.

– Отличный заход, Веласкес, – подмигивает Хэррисон. – Она полностью в твоем распоряжении. Веди себя аккуратно: закон на ее стороне. – Мэтт разворачивается и переходит к другим столам, пристраивая практикантов к остальным журналистам, с более высокой квалификацией и более глубоким желанием поделиться профессиональным опытом.

– Садист! – восклицает Дэн ему вслед и неохотно разворачивается к девушке: – Замечательно. Добро пожаловать. Ну что ж, подвигайте стул. Я так понимаю, о положении «Чикаго Кабс» в турнирной таблице этого года вам известно мало?

– Простите. Спорт меня не интересует. Не обижайтесь.

– Так это понятно. – Веласкес не отрывает глаз от мигающего курсора на экране компьютера. Издевается! С бумагой все ясно: можно каракули порисовать, записать что-нибудь, смять в комок и запустить в голову своему редактору. А эта компьютерная железка совершенно неприступна. Как и голова редактора.

– Меня больше интересуют убийства.

Он медленно разворачивает к ней кресло на колесиках:

– Правда? Тогда мне придется вас разочаровать: я пишу о бейсболе.

– Но раньше вы занимались убийствами, – настаивает девушка.

– Бывало. А еще раньше я пил, курил и ел свинину. Но променял все это на стент в грудной клетке. Такой итог работы по убийствам. Забудь об этом! Неподходящее место для милой, живописной, ядерной такой, пайковой девочки, как ты.

– На практику в криминальную хронику не пускают.

– И правильно делают. Можно себе представить, как рьяно вы будете осматривать место преступления. Боже мой!

– Так что вы – ближайший по специальности, – девушка пожимает плечами. – И еще. Это ведь вы освещали мое убийство.

Он, конечно, поражен, но быстро приходит в себя:

– Ну ладно, детка. Если ты действительно собираешься писать об убийствах, первым делом научись правильно употреблять термины. Твой случай квалифицировался как «попытка убийства». К счастью, неудавшаяся. Правильно?

– Мне от этого не легче.

– Да, это ужасно, – он показывает жестами, что готов выдернуть у себя на голове волосы. Не то чтобы их много осталось… – Напомни мне, каким именно случаем из многочисленных чикагских убийств ты была?

– Кирби Мазрачи.

Он мгновенно вспоминает все, она даже не успевает развязать шарф, под которым открывается грубый шрам через все горло, где маньяк порезал ее, «пытаясь, но так и не сумев перерезать сонную артерию», вспоминает Дэн заключение судмедэксперта.

– С собакой… – Он брал интервью у свидетеля, кубинского рыбака, у которого руки, не переставая, тряслись. Дэн тогда цинично подумал, что ему удалось успокоиться, когда приехали телевизионщики.

Он рассказал, что видел, как она, спотыкаясь, вышла из леса: из горла хлестала кровь, серо-розовые кишки свисали из-под разорванной футболки, в руках несла собаку. Все были уверены, что она умрет. Некоторые газеты так и написали.

– Ха! Впечатляет. Так ты хочешь раскрыть это дело? Привести убийцу на скамью подсудимых? Получить доступ к материалам дела?

– Нет. Я хочу посмотреть на остальных.

Он откидывается назад, кресло под ним угрожающе скрипит. История, конечно, впечатляет, но не интригует.

– Давай так, детка. Ты звонишь Джиму Лефевру и получаешь авторитетное мнение вместо слухов, что Бэлла выводят из состава команды, а я посмотрю, что можно узнать об остальных.

Харпер

28 декабря 1931

«Чикаго стар»

СИЯЮЩАЯ ДЕВУШКА В ТАНЦЕ СМЕРТИ

Эдвин Свонсон

ЧИКАГО, ШТАТ ИЛЛИНОЙС. Полиция прочесывает город в поисках убийцы мисс Жанет Клары, также известной как «Сияющая девушка». Миниатюрная французская танцовщица пользовалась в городе довольно скандальной славой, исполняя танцы в неглиже, будучи прикрытой веерами из перьев, прозрачными шалями, огромного размера воздушными шарами и прочими приспособлениями. Ее тело было обнаружено ранним утром в воскресенье на заднем дворе клуба «Канзасский Джо» – заведения, популярного среди джентльменов сомнительных моральных принципов. Однако эта безвременная смерть избавила девушку от неизбежных долгих и мучительных страданий. Мисс Клара находилась под наблюдением врачей по поводу отравления радием, попадавшим на кожу из порошка, которым танцовщица натирала тело перед каждым выступлением, благодаря чему оно блестело и светилось в темноте, как светлячок.

«Я уже устала слууушать об этом радии», – сказала она в своем интервью на прошлой неделе, которое дала журналистам прямо в больничной палате. При этом благополучно умолчала о многократных предупреждениях об отравлении радиактивными веществами, случившимися с работницами часового завода в Нью-Джерси. Молодые женщины занимались тем, что наносили люминесцентную краску на циферблаты часов, и пятеро из них получили радиационное заражение – сначала крови, затем костей. Они выиграли суд против Соединенных Штатов с положенной компенсацией в 1 2 50 000 долларов. Каждой пострадавшей была выплачена сумма в размере 10 000 долларов и назначена ежегодная пенсия в размере 600 долларов. Но все они умерли, и нет оснований считать, что хотя бы одна из них сочла эту компенсацию достойной своего смертельного исхода.

«Ииирунда, – усмехнулась мисс Клара, постукивая красным ноготком по жемчужно-белым зубкам. – Вы же видите, мои зубы совершенно не сааабираются выпадать и выпрыгивать на вас! И я не сааабираюсь умирать. Я прииикрасно себя чувствую!»

Однако со временем у нее стали появляться «маааленькие пюзырьки» на руках и ногах, и после каждого представления приходилось поторапливать горничную с приготовлением ванны, потому что кожа так и «горела».

Но говорить о «таких вииищах» девушка не хотела. Я навестил ее в частной палате, заставленной зимними букетами – предположительно, от поклонников ее таланта. Она оплатила лучшее лечение и уход (а также, судя по слухам, и часть букетов) из своих сбережений от сценических выступлений.

Она даже показала мне крылья бабочки, которые сшила из тончайшего газа, украсила блестками и раскрасила радием, как часть своего костюма для нового номера.

Чтобы понять ее, нужно знать саму природу людей, к которым она относилась. Каждый артист прежде всего стремится создать неповторимый образ, до которого не смогут додуматься конкуренты; по крайней мере, нужно утвердить за собой звание первого в данном амплуа. Мисс Кларе образ «Светящейся девушки» позволил вырваться из круга посредственностей, в который попадают даже самые грациозные и изящные танцовщицы. «А тиииперь я буду „Светящейся бабочкой"», – говорила она.

Она переживала, что у нее не было кавалера. «Они слышали эти истории о краске и думают, что я могу их отравить. Расскажите, пааажалуйста, в своей газете, что у меня только интоксииикация, я не заразная».

Врачи предупреждали ее, что радиация проникла в кровеносную и костную системы и что она даже может потерять ногу, но маленькая соблазнительница, которая танцевала в «Фоли-Бержер» в Париже и (хоть и в более прикрытом виде) лондонском «Виндмилле» до своего головокружительного успеха в Америке, заявила, что «будет танцииивать до своего смертного часа».

Эти слова оказались жестоко пророческими. «Сияющая девушка» исполнила свой последний танец в субботу вечером в «Канзасском Джо» и вернулась на поклон. Последним, кто видел несчастную девушку, был Бен Стэплз, клубный вышибала, охранявший запасной выход от слишком рьяных поклонников, – девушка послала ему привычный воздушный поцелуй, на этот раз последний.

Ее тело было найдено ранним утром в воскресенье. Тэмми Хирст, машинист, возвращалась домой после ночной смены и, по ее словам, вдруг заметила странное свечение между домами. Увидев изуродованное тело маленькой танцовщицы, все еще в краске под пальто, мисс Хирст поспешила в ближайшее отделение полиции, где, рыдая, рассказала о месте нахождения тела и об увиденном.

В ту ночь в баре его видело множество людей. Но человеческое непостоянство Харпера не удивляет. В основном это были богатенькие граждане, от скуки решившие провести ночку в неблагоприятном районе. Их сопровождал полицейский, не по службе, а в свой выходной вышедший подработать под видом охранника и заскучавший от обязанностей экскурсовода – показывать злачные достопримечательности, дать туристам почувствовать вкус греха и разврата. Удивительно, что такого рода информация не попадает в газеты.

В толпе было легко остаться незамеченным, но костыль он все же оставил снаружи. Тот отлично выполнял роль реквизита. При встрече люди отводили глаза в сторону. Костыль делал его жалким и немощным, за такого его и принимали. А вот в баре он бы стал слишком запоминающимся.

Харпер держался на заднем плане, потягивал якобы джин, попадающий под запрет Волстеда[5] и потому подаваемый в фарфоровых чашках (на случай облавы).

Народ побогаче столпился вокруг сцены, возбужденный тесным контактом с простонародьем. За то, чтобы этот контакт не оказывался слишком тесным или не совсем желанным, ответственность нес коп. Все громко улюлюкали, требуя начала представления, и были не на шутку возмущены, когда вместо «Мисс Жанет Клары – сверкающего чуда ночи, самой яркой звезды небесного свода, блистательной королевы удовольствия, выступающей лишь неделю», – на сцене появилась миниатюрная китаянка в скромной шелковой пижамке с вышитыми узорами и уселась, скрестив ноги, на краешке помоста, держа перед собой деревянный струнный инструмент. Но, когда свет погас, даже самые пьяные и шумные смолкли и затаили дыхание.

Девушка начала перебирать струны, и в воздухе повисла протяжная восточная мелодия, зловещая своей необычностью. Из слоев белой материи, красиво уложенных на сцене, появилась фигура, полностью, до кончиков пальцев, облаченная в черное. Один раз вдруг ярко сверкнули глаза, поймав свет из открывшейся двери, когда дородный привратник впускал, ворча, опоздавшего посетителя. Холодный смертоносный взгляд дикого животного, случайно попавшего в луч от фары автомобиля, – Харпер вспомнил, что такие встречались ему с Эвереттом во время их ночных поездок в Йонктон, когда они наведывались за запасами на ферму «Ред Бейби».

Добрая половина зрителей не поняла, что на сцене было живое существо, пока, повинуясь едва уловимому изменению в мелодии, Сияющая девушка не стянула длинную перчатку, явив будто светящуюся изнутри белоснежную обнаженную руку. Раздался вздох удивления, а какая-то женщина в первых рядах даже вскрикнула не в силах сдержать восторга, чем испугала полицейского, тут же вытянувшего шею и оглядывавшегося по сторонам, пытаясь понять, не произошло ли чего-нибудь непристойного.

Постепенно высвобождалась все большая часть руки; кисть извивалась и изгибалась в неповторимом танце страсти. Она описывала круги вокруг черной фигуры, то и дело на долю секунды выхватывая округлость девичьего плеча, изгиб бедра, сияние накрашенных губ. Следующим движением была стянута вторая перчатка, мгновенно полетевшая в зал. Теперь танец исполняли две сияющие руки, оголенные до локтя; они чувственно извивались и манили зрителя: «Подходите ближе!» Людии повиновались и, как дети, сгрудились вокруг сцены, толкая и пихая друг друга в борьбе за лучшее место. Перчатка пошла по рядам, из рук в руки. Вскоре она упала рядом с ногой Харпера – смятая, с извилинами люминесцирующей краски на изнанке, напоминающими кишки.

– Сувениров здесь не раздают, – громила-охранник выхватил перчатку из рук Харпера. – Дай сюда! Это собственность мисс Клары.

Тем временем на сцене руки поднялись к капюшону и откинули его, выпустив на волю ворох кудрей и миниатюрное личико: губки бантиком и огромные голубые глаза под трепещущими ресницами, тоже подведенные сияющей краской. Хорошенькая головка, как-то жутко парящая над сценой.

Мисс Клара повела бедрами, обвела руками вокруг головы, скрестила их вверху и замерла, ожидая пика напряжения в мелодии и острого металлического звука напальчиковых тарелок, после чего освободилась от еще одного предмета одежды – наподобие бабочки, выбирающейся из складок черного кокона. Харперу это движение напомнило, скорее, змею, выползающую из своей старой кожи.

Теперь на ней были изящные крылья и костюм, расшитый бусинами, по форме напоминающими насекомых. Пальцы задрожали, ресницы вздрогнули, и танцовщица опустилась в складки материи, приняв позу умирающего мотылька. В следующее мгновение она воспряла, ее руки уже были вдеты в рукава из газа, и она принялась их расправлять. Под потолком вспыхнул прожектор, в луче которого на прозрачной ткани ожили силуэты бабочек. На этот раз Жанет превратилась в парящее существо, застывшее в вихре воображаемых насекомых. Харпер подумал о чуме и паразитах. Нащупал в кармане складной нож.

– Спасибо! Спасибо ваам! – произнесла танцовщица своим тоненьким голосом маленькой девочки. На ней было только одеяние из краски и высокие шпильки; руки скрещены на груди в стыдливой позе, хотя все уже всё видели. Она послала зрителям благодарственный поцелуй, оголив розовые соски и вызвав этим рев одобрения; широко распахнула глаза и кокетливо хихикнула.

Девушка быстро прикрылась, вернувшись в образ скромницы, и упорхнула со сцены, высоко вскидывая каблуки. Через мгновение она вернулась и дала круг по сцене: руки высоко над головой в победном жесте, голова запрокинута, глаза блестят – во всей красе, даря зрителям возможность еще раз насладиться своим видом.

Ему это обошлось в коробочку дешевых конфет, которая слегка помялась под пальто. Охраннику было не до него – его внимание заняла знатная дама, которую в это время бурно тошнило перед парадным входом под насмешки мужа и его товарищей.

Он поджидал ее у заднего входа в клуб. Она вышла, с усилием таща за собой чемодан с реквизитом. Было холодно, девушка куталась в толстое пальто, надетое прямо на украшенный блестками костюм; по лицу стекали струйки пота, прокладывая дорожки в слое сияющей краски, которую она лишь наскоро протерла. Теперь ее черты лица казались более заостренными, а скулы выдающимися. Девушка была уставшей и изможденной; в ней не осталось ни толики той силы и энергии, какую она излучала на сцене. На мгновение Харпер усомнился. Но тут она увидела гостинец, который он приготовил, и в ее глазах вспыхнула неуемная жадность. «Никогда ее натура не было так обнажена», – подумал Харпер.

– Это мне? – Девушка даже позабыла о своем французском акценте. Однако быстро опомнилась. – Как любезно с вашей стараааны. Вы видели представление? Вам понравилось?

– Не в моем вкусе.

Легкое разочарование девушки быстро сменилось удивлением и острой болью.

Покончить с ней не стоило никаких усилий. Даже если бы она кричала – а он теперь и не помнит: весь мир сузился до окошечка пип-шоу, – никто бы не прибежал на крик.

Когда все закончилось, он наклонился вытереть нож о ее пальто. Руки дрожали от возбуждения, и он заметил, что на мягкой коже под глазами и у рта, на запястьях и внутренней стороне бедер появились крошечные волдыри. «Запомни это, – пронеслось сквозь туман в голове. – Все подробности. Абсолютно все».

Он не тронул деньги – аккуратную трогательную стопочку одно- и двухдолларовых купюр, – но забрал бабочкины крылья, завернутые в комбинацию, и направился за костылем, который оставил за мусорными баками.

Вернувшись в Дом, он поднялся в ванную и долго стоял под душем, снова и снова намыливая руки, пока они не стали красными и грубыми, – боялся заразиться. Оставил пальто отмокать в ванне – хорошо, что на темной ткани пятна крови не слишком заметны.

Затем пошел в спальню привязать крылья к столбику кровати. Туда, где они уже висели.

Знаки и символы. Как мигающий зеленый человечек, дающий разрешение на переход улицы.

Нет другого времени, кроме настоящего.

Кирби

2 марта 1992

Оси коррупции смазаны розовой глазурью пончиков. По крайней мере именно они обеспечивают Кирби доступ к файлам, на что у нее нет других достаточно веских оснований.

Она выжала досуха микрофишу в чикагской библиотеке, с жужжанием проворачивая на экране газетные листы двадцатилетней давности; они все хранятся на бобинах, в отдельных пронумерованных коробках, сложенных в ящики.

Архив библиотеки «Сан-Таймс» уходит в прошлое гораздо дальше и, кроме того, укомплектован штатными сотрудниками, чьи нестандартные навыки по поиску информации кажутся чуть ли не волшебными. Это Марисса в очках формы «кошачий глаз», шуршащих юбках, тайная поклонница группы «Грейтфул Дэд»; Донна, которая ни за что не будет смотреть человеку прямо в глаза, и Анвар Четти, также известный как Чет, с темными волосами, прядями свисающими на лицо. Его серебряное кольцо в форме птичьего черепа покрывает половину пальца; он одет во все черное разных оттенков и всегда держит под рукой книжку комиксов.

Они все чудаки – родственные души, но ближе всего Кирби сходится с Четом, потому что он совершенно не соответствует своим мечтам и планам. Он невысокого роста, коренаст и полноват, у него смуглое лицо уроженца Индии, и ему никогда не сравняться с медузовой бледностью любимой тусовки. Интересно, насколько сурово ныне сообщество гей-готов.

– Это не по теме спорта. – Чет облокотился на стойку.

– Да, но тут пончики, – Кирби ставит на стойку коробку и поворачивает ее этикеткой к Чету. – И Дэн сказал, что мне можно.

– Ну хорошо, – он вытаскивает пончик. – Я сделаю, потому что задачка интересная. Не говори Мариссе, что я съел шоколадный.

Он куда-то уходит, но вскоре возвращается с газетными вырезками в желтых конвертах.

– Вот, как просили. Все статьи Дэна. Другие – «все статьи за последние тридцать лет, в которых речь идет об убийстве женщин ножом», – найду немного позже.

– Я подожду.

– Мне может потребоваться несколько дней. Это большое задание. Здесь то, что можно было накопать сразу.

– Спасибо, Чет. – Кирби подталкивает коробку с пончиками к нему поближе, и он берет еще один. Заслуженное вознаграждение.

Она забирает конверты и скрывается в одной из переговорных. У дверей размещена белая доска презентаций; судя по тому, что на ней нет никаких объявлений о предстоящих мероприятиях, она может посидеть в тишине и просмотреть «улов». Действительно, полчаса ей никто не мешает, а потом приходит Хэррисон и видит, как она сидит, скрестив ноги, на середине стола, а вокруг во всех направлениях разложены вырезки статей. Но редактор не особо удивляется.

– Эй, стажер! Сними-ка ноги со стола. Жаль, но твоего руководителя Дэна сегодня не будет.

– Я знаю. Он просил меня зайти и подобрать для него материал.

– Он поручил тебе настоящее расследование? Стажеры этим не занимаются.

– Я подумала, что можно соскрести плесень с этих файлов и засыпать в кофе-машину. Хуже, чем в кафетерии, всяко не будет.

– Добро пожаловать в блестящий мир пишущей братии! И что именно этот старый хвастун поручил тебе выкопать? – Он оглядывает файлы и конверты, разложенные вокруг. – «Официантка из „Денни“ найдена мертвой», «Мать убивают на глазах у дочери», «Банда, связанная с убийством в школе», «Ужасная находка в гавани»… Это патология, тебе не кажется? И не совсем по профилю. Видимо, ты играешь в какой-то свой, особенный и незнакомый мне бейсбол.

Однако Кирби и глазом не ведет.

– Это нужно для статьи о том, что спорт является полезным занятием для молодых людей, которые при праздном времяпровождении могут поддаться наркотикам и бандитизму.

– Ну да. О, тут еще и старые работы Дэна, – Хэррисон стучит пальцем по статье «Коп заметает следы».

Это приводит Кирби в легкое замешательство. Скорее всего, Дэн не рассчитывал, что она будет копаться в истории его отношений с полицией. Оказывается, полицейским не нравится, когда выходит статья о том, как один из них нечаянно расстреливает всю обойму в уличную проститутку, лишь потому, что сам нанюхался кокаина. Чет говорил, что виновного довольно быстро отправили в отставку, Дэну теперь прокалывали шины каждый раз, когда он парковался неподалеку от участка. Кирби даже счастлива, что оказалась не единственной, кто настроил против себя целое отделение чикагской полиции.

– Правда, Дэн сдулся не на этой истории. – Хэррисон усаживается рядом с ней прямо на столе, игнорируя собственный недавний запрет. – И даже не на истории с пытками.

– Эту статью Чет не нашел.

– Потому что Дэн ее не сдавал. Три месяца потратил на расследование в 1988 году. Темное дело… Подозреваемые в убийстве подписывают признания строго по форме, вот только все они выходят из одной и той же допросной отдела по особо тяжким преступлениям, и у всех на гениталиях ожоги от электрошокера. По имеющимся сведениям. Между прочим, это ключевая фраза в лексиконе журналиста.

– Я запомню.

– На самом деле, подозреваемых всегда немного припугивают. Копов ведь тоже прессуют за результаты. Да им в принципе кажется, что кругом одни уроды. Каждый хоть в чем-то да виноват. Как правило, начальство делает вид, что ничего не замечает. Но Дэн продолжает докапываться, формулировка «по имеющимся сведениям» его не устраивает. И что бы ты думала? Он находит полицейского, который охотно все рассказывает – под запись и все такое. А потом у Дэна начинает звонить телефон по ночам. Сначала на другом конце молчат. Многим большего и не нужно – понимают сразу. Но Дэн упрямый. Ему кажется, что они должны в лицо сказать, чтобы он отвалил. Когда это не срабатывает, переходят к угрозам убить. Но не его самого, а жену.

– Я не знала, что он женат.

– Теперь уже нет. И дело не в телефонных звонках. По имеющимся сведениям. Дэн не хочет предавать это огласке, но он – не единственный, кому угрожали. Один из подозреваемых, который признался, что его пытали и избивали, отказывается от своих показаний. Говорит, что был под кайфом. Приятель Дэна из полиции не только женат – у него дети, и он не может допустить, чтобы с ними что-нибудь случилось. Перед Дэном захлопываются все двери. А без достоверных источников довести расследование до конца невозможно. Он не хочет прекращать дело, но ему не оставляют выбора. Потом жена все равно уходит, и у него случается сердечный приступ. Стресс. Разочарование. Когда он вышел из больницы, я хотел перевести его в другой отдел, но он предпочел остаться и подсчитывать трупы. Забавно, но я думаю, ты была последней каплей.

– Он не должен был сдаваться, – неожиданно для них обоих с яростью произносит Кирби.

– А он и не сдавался. Просто выгорел. Справедливость – это абстрактная концепция. Она хороша в теории, а в реальном мире царит практика. Когда каждый день видишь… – Он пожимает плечами.

– Опять проводишь дополнительные занятия? – В дверях, облокотившись о косяк, стоит Виктория, редактор отдела киноновостей. Она одета как всегда: мужская рубашка на пуговицах, джинсы и шпильки. Сексуально-притягательно и «да пошел ты» одновременно.

Главный виновато опускает голову:

– Ты же знаешь меня, Вики.

– Утомляешь до слез многозначительными душещипательными историями? Ну конечно. – Ярко сверкнувшие глаза девушки явно свидетельствуют о чем-то еще, и Кирби вдруг понимает, что жалюзи в этой комнате опущены не просто так.

– Так мы уже закончили, правда, стажер?

– Да, не буду вам мешать. Вот только соберу это. – Она начинает складывать вырезки. Вдруг произносит «простите», и это грубая ошибка, потому что тем самым она признает, что ей есть за что просить прощения.

Виктория осуждающе хмурит брови:

– Ничего страшного, мне все равно нужно просмотреть кучу материалов. Можем перенести встречу. – Она выходит спокойно, но стремительно. Оба провожают ее глазами.

Хэррисон ухмыляется:

– Знаешь, ты все-таки меня предупреди, прежде чем начнешь свое расследование для статьи.

– Хорошо. А можно это и считать моим предупреждением?

– Попридержи его на время. Наберись побольше опыта. Тогда поговорим. А пока обрати внимание на второе ключевое слово журналистики: «благоразумие». В данном случае оно означает – не рассказывай Дэну, что я наговорил.

«А также что ты трахаешься с редактором отдела киноновостей», – мысленно добавляет Кирби.

– Пора бежать. Продолжай в том же духе, пчелка. – Он выскакивает из кабинета, явно в надежде догнать Викторию.

– Обязательно, – бормочет себе под нос Кирби, упрятывая несколько папок в свой рюкзак.

Харпер

Любое время

Он прокручивает всю сцену в голове, снова и снова, лежа на матраце в хозяйской спальне, изредка вытягивая руку и проводя пальцем по узорным блесткам на крыльях, пока мастурбирует, вспоминая выражение разочарования на ее лице.

Нужно перестать идти на поводу у Дома. На время. Предметы успокоились. Давящая боль в голове прошла. У него есть время присмотреться и осмотреться. И избавиться, наконец, от тела поляка, которое так и гниет в холле.

Иногда он выходит на улицу, внимательно следя за тем, чтобы не попадаться никому на глаза, особенно после встречи с бездомным парнем, у которого глаза навыкате. И каждый раз город меняется. Целые районы появляются и исчезают, прихорашиваются, а потом срывают наряды, обнажая гнойные раны. Город демонстрирует признаки упадка: уродливые надписи на стенах, выбитые окна, гниющий мусор. Иногда Харпер сразу находит нужное направление, а иногда пейзаж меняется до неузнаваемости, и приходится ориентироваться только по озеру да отдельным достопримечательностям. Черному шпилю, рифленым башням-близнецам, изгибам и излучинам реки.

Даже для простых прогулок он всегда намечает цель. Для начала покупает еду в кулинарии или закусочных, где никто никого не знает. Он старается ни с кем не разговаривать, чтобы не оставлять о себе никаких воспоминаний. Ведет себя дружелюбно, но ненавязчиво. Внимательно присматривается к людям и копирует подходящие манеры, поведение. Вступает в контакт только в случаях, когда нужно поесть или воспользоваться туалетом, – ровно столько, сколько нужно для удовлетворения потребности.

Большое значение имеют даты. Теперь он внимательно проверяет купюры. Легче всего ориентироваться по газетам, но внимательный наблюдатель найдет и много других подсказок. Количество автомобилей, скапливающихся на дорогах. Таблички с названиями улиц, которые были желтыми с черными буквами, а стали зелеными. Избыток или недостаток вещей. Как люди ведут себя: открыты они или замкнуты, насколько откровенны.

В 1964-м он целых два дня проводит в аэропорту, на пластмассовых стульях рядом с окном, выходящим на поле, наблюдая, как приземляются и взлетают самолеты, как металлические монстры заглатывают людей и чемоданы, а потом выплевывают их обратно.

В 1972-м он поддается любопытству и заводит разговор по душам с одним из рабочих во время перерыва на строительстве небоскреба «Сиарс-тауэр». Через год, когда строительство закончено, он возвращается, чтобы проехать на лифте до самого верха. От открывшегося вида чувствует себя богом.

Он определяет границы: стоит лишь подумать о каком-то периоде времени, как, открыв двери, оказывается именно в нем. Однако Харпер не уверен до конца, сам ли делает выбор или Дом решает за него.

Путешествия в прошлое его беспокоят, он боится, что не сможет выбраться. Никогда не получалось попасть в период времени, предшествовавший 1929 году. Предел будущего определяется 1993 годом, когда весь район полностью превратился в руины с пустующими домами и пустынными улицами. Может, случился апокалипсис, падение мира в огонь и горящую серу? Хотелось бы ему на это посмотреть.

Самое подходящее время для мистера Бартека. Харпер уверен, что надежнее всего упрятать мужика как можно дальше во времени. Однако приходится потрудиться: он обвязывает тело веревкой, протягивает ее под руки и между ногами. Разлагающиеся внутренности начинают вываливаться, так что, пока он тащит покойника к входным дверям, тяжело опираясь на костыль, на полу образуется дорожка из слизи.

Харпер мысленно сосредотачивается, открывает дверь и оказывается в предрассветном часе летом 1993-го. Еще темно, птиц не слышно, только где-то лает собака, и ее резкое гав-гав-гав прерывает тишину ночи. Не меньше минуты Харпер стоит на крыльце, хочет убедиться, что поблизости действительно никого нет, и резким пинком сталкивает тело со ступеней.

Превозмогая боль и усталость, он еще двадцать минут тащит тело к мусорному контейнеру, который заприметил за два квартала. Но когда он откидывает тяжелую металлическую крышку, то видит, что там уже лежит труп. Лицо раздувшееся и посиневшее от удушения, розовый язык вывалился изо рта, глаза залиты кровью и по-лягушачьи выпучены, но гриву волос не узнать невозможно – врач из больницы милосердия. Это могло бы показаться странным, но у воображения Харпера есть пределы. Тело здесь потому, что так должно быть, и этого достаточно.

Он сбрасывает Бартека на доктора и накидывает сверху немного мусора. Пусть посоревнуются, кто больше мух накормит.

Он всегда возвращается домой. К самому Дому он никакой особой привязанности не чувствует, но каждый раз, выходя на улицу, вспоминает о своем времени, и основной задачей каждого дня становится найди дорогу обратно к Дому.

Он случайно пропускает встречу нового, 1932 года, но на следующий день отправляется в ресторан порадовать себя праздничным обедом. На обратном пути случайно встречает молодую девушку не европейской внешности, и им мгновенно овладевает безошибочное чувство узнавания и неотвратимости. Это она, одна из его избранных.

Она сидит на ступеньках вместе с маленьким мальчиком, оба закутались в куртки и шарфы, рвут газету на листы и скручивают их в маленькие дротики.

– Ну, здравствуй, милая, – произносит Харпер дружелюбно, по-соседски. – А что вы делаете? Я думал, газеты печатают, чтобы их читали.

– А я умею читать, даже хорошо, мистер, – вскидывает на него глаза девушка – дерзко, бесстыдно. Такой взгляд заслуживает хорошей затрещины. А она намного старше, чем ему показалось вначале. Практически молодая женщина.

– Тебе нельзя разговаривать с белыми мужчинами, Зи, – шепотом напоминает ей мальчик.

– Ничего страшного, зачем нам все эти формальности, – успокаивает его Харпер. – Кроме того, это ведь я первый заговорил? Так что все по правилам, да, малыш?

– Мы делаем самолетики. – Девушка резким движением подбрасывает дротик в воздух; тот описывает короткую красивую дугу, затем пикирует носом и отвесно падает у ног Харпера на покрытый изморозью поребрик.

Он уже собирается спросить, можно ли и ему попробовать, – нужен любой предлог, чтобы продолжить разговор, – но тут из соседнего дома выходит женщина с картофелечисткой в руке. Дверь за ней с шумом захлопывается. Она в упор смотрит на Харпера.

– Зора Эллис! Джеймс! Ну-ка, быстро домой.

– Говорил же тебе, – в голосе мальчугана смешались самодовольство и разочарование.

– Ну что ж, до скорой встречи, милая.

Она снова смотрит на него открыто и дерзко:

– Вряд ли, мистер. Моему папе это не понравится.

– Сердить папу нам совсем ни к чему. Передавай ему привет.

Он разворачивается и уходит прочь, насвистывая и засунув руки в карманы, чтобы унять дрожь. Все нормально. Он еще встретится с ней, время у него неограниченно.

Голова так забита девушкой – Зора-Зора-Зора-Зора, – что он совершает ошибку. Открывает Дом – а там опять проклятый труп в холле, свежая кровь на полу и индейка в скрюченных руках. Он в шоке, не может глаз отвести. Бросается обратно на улицу, наклоняется под набитыми крестом досками и плотно закрывает за собой дверь.

Трясущимися руками снова вставляет ключ в замок. Мысленно сосредотачивается на сегодняшней дате: 2 января 1932-го. К его облегчению, когда он толкает дверь костылем, мистера Бартека в холле нет. То есть, то нет – цирк какой-то.

Один неверный шаг – и граммофонная игла перескакивает дорожку на пластинке. Само собой, он должен вернуться в этот день. Начало всего… Он просто не сосредоточился. Впредь придется быть внимательнее.

Но возбуждение его не оставляет. Сейчас, вернувшись в правильный день, он чувствует, как предметы в спальне вибрируют и гудят точно осиное гнездо. Он опускает в карман складной нож и отправляется на поиски Джин-Сок. Нужно выполнить данное ей обещание.

Такая возвышенная девушка точно захочет воспарить, и у него есть для нее пара подходящих крыльев.

Дэн

2 марта 1992

Что Дэн действительно должен был делать, так это собирать вещи для поездки в Аризону. Завтра начинаются весенние сборы, и ему лететь ранним рейсом, потому что он самый дешевый; но, по-честному, сама мысль, что нужно складывать в чемодан свои холостяцкие пожитки, очень безрадостна.

Он только устраивается посмотреть запись новостей с основных игр Зимней Олимпиады, как раздается дребезжание дверного звонка – руки не доходят починить и настроить нормальный сигнал. И это не единственное, до чего руки не доходят. Зато успел переставить батарейки из пульта от видеомагнитофона в пульт для телевизора. Дэн слезает с дивана, подходит к двери и через стекло видит Кирби с тремя бутылками пива в руках.

– Привет, Дэн! Можно войти?

– А у меня что, есть выбор?

– Ну, пожалуйста, умираю от холода! Я пиво принесла.

– Забыла, что я не пью?

– Это безалкогольное. Но, если хочешь, сбегаю в магазин за морковными галетами.

– Да нет, нормально, – хотя этот, с позволения сказать, безалкогольный «Миллер Шарп» пивом не является. Он распахивает дверь: – Надеюсь, не будешь требовать, чтобы я сделал уборку.

– Никогда, – Кирби быстро подныривает под его руку. – Милое местечко.

Дэн усмехается, и девушка поясняет:

– Главное, что свое.

– А ты с мамой живешь?

К разговору он готов: просмотрел ее статьи и свои собственные записи, чтобы освежить в памяти существенные детали. В распечатке интервью с матерью Кирби, Рейчел, остались его пометки: «Красивая женщина! Рассеянная (постоянно перескакивает с темы на тему). Все время спрашивала о собаке. Способ справиться с горем?»

Его любимой цитатой из интервью стала: «Мы себя сами калечим. Общество – это отвратительная и бессмысленная карусель». Естественно, редактор это сразу вычеркнул.

– У меня квартира в Викер-парк. Там шумят по очереди любители рока и крэка, но мне нравится. Что люди все время близко.

– Безопасность в толпе, я понимаю. А почему ты сказала: «Главное, что свое»?

– Чтобы поддержать разговор, наверное. Ведь у многих и такого нет.

– Одна живешь?

– Из меня неважный командный игрок. А еще у меня кошмары.

– Могу себе представить.

– Не можешь.

Дэн послушно кивает. Тут не поспоришь.

– И что ты получила от наших друзей из библиотеки?

– Вагон всего. – Кирби берет себе бутылку, остальные ставит на стол. Садится, зажимает пиво под мышкой и стягивает свои большие черные ботинки. Устраивается на диване прямо в носках. Дэну это кажется чересчур наглым.

Она расчищает место на журнальном столике, отодвигает в сторону счета, еще счета, рекламный листок «Ридерс дайджеста» с номером лотерейного розыгрыша («Ты победил!») под золотой пластинкой, которую нужно соскрести; потом (вот стыдоба!) номер «Хастлера», который Дэн купил случайно в порыве одиночества и вожделения и который тогда показался наименее бесстыдным решением. Но она, кажется, не заметила. Или промолчала из вежливости. Или из жалости. О, боже!

Кирби вытаскивает папку из рюкзака и начинает выкладывать вырезки на стол. «Оригиналы», – подмечает Дэн и удивляется, как ей удалось пронести их мимо Хэррисона. Он надевает очки, чтобы приглядеться. Отвратительные убийства, ножевые ранение в огромном количестве. Разные, но все одинаково ужасны. Сразу накатывает безысходность. И пусть он сам о них писал, но сейчас чувствует лишь огромную усталость.

– Ну, что думаешь? – возвращает к реальности Кирби.

– Ay bendito,[6] – Дэн выбирает несколько вырезок. – Посмотри, какой у тебя вырисовывается образ жертвы. Слишком большой разброс. Начиная с негритянки-проститутки, подброшенной на детскую площадку, и заканчивая домохозяйкой, зарезанной в дверях своего дома, тут, кстати, банальный угон автомобиля. А это что, 1957 год? Ты серьезно? И даже почерк преступления другой. Голову нашли в бочке. Дальше – по твоим показаниям, это был мужчина в возрасте около тридцати. Здесь такого вообще нет.

– Пока нет, – Кирби спокойно пожимает плечами. – Начинаем с большой выборки, постепенно сужаем круг. У серийных убийц есть свой тип жертвы. Я пытаюсь понять, какой был у него. Банди, например, любил студенток: длинные волосы, пробор посередине, брюки.

– Думаю, Банди мы можем убрать. – Дэн не сразу понимает, как нелепо звучит эта фраза.

– Бззт, – Кирби с невозмутимым видом жужжит и трясется, словно сидит на электрическом стуле.

Смешно и жутко одновременно, Дэн потрясен. Как быстро они свыкаются с жестокостью, шутят даже. Конечно, когда ему приходилось писать об убийствах чуть ли не каждую неделю и чуть ли не каждый день общаться с полицейскими, без черного юмора не обходилось. Синдром «лягушки в кипятке»: когда все меняется довольно медленно, то притупляется чувство опасности и рефлекс самосохранения. Ко всему привыкаешь. Но те дела личными не были.

– Ладно-ладно, юмористка. Предположим, твой парень не охотится за легкими жертвами типа проституток, наркоманок, беглых и бездомных. У кого есть что-то общее с тобой?

– У Джулии Мэдригал. Тот же возраст, около двадцати. Студентка университета. Уединенная лесная зона.

– Уже раскрыто. Ее убийцы парятся в тюрьме округа Кук. Следующая?

– И ты в это веришь?

– Ты-то явно нет, потому что убийцы Джулии были черными, а парень, напавший на тебя, белым?

– Что? Нет. Потому что копы плохо работают, и на них оказывают давление. Девушка из хорошей семьи среднего класса. Нужно было побыстрее закрыть дело.

– А что насчет почерка преступника? Если убийца тот же, почему он не развесил твои кишки по деревьям? Разве подобные маньяки не становятся со временем более жестокими? Как каннибал, только что пойманный в Милуоки.

– Дамер? Конечно, это принцип нарастания. Они становятся более изощренными, стараясь поддерживать ажиотаж. Играть на опережение, чтобы интерес не ослабевал. – Кирби поднимается и начинает ходить по комнате: восемь с половиной шагов туда и столько же обратно. – И со мной он сделал бы то же самое, это точно, Дэн. Но ему помешали. Тут прямо классическое сочетание спонтанности, организованности и безумия.

– А ты подготовилась.

– Пришлось. Хотела нанять частного детектива, но не хватило денег. А потом решила, что больше, чем меня, это никого не интересует. Итак, спонтанные убийцы отличаются импульсивностью. Нападают как только представляется возможность. Поэтому их ловят быстрее. Организованные все тщательно подготавливают и действуют по плану. У них всегда есть какие-то ограничения. Часто они аккуратно избавляются от тела, но любят интеллектуальные загадки. Преступники такого типа будут, например, писать в газету, чтобы похвалиться, – как Зодиак со своими криптограммами. Ну и наконец уроды, которые считают себя одержимыми или что-то вроде того, наподобие БТК[7], который, кстати, до сих пор на свободе. Забрасывает письмами: то хвастается совершенными преступлениями, то ужасно раскаивается и заявляет, что во всем виноват дьявол, который заставляет его выполнять свою волю.

– Ну хорошо, мисс ФБР. А вот вопрос на засыпку: ты уверена, что это серийный убийца? Тот, который… – Он запинается и взмахивает бутылкой в ее сторону, машинально сымитировав удар ножом. Потом спохватывается и подносит пиво к губам, сожалея, что в нем нет хотя бы двух процентов алкоголя. – Он, конечно, ублюдок. Но разве нападение на тебя не было случайным актом насилия? Это же основная версия полиции. Парень нажрался фенциклидина, и у него снесло крышу.

На распечатке интервью с детективом Диггзом своей неразборчивой скорописью он тогда написал даже жестче: «Скорее всего, преступник был под кайфом. Жертве не следовало гулять в одиночестве». Как будто это было достойным поводом для ножа в живот, прости господи!

– Ты у меня сейчас интервью берешь? – Кирби подносит бутылку ко рту и делает долгий медленный глоток. В отличие от его жалкой имитации, у нее пиво настоящее. – Тогда ты этого не сделал.

– Ты лежала в больнице, практически в коме. Меня и близко не подпускали. – Это правда лишь наполовину: он мог включить Прекрасного Принца, как делал сотни раз до этого. Постовая медсестра Уильямс не представляла непреодолимой преграды, всего и нужно было слегка пофлиртовать, ведь людям нравится чувствовать свою нужность. Но он дошел до предела с тем делом, сгорел, хотя реально почувствовал это только спустя год.

История действовала на него угнетающе. Детектив Диггз со своими инсинуациями; мать, которая вдруг вышла из первоначального оцепенения и стала звонить по ночам, жалуясь на полицейских, которые никак не найдут убийцу, и требуя ответов от него, и переходила на крик от того, что он не мог ей их предоставить. Она считала, что дело касается его лично, как оно касалось ее. Для него же это был очередной, всего лишь очередной пример того, насколько дико люди относятся друг к другу, насколько все вокруг больные, и он не мог предложить ей другого объяснения. Как не мог признаться, что дал свой номер потому, что она показалась ему сексуально привлекательной.

К тому времени, когда Кирби перевели из реанимации, дело надоело ему до тошноты, и на расследование его уже не хватило. Спасибо мистеру Мэтью Хэррисону, который вытянул лейтмотив с собакой, так как собак все любят, особенно если они такие отважные, что кидаются спасать своих хозяек и погибают смертью храбрых. В общем, вместо статьи получилось нечто среднее между «Лэсси» и «Техасской резней бензопилой». И потом не было никакой новой информации, зацепок, а полицейские и пальцем не пошевелили, чтобы отыскать, не говоря уж о том, чтобы поймать урода, порезавшего Кирби, хотя тот по-прежнему гулял на свободе и мог убить кого-то еще. А потому Дэн решил, что на фиг собаку, на фиг всю эту историю, и послал расследование к черту.

В результате Хэррисон перекинул задание на Ричи, но к тому времени мамаша решила, что все журналюги – сволочи, и отказалась с ним разговаривать. В качестве наказания Дэна отправили в Кей-таун[8] писать о серии перестрелок, но там оказались всего лишь традиционно тупые бандитские разборки.

В этом году показатель убийств выше прежних. Он очень рад, что больше ими не занимается. Теоретически, работа в спортивном отделе даже хуже из-за многочисленных поездок, но они дают возможность вырваться и не зависать в своей холостяцкой квартире. Подлизываться к менеджерам – почти то же самое, что подлизываться к копам, вот только бейсбол, в отличие от убийств, не настолько утомителен и однообразен.

– Это примитивная отмазка, – Кирби возвращает его в настоящее. – Наркотики! Не был он под кайфом. По крайней мере ни один известный мне такого поведения не вызывает.

– А ты – эксперт?

– Ты мою мать видел? С ней бы любой подсел. Хотя я особенно не увлекалась.

– Ты зря все переводишь в шутку. Так сразу видно, что ты чего-то избегаешь.

– Годы работы в отделе убийств превратили его в знатока человеческой природы, философа жизни, – произносит Кирби, понизив голос на пару октав, как в кинотрейлерах.

– Вот опять. – У него щеки горят. Она жутко его раздражает.

Так было в первые годы работы, когда он сразу после университета попал в отдел светской хроники к старой крысе Лоис, которую так бесило его присутствие, что она всегда обращалась к нему только в третьем лице, типа: «Джемма, объясни этому мальчику, как нужно составлять свадебные объявления».

– Я была трудным подростком. Начала ходить в методистскую церковь, и это бесило мою мать. По ее мнению, лучше бы это была синагога. Я возвращалась домой преисполненная благочестия и прощения, смывала в унитаз ее травку, а потом часа три мы отчаянно старались перекричать друг друга. В результате она уходила и возвращалась только на следующий день. Все было так отвратительно, что я ушла жить к пастору Тодду с женой. Они как раз решили устроить нечто вроде реабилитационного центра для трудных подростков.

– Готов спорить, он пытался запустить руку тебе в трусы?

– С чего ты взял? – Она мотает головой. – Не все церковники – педофилы. Это были замечательные люди, но чуждые мне. Слишком серьезные. Очень хорошо, что они хотели изменить мир, но я не хотела быть для них подопытным кроликом. Ну а потом пошли конфликты с пастором, я же безотцовщина.

– Да, понимаю.

– В этом суть религии – жить, оправдывая надежды, возложенные на тебя большим папочкой с небес.

– И кто у нас философ-любитель?

– Спокойно, это теология. Короче, со мной это не сработало. Я думала, что очень хочу равновесия и стабильности, а они оказались смертельно скучными. Ну я и развернулась на сто восемьдесят градусов.

– Попала в дурную компанию.

– Я сама стала дурной компанией, – усмехается Кирби.

– Под воздействием панк-рока. – Дэн шутливо поднимает полупустую бутылку, провозглашая тост.

– Это точно. Я видела немало людей под наркотой. Тот мужик таким не был. – Кирби замолкает.

Но Дэн разбирается в такого рода паузах. Это как стакан, балансирующий на самом краю стола вопреки законам физики. Вот только есть одно «но»: гравитация побеждает всегда.

– Есть еще кое-что. В полицейских отчетах, но в газеты не попало.

«Вот оно!» – подумал Дэн.

– Так часто делают: опускают важные детали, чтобы развести звонки сумасшедших и действительно важные зацепки.

Он допивает остатки пива, избегая смотреть ей в глаза и боясь слов, которые вот-вот сорвутся с ее губ, и чувствуя, как растет в горле комок вины за то, что он так и не удосужился прочитать заключительные статьи по делу.

– Он кинул в меня чем-то. После того как… Зажигалка, черная с серебром, винтажная такая, в стиле арт-нуво. С гравировкой «В. Р.».

– Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет. Полицейские пытались соотнести с возможными подозреваемыми или жертвами.

– Отпечатки?

– Были, конечно, но смазанные и непригодные. Как всегда.

– Может, какой-нибудь дряхлый скупщик краденого, если пальчики были в базе.

– Их не смогли идентифицировать. И еще, предвосхищая твой вопрос: я уже обзвонила по телефонному справочнику всех В. Р. в Чикаго и окрестностях.

– Ничего больше не известно?

– Я описала зажигалку коллекционеру на рекламной презентации, и он сказал, что это, скорее всего, «Ронсон принцесс делайт». Не самая редкая штучка, но тянет на пару сотен баксов. Он показал мне одну из той серии, 1930-х или 1940-х годов. Сказал, что может продать за двести пятьдесят долларов.

– Двести пятьдесят баксов? Мне пора менять работу.

– «Бостонский душитель» связывал девушек нейлоновыми чулками. «Ночной преследователь» оставлял на месте преступления пентаграммы.

– Ты слишком увлеклась темой. Так свихнуться можно, постоянно копаясь у них в головах.

– А иначе выдворить его из своей собственной не получается. Задай мне любой вопрос. Обычно они начинают в возрасте от двадцати четырех до тридцати лет и продолжают убивать, пока их не поймают. Как правило, это белые мужчины. У них ярко выраженный недостаток эмпатии, что обычно проявляется в виде либо асоциального поведения, либо очарования, основанного на предельном эгоцентризме. Богатая история насилия: кражи со взломом, издевательство над животными, неблагоприятные семьи, трудное детство, сексуальное преследование. И отсюда не следует, что они изгои. Некоторые были уважаемыми членами общества, с семьей и детьми.

– Да, и соседи всегда в шоке: ведь они улыбались, махали ручкой милому парню из дома рядом, пока тот выкапывал у себя во дворе пыточную камеру. – У Дэна в душе есть специальное укромное место для презрения к людям, которые никогда не вмешиваются. Оно появляется, когда видишь слишком много случаев домашнего насилия. А по статистике это самое распространенное преступление.

Кирби подходит и присаживается на диван рядом с ним, пружины жалобно скрипят. Вытягивает руку, чтобы взять оставшуюся бутылку пива, но тут вспоминает, что оно безалкогольное. Потом все-таки берет. Предлагает:

– Поделимся?

– Нет, мне хватит.

– Он сказал, что это от него на память. Не мне, конечно, – у мертвых памяти нет. Он имел в виду родственников, или копов, или общество в целом. Это он так насмехается над миром. Потому что уверен, что мы его никогда не поймаем.

Впервые за все время в ее голосе звучит надтреснутость, и Дэн старается тщательно подбирать слова. Как все-таки странно вести подобный разговор на фоне взлетающих с трамплина лыжников в немом телевизоре.

– Не обижайся, но я хочу тебе сказать, – начинает он, потому что понимает, что должен это сделать. – Это не твое дело, детка, бегать и ловить убийц.

– Значит, просто не обращать внимания? – Она опускает обмотанный вокруг шеи шарф в черно-белый горошек и обнажает шрам через всю шею. – Ты это хочешь сказать, Дэн?

– Нет, конечно.

«Ты никогда не сможешь забыть. И никто не сможет. Просто перешагни через это, иди дальше», – обычно говорят в таких случаях. Но в этом убогом мире разные дебилы говорят так чуть ли не каждый божий день, и от этих слов уже блевать хочется.

Он возвращается к теме разговора:

– Ладно, значит, в этих вырезках ты пытаешься найти упоминание о подобных вещицах? Антикварных зажигалках?

– Именно. – Девушка поправляет шарф. – Правда, они не антикварные, им меньше ста лет. Винтажные.

– Умничаешь? – Дэн рад, что разговор вышел из эмоционально опасной зоны.

– Но заголовок-то прекрасный.

– «Винтажный убийца». О да, замечательный.

– Вот именно.

– Даже не думай! Я помогаю тебе, но снова ворошить осиное гнездо не собираюсь. Я пишу о спорте.

– Это выражение мне всегда казалось очень интересным. Осы, пчелы пожужжат и покажут-таки самый короткий путь.

– Я этот путь пока не вижу. Через девять часов я улетаю на несколько недель в Аризону, смотреть, как мужики гоняют мяч. А ты поработай! Просмотри все старые дела и постарайся сформулировать для библиотекарей конкретную задачу поиска. Необычные предметы, оставленные на телах жертв, странные вещи на месте преступления – поищи в этом направлении. Что-нибудь подобное нашли на теле Мэдригал?

– В газетах ничего такого не упоминается. Я пыталась связаться с ее родителями, но они переехали и сменили номер телефона.

– Хорошо. Это дело закрыто, так что файлы поступили в открытый доступ. Нужно уточнить в суде. Попробуй поговорить с ее друзьями, свидетелями. Может, удастся выйти на обвинителя.

– Поняла.

– Еще нужно дать объявление в газету.

– «Разыскивается серийный убийца, одинокий белый мужчина – для развлечений и пожизненного приговора». Уверена, он сразу откликнется.

– Ну, разбушевалась.

– Как ты любишь старомодные выражения!

– Объявление для родных и близких тех, кто пострадал. Может быть, они запомнили что-то из того, что не заинтересовало полицию.

– Правильно, Дэн! Спасибо тебе!

– Но не думай, что это освобождает тебя от практики. Пришлешь мне факс в гостиницу с последними данными по игрокам. И буду спрашивать, как устроен бейсбол.

– Легко устроен: мяч, биты, голы.

– Тьфу!

– Шучу! Но не думаю, что далека от истины.

Некоторое время они сидят молча и наблюдают за спортсменом в блестящем голубом спортивном костюме и шлеме. Он, сидя на корточках, стремительно несется вниз по почти вертикальному склону на силиконовых дощечках и постепенно выпрямляется, готовясь к прыжку вверх.

– Кто это вообще придумал? – недоумевает Кирби.

И Дэн согласен с ней. Возвышенность и бессмысленность человеческих дерзаний.

Зора

28 января 1943

Над прериями воспарили железобетонные конструкции кораблей; полностью снаряженные, они готовы покинуть доки и отправиться прочь от замерзших кукурузных полей. Спустятся по реке Иллинойс, войдут в Миссисипи, пройдут мимо Нового Орлеана и направятся к Атлантике. Пробороздив океан, корабли причалят к вражеским берегам на другом конце света, от поворота рычага распахнутся двери грузовых отсеков в носовой части, словно подъемный мост, опустится рампа и в ледяной прибой, на линию огня выгрузятся люди и танки.

На верфях компании «Чикаго бридж энд айрон» строят очень хорошие корабли и уделяют много внимания деталям, как и раньше, до войны, когда делали водонапорные башни. Но сейчас они так спешат, что не успевают давать им имена: спускают на воду по семь судов в месяц; грузовой отсек вмещает 39 танков модели «Стюарт лайт» и 20 «Шерманов». Верфь работает круглосуточно: лязгающий, бряцающий, скрипящий, скрежущий конвейер, с молниеносной быстротой выплевывающий танко-десантные корабли.

Работают всю ночь напролет: мужчины и женщины: греки, поляки, ирландцы, но негров нет (в Сенеке дискриминация негров еще сильна).

Сегодня спускают один из кораблей. Важная дамочка в элегантной шляпке из объединенной службы организации досуга войск разбивает бутылку шампанского о нос LST-217. Его мачта пока сложена на палубе. Все присутствующие аплодируют, свистят и топают ногами, пока корабль водоизмещением в 5500 тонн сходит с рампы боком из-за узости реки Иллинойс. Входит в воду левым бортом, гоня барашки, словно от пушечных выстрелов, которые постепенно перерастают в огромную волну, так что судно тяжело переваливается с боку на бок, пока не выровняется.

А ведь это для корабля уже второй спуск. В первый раз он дошел до Миссисипи, но там сел на мель, и его пришлось отбуксировать в родной док на ремонт. Но это неважно. Под любым предлогом устроим вечеринку! Мораль взмывает ввысь, как флаг на мачте, когда знает, что впереди выпивка и танцы.

Почти все из рабочей команды сошли на берег вечером, чтобы ночью праздновать и веселиться, но Зора Эллис Джордан с ними не пошла. Вечеринки теперь не для нее: у нее – четверо детей и нет мужа, который уже никогда не вернется с войны, потому что его корабль торпедировала подкравшаяся подлодка. Морское командование прислало ей его жалованье и документы на память. К медали его не представили из-за черного цвета кожи, но правительство написало письмо с выражением глубочайших соболезнований и благодарности за проявленную отвагу на службе государству в должности судового электротехника.

Раньше она работала в прачечной, расположенной в районе Чаннахон, но однажды какая-то женщина принесла мужскую рубашку с прожженными пятнами на воротничке, и она решилась спросить о работе. Когда подала заявление о приеме, ей предложили на выбор место сварщика и лесоруба. Тогда она поинтересовалась, где зарплата выше.

– Корысть заела? – спросил начальник.

Где ему знать, что к письму с соболезнованиями не прилагались инструкции, как кормить, одевать и учить детей геройски погибшего Гарри. Он был уверен, что женщина и недели не продержится: «Никто из цветных не выдерживает». Но она оказалась крепче других. Может, потому, что женщина? Похотливые взгляды и словесные оскорбления соскальзывали по ней, как с гуся вода, потому что все было лишено смысла, по сравнению с пустующей подушкой на ее постели.

Официального жилья цветным не предоставляют. Она снимает небольшой домик в две комнаты с туалетом во дворе на ферме, в пригороде Сенека. Уходит час, чтобы добраться пешком на работу и обратно, но она на все готова, лишь бы быть вместе с детьми.

Конечно, в Чикаго ей было бы легче: брат-эпилептик работает на почте и готов помочь ей устроиться, а его жена присмотрела бы за детьми. Но в городе ей тяжело: там все напоминает о Гарри. Здесь же ее окружают белые лица, и нет шансов вдруг кинуться за мужчиной, взять его за руку и увидеть чужое лицо, когда он удивленно повернется. Она прекрасно понимает, что сама выбрала для себя такое наказание, что все глупая гордость. Ну и что?! Этот «балласт» и удерживает ее на плаву.

Она зарабатывает один доллар и двадцать центов в час плюс пять центов сверху за внеурочную работу. К тому времени, как торжественный спуск судна завершен, и к причалу 217 подтянут следующий борт, Зора уже на палубе LST – шлем на голове, зажженная сварочная горелка в руках. Малышка Бланш Фэррингтон сидит поблизости на корточках, готовая по первой просьбе поднести сварочные прутки.

На кораблях они работают специальными профильными бригадами: по очереди заканчивают свою работу и передают другим. Ей нравится работать на верхних палубах: стала развиваться клаустрофобия внутри корпуса, во время сварки металлических листов обшивки или клапанов маховика, через которые вода пойдет в балластные цистерны для утяжеления плоскодонного судна в его плавании через океан. Там ей казалось, что она попала внутрь какого-то замерзшего металлического насекомого. Несколько месяцев назад она сдала экзамен по высотным сварочным работам. Теперь ей будут платить больше, и можно будет трудиться на открытом воздухе. Но главное – она сможет варить орудийные башни, выстрелы которых превратят фашистов в фарш.

Идет снег, большие рыхлые хлопья оседают на толстом мужском комбинезоне и тают, превращаясь в маленькие пятнышки, которые постепенно промокают, как искорки от сварочной горелки, проникают внутрь. Лицо защищено маской, а вот шея и грудь покрыты рябью крошечных ожогов. Хорошо еще, что на такой работе не мерзнешь, а вот бедняжка Бланш вся дрожит от холода, не может согреться несмотря на придвинутые поближе и зажженные свободные горелки.

– Это опасно, – выкрикивает Зора. Она злится на Леонору, Роберта и Аниту за то, что те ушли на танцы, оставив их вдвоем.

– Мне все равно, – жалобно отвечает Бланш.

Ее щеки горят от холода. Отношения между ними все еще натянутые. Вчера вечером в сарае, где хранятся инструменты, Бланш пыталась ее поцеловать – улучила мгновение, пока Зора снимала шлем, приподнялась на цыпочки и прижалась губами. Просто коснулась рта, конечно, но совершенно ясно, чего хотела на самом деле.

Зора не против проявлений нежности. Бланш – замечательная девушка, несмотря на свою худобу, бледность и слабый подбородок; однажды даже волосы чуть не сожгла – распустила из пустого самодовольства. Теперь она их убирает, но косметикой по-прежнему пользуется, пудра смазывается ручейками пота. Даже если бы Зора нашла время между девятичасовыми сменами и уходом за детьми, то краситься бы все равно не стала.

Естественно, желание ее искушает. С тех пор как Гарри ушел служить на флот, ее никто не целовал. Но накачанные на ниве кораблестроения руки как у борца не делают ее лесбиянкой, как не сделает и нехватка мужчин во всей стране.

Бланш совсем ребенок, ей едва исполнилось восемнадцать. Притом белая. Сама не понимает, что делает. И потом, как она сможет объяснить это Гарри? Она разговаривает с ним во время длинной дороги домой – о детях, об изматывающем труде на судостроительном заводе: работа здесь не только полезная, но и занимает все ее мысли и хотя бы ненадолго позволяет забыть, как сильно она по нему скучает. Слово «сильно» не может описать ноющую пустоту, которую она постоянно ощущает внутри себя.

Бланш стремительно идет по палубе, подтягивая толстый кабель. С глухим шумом опустив его у ног Зоры, быстро произносит прямо в ухо: «Я люблю тебя». Та делает вид, что ничего не слышит. Ведь шлем достаточно толстый, она действительно могла и не услышать.

Следующие пять часов они работают молча, обмениваясь лишь общими фразами: «Подержи, пожалуйста, это», «Передай мне то». Бланш удерживает лапу якоря, пока Зора наплавляет валик, затем берет молоток и сбивает шлак. Сегодня ее удары неуверенные и неровные. Смотреть невозможно.

Наконец гудок сирены возвещает окончание смены, положив конец взаимным страданиям. Бланш стремглав кидается вниз по лестнице, Зора спускается за ней, но медленно и осторожно. Она по-прежнему в шлеме и тяжелых мужских ботинках; у нее всего лишь восьмой размер ноги, и пустые носы пришлось забить газетой, но на работе она обувь не снимает, особенно после того, как на ее глазах упавший ящик полностью раздробил стопу женщине в простых мокасинах.

Зора спрыгивает на сухой док и попадает в толпу пересменки. Из громкоговорителей, установленных на шестах рядом с прожекторами, несется веселая музыка, чтобы рабочие особо не грустили. Бинг Кросби плавно сменяется братьями Миллс, а затем Джуди Гарленд. К тому времени, как Зора убрала инструменты и идет к выходу мимо кораблей разной степени готовности и котлованов, вырытых для гусеничных кранов, из «тарелок» доносится «Детка с пистолетом» Эла Декстера. Эх, сердца, пистолеты. Опусти оружие, детка.[9] Она ведь не давала малышке Бланш никакого повода.

Толпа редеет, женщины расходятся в разные стороны: одни идут к автобусу, другие – к близлежащему рабочему поселку; там, в домах, деревянные кровати поднимаются так же высоко, как койки, которые они приваривают в каютах кораблей.

Она направляется к северу, по Мейн-стрит, проходит через Сенеку, который вырос из маленького рабочего городка, где раньше не было ни кинотеатра, ни школы, а сейчас трудятся 11 000 человек. Война способствует развитию. Общежитие для рабочих семей расположилось в здании средней школы, но для нее там места нет.

Зора выходит на железнодорожные пути, идет по шпалам, сапоги шуршат по гравию. Здесь ходят поезда в направлении Рок-Айленда; по этой ветке приезжали люди, которые осваивали Запад: вагоны были битком набиты исполненными надежды мигрантами – белыми, мексиканцами, китайцами, но особенно много было черных. Подальше от этого чертова Юга! Люди запрыгивали в поезд, идущий в Город мечты, их влекли объявления о рабочих местах, напечатанные в «Чикаго Дефендер» или «Дефендер», где ее отец проработал на линотипе тридцать шесть лет. А сейчас по этой железной дороге доставляют запчасти. И отца давно нет в живых.

Она пересекает шоссе № 6, жутковатое и пустынное в это время ночи, и начинает подниматься по крутому склону. Далее ее путь лежит мимо кладбища «Маунт-хоуп». Она могла пройти и дальше, хотя ненамного. Зора уже преодолела полдороги до вершины холма, как из тени деревьев, опираясь на костыль, вышел мужчина.

– Добрый вечер, мадам. Можно я вас немного провожу?

– Нет, не нужно. – Странно… Что делает здесь белый мужчина в такое время? Из-за своей работы она, скорее, примет незнакомца за диверсанта, чем за насильника. – Спасибо, сэр. У меня был трудный день, и я спешу домой к детям. Да и утро уже. – И это правда: шесть часов, еще темно и холодно.

– Как же так, мисс Зора? Разве ты меня не помнишь? Я говорил, что мы увидимся снова.

Она резко останавливается, не понимая до конца, что происходит.

– Сэр, я очень устала и плохо себя чувствую. Отработала девятичасовую смену, дома ждут четверо детей, и мне не нравятся ваши слова. Валите-ка отсюда подобру-поздорову. А мне в другую сторону.

– Не получится. Ты же светишься. И ты мне нужна. – Он улыбается и становится похожим на святого или сумасшедшего. Как ни странно, это ее успокаивает.

– Знаете, мне сейчас не до комплиментов и не до душеспасительных бесед, если вы из сообщества Иеговы.

Даже при дневном свете она бы не узнала в нем мужчину, который останавливался у их дома двенадцать лет назад. Хотя именно тогда отец провел с ней беседу о необходимости соблюдать осторожность, которую Зора от ужаса и чувства протеста запомнила на долгие годы. Однажды ей здорово досталось от белого владельца магазина за «непочтительное поведение». Но она давно об этом забыла, а сейчас темно, и усталость, кажется, добралась до костей. Мышцы болят, сердце ноет. Не до этого ей сейчас.

Однако усталость вмиг улетучивается, когда Зора краем глаза видит, что из кармана спортивной куртки мужчина достает нож. Удивившись, она поворачивается к нему, и незнакомец сразу вонзает лезвие ей в живот. Она ловит ртом воздух и сгибается пополам. Он высвобождает нож, и женщина падает, не удержавшись на ватных ногах.

– Нет! – Она в бешенстве на него и свое тело за предательство. Хватает мужчину за ремень, увлекая за собой. Он делает попытку снова замахнуться ножом, но она с такой силой бьет его по голове, что выбивает ему челюсть, а у самой, как попкорн на сковороде, хрустят три сустава пальцев.

– Ах…ы…ука! – Он не может произнести согласные из-за разбухшей челюсти. Ей удается ухватить нападающего за волосы, и она вдавливает его лицом в гравий, пытаясь забраться на него сверху.

В ярости он втыкает нож ей в подмышку. Удар неловкий и неглубокий, до сердца не достает, но женщина вскрикивает и подается назад, инстинктивно зажимая рану рукой. Незнакомец успевает воспользоваться ситуацией, перекатывается на Зору, прижав ее плечи коленями к земле. Та, может, телом и похожа на борца, но на ринге ей бороться не доводилось.

– У меня же дети, – она плачет от боли в ране в боку. Задето легкое, на губах появляются пузырьки крови.

Никогда еще она не испытывала такого страха. Даже в те времена, когда ей было четыре года, и весь город раздирали постоянные стычки на почве расизма, негров вытаскивали за волосы прямо из трамваев на улицу и забивали до смерти; отцу тогда удалось спастись бегством, спрятав ее под пальто.

Даже в то время, когда она боялась, что новорожденный Мартин умрет, и заперлась с ним в комнате, отослала всех прочь, каждую минуту в течение следующих двух месяцев боролась со смертью один на один и победила.

– Они сейчас проснутся, – сквозь резкую боль выдыхает она. – Нелла начнет готовить малышам завтрак, одевать их в школу, а Мартин будет вырываться, чтобы сделать все самому, и в результате наденет ботинки не на ту ногу. – Из груди вырывается полукашель-полувсхлип. Мысли в голове путаются, она понимает, что ее начинает охватывать истерика. – А близнецы… Они живут какой-то своей тайной жизнью, эта парочка. Нелла не справится одна. Такая ответственность… Мне же только двадцать восемь. Я хочу видеть, как они растут. Пожалуйста…

Мужчина молча мотает головой и резким движением втыкает нож.

В карман ее комбинезона он засовывает бейсбольную карточку: Джеки Робинсон, дальняя часть поля в «Бруклин Доджерс». Недавно забрал ее у Джин-Сок. Блестящие звездочки, связанные друг с другом сквозь времена. Созвездие убийств.

Взамен берет металлическую букву «Z» из старого типографского набора, которую женщина носила как талисман. Отец Зоры как-то принес ее домой с работы. «Этот шрифт погиб в честной борьбе, – сказал он, раздавая всем детям по букве со штампом закрывшегося шрифтолитейного завода „Барнхарт бразерз энд Спиндлер“, а потом добавил: – Прогресс нельзя остановить».

Для Зоры война закончена. Дальше прогресс пойдет без нее.

Кирби

13 апреля 1992

– Стажерам привет! – Мэтт Хэррисон приближается к столу вместе с пожилым джентльменом в синем костюме, таким элегантным дедушкой-стилягой.

– И редакторам привет! – Кирби незаметно кладет папочку сверху на письмо, которое составляет для адвоката предполагаемых малолетних убийц Джулии Мэдригал. Их защищали вместе, а это что-нибудь да значит – парни решили не топить друг друга в обмен на короткий срок.

Она примостилась на корточках у стола одного из редакторов по культуре: Дэн в командировке, к тому же у него нет своего постоянного места. Ее задание – собрать всю информацию по Сэмми Соса и Грегу Мэддоксу, которая будет очень нужна в случае победы «Кабз».

– Хотела бы заняться реальным делом? – спрашивает Мэтт, раскачиваясь на каблуках, он явно в прекрасном расположении духа.

Ведь знала, что лучше не попадаться ему на глаза! Вот черт…

– Вы думаете, у меня получится? – По ее тону понятно, что она говорит «смотря каким».

– Слышала о наводнении сегодня утром?

– Как не слышать, половину делового квартала эвакуировали.

– Убытки оценивают в миллионы долларов. Сообщают, что рыба плавает в подвалах Выставочного центра. Назовем это «Великим чикагским наводнением», наподобие «Великого чикагского пожара».

– Исторические отсылки? Мне нравится. Они случайно пробили старую угольную шахту, так?

– И вся река туда хлынула. Такова официальная версия. Но мистер Браун, – он указывает на разодетого старикана, – придерживается другого мнения, и я надеялся, что тебе будет интересно взять у него интервью. Конечно, если у тебя есть время.

– Вы серьезно?

– Обычно я не даю стажерам темы другого отдела, но в этом происшествии столько непонятного, что мы стараемся осветить его со всех сторон.

– Ну хорошо, – пожимает плечами Кирби.

– Вот и молодец! Мистер Браун, пожалуйста, присаживайтесь. – Мэтт подвигает стул и остается стоять рядом, сложив руки на груди. – Не обращай на меня внимания. Я постою, посмотрю.

– Подождите, сейчас ручку найду, – Кирби шарит в ящике стола.

– Надеюсь, это не займет у вас много времени. – Старикан бросает укоризненный взгляд на Мэтта. Очень тонкие, едва заметные брови придают ему особенно жалостливый вид. Руки слегка трясутся – болезнь Паркинсона или просто возраст. По всей видимости, ему около восьмидесяти. Интересно, он так разоделся по поводу этого визита?

– Нет, что вы, – Кирби выуживает из ящика шариковую ручку и делает несколько штришков на листке бумаги. – Приступим, как только вы будете готовы. Может, начнем с того, что вы видели? Где вы были, когда пробило туннель?

– Я этого не видел.

– Хорошо. Тогда расскажите, зачем вы пришли сюда? Компания по ремонту мостов? Я слышала, мэр Дейли объявил тендер на самый малозатратный проект.

– А я смотрю, ты в курсе, – произносит Мэтт.

– Почему вы удивлены? – бросает Кирби, но осторожно, чтобы не насторожить душку мистера Брауна.

– Я ничего об этом не знаю, – заявляет старик срывающимся голосом.

– Правила ведения интервью, § 101: пусть он сам начнет говорить, – поспевает совет Мэтта. – Тебя что, Веласкес вообще ничему не учит?

– Извините. Пожалуйста, о чем вы хотели рассказать? Я слушаю.

Мистер Браун бросает быстрый взгляд на Мэтта, словно ожидая одобрения, и тот утвердительно кивает головой. Старик прикусывает губу, издает тяжелый вздох, затем облокачивается о стол и едва слышно произносит:

– Пришельцы.

И только тут до Кирби доходит, что все это время в комнате стояла мертвая тишина.

– Я уверен, ты справишься, продолжай, – с легкой усмешкой подытоживает Мэтт.

Она остается с чокнутым стариканом один на один. Тот так яростно кивает головой, что она, кажется, едва держится на его тонюсенькой шее.

– Они страшно не любят, когда мы вмешиваемся в жизнь реки, потому что живут под ней. Совершенно очевидно, что у них там подводная база.

– Совершенно очевидно. – Кирби отводит руку за спину и выставляет палец на обозрение всему отделу, который из последних сил сдерживает взрыв смеха.

– Если бы не пришельцы, мы бы никогда не смогли развернуть течение реки. Все говорят про гениальных инженеров, но не верьте им, девочка моя! Мы заключили с ними сделку, и нам не следует их искушать. Представляете, на что они способны, коль скоро им удалось повернуть реку вспять и затопить город?

– Действительно, на что? – вздыхает Кирби.

– А вы записывайте, записывайте! – воодушевленно машет рукой мистер Браун, вызывая новый приступ сдавленных смешков.

В баре – настоящая дыра – в воздухе висит запах окурков и унылых незаконченных разговоров.

– Как же паршиво это было, – Кирби крепко сжимает в руке белый мячик. – Проверенная и надежная тактика, и главное – врасплох. А ведь у меня важная работа!

Мэтт предложил сыграть в пул после работы. Кроме Кирби пошли Виктория и Чет, а Эмма отправилась делать реальный репортаж с места наводнения.

– Обряд посвящения, стажер, – Мэтт стоит, облокотившись о стойку, потягивает водку с лаймом, одним глазом косясь на телевизор в углу, где идут новости CNN. Он играет в паре с Четом, но все время пропускает свою очередь.

– Браун – один из постоянных персонажей, – объясняет Виктория. – Он появляется всякий раз, когда происходит какое-нибудь событие, связанное с водой. У нас таких целый букет. Интересно, какое собирательное существительное для «сумасшедших людей»?

– Банда дуриков, – предлагает Кирби.

– А каждый октябрь приходит бездомная женщина и приносит блокноты, перевязанные резинками. Они все исписаны стихами, только их невозможно прочесть. Есть еще экстрасенс – он звонит и предлагает свою помощь после каждого объявления об убийстве и потерянном животном. Мне самой, слава богу, приходится иметь дело только с «поддельными фотографиями детской порнографии».

– В спорте тоже свои придурки, – поддерживает разговор Мэтт, отворачиваясь от телеэкрана. – Еще не сталкивалась? Твой Дэн вообще не отвечает на телефон, когда приходит работать в контору. Звонят и жалуются на продажных судей, продажных менеджеров, продажных игроков и убогие подачи – в общем, на все продажное и убогое.

– Лично мне больше всех нравится старушка-расистка, которая приносит нам печенье, – вмешивается Чет.

– Почему их вообще пускают?

– Расскажу я тебе одну историю, – заявляет Мэтт. К этому времени выпуск теленовостей завершается. Как будто за пятнадцать минут можно охватить весь мир.

– О, господи! – Виктория театрально закатывает глаза к потолку.

Но на Мэтта это не производит никакого впечатления.

– Ты бывала в «Трибьюн»?

– Ну как? Мимо проходила, конечно, – отвечает Кирби. Она наносит удар по белому шару сбоку, и тот катится с характерным шорохом наискосок по сукну, разбивая группу шаров у левой угловой лузы.

– Погоди, ты просто гоняешь их по столу, – Виктория показывает Кирби, как лучше держать кий. – Так, теперь наклоняешься, держишь ровно, сосредотачиваешься и на выдохе плавно наносишь удар.

– Спасибо, профессор Пул. – Следующим ударом Кирби загоняет четырнадцатый, безукоризненно точно рассчитав траекторию шара, который мягко закатывается в угловую лунку. Выпрямляется, усмехаясь.

– Отличный удар! Осталось только научиться играть за свою команду.

До Кирби доходит:

– Наши же цельные. Черт! – Она стыдливо опускает голову и передает кий партнеру.

– Меня кто-нибудь слушает? – обиженно вопрошает Мэтт.

– Да! – кричат все одновременно.

– Так вот. Если вы подойдете к «Триб-тауэр», увидите, что там в одном месте, прямо в стену, вцементированы кусочки исторических камней: из Великих пирамид, Берлинской стены, Аламо, Британского парламента, из Антарктиды и даже фрагмент лунного грунта. Видели?

– Удивительно, что их до сих пор не выковыряли и не украли, – Кирби едва успевает увернуться от замахнувшегося для удара Чета.

– Не знаю, но не в этом дело.

– А дело в том, что это символ, – Чет промахивается. – Глобального распространения и влияния прессы. Романтический идеал, который уже со времен Чарльза Диккенса очень далек от реальности. Ну или со времени изобретения телевидения.

Кирби пристально смотрит на кий, как бы пытаясь его заколдовать, чтобы удар получился точным. Но нет, не получился. Раздосадованная, она выпрямляется:

– И как им удалось заполучить кусок пирамиды? Это же незаконно. Контрабанда фактически. Странно, что без дипломатического скандала обошлось.

– Но ведь дело даже не в этом! – Мэтт ведет стаканом в их сторону, и Кирби понимает, что он изрядно пьян. – Дело в том, что «Трибьюн» привлекает туристов. А мы привлекаем сумасшедших.

– Но у них еще и охрана нормальная, все посетители расписываются в журнале. А у нас можно прямо из лифта попасть в редакцию.

– Мы же народная газета, Анвар! К нам должен быть свободный доступ. Это принцип.

– Хэррисон, да ты пьян. – Виктория подталкивает редактора отдела новостей к стойке. – Пойдем, я возьму тебе кофе. Оставь молодежь в покое.

Чет указывает кием в сторону стола:

– Будем доигрывать?

– Не-a. Надоело. Хочешь, выйдем подышать воздухом? Дым здесь меня убивает.

Они неловко устраиваются на бордюрном камне. Деловой квартал пустеет, даже самые припозднившиеся работники направляются домой теми маршрутами, которые пощадило наводнение. Смущаясь, Чет крутит на пальце свое кольцо с птичьим черепом.

– Знаешь, со временем ты научишься их распознавать. Сумасшедших… Избегай смотреть им в глаза – это главное. А если чувствуешь, что начинаешь поддаваться, быстренько передай кому-нибудь другому.

– Нужно запомнить.

– Ты куришь? – с надеждой спрашивает Чет.

– Нет, мне поэтому и нужно было выйти из бара. Теперь не курю. Слишком сильно болит живот, когда начинаю кашлять.

– Да. Я читал. Ну статью о тебе.

– Я так и думала.

– Я ведь библиотекарь.

– Да, конечно. – Потом она решается спросить нейтральным тоном, стараясь не показать, как надеется на положительный ответ: – Узнал что-нибудь, чего я не знаю?

– Нет. Как это? – У него вырывается нервный смешок. – Ведь ты сама была там.

Она распознает нотки благоговения в его голосе и чувствует, что ее охватывает знакомое отчаяние.

– Это точно, – нарочито бодро подтверждает Кирби. Она понимает, что не может сдерживать чувства, но ее бесит, что он с таким трепетом относится к ней, зная ее историю. Ей так и хочется сказать, что ничего выдающегося тут нет. И девушек убивают часто.

– Я тут подумал, – как-то нерешительно начинает Чет в попытке загладить неловкость. Слишком поздно, по мнению Кирби.

– Что именно?

Он начинает тараторить:

– Есть один роман, роман в комиксах, мне кажется, тебе стоит его прочесть. Там девушка, у которой случилось что-то ужасное, придумывает фантастический мир, а потом появляется бездомный парень и становится ее супергероем, а еще там есть духи животных. Замечательный, просто замечательный роман!

– Ну что ж… отлично. – Чего он так завелся? Хотя это ее проблема – не его. И не его вина. Сама стормозила, давно к этому шло.

– Я думал… мне казалось, тебе может понравиться. – Чет выглядит совсем несчастным. – Или поможет. А теперь я понимаю, как это все по-идиотски звучит.

– Может, дашь мне почитать, когда сам закончишь, – произносит Кирби, но по ее тону понятно, что на самом деле она говорит: «Не нужно, ничего не нужно! Забудь и никогда не говори об этом. Моя жизнь не похожа на комиксы».

Чтобы спасти их обоих от расширяющейся пропасти неловкости, она меняет тему:

– Значит, Виктория и Мэтт…

– Боже мой! – Лицо Чета озаряется улыбкой. – Ссорятся-мирятся из года в год. Секрет известный всем.

Кирби пытается изобразить интерес к офисным сплетням, но на самом деле ей на них глубоко наплевать. Можно, конечно, спросить Чета о его личной жизни, но тогда придется говорить о своей. Последний парень был с ее курса по философии науки – язвительный, умный и по-своему красивый. Но в кровати он оказался невыносимо нежным. Целовал ее шрамы так, будто надеялся каким-то волшебным образом слизать их языком с тела. Он целовал ей живот, каждый миллиметрик рубчатой кожи. В конце концов ей пришлось сказать: «Эй, кроме этого места, у меня есть еще кое-что чуть выше и ниже. Ты уж выбери, а?» Естественно, долго их отношения не продлились.

– А как ловко они притворяются, – выдавливает из себя Кирби, но и эта попытка наладить разговор заканчивается неловкой паузой.

– Да, кстати, это твое? – Чет вытаскивает из кармана джинсов вырезку из колонки объявлений субботнего номера.

Требуется: информация по дедам об убийствах женщин в Чикаго и окрестностях, 1970–1992, необычные предметы на телах жертв.

Все запросы – частного, конфиденциального характера.

Почтовое отделение, а/я 7 86, Викер-парк, 60622.

Разумеется, она разместила его в «Сан-Таймс», как и в других местных и частных газетах. И расклеила объявления в продовольственных магазинах, женских центрах и кальянных магазинах, от Иванстона до Скоки.

– Да, с подачи Дэна.

– Здорово.

– Что? – сердится Кирби.

– Просто будь осторожна.

– Конечно. Ладно, мне пора идти.

– Да, мне тоже. – Оба вздыхают с облегчением. – Как думаешь, нам нужно пойти попрощаться?

– Похоже, с ними все в порядке. Тебе в какую сторону?

– Красная линия.

– Мне на другую. – Это неправда, но Кирби очень не хочется вместе идти до станции метро. Давно пора завязывать с любыми попытками наладить нормальное общение с людьми.

Харпер

4 января 1932

– Слышал, что случилось с «Сияющей девушкой»? – спрашивает медсестра с поросячьим носиком. На этот раз она называет свое имя, четко и торжественно, словно преподносит дар в коробочке с бантиком. Этта Каппел.

Поразительно, как многое могут изменить деньги в вашем кармане. Например, вас быстро проводят мимо переполненных больничных палат, где людей набито больше, чем скота на бойне, и размещают в отдельной комнате с линолеумом на полу, умывальником с зеркалом и окном, выходящим во внутренний дворик. Богатые точно знают: деньги говорят за тебя. Во дворце болезней и немощи за пять долларов с тобой обращаются как с императором.

– Даай, каали, – Харпер нетерпеливо указывает на стеклянную ампулу с морфином, которая лежит на столике у его кровати, приподнятой на сорок пять градусов в сидячее положение.

– Убили ночью, – театральным шепотом сообщает медсестра, проталкивая резиновую трубочку ему в горло, направляя ее между перемычками, которые удерживают зубы вместе и вкручены прямо в челюсть, так что бриться он не может.

– Ааа!

– Ну-ну, не хнычь. Повезло, у тебя лишь смещение. Лежи спокойно! Хотя денечки этой танцовщицы и так были сочтены. Маленькая шлюшка. – Она стучит ноготком по ампуле, сбивая пузырьки, затем скальпелем надсекает кончик и набирает лекарство в шприц. – А ты, мистер, похаживаешь на такие шоу? – спрашивает она как бы между прочим.

Харпер мотает головой. Удивительно, как у нее изменился голос. Знает он таких дамочек: защитницы морали, осуждающие всех и вся за всё. Сильнее вдавливается в подушки, когда лекарство начинает действовать.

Он добирался сюда два сумасшедших дня. Прятался в сараях, сосал сосульки, жирные от копоти с верфей, пока наконец удалось сесть на поезд из Сенеки в Чикаго, слившись с толпой бродяг и безработных, которым дела не было до его раздувшейся фиолетовой физиономии.

С шинами на зубах за девушками не поохотишься. Ему же надо с ними разговаривать. Придется затаиться на время и действовать по-другому.

Больше он такого не допустит! Нужно подумать, как их обуздать.

Хорошо, что боль почти ушла, растворившись в морфиновом облаке. Но эта чертова медсестра все еще возится у кровати, и абсолютно излишне, насколько он может судить. Непонятно, чего ей нужно? Скорее бы ушла. Он подает ей знак рукой: «Что?»

– Да вот проверяю, чтобы у тебя все было в порядке. Вызовешь меня, если что-нибудь понадобится, хорошо? Спроси Этту. – Она дотрагивается до его бедра под одеялом и стремительно выходит из комнаты.

«Хрю-хрю!» – мысленно произносит он и уносится волной наркотического забытья.

Они держат его в больнице три дня – для обследования. Обследования его кошелька, так он думает. От вынужденного бездействия и нетерпения он уже начинает чесаться. Как только доберется до Дома, сразу отправится на охоту, прямо с шиной на челюсти. Больше его врасплох не застанут!

Он возвращается, читает, что пишут о ее смерти; пишут много до тех пор, пока не становится понятно, что это просто убийство и с войной не связано. Некролог печатает только «Дефендер», как и информацию о предстоящих похоронах. Зору закопают не на том кладбище, где ее убили, потому что оно для белых, а на другом, «Бер Оук» в Чикаго. Харпер поддается искушению и идет посмотреть. Держится поодаль, единственный белый среди присутствующих. Потом кто-то все-таки спрашивает, почему он пришел, и он выдавливает из себя: «Наю ие». Особо дотошные предлагают свои варианты:

– Вы с ней работали? Пришли выразить соболезнования? Прямо из Сенеки?

– Побольше бы таких людей, как вы, сэр, – заявляет женщина в шляпе, и все выталкивают его вперед, так что он стоит и смотрит на гроб в могиле глубиной шесть футов, уже и букет лилий возложили.

А вот и дети: трехлетние близнецы играют в догонялки между могильными плитами: не понимают еще, что произошло. Но кто-то из родственников шлепками и криками приводит их обратно к могиле. Двенадцатилетняя девочка смотрит на него, будто знает, и держит за руку братика, который от шока не может плакать, но постоянно всхлипывает, ловя воздух ртом.

Харпер бросает пригоршню земли на крышку гроба. «Это я сделал», – проносится у него в голове, а из-за шины во рту всем окружающим кажется, что своей ужасной широкой усмешке он и сам не рад.

Удовольствие видеть ее в земле и знать, что он останется безнаказанным, придает ему новые силы. Наслаждение, которое доставляет воспоминание об убийстве, преобладает даже над болью от выбитой челюсти. Но со временем им овладевает беспокойство. Он не может оставаться в Доме надолго: предметы начинают гудеть и вибрировать, выгоняя его на поиски. Нужно найти следующую! А чтобы найти, не обойтись без своего обаяния.

Он пропускает военные годы – трудные и однообразные, с продуктовыми карточками и страхом в глазах людей – и оказывается в 1950-х. Пытается настроить себя, что пришел просто посмотреть, но знает, что одна из девушек здесь. Он всегда нутром чувствует.

Точно такое же ощущение силы в свое время привело его в Дом. Как только он оказывается в нужном месте, на него накатывает острое ощущение узнавания, и вскоре глаз выхватывает талисман из Комнаты. Это игра: находить девушек в разных местах и эпохах. Они тоже в ней участвуют – приготовились и ждут свою судьбу, которую он вершит для них.

Вот как она: сидит в уличном кафе Старого города, перед ней на столе – альбом для рисования, бокал вина, сигарета. На ней – облегающий свитерок с рисунком из вязаных гарцующих коней. На губах играет легкая улыбка, черные волосы ниспадают на лицо. Она рисует людей, проходящих мимо либо сидящих тут же, в кафе, пытаясь зафиксировать на бумаге мимолетное выражение лиц. Он подглядывает через плечо: пара секунд – и карикатура готова. Получается хорошо, глаз острый и точный.

И вот она предоставляет ему прекрасную возможность: хмурится, вырывает листок, сминает его и бросает. Комок падает у тротуара, и ему ничего не стоит сделать вид, что он замечает его случайно, проходя мимо. Наклоняется, поднимает и разворачивает смятую бумагу.

– Ой, пожалуйста, не надо! – Девушка улыбается, но она явно смущена, будто на виду у всех забыла выправить юбку из колготок. А потом видит у него железную решетку на челюсти и испуганно замолкает.

Рисунок хорош! И забавный. Симпатичная дамочка в парчовом жакете стремительно переходит улицу. V-образный росчерк подбородка, заостренные маленькие груди и такой же угловатый миниатюрный песик, как и хозяйка, точно передают самодовольство и надменность персонажа. Харпер кладет набросок на стол перед девушкой. У нее на носу чернильное пятнышко: видимо, почесала в забывчивости.

– У ваш упаво.

– Спасибо. – Девушка приподнимается на ноги. – Постойте, разрешите вас нарисовать? Пожалуйста!

Харпер уже повернулся спиной, мотает головой. Он заметил у нее на столе зажигалку, выполненную в стиле арт-деко, черную с серебром, и уже не уверен, что сможет сдержать себя. Вилли Роуз.

Но еще не время.

Дэн

9 мая 1992

Он уже привык к ней. И не только потому, что теперь не нужно самому заниматься утомительными поисками нужной информации и сидеть на телефоне, получая разрешения на цитирование. Просто хорошо и удобно, что она рядом.

В субботу он приглашает ее на ланч в спортбар «Билли Гоут»[10], чтобы приобщить к культуре до того, как возьмет ее с собой на игру. В баре большие телеэкраны, спортивные сувениры и реликвии, зелено-оранжевые виниловые стулья и завсегдатаи со стажем, включая журналистов. Приличные напитки и хорошая еда, хотя меню все больше ориентируется на туристов. Особенно после пародийного номера Джона Белуши на шоу «Живой эфир в субботу вечером», который, как оказалось, она видела.

– Однако место получило скандальную известность гораздо раньше, – говорит Дэн. – История «Кабз» – 1945 год, владелец этой таверны пытался провести на матч в «Ригли-филд» настоящего живого  козла, даже билет ему купил. Но мистер Ригли посчитал, что козел слишком вонючий, и их не пустили. В общем, козловладелец так взбесился, что, не сходя с места, наложил на всю команду проклятие: сказал, что «Чикаго Кабз» никогда не выиграют ежегодный национальный чемпионат США по бейсболу. Так и случилось – до сих пор ни разу не выиграли.

– А я думала, это из-за их плохой игры.

– Будь осторожна: такие слова нельзя произносить в ложе для прессы.

– Я тут как Элиза Дулитл от бейсбола.

– Кто?

– «Моя прекрасная леди». Ты меня учишь и шлифуешь, чтобы было не стыдно показать в обществе.

– И мне придется ооочень сильно потрудиться.

– Тебе немного шлифовки тоже не помешало бы.

– Интересно…

– Легкая небритость и стильная неряшливость тебе идет, ничего не скажешь, но одежду надо выбирать получше.

– Погоди-ка, я что-то растерялся. Ты со мной заигрываешь или оскорбляешь? Уж кто бы говорил, детка! Твой собственный гардероб состоит исключительно из футболок каких-то неизвестных групп.

– Тебе неизвестных. Надо бы тебя просветить, сводить на концертик.

– Не бывать этому!

– Кстати, о просвещении. Прочитай, пожалуйста, я кое-что написала. А то скоро игра начнется, и мне будет не до того.

– Подсовываешь мне свое домашнее задание?

– Да я все уже сделала, но литературная правка не повредит. Сам попробуй одновременно учиться, проходить практику, а параллельно еще и серийного убийцу искать.

– И как поиски?

– Медленно. На объявление ответов нет. Пока. Но у меня назначена встреча с адвокатом подсудимого по делу Мэдригал.

– Ты должна была поговорить с обвинителем.

– Он повесил трубку. Я так понимаю, боится, что я добиваюсь пересмотра дела.

– Так и есть. Основываясь при этом на собственной сырой теории.

– Да, мне нужно время дойти до готовности. Почитаешь мои письменные работы? А я принесу нам напитки.

– Ты пользуешься своим служебным положением, – с недовольным видом бормочет Дэн, но очки все-таки вытаскивает.

Темы эссе варьируются от вопроса, существует ли свобода воли (к разочарованию Дэна, оказывается, что все-таки нет), до истории эротики в массовой культуре. Кирби плюхается на стул с диетической колой для него, пивом для себя и видит, как Дэн удивленно поднимает брови, не отрывая глаз от текста.

– Я выбрала эту тему, потому что иначе пришлось бы писать о пропагандистских военных фильмах двадцатого века, а я уже видела «Багз Банни против нацистов», шедевр своего времени.

– Можешь не объяснять, почему ты выбрала эту тему, мне и так понятно, что главная цель вашего преподавателя – затащить студенток в постель.

– На самом деле препод – женщина и не лесби. Хотя… она говорила про какой-то дополнительный сюжет, касающийся оргий.

Просто отвратительно, как легко ей удается вгонять его в краску.

– Ладно, все, молчи! Нам нужно обсудить твое пристрастие к запятым. Их нельзя ставить как попало.

– Наш профессор по сексологии говорит мне то же самое.

– Я лучше промолчу. Тебе придется освоить премудрости пунктуации. И избавиться от сухого академического стиля. От всех штучек типа «необходимо контекстуализировать это в рамках постмодернистского подхода».

– Это же законы жанра!

– А у журналистики свои законы! Выражайся проще. Четко формулируй мысль. Говори то, что хочешь сказать. В остальном все вполне прилично. Некоторые идеи слегка банальны, но со временем ты научишься мыслить нетривиально. – Он смотрит на нее поверх очков. – Если серьезно: мне, конечно, было весело читать про порнофильмы двадцатых годов и черное эксплуатационное кино, однако, по-хорошему, все это тебе нужно обсуждать со сверстниками, в студенческой группе.

– Ну да… Нет. – Она начинает складывать листы. – Ходить на занятия вообще не могу.

– Не глупи! Я уверен, ты могла бы…

Она прерывает его:

– Если ты собираешься сказать «завести друзей, если бы постаралась», лучше заткнись прямо сейчас. Я как опустившаяся поп-звезда, только без лимузина и дизайнерских шмоток. Каждый божий день все пялятся! Все знают и все трепятся об этом.

– Детка, это не так.

– У меня теперь есть замечательное свойство – я появляюсь, и все сразу замолкают. Волшебство: стоит мне появиться на горизонте, разговоры стихают, но, как только я выхожу, они мгновенно возобновляются, только шепотом.

– Это пройдет. Они молодые и глупые. Ты – сенсация!

– Нет, я – чудовище, а это большая разница. Я не должна была выжить. Но коли так случилось, должна была совершенно измениться. Наподобие трагических девиц, которых постоянно рисует моя чокнутая мамаша.

– Роль Офелии не для тебя, это точно. – И добавляет, увидев удивленный взгляд Кирби: – Мы тоже учились в университетах, знаете ли. Но, в отличие от некоторых, я не тратил студенческие годы на общение с клячами от спорта в обнимку с диетической колой.

– Это не пустая трата, а ценнейшая составляющая моей практики. Поважнее зачета в универе.

– Ты забыла добавить, что при этом я – не кляча.

– Угу.

– Ну после такой серьезной половины уик-энда не грех и матч посмотреть.

Бар набит битком, фанаты одеты в цвета соревнующихся команд.

– Прямо банды, – шепчет Кирби во время исполнения гимна. – Боюсь уличных разборок.

– Ш-ш-ш-ш.

Ему явно нравится объяснять ей ход игры; не только чередование ударов, но также нюансы и особенности.

– Благодарю вас, мой личный комментатор, – подзуживает Кирби.

– А вот этот удар называется хоумран, – толкает Дэн в плечо, – запомни, не гол.

Она игриво бьет кулаком ему по руке, но попадает костяшками пальцев, и удар получается крепким. Не задумываясь, Дэн наносит ответный удар, не сдерживая силы. Сестры учили его, что нужно давать сдачи: детьми они дрались по-серьезному, так, что руки горели, на землю валились и волосы выдирали. Такая родственная жестокость! Ну не обниматься же от избытка чувств? Разновидность поздравительной открытки для родных и близких.

– Дурак! Больно! – У нее в глазах слезы.

– Ах ты господи! Кирби, прости! – тараторит Дэн в ужасе. – Я не хотел, задумался. – Отличная работа, Веласкес, ударить девчонку, которая чудом выжила после самого ужасного нападения, о каком он когда-либо слышал. На следующем этапе можешь бить старушек и пинать щенков.

– Ну да, конечно! Так мне и надо, – фыркает Кирби, но сама пристально смотрит на подвешенный вверху экран, где идет реклама печенья «Милкбой», уже второй раз за игру. Дэн понимает, что расстроилась она не из-за ребяческих ударов, а из-за его реакции.

С этим просто. Он протягивает руку и похлопывает ее по коленке.

– А ты крутая штучка, да?

Кирби улыбается, не поворачивая головы. Озорство в чистом виде.

– Настолько крутая, что даже милые девочки-скауты с печеньем не растопят мое сердце.

– Ого! Неслабенькие у тебя шуточки.

– Как и твои ударчики, – парирует Кирби.

– Почти вежливо, – Дэн качает головой.

Вилли

15 октября 1954

В 1942 году в лаборатории на территории футбольного стадиона Чикагского университета был успешно проведен опыт по получению цепной реакции в ядерном реакторе. Чудо науки! Однако скоро оно превратилось в чудо пропаганды.

Страх гниет в воображении. И он не виноват, просто у него природа такая. Множатся ночные кошмары. Союзники становятся врагами, и всюду шныряют диверсанты. Паранойя оправдывает любое гонение; неприкосновенность частной жизни становится непозволительной роскошью, потому что у красных есть атомная бомба.

Вилли Роуз ошибочно считает, что все это проделки Голливуда. Мистер Уолт Дисней свидетельствует перед киноальянсом за сохранение американских идеалов, что создатели комиксов хотят превратить Микки-Мауса в марксистскую крысу. Абсурд! Конечно, она слышала о разрушенных карьерах и «черных списках» людей, отказавшихся присягнуть на верность Соединенным Штатам и их системе ценностей. Но она – не Артур Миллер и не Этель Розенберг, если на то пошло.

Так что, когда в среду Вилли приходит на работу в «Крейк энд Мендельсон», что на третьем этаже Фишер-билдинг, ей очень неприятно видеть, что к ее рабочему столу, как обвинения, прикреплены два комикса.

«В борьбе за Америку: не смейтесь – они не шутят! Ядов Иван и Разбушевавшийся Троцкий». Супергерой, обмотанный американским флагом, и его помощник Золотой Мальчик изготовились принять вызов омерзительных розовых мутантов, вылезающих из туннеля внизу картинки. На второй обложке ослепительно-красивый секретный агент схватился с вооруженной пистолетом дамочкой в красном платье, в то время как бородатый русский солдат истекает кровью на ковре. Над камином висит зимний пейзаж с небом в красных всполохах, а в окне виден четкий силуэт минарета. «Секретные задания адмирала Захария. Опасности! Интриги! Тайны! Экшен!» Женщина чем-то похожа на нее: такие же черные как смоль волосы. Едва уловимое сходство. Смешно… Если бы не было так грустно.

Она садится на крутящийся стул с расшатанным колесиком и с самым серьезным видом принимается листать комикс. Вертится влево-вправо; визгливый скрип шарниров явно адресован великану с редеющими волосами, в голубой рубашке с белым воротничком, который смотрит на нее из-за кулера с водой. Придурок высотой в шесть футов восемь дюймов. Именно он сказал ей, что на должность архитектора взяли женщину, чтобы она отвечала на телефонные звонки. В результате общее число звонков, на которые она действительно ответила за восемь месяцев работы, стремится к абсолютному нулю.

– Знаешь, Стиви, твои смешные книжки почему-то совершенно несмешные. – Нарочито театральным жестом, крепко взяв комиксы обеими руками, словно они весят тонну, она бросает их в корзину для мусора. Напряжение в комнате, о котором она не подозревала до этой секунды, исчезает, и несколько парней тихо посмеиваются. Молодчина, Вилли! Джордж жестом наносит пару ударов Стюарту по скуле. Нокаут! Тупой громила поднимает руки вверх, признавая поражение, и все более-менее возвращаются к работе.

Интересно, это у нее воображение разыгралось или кто-то действительно похозяйничал на ее столе? Двадцатипятимиллиметровый рапидограф лежит справа от рейсшины с логарифмической линейкой, а ведь они всегда находятся на другой стороне стола, потому что она левша, и ей так удобнее.

Ничего себе! Она ведь даже не социалист, о принадлежности к коммунистам вообще речи нет. Правда, натура артистическая. По сегодняшним меркам, это вызывает подозрение. Ведь художники находят общий язык с людьми любого типа. Например, с неграми, левыми радикалами и теми, кто имеет свое мнение.

И пусть она считает Уильяма Берроуза невразумительным и такой же малопонятной – шумиху вокруг «Чикаго-ревью», осмеливавшейся публиковать его порнографию. Читать она никогда особенно не любила. Но у нее есть друзья с 57-й стрит – писатели, художники, скульпторы. Она и сама продавала на художественном рынке свои наброски обнаженной женской натуры: подруги позировали, некоторые вполне откровенные. Но, черт возьми, это не делает ее коммунисткой! Как и кое-что другое, что бы ей не хотелось выставлять напоказ. Хотя для многих людей умеренные либералы, вредители, гомики – явления одного порядка.

Руки трясутся. Чтобы это было незаметно, она крутит пальцами картонную модель коттеджей для нового района Вуд-хиллз, над которыми работает последнее время. Она уже сделала пятьдесят набросков, но ей легче работать с трехмерными моделями. Вилли даже построила пять из них, выбрав наиболее перспективные варианты на основе исходного концептуального рисунка, который ей дал Джордж. Трудновато предлагать оригинальные идеи, после того как руководитель компании весьма прозрачно намекнул, что они не нужны. Конечно, нельзя заново изобрести колесо, но можно заставить его крутиться по-своему.

Это дома для семей рабочих в рамках проекта развития острова, явно базирующегося в Форест-парке и его центре с банком и универсамом «Маршалл-филд». Шеф разрешает Вилли вести проект самостоятельно, вплоть до деревянной отделки и светильников. Организовывать презентацию не придется, но курировать проект на этапе строительства будет она же. Просто потому, что все остальные по горло заняты совершенно секретным проектом правительственного офисного здания.

Вуд-хиллз не в ее вкусе: она ни за что не променяла бы свою квартиру в Старом городе, энергичность, напористость, суету, темп мегаполиса и легкость, с которой можно незаметно провести домой красивую девушку. Но ей нравится проектировать эти утопические образцовые домики. В идеале хотелось бы, чтобы они были сборными, в стиле архитектора Джорджа Кека; чтобы можно было поиграть, переставляя детали, чтобы шла перекличка между интерьерным и экстерьерным пространствами. Недавно она просмотрела книги с видами Марокко, и показалось, что огороженный внутренний двор на несколько домов пришелся бы очень кстати суровыми чикагскими зимами.

Она превзошла саму себя и даже сделала акварельный вариант любимого дизайна. Там живет счастливая семья: мама, папа, двое ребятишек, собака, – и «кадиллак» расположился на подъездной дорожке. Наивная и очень уютная картинка. Ее ли в том вина, что папа на ней такой печальный и с высокими скулами?

Когда она только начинала здесь работать, то сразу поняла, что придется возиться с этими готовыми домами. Но Вилли – из тех женщин, которые умеют договариваться со своими амбициями. Она пыталась сунуться к Фрэнку Ллойду Райту, но получила решительный отказ. (Ходят слухи, что он разорен и вряд ли возьмется за другой объект, так что «ату его!».) И она никогда не собиралась стать следующим Мисом ван дер Роэ. Пожалуй, это хорошо, потому как в Чикаго слишком много будущих ван дер Роэ. Например, как «Три слепых мыша», – расположенное через дорогу архитектурное агентство Скидмора, Оуингса и Меррилла. Не в ее формате! Этот Райт тот еще жук…

Она с удовольствием занималась бы проектированием общественного здания, больницы или музея. Но ей пришлось побороться и за эту работу, и за место в Массачусетском технологическом институте. «Крейк энд Мендельсон» была единственной компанией, которая пригласила ее на повторное собеседование, и она расстаралась: надела самую узкую юбку-карандаш, «подточила» чувство юмора и вооружилась портфолио, более полно раскрывающим ее истинные творческие способности. Что-то сработало, даже если они и наняли ее по тем, другим, причинам. Все пошло в ход – природные таланты плюс парочка уловок.

Последние события она накликала сама: рассуждала о важной роли, которую сыграет пригородное строительство в жизни семей рабочего класса. Ей, видите ли, нравится, что начали строить жилые комплексы рядом с рабочими местами; нравится, что у «голубых воротничков» появляется возможность приблизиться к образу жизни более высокого класса, и они смогут уехать из города, где в квартире для одной семьи живут десять. Теперь ей понятно, что подобные высказывания можно интерпретировать как прорабочие и пропрофсоюзные. А еще и как прокоммунистические. Поистине, язык мой – враг мой!

Напряжение отравляет ее как избыток кофеина. Все из-за пронзительных взглядов Стюарта! Она понимает, что совершила непростительную ошибку. Он первый приставит ее к стенке. Именно так поступают сегодня люди. Соседи подглядывают из-за занавесок, школьные учителя заставляют детей стучать друг на друга, коллеги обвиняют в шпионаже сотрудника за соседним столом.

Все началось с того случая на вечеринке, в первую неделю ее работы. Она смеялась над ним, он разозлился, поднабрался и пошел за ней в женский туалет. Сунулся с поцелуем своими тонкими сухими губами, прижал к раковине с позолоченными кранами в черной кафельной стене и стал поднимать юбку, одновременно пытаясь расстегнуть свои брюки. Витиеватые зеркала в стиле модерн многократно повторили его неловкие суетливые движения, разбили изображение на сотню маленьких фрагментов. Она попробовала оттолкнуть его, но безуспешно, и тогда потянулась за косметичкой, прислоненной к раковине – она как раз подкрашивала губы, когда он вошел, – и схватила черно-серебряную зажигалку в стиле арт-деко, купленную на память в честь поступления в МТИ.

Стюарт взвизгнул и отпрянул, прижавшись губами к волдырю от ожога, моментально вздувшемуся на косточке запястья. Она ничего не сказала остальным. Остра на язык, но знает, когда его лучше придержать. Но разговоры поползли – похоже, кто-то видел, как они выходили, оба раскрасневшиеся и в праведном возмущении. С тех пор он стал ее ярым противником. Она не идет на ленч, чтобы не сталкиваться с ним по пути, хотя желудок издает угрожающее рычание. Однако, стоит Стюарту отправиться в кабинет Мартина, Вилли хватает сумку и устремляется к двери.

– А что, уже обед? – Джордж многозначительно смотрит на часы.

– Я быстро! Ты и не заметишь, как я вернусь на место.

– Прямо как супершпион!

Ну вот, они уже стали называть вещи своими именами.

– Точно. – А ведь она даже не пролистала этот проклятый комикс. Дерзко подмигнув, Вилли неторопливо выходит из кабинета и направляется к золотистому лифту по коридору, выложенному мерцающей мозаикой в форме чешуек.

– Мисс Роуз, с вами все в порядке? – интересуется охранник у дверей. Его лысина соревнуется в блеске с лампами на потолке.

– Отлично, Лоренс. А как вы?

– Да вот простудился. Скорее всего, придется идти в аптеку. А вы какая-то бледная. Берегите себя, не заболейте. А то грипп гуляет.

Вилли выбегает на улицу и прислоняется к основанию арки главного входа; в ту же секунду морской конек из украшений на фасаде впивается ей в спину. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Больше всего сейчас хочется пойти домой и свернуться калачиком в не заправленной с утра постели. (Простыни до сих пор, с ночи среды, пахнут Сашей.) Кошки очень обрадуются ее возвращению домой. И в холодильнике полбутылки мерло. Взять и смыться до конца рабочего дня, но как остальные посмотрят на это, особенно Джордж?

Сейчас главное – вести себя как ни в чем не бывало, собраться. Прохожие начинают бросать в ее сторону пристальные и, что еще хуже, сочувственные взгляды. Того и гляди, кто-нибудь подойдет из самых добрых побуждений помочь и поддержать. Так и есть: уже приближается озабоченная старушенция с морщинистой шеей, и Вилли быстро отрывается от стены. Стремительно направляется вверх по улице; в нескольких кварталах отсюда есть бар, где можно благополучно избежать нежелательной случайной встречи.

Тот располагается в подвале, так что из окна видны только ноги проходящих мимо людей. Бармен ее всерьез не воспринимает, продолжает снимать видавшие виды стулья с таких же неприглядных столов, готовя зал к приходу посетителей.

– Мы еще закрыты.

– Виски с лимонным соком. Без льда.

– Мисс, но…

Она кладет на стойку двадцать долларов. Бармен пожимает плечами, поворачивается к ряду бутылок на полках и без особенного энтузиазма начинает готовить ей коктейль.

– Вы из Чикаго? – спрашивает он из вежливости.

Она похлопывает банкноту на стойке:

– Я оттуда, где такие водятся в изобилии, так что заткнись и поторопись.

В зеркале за стойкой отражаются ноги прохожих. Черные грубые башмаки. Туфли на плоской подошве с застежкой на ремешке. Девочка в белых носочках и ботинках на шнурках. Мужчина с костылем. На секунду показалось, что она его где-то видела, но, когда повернулась к окну, там уже никого не было. Ну и что? А вот и ее заказ готов.

Вилли выпивает порцию, за ней еще одну. После третьей чувствует, что готова идти обратно. Подвигает бармену двадцатку.

– Эй, а где еще одна?

– В следующий раз, работничек.

В приятной безмятежности, не спеша, Вилли направляется к офису. К тому времени, когда она доходит до дверей, от головокружения становится дурно. Ноги тяжелеют, а в голове, кажется, засверкает молния. С каждым шагом давление в мозгах усиливается; изобразить улыбку и открыть дверь в кабинет стоит неимоверных усилий.

Как она ошибалась насчет врагов и друзей! Стюарт смотрит на нее с участием, в его взгляде ни тени презрения. Может, он понимает, что тогда потерял над собой контроль? А ведь с тех пор он очень достойно себя ведет. Мартин сердится, потому что она отсутствовала на рабочем месте, когда он ее искал. А Джордж… Джордж усмехается и поднимает брови. Будто говорит: «И чем же ты занималась все это бремя?» А еще: «Я слежу за тобой!»

Чертежи на кальке расплываются перед глазами. Она сердито ударяет по стене в кухоньке. И обои какие-то грязные, и вообще все здесь нужно переставить.

– Ты в норме? – Джордж нахально кладет ей руку на плечо. – Ты как-то странно выглядишь. Может, тебе лучше пойти домой?

– Спасибо, я в полном порядке.

Можно было придумать что-нибудь поумнее. Джордж, дорогой! Такой приятный, мягкий, безобидный. Вспоминается вечер, когда они вдвоем задержались допоздна, работая по проекту Харта, и он умыкнул бутылку скотча из кабинета Мартина; они сидели и болтали до двух ночи. О чем она говорила? Нужно поднапрячься и вспомнить. Об искусстве, о том, что выросла в Висконсине и почему мечтала стать архитектором; о своих любимых зданиях и тех, что хотела бы построить. Вздымающихся ввысь башенках и скульптурных деталях Адлера и Салливана. А потом логически перешла к Пульману и рабочим, которые вынуждены подчиняться смехотворным законам проживания в его домах. Она все говорила и говорила, а он внимательно слушал. И выслушал…

Так, все ясно! Нужно переждать. Скоро все уйдут домой, и она сможет спокойно все обдумать. Вернуться в бар. Или прямо домой, найти и уничтожить все, что может свидетельствовать против нее.

Наступает пять часов, сослуживцы один за другим собираются и уходят. Стюарт одним из первых, Джордж – одним из последних. Медлит, словно ждет ее.

– Ты идешь или я оставляю тебе ключи? – Только сейчас она замечает, что у него очень крупные зубы. Этакие плиты белой эмали.

– Ты иди. Хочу закончить, даже если паду на поле боя.

Он хмурится:

– Ты и так весь день с этим возилась.

И тут она не выдерживает:

– Я знаю, что это ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Комиксы! Глупо и нечестно. – Глаза наполняются предательскими слезами. Вилли широко распахивает их, старается не моргать.

– Те самые? Так их целую неделю с места на место перекладывают. Чего ты завелась?

– Да? – Она вдруг чувствует, что не может перевести дыхание, полностью раздавленная осознанием того, насколько сильно заблуждалась, какую грандиозную ошибку сделала.

– Совесть нечиста? – Он хлопает ее по плечу и накидывает сумку на плечо. – Не волнуйся, Вилли, я знаю, что ты не красная.

– Спасибо, Джордж, я…

– Не больше чем розовая. – Абсолютно серьезно, без тени улыбки на лице он кладет ключи на стол перед ней. – Я не хочу, чтобы у компании возникли сложности во время выполнения правительственного заказа. Твоя личная жизнь меня не волнует, но здесь научись за собой подчищать. Договорились? – Он шутливым жестом наставляет на нее указательный палец, как пистолет, и исчезает.

Совершенно раздавленная, Вилли не может двинуться с места. Можно закопать радикальные журналы, разорвать откровенные рисунки и даже сжечь простыни. Но что с собой-то делать?

Стук костяшек пальцев по двери пугает ее до ужаса. Через рифленое стекло виден профиль мужчины, держащего в руке письмо с названием их фирмы. Ей даже стыдно становится от страха, что это ФБР. Смешно! Скорее всего, кто-нибудь из парней что-то забыл и вернулся. Вилли оглядывается вокруг и замечает, что на стуле Эби висит пиджак. Так это он! Наверное, в кармане кошелек, проездной на автобус. Она снимает его со стула. Ей, пожалуй, тоже пора.

Она открывает дверь и видит, что там стоит не Эби, а ужасно худой мужчина с костылем. Он улыбается, если можно назвать улыбкой искривленные губы между вкрученными в челюсть железками. Она с отвращением пытается закрыть дверь, но он успевает просунуть в щель резиновый кончик костыля и протискивается внутрь. Дверь ударяет ей по лбу, стекло трескается. Она падает спиной на тяжелый ноллевский стол. Ударяется поясницей о металлический край и сползает на пол. Если доползти до стола Стюарта, то можно бросить в него ту большую лампу… Но она не может встать: почему-то не слушаются ноги. Вилли не может сдержать стон, а он тем временем с жуткой гримасой на лице заходит, хромая, и мягко закрывает за собой дверь.

Дэн

1 июня 1992

Дэн и Кирби сидят на скамейке запасных под навесом, на краю бейсбольного поля – привилегия спортивных комментаторов. Само поле невообразимого зеленого цвета, который красиво оттеняют темно-красный песок и белая разлиновка; картинка гармонирует с кирпичными стенами, заросшими девичьим виноградом. Подходы к стадиону пусты, а крыши близлежащих домов усыпаны болельщиками.

Остальные репортеры расположились в ложе для прессы, парящей высоко над секторами серых пластиковых сидений на трибунах. До выхода игроков на поле еще добрых сорок минут. В палатках идет бойкая торговля. В воздухе носится запах хот-догов. Дэн очень любит эти мгновения: кажется, что все возможно. Но сегодня приятное предвкушение слегка омрачено его недовольством Кирби.

– Понимаешь, моя функция не сводится к обеспечению допуска в библиотеку «Санди таймс». Ты должна выполнять определенную работу. Если тебе действительно нужен зачет по практике.

– Я и работала! – с возмущением возражает Кирби. Она одета в какую-то невероятную панковскую безрукавку с высоким мягким воротом, закрывающим шрам, и похожую на сутану с отрезанными рукавами. Совершенно не вписывается в стиль репортерской ложи с ее обычными рубашками на пуговицах и вязаными свитерами. Да, не зря он сомневался, брать ли ее с собой на матч! Светлые волосики на голых руках Кирби он старается не замечать.

– Я дал тебе список одобренных вопросов. Все, что тебе нужно было сделать, это прочитать их с вопросительной интонацией. Но Кевин с парнями рассказывают мне, что, пока я надрываюсь в попытке получить разрешение на цитирование от Лефевра, ты играешь в карты и флиртуешь в раздевалке «Падре».

– Но я же задала все твои вопросы! А потом действительно села играть в покер. Это называется «закладывать основу». По словам наших профессоров, один из главных принципов журналистики. И вообще, это не я предложила, Сандберг меня втянул. И я выиграла двадцать баксов!

– Думаешь легко отделаться, разыгрывая миленькую наивную девочку? Заложила основы хороших отношений с командой на всю оставшуюся жизнь?

– Я думаю, что любые отношения строятся на взаимном интересе. А еще, что любопытство козырем бьет незнание. И что сравнение шрамов может оказаться полезным.

Дэн еле заметно усмехается:

– Я слышал о шраме. Сэмми Соса показал тебе задницу?

– О-о-о! Кто там говорил о слухах? У него шрам сбоку на спине, прямо над бедром. Кроме того, никто из них не лезет голым в душ у всех на виду. У него еще был огромный синяк после того, как он натолкнулся на мусорный контейнер. Говорит, не заметил, когда махал другу на прощание, шел боком – и бах! Признался, что иногда бывает неловким.

– Гм… Если он выронит мяч, эта фраза пойдет в репортаж.

– Так я же все записала! И еще одна интересная вещь. Мы болтали о поездках, о том, что все время вдали от дома. Я рассказала им одну историю, как гостила у девушки, с которой познакомилась в видеомагазине в Лос-Анджелесе, и она уговорила меня составить компанию им с бойфрендом. В результате мы оказались на улице в четыре утра и гуляли до восхода солнца. Это было поразительно – ходить по городу и видеть, как он просыпается, оживает.

– Я не слышал эту историю.

– Да, было такое. Так вот. Потом я сказала, что рада возвращению в Чикаго, и спросила Грега Мэддокса, нравится ли ему жить здесь, а он среагировал как-то странно.

– Что ты имеешь в виду под «странно»?

Кирби листает блокнот:

– Я записала, когда вышла на улицу. Вот: «Чего ради мне куда-то уезжать? Люди здесь очень дружелюбны. Я имею в виду не только болельщики, но и таксисты, носильщики в отелях, просто прохожие. В других городах люди ведут себя так, словно делают тебе одолжение». После этого он подмигнул и стал называть свои любимые ругательства.

– Ты записала?

– Нет, он быстро перескочил на другую тему. Но хотела. Подумала, может пригодиться. Например, «Чикаго наших бейсболистов: пятерка любимых ресторанов, парков, клубов и мест для развлечений». Все такое. Но тут пришел Лефевр, и я удалилась, чтобы они могли готовиться к игре. Потом я подумала, а с чего это Мэддокс вдруг такое ляпнул.

– Есть у меня соображение.

– Думаешь, он планирует сменить команду?

– Или обдумывает такую возможность. Грег всегда и все держит под контролем. Любит доводить ситуацию до крайности. Определенно, он тебя разыграл. Из этого следует, что нам нужно приглядеть за этой ситуацией.

– Как же «Кабз», если он хочет свалить?

– Да какая разница! Надо использовать любую возможность играть в бейсбол так, как тебе хочется и как считаешь нужным. Он сейчас в отличной форме.

– Неужели? Ты действительно так считаешь?

– Ты отлично знаешь, как я считаю, упрямица.

– Ну да.

Кирби ласково подталкивает его в плечо. Ее кожа нагрелась от солнца, и он чувствует тепло, словно ожог, даже через рубашку.

– Что там еще у тебя в рукаве? – Дэн слегка отодвигается, с нарочито спокойным видом. В голове проносится: «Веласкес, ты смешон! Тебе что, пятнадцать лет?»

– Дай мне шанс! Они часто играют в покер.

– Да, тут лучше ты пойдешь, а не я. Из меня отвратный мастер блефа. Давай, нам пора идти.

– А оттуда мы не можем посмотреть? – Кирби указывает на зеленое табло, нависающее по центру над открытой трибуной.

Он и сам только что об этом подумал. Такое красивое. Истинно американское: четкий белый шрифт и окна, которые открываются между перекладинами, когда переворачиваются цифры.

– Да, так тебя туда и пустили. Не бывать такому никогда. Это одно из немногих до сих пор действующих ручных табло. Там отличная охрана, посторонним вход воспрещен.

– Но ты был там.

– Я заслужил это почетное право.

– Да ладно! Как тебе удалось?

– Я делал биографический очерк о мужчине, который переворачивает цифры. Он занимается этим всю жизнь, стал легендой.

– Как думаешь, он разрешит мне перевернуть цифру один раз?

– У тебя нет шансов. И потом, я уже понял, как устроена твоя голова. Тебе хочется туда попасть лишь потому, что это строжайше запрещено.

– Мне кажется, на самом деле это тайный джентльменский клуб, где самые влиятельные мужи Америки планируют будущее страны с коктейлями и при стриптизершах, в то время как внизу ничего не подозревающие игроки играют в мяч.

– На самом деле это пустая комната с потертым полом, которая нагревается как сковородка.

– Ну конечно! Именно так и сказал бы истинный защитник тайного общества.

– Ладно, постараюсь сводить тебя когда-нибудь. Но после того, как ты пройдешь обряд посвящения и освоишь секретное рукопожатие.

– Обещаешь?

– Клянусь перед лицом сидящего там человека. При одном условии: когда мы предстанем пред очи моих коллег в ложе для прессы, ты сделаешь вид, что получила от меня настоящую взбучку за непрофессиональное поведение и глубоко раскаиваешься.

– Очень глубоко, – усмехается Кирби. – Но ловлю тебя на слове, Веласкес.

– Верь мне!

Зря он волновался, что Кирби не впишется. Она действительно не вписывается и благодаря этому приобретает особое очарование.

– Здесь как в Организации Объединенных Наций, но видно лучше, – шутит Кирби, оглядывая ряды телефонов и мужчин, сидящих за табличками с названиями периодических изданий. Они делают пометки или тараторят в телефонную трубку всякий вздор, какой обычно предшествует репортажу с матча.

– Да, только здесь все намного серьезнее.

Кирби смеется, и это как раз то, чего ему сейчас хочется.

– Конечно, что мир во всем мире по сравнению с бейсболом?

– Это твой стажер? – спрашивает Кевин. – Мне, пожалуй, тоже надо такого завести. А белье она стирает?

– Пока не доверяю, – быстро находится Дэн. – Но умеет раздобыть хорошие цитаты.

– Дашь попользоваться?

Дэн готов кинуться на защиту Кирби, но та парирует первой:

– Конечно, но я требую прибавки к жалованью. Сколько будет даром, умноженное на два?

Ответ вызывает смех у половины присутствующих, что понятно.

Игра в полном разгаре. На стороне «Кабз» усиливается стук бейсбольных бит. Напряжение в ложе для прессы растет, общее внимание сосредоточено на поле. Похоже, у них все шансы на победу. А еще Дэн счастлив от того, что Кирби поддалась азарту игры. Это чудо свершилось!

После матча Дэн, как и все остальные репортеры, звонит в редакцию и начитывает сообщение, используя записи в блокноте, сделанные такими неразборчивыми каракулями, что Кирби шутит: он вполне мог бы выписывать рецепты. «Кабз» взяли в седьмом иннинге, после того как игра свелась к дурацкому поединку питчеров, в основном благодаря усилиям «золотого мальчика», «Бешеного Пса» Грега Мэддокса.

– Отличная работа, детка! – Дэн похлопывает Кирби по плечу. – Не исключено, что это твое призвание.

Харпер

26 февраля 1932

Харперу нужен новый костюм, более подходящий по размеру, и он направляется в «Байер бразерз», где цвет купюр в его руках быстро меняет поведение обслуживающего персонала. Он приглашает на ужин медсестру Этту и ее соседку по комнате из женского пансиона, Молли. Эта девушка – учительница из Бриджпорта; она кажется грубоватой и нескладной рядом со стройной и подтянутой подругой. Неискренне улыбнувшись, она заявляет, что играет роль компаньонки. Однако он прекрасно понимает: единственное, что ее привлекает, – ужин на халяву. Туфли стоптаны, темное пальто покрыто катышками, наподобие свалявшейся овечьей шерсти. Поросенок и ягненок… Пожалуй, на ужин стоит заказать отбивную.

Как он рад, что может вернуться к нормальной еде вместо размоченного в молоке белого хлеба и толченого картофеля. В ожидании, пока заживет челюсть, он сильно похудел. Шину сняли через три недели, но он еще долго не мог жевать. Рубашки висят мешком, а ребра торчат так, что их можно пересчитать, – совсем как в далеком детстве, когда синяки от отцовского ремня делали подсчеты гораздо легче.

Он встречает девушек на остановке, и они направляются по улице Ла Салль мимо только что открывшейся «Суповой кухни» – бесплатной столовой для бездомных с многометровой очередью. Люди от холода притоптывают на месте, едва передвигая ноги и от стыда не решаясь поднять глаза. «А жаль», – думает Харпер. Ему бы очень хотелось, чтобы жалкий негодяй Клейтон поднял глаза и увидел его – с двумя девушками, в новом костюме, в кармане которого пачка денег и нож. Но, когда они проходят мимо, Клейтон по-прежнему смотрит себе под ноги, весь серый и съежившийся.

А ведь он мог бы вернуться и убить его. Найти – не проблема: спит где-нибудь в подворотне. Пригласить в дом погреться: никаких обид, что было, то прошло. Усадить перед камином, налить виски, а потом забить до смерти острым концом молотка, как сам Клейтон предлагал сделать с Харпером. И начать с того, что выбить зубы…

– Ай-ай-ай, – цокает языком Этта. – Становится все хуже.

– Кошмар какой-то! – соглашается подруга. – Администрация школы собирается переводить нас всех на облигации. Это что же, вместо нормальных денег мы теперь будем ваучеры получать?

– Тогда пусть оплачивают алкоголем-конфискатом. Куда его девать? А так тепло и уютненько. – Этта сжимает руку Харпера, выводя его из грез.

Он оглядывается: Клейтон, сняв шляпу и широко открыв рот, уставился ему вслед.

Харпер разворачивается вместе с девушками:

– А ну-ка, помашите ручкой моему дружку.

Молли послушно поднимает руку и кокетливо перебирает пальцами, а Этта, нахмурившись, спрашивает:

– Кто это?

– Однажды хотел со мной разделаться. Но, как говорится, не рой яму другому… Пусть теперь выбирается.

– А мы тем временем выбираем… – Молли толкает в бок подругу, и та, порывшись в сумочке, достает маленький пузырек с этикеткой «Спирт для растирания».

– Да-да, у меня припасено для нас по глоточку. – Она прикладывается к бутылочке и передает ее Харперу, который сначала вытирает горлышко о пальто.

– Не волнуйся, это не то, что написано. Дополнительное производство от поставщика больницы.

Напиток довольно крепкий, прикладывается Молли частенько, и к тому времени, как они добираются до заведения мадам Галли на Ист-Иллинойс, ягненочек уже сильно хмелеет.

В ресторане по стенам развешены фотографии театральных артистов, рядом с большой карикатурой итальянского оперного певца с автографами прямо на сияющих лицах. Лично Харперу это ни о чем не говорит, но девушкам явно нравится. Официант, в свою очередь, оставляет без комментариев затрапезные пальто дам, которые он вешает на крючки у дверей.

Ресторан уже наполовину полон: адвокаты, актеры всех мастей, богема. В зале тепло от каминов по обеим сторонам и гула голосов, растущего от вновь прибывающих посетителей.

Официант ведет их к столику у окна. Харпер садится по одну сторону, а его спутницы усаживаются напротив, поглядывая на него поверх жизнерадостной вазы с фруктами посередине стола. Судя по всему, у мадам Галли свои собственные и довольно близкие отношения с законом: официант совершенно спокойно достает для них бутылку кьянти из книжного шкафа, переделанного в бар.

На главное блюдо Харпер выбирает бараньи отбивные, Этта следует его примеру, а Молли с дерзким огоньком в глазах заказывает филе. Харперу все равно. Ему ничего не стоит выложить по полтора доллара на голову за каждое из пяти блюд, так что коварная девка может заказывать все, что пожелает.

Подруги с удовольствием уплетают спагетти, ловко наматывая их на вилку. У Харпера не получается, да и чеснока в приправе, на его вкус, многовато. Занавески грязные от табачного дыма. Молодка за соседним столиком курит после каждой перемены блюд, этакая гражданка мира, а сама глупая как пробка. Впрочем, как и ее друзья, разговаривающие слишком громко. Проститутки на любой вкус нарядились и изманерничались, строят из себя высшее общество…

Он прекрасно понимает, что прошло слишком много времени. Почти месяц, как он убил в последний раз. Никого после Вилли. В эти периоды мир будто теряет краски. Он связан с Домом нервами, как позвонки в хребте. Харпер пробовал игнорировать Комнату, спал внизу на диване, а потом вдруг обнаруживал, что поднимается по лестнице как во сне, стоит в дверях и рассматривает талисманы. Скоро ему придется идти опять.

Тем временем животинки за его столом – поросенок и овечка – хлопают ресницами и глупо улыбаются наперегонки.

Этта, извинившись, выходит в туалет «подкрасить губы», и ирландка усаживается рядом с ним, прижимается коленом.

– А вы – ценная находка, мистер Кертис. Мне хотелось бы узнать о вас все.

– Например?

– Где росли, семья. Были женаты или помолвлены? Откуда такие деньги? Как обычно.

Надо признать, дерзость расспросов его впечатляет.

– У меня есть Дом.

Он решил рискнуть. Тем более девица настолько пьяна, что завтра с трудом вспомнит свое имя, не то что его странные россказни.

– Получается, у вас есть недвижимость.

– Из него можно попасть в другое время.

– Откуда попасть?

– Из Дома, милочка. Поэтому я знаю, что случится в будущем.

– Очень интересно, – мурлычет подруга. Ясно, что она не верит ни одному слову, но не против послушать дальше, и не только послушать. – Расскажи что-нибудь удивительное.

– Будет еще одна большая война.

– Правда? А мне грозит опасность? Можете предсказать мое будущее?

– Только если вскрою тебя.

Она понимает его по-своему, как он и предполагал, и от этого нервничает, но воодушевляется. Какая предсказуемость…

Она в задумчивости водит пальцем по верхней губе, растянутой в полуулыбке.

– Знаете, мистер Кертис, я думаю, что послушаюсь вас. Можно я буду звать тебя Харпер?

– Что это вы делаете? – вмешивается Этта, лицо которой от гнева покрылось красными пятнами.

– Милая моя, мы просто разговариваем, – ухмыляется Молли. – О войне.

– Ах ты, шлюха! – С этими словами Этта переворачивает тарелку со спагетти учительше на голову.

Вязкая масса стекает на лицо и попадает в глаза; кусочки фарша и помидоров застревают в волосах, а спагетти ленточками свисают с головы. Застигнутый врасплох таким бурным проявлением грубой жестокости, Харпер не может сдержать смех.

Прибегает официант с салфетками, помогает Молли вытереться. Девица трясется от возмущения и обиды.

– И ты позволишь ей сделать это?

– А что позволять? Она уже все сделала. – Харпер кидает ей льняное полотенце. – Пойди приведи себя в порядок. Посмешище!

У Харпера даже настроение поднялось, он сует официанту пятидолларовую купюру, в качестве компенсации за доставленное неудобство, упреждая его просьбу покинуть заведение. Предлагает Этте руку – девушка в ответ кокетливо и торжествующе улыбается. Харпер с Эттой элегантно выплывают из ресторана в ночь, оставив Молли биться в судорожных рыданиях.

Свет фонарей расплывается жирными пятнами, и как-то совершенно естественно, не сговариваясь, они направляются к озеру, несмотря на мороз. Тротуары покрыты глубоким снегом, а ветки деревьев раскинулись на фоне неба кружевным узором. На берегу низенькие домишки стоят плечом к плечу, сообща противостоя воде. Ярусы Букингемского фонтана покрыты снежным настом, и сказочные морские обитатели готовы отважно сразиться со льдом.

– Фонтан в снегу похож на свадебный торт с кремом!

– Ты злишься, что мы ушли, не заказав десерт, – подтрунивает Харпер.

При напоминании о сцене с Молли девушка хмурит брови:

– Напросилась…

– Это точно. Я чуть не убил ее из-за тебя, – испытывает девушку Харпер.

– Сама убила бы. Шлюха! – Она растирает голые руки и дует на потрескавшиеся пальцы. Потом вдруг берет его за руку. Харпер от неожиданности вздрагивает, но оказывается, что девушка просто хочет перелезть через ограждение фонтана.

– Залезай сюда! – предлагает Этта.

Секунду поразмыслив, он карабкается вслед за ней. Изредка поскальзываясь на случайных льдинках, она прокладывает себе путь по снегу к позеленевшему от времени морскому коньку. Добравшись до него, манерно облокачивается:

– Хочешь прокатиться? – Девушка кокетничает, и Харпер понимает, что она коварнее своей подруги. Вместе с тем его к ней влечет. В ее жадности есть что-то примечательное. Женщина из эгоистических интересов ставит себя выше остальных представителей жалкого человечества. И не скажешь, заслуженно или нет.

Он целует ее, удивляясь самому себе. Ее язык у него во рту, быстрый и скользкий, этакое маленькое тепленькое земноводное. Он прислоняет ее к изваянию, одной рукой забираясь под юбку.

– Нам нельзя ко мне, – девушка отклоняется. – Строгие правила. И Молли.

– Здесь? – Он пытается повернуть ее спиной, одновременно расстегивая ширинку.

– Нет, очень холодно! Возьми меня к себе домой.

Возбуждение проходит внезапно, и он отпускает девушку.

– Это невозможно.

Он добирается до ограды, перелезает и прихрамывающей походкой направляется в сторону Мичиган-авеню.

– В чем дело, – обидевшись, кричит она ему вслед. – Что я такого сделала? Эй! Почему уходишь? Ты же знаешь, я не проститутка! Да пошел ты в задницу!

Он не отвечает, даже когда она снимает ботинок и швыряет ему вслед. Тот падает совсем близко. Теперь ей придется скакать до него на одной ноге. Он испытывает удовольствие, видя ее унижение.

– Пошел ты в задницу! – доносится еще.

Кирби

23 марта 1989

В молодом свете утра низкие облака несутся над озером белоснежными парусниками. Семь часов. Никогда и ни за что Кирби не вставала бы в такое время, если бы не ее проклятый пес.

Не дожидаясь, пока она выключит зажигание своего пережившего четырех хозяев «датсана», Токио перескакивает с заднего сиденья вперед, как раз в то время, когда она тянется к ручному тормозу, и больно ударяет ее по руке своими большими лапами.

– Фууу, гадость, – Кирби резко сбрасывает собаку обратно на сиденье, в наказание за то, что Токио пукнул ей в лицо.

Ему хватает совести ровно на секунду принять покаянный вид за свое поведение; потом он встает на задние лапы и отчаянно бьет хвостом по коврику из овечьей шерсти, маскирующему возраст и плачевное состояние кресла, низким воем требуя, чтобы его выпустили.

Кирби удается отодвинуть собаку и поднять стопор дверцы. Токио толкается мордой, протискивается в образовавшуюся щель и вырывается на волю. Скачками оказывается на ее стороне машины и, высунув язык, упирается передними лапами в стекло, которое тут же запотевает от его дыхания.

– Ты безнадежен, знаешь? – ворчит Кирби, с усилием открывая дверцу.

Токио радостно лает и бежит к островку травы, потом обратно. Торопит ее, будто опасаясь, что пляж вдруг встанет и уйдет. А ведь именно так Кирби и собирается поступить с ним.

Она очень переживает по этому поводу. Дело в том, что Кирби давно хотела уехать от Рейчел и даже скопила немного денег для этого, но в общежитии зверствуют гестаповские законы о запрете домашних животных. Она, конечно, пытается успокоить себя тем, что будет жить лишь в паре остановок по надземке. И приезжать гулять с ним по выходным. А еще уговорила соседского мальчишку за доллар прогуливать собаку по району раз в день. Хотя это получается пять баксов в неделю, а в месяц – все двадцать (несколько упаковок лапши быстрого приготовления).

Токио бежит впереди, и Кирби спускается следом за ним по тропинке к пляжу, сквозь шуршащий коридор переросшей травы. Надо было оставить машину ближе, но обычно она приезжает сюда в выходные, когда народу столько, что яблоку негде упасть. Без людей это место становится совершенно другим. Туман и холодный ветер с озера, резкими порывами косящий беззащитную траву, создают какую-то зловещую атмосферу. В такие дни сюда приходят разве что на пробежки.

Она вытаскивает из кармана грязный теннисный мячик. Он поцарапанный, потертый и мягкий от собачьих зубов. Прицеливается в здание «Сирс-тауэр» и запускает вверх по высокой дуге.

Токио лишь этого и ждет: уши прижаты, морда застыла в выражении полной сосредоточенности. Разворачивается и бросается за мячом, с математической точностью определяя траекторию движения, так что ловит его открытой пастью при снижении к земле.

А потом Токио принимается за свое и сводит ее с ума. Подбегает и делает вид, что собирается отдать мячик, но стоит ей протянуть руку, как он отклоняется в сторону, довольно урча.

– Пес! Предупреждаю тебя!

Токио прижимается грудью к земле, высоко задрав зад, энергично виляет хвостом:

«Ррррр!»

– Отдай мне мяч, или я… сдам тебя на коврик. – Кирби делает выпад в его направлении, но пес отскакивает на пару шагов в сторону – чтобы до него было не дотянуться, и встает в прежнюю стойку. Кажется, что его хвост вращается как пропеллер вертолета. – Знаешь, ведь это последний писк моды, – засунув большие пальцы в карманы джинсов, Кирби неспешно, с напускным равнодушием вышагивает по пляжу и даже не глядит в его сторону. – Белые медведи с тиграми – вчерашний день. Другое дело – коврик из собачки, особенно непослушной. То что надо!

Кирби неожиданно бросается в его сторону, но хитрюга изворачивается. Громко лает от удовольствия, хотя получается глухо из-за зажатого в зубах мячика, носится по песку. Кирби даже на колени опускается в порыве отчаяния, когда Токио запрыгивает в леденящий прибой – настолько счастливый, что ей кажется, он улыбается от уха до уха.

– О нет! Отвратительный пес! Токио – великий гонщик Мазрачи! Вернись немедленно!

Но он не слушает. Как всегда… Мокрая собака в машине, все как она любит.

– Пора, малыш! – Кирби по-особому свистит – пять коротких нот.

Токио нехотя подчиняется. Выбирается из воды, опускает мячик на белый песок и отряхивается, превращаясь в дождевальный аппарат на четырех ногах. Все еще играючи, беззаботно гавкает.

– Ну, погоди! – Фиолетовые кроссовки Кирби утопают в мокром песке. – Вот увидишь, когда я тебя поймаю…

Токио вдруг резко поворачивает голову в сторону, лает и устремляется к полоске травы возле пирса. У края воды стоит мужчина в желтой рыбацкой штормовке, возле него какая-то странная штуковина с ведром и огнетушителем. Очень странное рыболовное приспособление, понимает она, когда мужчина просовывает грузило в металлическую трубку и под давлением огнетушителя посылает его в полет так далеко в озеро, как голыми руками никогда не смог бы.

– Эй! Собаки запрещены! – Мужчина указывает на выцветший знак в заросшей траве. Можно подумать, его собственные манипуляции с огнетушителем детально прописаны законом.

– Правда? С удовольствием сообщаю, что это не собака, а без пяти минут коврик! – Мать называет ее сарказм силовым полем, которое отпугивает мальчиков с 1984 года. Если бы только она знала! Кирби поднимает мячик и засовывает его в карман. Проклятый пес.

Скорее бы переехать в общежитие. Соседский мальчишка присмотрит за собакой, а она будет приезжать на выходные, если позволит время. Но кто знает? Может, придется и в библиотеке посидеть.

А может, у нее разболится голова. Не исключено, что ей встретится горячий парень, которого нужно будет накормить поздним сладко-неловким завтраком. Ведь Фред уехал в Нью-Йоркский университет, в Школу кино, – ее воплощенная мечта, которую он благополучно присвоил и забрал с собой. И, что хуже всего, за которую смог заплатить. Даже если бы ее приняли (а ее бы точно приняли, черт возьми – у нее больше таланта в мочке левого уха, чем у него во всей центральной нервной системе!), она никогда не смогла бы заплатить за учебу. Ей достались английский язык и история в Университете де Поля; всего-то два года и пожизненный кредит, если повезет найти работу сразу после выпуска. Само собой, Рейчел одобряет и поддерживает. Кирби даже подумывала ей назло выбрать бухгалтерию или менеджмент.

– Токиооо! – кричит Кирби в сторону зарослей. Потом свистит. – Ну хватит уже!

Ветер пронизывает одежду, и все тело покрывается пупырышками от холода. Нужно было надеть нормальную куртку. Скорее всего, Токио завис в птичьем заповеднике, где ловит для нее непомерно высокую плату за свободу от поводка. Пятьдесят долларов или двухнедельная стоимость выгуливания. Двадцать пять упаковок лапши…

– Деталь интерьера, псина! – Голос Кирби несется над пустынным пляжем. – Вот во что ты превратишься, когда я поймаю тебя!

Она сидит на скамейке у входа в заповедник, где ножичком вырезано «Дженна + Кристо = Любовь», – присела вытряхнуть из обуви песок. В кустах поблизости заливается мухоловка. Рейчел всегда обожала птиц и знает все их названия. Прошло много лет, прежде чем Кирби поняла, что она их просто сочиняет, и в действительности нет таких птиц, как, например, дятел «Красная Шапочка» или «Хрустальный Радужный Малахит». Есть просто слова, звучание которых нравилось матери.

Кирби направляется в лес. Птицы смолкли. И неудивительно, коли поблизости носится мокрая непослушная собака. Даже ветер стих, а шорох волн похож на отдаленный шум машин. Где же ты, проклятый пес? Она снова свистит: пять нот, повышая тон.

В ответ раздается точно такой же свист.

– Ух ты, как здорово! – удивляется Кирби.

Свист повторяется – на этот раз насмешливо.

– Дурачок-свистучок? – Ей кажется, что сарказм в голосе поможет скрыть волнение. – Собаку случайно не видели? – Секунду посомневавшись, Кирби сходит с тропинки и пробирается сквозь густой подлесок в направлении свиста. – Знаете, это животное с шерстью и зубами, способными перегрызть вам горло?

Вместо ответа раздается резкий отрывистый звук.

Единственное, что успевает сделать Кирби, – закричать от удивления, когда в следующую секунду из кустов появляется мужчина, хватает ее за локоть и резким сильным движением бросает на землю. При падении она интуитивно выкидывает вперед руку и вывихивает запястье. Коленкой так сильно ударяется об острый камень, что боль на мгновение ослепляет ее. Когда туман перед глазами рассеивается, взгляд упирается в Токио, который лежит в кустах, перевернувшись на бок. Кто-то обмотал ему вокруг шеи проволочную одежную вешалку; та врезается в горло, и шерсть вокруг намокла от крови. Пес яростно мотает головой и выгибает передние лапы в попытке освободиться, но проволока прикручена к ветке упавшего дерева. С каждым движением этот импровизированный ошейник впивается все глубже. Из-за перерезанных голосовых связок лай похож на сиплый кашель. И лает он на того, кто стоит позади нее.

Она пытается опереться на локти, но мужчина бьет ее костылем по лицу. Боль в челюсти молнией пронизывает череп. Кирби валится на сырую землю. Он забирается на нее сверху, коленом прижимает спину. Она извивается и дергается под ним, но он уже выворачивает ей руки назад и связывает их проволокой, не переставая при этом что-то бормотать. «Твою мать! Отвали от меня», – слова уходят в перегной из земли и листьев. В рот набивается мягкий песок, пахнущий сыростью и гнилью.

Тяжело дыша, мужчина грубо переворачивает ее и, прежде чем она успевает закричать, заталкивает в рот теннисный мячик, разбив губу и раздробив зуб. Сначала мячик сжимается при входе в рот, а потом расширяется и разжимает челюсти. Кирби задыхается от вкуса резины, крови и собачей слюны. Пытается вытолкнуть его языком, но натыкается на осколок сломанного зуба. Она давится кусочком собственного черепа. Изображение в левом глазу заволокла лиловая дымка. Скула вышла из сустава. Но все еще как-то сжимается.

Очень трудно дышать с мячом во рту. Руки так сильно стянуты проволокой, что совсем онемели. Концы железки впиваются в спину. Она сильно встряхивает плечами, пытаясь напряжением мышц вывернуться из-под его тяжести. Вырваться бы, просто вырваться! Но он сидит у нее на бедрах, крепко прижав к земле своим телом.

– У меня есть для тебя подарок. Даже два. – Кончик его языка высунут между зубами. Незнакомец говорит с присвистом: – С чего начнем? – Достает из кармана и показывает ей сначала маленький прямоугольничек, черный с серебром, и потом складной нож с деревянной ручкой.

– Не можешь выбрать? – Он быстро щелкает зажигалкой, и пламя взвивается фейерверком, потом закрывает ее. – Это на память обо мне. – Он снимает зажим с лезвия ножа. – А теперь за дело!

Она пытается брыкаться, чтобы хоть как-то сдвинуть его, крича в отчаянии сквозь мяч. Какое-то время он молча наблюдает, довольный. Затем подносит зажигалку на уровень глаз и впечатывает ее тупым концом в вывихнутую челюсть. Перед глазами рассыпаются черные точки, дикая боль вспыхивает в лице и спускается по всему позвоночнику.

Он задирает футболку, оголяя по-зимнему бледную кожу. Грубо, жадно ощупывает рукой живот, глубоко впиваясь ногтями и оставляя синяки. Потом вонзает нож ей в брюшную стенку, вводит глубже и делает им неровный поперечный надрез через все тело. Она кричит и отчаянно брыкается, но звук поглощается мячом.

Он смеется:

– А ну-ка, потише там!

Кирби всхлипывает и бормочет что-то нечленораздельное. Слова уже не имеют ни смысла, ни формы. «Не надо, пожалуйста! Не надо… Не смей! Не надо, ну, пожалуйста, не надо!»

Два дыхания приходят в унисон: его возбужденное сопение и ее быстрые, короткие, как у кролика, вздохи. Оказывается, кровь теплее, чем она думала. Сейчас такое ощущение будто описалась. И гуще. Может, уже все? Он закончил? Хотел немного ее проучить. Показать, кто здесь главный, – больше ничего не приходит на ум. Она не может заставить себя посмотреть на него. Боится понять по его лицу, что еще он собирается сделать. Поэтому лежит и смотрит на бледное утреннее солнце, проглядывающее сквозь листву, и слушает дыхание – тяжелое и быстрое.

Нет, не закончил… Со стоном она пытается хоть немного сдвинуться в сторону до того, как лезвие ножа коснется кожи. Он похлопывает ее по плечу, на губах играет свирепая улыбка, волосы прилипли к вспотевшему от напряжения лбу.

– Кричи громче, милочка, может, кто и услышит, – хрипит он. Его дыхание отдает карамелью.

Незнакомец вводит нож глубже и поворачивает лезвие. Она кричит изо всех сил, но мяч во рту приглушает звуки. В ту же секунду Кирби презирает себя за то, что повинуется ему, не сумев сдержать крик. Это чувство сразу сменяется благодарностью, что он не заставляет ее молчать, и стыд лишь усиливается, а сделать ничего не может. Так стыдно, что тело полностью подчинилось своей плотской природе, слабой и продажной; готово на все, лишь бы прекратилась боль. Лишь бы был шанс выжить… Господи, помоги! Она закрывает глаза, чтобы не видеть, к чему он готовится и как он там теребит свои штаны.

Он делает ножом резкое движение вниз и вверх с какой-то предопределенностью, привычным выверенным движением. Будто он должен был оказаться здесь. И будто она всю жизнь шла к этому месту. Сквозь жгучую боль Кирби чувствует, как лезвие доходит до жировой ткани. Словно отсекает филейную часть. Пахнет как на скотобойне, кровью и дерьмом. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Вдруг раздается жуткий шум, страшнее и отвратительнее, чем его дыхание и разрезаемая плоть. Кирби открывает глаза, поворачивает голову и видит, что Токио, словно в припадке, трясет и крутит головой. Он рычит и хрипит через зияющую рану в горле. Оскаленные зубы покрыты кровавой пеной. Поваленное дерево ходит ходуном от его движений. Проволока, обмотанная вокруг ветки, врезается в кору, и от сотрясений она слетает лохмотьями вместе с лишайником. Вокруг шеи пса яркие пузырьки сложились жутким кровавым ожерельем.

– Не надо, – с трудом выдавливает Кирби. Получается «И адо».

Он думает, что она обращается к нему.

– Я здесь ни при чем, милочка. Ты сама виновата. Зачем светилась? Ты сама меня вынудила.

Он прижимает нож ей к горлу. Ему не видно, что у него за спиной Токио вырвался на свободу и вот уже набрасывается, впивается зубами в руку. Рука с ножом дергается, лезвие проходит по поверхности, лишь надрезая сонную артерию, и орудие выпадает из рук мужчины.

Он рычит от ярости и пытается сбросить Токио, но челюсти сжаты мертвой хваткой. Пес всем весом тянет его вниз. Свободной рукой мужчина пытается нащупать нож, а Кирби делает попытку накрыть его своим телом. Но ее движения слишком медленные и плохо скоординированы. Он успевает выхватить нож из-под нее, резким точным ударом всаживает его собаке в горло и, держась за рукоять, сбрасывает тело с руки под предсмертный хриплый выдох.

Она не может и не хочет больше сопротивляться. Закрывает глаза и притворяется мертвой, но по щекам текут предательские слезы.

Он подползает к ней, прижимая к груди раненую руку.

– Не валяй дурака, меня не проведешь. – Харпер тыкает пальцем в рану на шее.

Кирби уже не может и не пытается сдержать дикий вопль, сердце начинает выталкивать кровь из тела.

– Очень скоро вся кровь вытечет.

Он сует ей в рот пальцы, сжимает теннисный мячик и вытаскивает его изо рта. Она изо всех сил кусает его, впиваясь зубами в большой палец. Во рту становится еще больше крови, но на этот раз она хоть чужая. Мужчина ударяет ее кулаком в лицо, и Кирби на мгновение теряет сознание.

Через некоторое время она приходит в себя. Стоит ей открыть глаза, как боль шоковой волной окатывает ее с ног до головы, будто обрушивается наковальня Хитрого Койота. Слезы льются из глаз. Ублюдок ковыляет прочь, держа костыль в свободной руке. Вдруг останавливается и, не поворачиваясь, роется в кармане.

– Чуть не забыл. – Бросает в нее зажигалкой, и та падает в траву, около головы.

Кирби лежит, не шелохнувшись, ожидая смерти. Или когда прекратится боль. Но не происходит ни того ни другого. Вместо этого со стороны Токио раздается какое-то хрюканье, как бы в подтверждение того, что и он еще жив. И тут Кирби ощущает, как ее заливает ярость. Вот ублюдок!!!

Она переносит вес тела на бедро и пробует подвигать кистями рук, пробуждая нервы, которые, в свою очередь, посылают слабый пунктирный сигнал в мозг. Пальцы слушаются плохо, но, мокрые от крови, двигаются легче. «Аэрозоль WD40 подойдет лучше бинтов», – приходит вдруг в голову, и это смешно, а еще больше – неожиданно для нее самой. Крыша поехала?

С огромным трудом, превозмогая боль, Кирби высвобождает одну руку и пытается сесть, но теряет сознание. Через некоторое время повторяет попытку, и через четыре минуты все-таки поднимается на колени. Она точно знает, сколько проходит времени, потому что считает секунды. Это единственный способ сосредоточиться и не потерять сознание. Оборачивает куртку вокруг талии, пытаясь остановить кровь. Но не может завязать. Руки сильно трясутся, мелкая моторика нарушена. Просто затыкает сзади в джинсы, как можно глубже.

Кирби опускается на колени рядом с Токио, он смотрит на нее и пытается вильнуть хвостом. Поднимает его, перекатывает на предплечья, а затем на грудь. Пес чуть не выпадает.

Пошатываясь, нетвердыми шагами Кирби двигается к тропе, на звук волн, неся собаку в руках. Ее хвост глухо ударяется о ее бедро.

– Все хорошо, малыш. Мы почти пришли. – Слова клокочут в горле. Кровь толчками выбрасывается из раны на шее и стекает на футболку. Как трудно оторвать ногу от земли, чтобы сделать шаг… Гравитация усилилась в миллионы раз. И не из-за веса собаки, чья шерсть пропитана алым. Это вес мира. Кирби вдруг чувствует, как что-то выпадает у нее из живота, что-то жаркое и скользкое. Не может она об этом думать.

– Почти пришли. Почти пришли…

Деревья расступаются перед бетонной дорожкой, ведущей к пирсу. Рыбак так и стоит там.

– Помогите, – хрипло выдыхает она, но слишком тихо, и ее не слышно. – ПОМОГИТЕ!

На крик рыбак оборачивается и открывает рот от изумления, при этом закидывает удочку в другую сторону, и красный мячик скачет по бетону между выловленными рыбинами.

– Какого черта? – Мужчина швыряет удочку и выдергивает дубинку из тачки.

Бежит к ней, размахивая палкой над головой.

– Кто это сделал с тобой? Где он? Помогите! Кто-нибудь! «Скорую»! Полицию!

Она утыкается лицом в Токио. Понимает, что тот уже не машет хвостом. Все это время не машет…

Законы физики: сотрясение при каждом шаге, действие равно противодействию.

Нож все еще торчит у пса из шеи. Он так глубоко вклинился ему в позвонки, что ветеринару придется извлекать его хирургическим путем, к огромному возмущению криминалистов. Именно это ее и спасло, именно поэтому убийце не удалось довести начатое до конца.

– Пожалуйста, не надо, – задыхаясь от слез, пытается произнести Кирби.

Дэн

24 июля 1992

В зале «Дримерз» жарко до дурноты. И шумно. Дэн почувствовал ненависть к музыке еще до того, как музыканты начали играть. Что вообще за название – «Голый Рейган»? И с каких пор людям стала нравиться нарочитая неряшливость? Откровенно грязные, небритые парни в черных футболках и в жутком количестве толкутся возле сцены, ожидая, когда выйдут музыканты, которые наконец-то появляются, по иронии, в отличие от своих поклонников, опрятно одетые и с гитарами в руках, а также с проводами и педалями, в таком же бесконечном количестве.

Подошвы все время прилипают к полу. Он здесь усеян плевками, лужицами разного пойла и окурками. Однако это лучше, чем балкон верхнего яруса, который выложен настоящими могильными плитами, а туалет обклеен плакатами, распечатанными на ксероксе. На самом идиотском из них изображена женщина в туфлях на высоких каблуках и в противогазе. По сравнению с ней мальчики на сцене выглядят просто паиньками.

Вообще непонятно, что он здесь делает. Кирби попросила пойти с ней, потому что боялась, что будет чувствовать неловкость при встрече с Фредом. Ее первая любовь… Сомнительный комплимент, ему совершенно не хочется знакомиться с этим парнем.

Он такой молодой, этот Фред. И такой глупый. Вряд ли стоит возвращаться к своим юношеским романам, особенно если они учатся на факультете кинематографии. И тем более если они только о кино говорить и могут. Он сам об этих фильмах вообще никогда ничего не слышал. В отличие от бывшей жены, Дэн себя необразованным болваном не считает. Но молодежь быстро переходит от обсуждения элитарного кино к какой-то бредятине в рамках творческих экспериментов. Вдобавок ко всему Фред все время пытается вовлечь его в разговор, строя из себя мальчика из хорошей семьи, что нисколько не делает его действительно достойным Кирби.

– Как тебе работы Реми Бельво? – интересуется Фред. Его волосы пострижены так коротко, что лишь обрисовывают темным контуром череп. Образ завершает козлиная бородка и дурацкий пирсинг в нижней губе, который очень похож на металлический прыщ. Дэну так и хочется дотянуться до него и выдавить. – Сейчас без финансирования, застрял в Бельгии. Но его фильмы сделаны с таким пониманием. Они настоящие, жизненные.

Дэну приходит в голову, что он с не меньшим профессиональным пониманием и очень жизненно мог бы приложить сейчас бейсбольную биту кое-кому в лицо.

Слава богу, в этот момент концерт начинается, так что разговор и покушение на убийство приходится отложить. Мистер Первая любовь в порыве придурковатого энтузиазма подвигает Дэну свое пиво и с улюлюканьем двигается к сцене, расталкивая толпу.

Кирби наклоняется и что-то кричит ему в ухо. Что-то про реванш.

– ЧТО? – буквально орет в ответ Дэн. Он держит бокал с лимонадом как крест с распятием. (Само собой, напитков с низким содержанием алкоголя в этом баре не продают.)

Кирби надавливает большим пальцем на выступающий хрящик над слуховым каналом в его ухе и повторяет:

– Будем считать, что это реванш за все те матчи, на которые ты меня таскал.

– ЭТО РАБОТА!

– И это тоже, – ухмыляется довольная Кирби.

Каким-то непостижимым образом ей удалось уговорить Джима из отдела «Стиль жизни» в «Сан-Таймс», чтобы рецензию на концерт отдали ей. Дэн хмурится. Ему бы порадоваться за нее – будет писать о том, что ей действительно интересно. А он понимает, что ревнует. Не в том смысле – это было бы совсем смешно. Просто он привык, что она всегда тут. Если она начнет писать для другого отдела, он больше не сможет дозваниваться до нее в любую минуту во время поездок по стране на выездные игры, а она не будет посвящать его в детали случайных травм и статистики подач. И еще не будет сидеть на его диване, подогнув под себя ноги, и просматривать классические игры, то и дело вставляя баскетбольные или хоккейные термины, просто чтобы его позлить.

Кевин, приятель, на днях поддразнивал его:

– Что, запал на девочку?

– Да нет… Я ее жалею. Хочется защитить. По-отечески, понимаешь?

– Ааа! Ты хочешь ее спасти.

– Ты бы так не говорил, если бы знал ее.

Но даже он сам не может себе объяснить, почему именно ее лицо встает у него перед глазами, когда он по ночам пытается снять напряжение в пустой двуспальной кровати, представляя обнаженных женщин; из-за этого он сразу чувствует себя виноватым и смущается настолько, что вынужден останавливаться на полдороге. А потом все-таки начинает заново, сначала с ощущением стыда и неловкости представляя себе, что целует ее, обнимает, прижимает к себе, и ощущает ее грудь, и дотрагивается до ее языка… О, господи!

– Мне кажется, тебе нужно трахнуть ее и выкинуть из головы, – философствует Кевин.

– Нет, дело не в этом.

Но это действительно работа. Она действительно на задании редакции, а не на свидании с Фредом. Просто так случилось, что придурковатый щеголек сейчас в городе, и это самое удобное для Кирби время, чтобы встретиться с ним. Можно расслабиться и наслаждаться жизнью. Если, конечно, он не умрет от звукового насилия со стороны, с позволения сказать, музыкального коллектива.

Появляется очень привлекательная рыжеволосая официантка с татуировками на обеих руках и обильным пирсингом в разных местах – приносит порцию тортильи.

– Я не буду, – кричит ему в ухо Кирби, повторив свой трюк с хрящиком в ухе. «Козелок, – вдруг как-то радостно вспоминает Дэн. – Так называется этот маленький выступающий хрящик в ушной раковине». – Кухня тут неважная.

– Как ты поняла, что я не клюну на официантку?

– Элементарно. На ней пирсинга больше, чем на международном симпозиуме степлеров.

– Ты права, меня это не заводит.

Он вдруг осознает, что у него не было секса уже – сейчас, надо подсчитать – четырнадцать месяцев. Это было свидание вслепую с Эбби, управляющей рестораном. И прошло нормально. По крайней мере он так думал, но она не ответила ни на один его звонок. Тысячу раз он прокручивал в голове все, что тогда произошло. Скрупулезно проанализировал каждое сказанное слово, потому что насчет секса у него не было сомнений – он действительно прошел хорошо. Может, он слишком много говорил о Беатрис? Ведь после развода прошло мало времени. Казалось бы, свобода… А еще казалось, что многочисленные разъезды и командировки предоставят ему массу возможностей, а на деле в жизни женщинам нравится, когда за ними ухаживают, когда их добиваются, и быть одиноким намного труднее, чем он помнит.

Он до сих пор иногда проезжает мимо ее дома. И ее номер остался в телефонной книге; он его набирает периодически, но так ни разу не решился нажать кнопку вызова. Впрочем, не такой уж это криминал, сколько раз так было, уже и не вспомнить.

Он ведь искренне старался. Она могла бы им гордиться в теперешней ситуации: пошел в клуб, слушает музыку, потягивает лимонад в компании двадцатитрехлетней девчонки, чудом выжившей жертвы покушения на убийство, и героя ее юношеского романа.

Об этом они с женой могли бы поговорить. Чего душой кривить, им уже давно было не о чем разговаривать. Конечно, это его вина. Для него стало чуть не духовной потребностью делиться с ней информацией, которую Хэррисон не пускал в печать. Особенно страшными, просто жуткими деталями. Проигранные дела, нераскрытые преступления и расследования, зашедшие в тупик; дети одиноких матерей-наркоманок, которые пытались закончить школу, но все равно оказались на улице, потому что, по правде сказать, куда еще им было податься? Сколько страшных историй в состоянии выдержать отдельно взятый человек? Его вина, его ошибка – сейчас он это прекрасно понимает. Все сводится к идиотскому клише. Таким ужасом, таким дерьмом нельзя делиться. И тем более посвящать в них своих любимых. Никогда и ни за что не нужно было говорить, что некоторые угрозы касались лично ее. Как и то, что он купил пистолет – на всякий случай. Именно это окончательно ее сломало.

Ему и вправду нужно было пойти к психотерапевту. Хоть раз послушать ее. Может, тогда он услышал бы, как она рассказывала о Роджере, плотнике, который делал для них шкафчик под телевизор. Тогда он сказал: «Тебя послушать, это просто Иисус какой-то». Какой-никакой, а чудеса и впрямь творил, как выяснилось. Увел ее у Дэна. Потом заделал ей, сорокашестилетней, ребенка! Теперь понятно, что все время проблема была в Дэне, его «живчикам» не хватало ретивости. А ведь ему казалось, что она давно с этим смирилась.

Может, все было бы по-другому, если бы они больше выходили в свет. Мог бы пригласить ее в этот клуб, «Дримерз» (идиотское название!). Можно и не сюда, а в какое-нибудь действительно приятное место. На блюзовый концерт в «Грин Мил». Могли бы быть и прогулки вдоль озера, и пикники в парке, а то и «Восточный экспресс» через всю Россию. Что-нибудь романтическое, приключенческое вместо монотонных и однообразных будней.

– Ну как ты? – кричит Кирби ему в ухо. Она подпрыгивает на месте в ритм музыки, как ненормальный кролик на ходулях пого. Если допустить, что шум, доносящийся со сцены, можно назвать музыкой, и что он имеет ритм.

– Нормально. – Прямо перед ними молодежь прыгает друг на друга и отталкивается, прямо как мячики в пинболе.

– Нормально хорошо или нормально плохо?

– Скажу тебе, когда смогу разобрать слова! – Судя по всему, ждать придеться долго.

Она показывает ему поднятые вверх большие пальцы и бросается в самый мош. Время от времени ее сумасшедшая прическа и череп Фреда показываются над толпой.

Он наблюдает за происходящим, потягивая лимонад, в котором слишком много льда, из-за чего он больше напоминает воду с едва ощутимым привкусом лимона.

Минут через сорок пять, уже после выступления на бис, парочка возвращается – потные, довольные и (у Дэна сердце прямо в пятки опускается) держась за руки.

– Голодный? – интересуется Кирби, допивая то, что осталось в его стакане, – практически растаявший лед.

В конце концов они ужинают в «Эль-тако-чин» в компании запоздалых завсегдатаев соседних клубов и баров, заказав восхитительно приготовленную мексиканскую еду.

– Послушай, Кирби, – заводит разговор Фред, будто идея только что пришла ему в голову. – Тебе нужно сделать документальный фильм. О том, что с тобой случилось. И о тебе с мамой. Я могу помочь: возьму напрокат кое-какое оборудование из универа, вернусь пожить сюда на пару месяцев. Будет здорово!

– Нуууу… Не знаю даже, – сомневается Кирби.

– Абсолютно идиотская идея, – встревает Дэн.

– Простите, не могли бы вы мне напомнить, какие у вас дипломы в области кинематографии? – злится Фред.

– Я и без дипломов кое-что выучил про уголовное правосудие. Дело Кирби до сих пор в производстве. Если этого ублюдка когда-нибудь поймают, в суде фильм можно расценить как фактор предвзятого воздействия.

– В таком случае, может, мне стоит сделать фильм о бейсболе? Почему все так с ним носятся? Не расскажешь мне, Дэн?

Дэн устал, разозлился, ему надоело играть роль вожака стаи, и он выпускает обойму дежурных ответов:

– Яблочный пирог. Фейерверки четвертого июля. Игра в бейсбол в хорошей команде. Это часть того, что составляет для нас понятие родины.

– Ностальгия. Великое американское прошлое, – усмехается Фред. – А капитализм, жадность и ответственность ЦРУ за заказные убийства?

– Это тоже ее часть, – соглашается Дэн, стараясь не заводиться из-за этого молокососа с козлиной бородкой. Господи, как она могла спать с ним?

Но Фред рвется в бой, пытается что-то доказать:

– Спорт как религия, опиум для народа.

– Отличие, однако, в том, что нет нужды притворяться хорошим человеком, чтобы стать спортивным болельщиком. Поэтому и влияния у спорта больше. В этот клуб может вступить любой, он объединяет людей, для которых самое страшное – это проигрыш любимой команды.

Фред почти не слушает:

– И так предсказуемо. Тебя не утомляет до смерти писать об одном и том же, раз за разом? Чувак ударяет по мячу. Чувак бежит. Чувак выходит на подачу.

– Так ведь в фильмах и книгах то же самое, – вмешивается Кирби. – Сюжетов не так уж много. Самое интересное, как именно они разворачиваются.

– Точно. – Дэн сам не понимает, почему он так рад поддержке Кирби. – Игра всегда развивается по-разному. Появляются герои и злодеи. Ты проживаешь жизнь персонажей, ненавидишь врагов. Люди сами додумывают недостающее. Они живут и умирают рядом со своей командой, плечом к плечу с друзьями и незнакомцами, в едином порыве тысяч душ. Наблюдал когда-нибудь за реакцией публики на стадионе?

– Жалкое зрелище.

– Это развлечение для взрослых, люди вновь чувствуют азарт, чувствуют что-то большое, будто снова возвращаются в детство.

– Какой печальный вердикт маскулинности, – не сдается Фред.

Дэну все-таки удается удержать при себе слова: «Ты своим видом вынес печальный вердикт маскулинности». Все-таки он здесь – взрослый.

– Ну ладно. Хотя в игре еще есть математика и музыка. Зона удара меняется каждый раз, и приходится использовать всю интуицию и опыт, чтобы оценить ситуацию. Знаете, что я люблю больше всего? Априорную неизбежность поражения: самый лучший в мире хиттер эффективен лишь тридцать пять процентов времени.

– Уныние какое. И это все? Лучшие хиттеры всех времен не могут даже попасть по мячу?

– А мне нравится, – заявляет Кирби. – Это значит, что отрицательный результат – тоже результат.

– Главное, чтобы это доставляло удовольствие. – Дэн салютует ей вилкой с обжаренной фасолью.

А может, у него есть шанс? Стоит хотя бы попытаться?

Кирби

24 июля 1992

Как же все-таки приятно чье-то теплое дыхание на шее и чьи-то руки под футболкой. Нежная и неуклюжая подростковая возня в машине. Знакомая и потому спокойная. «Ностальгия, национальный вид отдыха».

– Ты далеко зашел, Фред Такер, – шепчет Кирби, выгибая спину, чтобы ему было легче расстегнуть ее бюстгальтер.

– Это нечестно, – он замирает при напоминании о первой, и неудачной попытке секса. «Неплохо иметь в запасе такие эффективные обидные колкости», – понимает Кирби, но тут же стыдится этой идеи.

– Глупая шутка, извини! Иди сюда. – Она прижимается губами к его губам.

Понятно, что он еще немного сердится, но округлая выпуклость на джинсах быстро притупляет воспоминания об уязвленной гордости в каком-то доисторическом прошлом. Он перегибается через ручку ручного тормоза, целует ее, просовывает руку в освободившиеся чашечки бюстгальтера и большим пальцем поглаживает сосок. У Кирби вырывается глубокий стон, и его рука осторожно скользит вниз к животу, проникает в джинсы и вдруг замирает на слегка выступающей паутинке швов.

– Ты что, забыл? – Настала ее очередь отпрянуть назад. И так каждый раз. На всю оставшуюся жизнь. Придется опять рассказывать.

– Да нет. Просто я не ожидал, что это так возбуждает.

– Хочешь посмотреть?

Она задирает футболку и отклоняется назад, чтобы свет фонаря попал в то место на животе, где лучиками разбегаются грубоватые розовые рубцы. Он проводит по каждому из них пальцами.

– Красиво. Я хочу сказать, ты красивая, – он снова целует ее. Поцелуи долгие, затяжные, от них приятно и легко кружится голова.

– Продолжим? Давай сделаем это сейчас.

Он медлит, пока Кирби пытается открыть дверцу машины. Маминой машины, которую он берет, когда приезжает в город.

– Если хочешь, – осторожно уточняет Кирби.

– Конечно, хочу.

– Чувствую, есть какое-то «но», – она уже готова защищаться. – Не волнуйся, Фред, мне не нужны отношения. Ты поверил в сказочку, что, лишив девушку невинности, получаешь ее любовь навеки? Я ведь тебя даже не знаю. Но знала раньше. Мне приятно, и большего не надо.

– Мне тоже.

– Но?.. – Какая-то микроскопическая трещинка появляется в царившем до этой минуты чувстве всепоглощающего мягкого и нежного влечения.

– Мне нужно достать кое-что из багажника.

– Презервативы у меня есть. Купила заранее. На всякий случай.

Он тихо смеется:

– Они у тебя и в прошлый раз были куплены заранее. Нет, я не об этом. Я имею в виду камеру.

– Боишься, что украдут? Успокойся, этот район не такой дикий. Она же у тебя лежит не на самом виду на заднем сиденье.

Он снова целует ее:

– Просто я хочу заснять тебя. Для документального фильма.

– Об этом мы можем поговорить позже.

– Нет, я хотел во время…

Кирби резко отталкивает его:

– Да пошел ты!

– Да я потихонечку! Ты даже не заметишь.

– Извини, я, кажется, неправильно поняла. Мне показалось, что ты хочешь снимать меня во время секса.

– Ну да. Чтобы показать, какая ты красивая. Уверенная, сексуальная и сильная. Это к идее о твоем восстановлении после случившегося. Вся сила и уязвимость в твоей полной обнаженности.

– Ты себя сам слышишь?

– Это же не для проката! У тебя будут все права. В этом все дело! Этот фильм будет одновременно и твоим, и моим.

– Боже мой, какие мы заботливые!

– Конечно, тебе придется обсудить все с матерью, но я помогу. Я приеду снимать на пару месяцев.

– А этично спать с героиней собственного документального фильма?

– Нормально, если это часть замысла. Любой режиссер – в каком-то смысле соучастник. Такой штуки, как объективность, не существует.

– О, господи! Какой ты придурок, давно все спланировал.

– Да нет же! Я только хотел предложить тебе идею. Это будет сногсшибательно, призы гарантированы.

– И у тебя совершенно случайно оказалась с собой камера.

– Мне показалось, что, когда я заговорил об этом в мексиканском ресторане, ты отнеслась нормально.

– Кроме общего замысла, ты ни о чем не распространялся. Ни слова о домашнем порно!

– Постой, а может, все дело в том спортивном комментаторе? – переводит стрелки Фред.

– При чем здесь Дэн? Все дело в том, что ты абсолютно бесчувственный кретин, которому теперь и потрахаться не грозит. А я-то думала, что в кои-то веки у меня будет приятный секс с парнем, который мне даже нравится.

– А почему у нас не может быть секса?

– Да потому, что теперь ты мне не нравишься. – Кирби рывком открывает дверцу машины, выходит и быстрым шагом направляется к подъезду, но оборачивается на полпути: – Бесплатный совет, чувак. В следующий раз расписывай партнерше свои сногсшибательные киношные идеи после секса. А то тебе никогда ничего светить не будет.

Мэл

16 июля 1991

Нужно уметь вовремя свалить и залечь на дно. Уехать на несколько месяцев в какое-нибудь место, где ты не засветился своими подвигами. Глядишь, там найдется добрая душа, которая тебя приютит, накормит, а то и на работу пристроит. В Гринсборо, что в Северной Каролине, у Мэла проживает дальняя родственница – то ли троюродная сестра, то ли некровная тетка, он и сам не знает. В родственных связях всегда нелегко разобраться, а уж в дальних и подавно. Но кровные узы никто не отменял.

Тетушка Пэтти (или все-таки троюродная сестра?) шьет ему брюки. «Исключительно в память о твоей матери», – постоянно подчеркивает она. Той самой матери, которая подсадила его на наркотики и сама откинулась от передоза в цветущем возрасте тридцати четырех лет. Но поднимать эту тему в разговоре с тетушкой не нужно. Ведь не исключено, что именно поэтому она ему помогает. Чего люди не сделают из чувства вины…

Несколько недель проходят в почти предсмертной горячке. Обливаясь потом, в тяжелом бреду и трясучке, он умоляет тетю Пэтти отвести его в больницу, где ему дали бы метадон. Но она ведет его не в больницу, а в церковь, и ему приходится сидеть и трястись на скамье; и каждый раз при звуках гимна она заставляет его подниматься на ноги. Он и подумать не мог, что, когда все собравшиеся в церкви возносят Господу общую молитву за тебя, он посылает свою благодать. Господь Бог и вправду откликнулся на мольбу прихожан о Божьем благословении его выздоровления.

Было это Божьим промыслом, или его молодой организм сумел вывести всю заразу, а может, он всю жизнь покупал настолько разбавленную дурь, что она и вреда особо не принесла, но ему удается преодолеть ломку и взять себя в руки.

Он устраивается на работу укладчиком товаров в бакалейный отдел сетевого универсама «Пигли Уигли». К своему удивлению, быстро находит общий язык с людьми, которым нравятся его работоспособность, энергичность и дружелюбие. Довольно скоро его переводят на место кассира. У него даже появляется девушка – Мэл начинает ухаживать за своей коллегой, Дианой. У нее есть ребенок от другого мужчины, она очень серьезно относится к работе, а еще учится заочно, потому что мечтает сделать хорошую карьеру, получить место менеджера, а может, и управляющего отделением, чтобы обеспечить своему ребенку счастливую жизнь.

Наличие ребенка Мэла нисколько не беспокоит. «Только со своим нам торопиться ни к чему», – заявляет он подруге, каждый раз не забывая предохраняться. Чтобы не повторять своих глупых ошибок.

«Конечно, сейчас ни к чему», – соглашается подруга совершенно спокойно, с таким видом, будто уверена, что он у нее на крючке. А может, так и есть? Он вроде даже не против. Хорошая у них будет жизнь: он, она, семья и вверх по карьерной лестнице. Так со временем можно и свою франшизу открыть.

Вот только чистым оставаться так трудно. Это совсем другое. Здесь даже искать не нужно – от судьбы не уйдешь. Наркота найдет тебя где угодно, даже в Гринсборо.

Вмазаться напоследок, в память о прошлом. Мэл сдает сдачу мистеру Хансену, полуслепому старикану, который уже плохо различает цифры. Обсчитать его – раз плюнуть.

– Малкольм, я уверен, что давал тебе пятьдесят.

– Нет, сэр, – убеждает Мэл с искренним участием. – Двадцать. Хотите, по кассе проверим?

Ничего сложного. Старые привычки питают всходы новых. И вот ты уже возвращаешься в Чикаго ближайшим междугородним автобусом. Все сомнения позади, банкнота в пять тысяч долларов в кармане.

Два года назад он носил ее в ломбард и навел справки. Человек за прилавком сказал, что она из «Монополии» и ценности не имеет, однако предложил за нее двадцать баксов («стоимость новинки»). Значит, ценность она все-таки имела, и притом немалую.

Конечно, теперь, когда он возвращается в Энглвуд, в кармане ни цента, слышит мальчишек, предлагающих «Красных пауков» и «Желтые капсулы», перспектива в двадцать баксов очень, ну очень привлекает. Остаться без дозы не очень хорошо, но еще хуже дать себя развести как последнего лоха. Уж мужику из ломбарда он такого удовольствия не доставит!

Пара недель уходит на то, чтобы по возвращении осмотреться и обустроиться. Мэл находит своего приятеля, Рэддисона, взыскивает с него долги и расставляет филеров следить за мистером Шансом.

Время от времени получает различные сведения от местных наркош, которые знают о его интересе и не прочь подзаработать продажей разведданных. Тут Мэлу приходится держать ухо востро. Прежде чем раскошелиться, он устраивает разведчикам экзамен, чтобы убедиться, что они не занимаются сочинительством. Нужно знать, на какой манер мужик прихрамывает, с какой стороны держит костыль и как выглядит. Если за этим следует описание металлического костыля, он понимает, что ему врут. И вот тут самое главное – не дать понять, на чем именно они прокалываются. Учи ученого!

В основном он наблюдает за домом. Кажется, уже вычислил, который именно. Точно знает – там что-то есть, несмотря на то что эти развалюхи давно разграблены снизу доверху. Тот парень, судя по всему, опытный и нычку свою замаскировал тщательно. Скорее всего, под полом или в стене. Интересно, что там у него: наркотики, деньги?

Как и чувство вины, жадность на многое может сподвигнуть людей. Вот он и устраивается в доме напротив. Притаскивает старый матрац и обязательно на ночь вводит приличную дозу, иначе не может уснуть из-за того, что кусаются крысы.

В один дождливый день он видит, что мужик выходит. Да, точно! Неловко спускается со ступеней, сегодня без костыля, и одет как всегда. Чудно! Быстро смотрит по сторонам, как при переходе улицы: налево, направо и снова налево. Думает, что его никто не видит, но Мэл по-прежнему в своем укрытии. Он поджидал его в течение нескольких месяцев. Придет время, придет…

Как только объект заворачивает за угол, Мэл покидает прогнившее крысиное гнездо и с рюкзаком за спиной направляется к дому: переходит улицу, поднимается по деревянным расшатанным ступенькам старого крыльца. Дергает ручку двери, но та заперта ключом, так что прибитые крест-накрест доски – лишь видимость. Тогда он перепрыгивает через затянутые против подобных грабителей колючей проволокой перила крыльца и залезает внутрь через разбитое окно.

Да уж… Прямо шоу Дэвида Копперфильда. Или Зазеркалье. Снаружи старый и заброшенный, внутри дом оказывается пещерой Аладдина – богато обставленной и украшенной квартирой. Правда, все какое-то старомодное, будто из музея. Но какая разница, если за это можно хоть что-то выручить. Мысль о том, что само место странное и, может быть, проклятое, он старается гнать от себя. Как и ту, что пятитысячная в кармане может оказаться билетом в один конец. Что не приходит на ум под кайфом…

Мэл начинает запихивать в рюкзак все, что попадается под руку. Подсвечники, столовое серебро, пачку денег с кухонного серванта. Быстро прикидывает в уме: на сколько потянет толстая, словно карточная колода, пачка пятидесяток?

Нужно подумать, как вывезти крупные вещи. В основном все старое, но некоторые предметы наверняка можно выгодно спихнуть, например этот граммофон или кушетку на ножках с когтями. Надо будет перетереть со знающими дилерами антиквариата. И продумать, как вывезти. Ягодка созрела, будем брать!

Он уже собрался посмотреть, что наверху, как раздались шаги у входной двери. Мэл замирает. Хватит на сегодня! И, по правде сказать, пугает его это место.

Кто-то явно стоит у входной двери. Мэл подходит к окну. Сердце трепещет как при хорошей дозе – от страха: вдруг он не сможет отсюда выбраться? Нечистая сила охраняет это место. Святый Боже, благослови добраться до дома!

Все нормально, выбирается и оказывается в 1991 году, откуда и пришел. Идет сильный дождь, так что он быстро перебегает дорогу, чтобы спрятаться в укрытие. Оглядывается на дом – ничем не примечательная развалюха. Легко бы поверил, что видел все в наркотическом бреду, но в руках забитый вещами рюкзак. С трудом переводит дыхание: «Черт меня подери!» Обман зрения и спецэффекты. Голливуд! И нечего было так заводиться.

Мэл решает, что больше никогда туда не пойдет. Ни за что! Но сам понимает, что это неправда.

Когда опять закончатся бабки и снова понадобится доза. Эту тягу не останавливает ни любовь, ни семья, что уж говорить о страхе. Поставь дозу против дьявола на ринге, и доза выиграет. Каждый раз, всегда.

Кирби

22 ноября 1931

Совершенно непонятно, что это перед ней. Памятник? Похоже на гробницу, которая занимает целую комнату. Разные предметы, вроде подарков и сувениров, в непонятных сочетаниях прикреплены булавками к стенам, выставлены рядочком на каминной полке, туалетном столике с треснутым зеркалом, на подоконнике и даже прикреплены к металлическому каркасу кровати, с которой матрац с большим темным пятном сброшен на пол. Каждая безделушка обведена кружочком – мелом или черной ручкой и кое-где острием ножа, от которого остались царапины на обоях. А рядом написаны имена. Некоторые из них она знает наизусть. Есть и совершенно незнакомые. Интересно, кто эти люди? Удалось ли им защититься? Нужно постараться и запомнить их. Если бы у нее было время прочесть внимательнее. Если бы у нее была хоть какая-нибудь камера! Так трудно сосредоточиться. Все будто подернуто дрожащей дымкой, границы предметов расплываются и выходят из фокуса.

Кирби протягивает руку, но не решается дотронуться до крыльев от костюма бабочки, прикрепленных к столбику кровати, и белому пластиковому бейджику со штрих-кодом фирмы «Милквуд фармасьютиклз».

Лошадка наверняка будет здесь. А значит, и зажигалка. Изо всех сил Кирби старается рассуждать логически, сопоставить как можно больше деталей. Факты, только факты! Но вот он – теннисный мячик, и вся логическая цепочка рушиться в одно мгновение. Он запускает ее в свободное падение, будто нажатая кнопка лифта, у которого оборвались провода. Подвешен на гвоздь за дырочку в шве. Рядом мелом написано ее имя. Буквы можно разобрать, только написано с ошибкой: «Кирби Мазраки».

Кирби цепенеет. Самое худшее уже случилось. Разве не это она искала? Разве все не прояснилось теперь? Руки так трясутся, что она вынуждена прижать их к животу. Швы под футболкой отзываются ноющей болью. В это мгновение раздается скрежет ключа, поворачиваемого в замке входной двери.

Кирби в ужасе оглядывает комнату. Нет ни второго выхода, ни чего-нибудь, что могло бы послужить оружием. Кидается к окну с поднимающейся рамой в надежде выбраться из него на пожарную лестницу, которая ведет на задний двор, но раму заклинило.

Можно дождаться, когда он войдет, и кинуться к выходу. Если удастся спуститься вниз, можно ударить его чайником. Или спрятаться.

Вдруг все стихает. Она выбирает самый трусливый способ: сдвигает в сторону вешалки с рубашками и джинсами и забирается в шифоньер; усаживается там на расставленную обувь, поджав ноги под себя. Здесь, конечно, тесно и душно, но сам шкаф из твердого орехового дерева. Если он попытается его открыть, она ударит в дверь ногой, чтобы та шарахнула его по лицу.

Этому учил инструктор по самообороне, к которому она обратилась по настоятельному совету лечащего психиатра, – перехватить инициативу. «Главное – выиграть время, чтобы убежать. Постарайся сбить противника с ног и беги». И всегда, при любом упоминании насильников использовался мужской род, будто женщины в принципе не способны совершить зло. Инструктор показывал разные приемы: давить на глаза, ударить по носу, целясь чуть ниже, или по горлу ребром ладони; нанести удар с размаху по стопе; оторвать ухо (хрящ легко рвется) и бросить под ноги. Никогда не целиться по яйцам: к этому удару мужчины, как правило, готовы и успевают защититься. Они тренировали броски и удары, приемы высвобождения из захвата. Но никто в группе не хотел работать с ней в паре: боялись причинить боль – слишком реальной она была для них.

Снизу доносится шум – мужчине явно трудно вписаться в дверь. «Со za wkurwiajace gówno!»[11] Польский, что ли? И голос как у пьяного.

«Это не он», – не то с облегчением, не то с разочарованием понимает Кирби. Слышно, как мужчина неровными шагами двигается к кухне, насыпает лед в бокал. Потом шаги направляются в гостиную, слышен шум какой-то возни, после чего раздаются звуки музыки, нежно-сладкие в сопровождении монотонного шуршания.

Вдруг входная дверь открывается снова, на этот раз медленно и осторожно. Пьяный-то пьяный, но поляк тоже это слышит.

В шкафу пахнет нафталином и немного его потом. От напоминания о его физическом присутствии Кирби слегка подташнивает. Она начинает колупать краску на внутренней стороне двери; всегда так делает, когда нервничает. После нападения вдруг взяла за привычку расковыривать до крови кожу около ногтей. Но ему она отдала слишком много крови. Больше ни капельки не получит! А вот для двери не жалко, тем более если это удержит ее от опрометчивого действия – вырваться, что так и хочется сделать, потому что темнота внутри шкафа давит на голову, как бывает в глубоком месте бассейна.

«Cos ty za jeden?» – раздается вопрос поляка. Он направляется в прихожую. Мужчины разговаривают, ей слышны голоса, но слов не разобрать. Вкрадчивые, заискивающие интонации. Короткие резкие ответы. Это его голос? Непонятно… Звук увесистого удара по плоти, будто корове в голову вошел стержень из пневматического пистолета. Раздается визг: громкий, высокий и возмущенный. Еще один скотобойный удар. И еще. Кирби больше не может сдерживаться. Низкий животный звук сверлит ее насквозь, и она крепко зажимает себе рот обеими руками, сдерживая крик.

Шум и вопли внизу неожиданно прекращаются. Кирби напрягает слух, стараясь расслышать хоть что-нибудь, и крепко закусывает ладонь, чтобы не закричать. Глухой тяжелый удар. Ругань. Падение. А потом слышно, как кто-то поднимается по лестнице, и каждая ступенька отсчитывается характерным цоканьем костыля.

Харпер

22 ноября 1931

Дверь распахивается в прошлое, Харпер переступает порог, все еще сжимая в руке испачканный теннисный мячик и понимая, что свой нож потерял безвозвратно. Навстречу ему из кухни выходит здоровенный мужик, явно пьяный, держит за ножку розовую, всю в пупырышках, замороженную индюшку. Он точно был мертвым, когда Харпер видел его в последний раз.

Мужчина приближается к нему, пошатываясь и покачиваясь, шумно ругаясь и размахивая индюшкой словно дубиной. «Hej! Coś ty za jeden? Co ty tu kurwa robisz? Myślisz, ze mozesz tak sobie wejść do mojego domu?»[12]

– Привет! – миролюбиво отвечает Харпер, прекрасно понимая, чем эта встреча закончится. – Будь я любителем пари, поставил бы на то, что вы – мистер Бартек.

Бартек быстро переходит на английский:

– Вас послал Льюис? Я ведь уже объяснял. Здесь нет никакого обмана! Я – инженер, а везение и удача подчиняются своим законам, как и все остальное. То есть все можно просчитать, даже лошадей и карточного фараона.

– Охотно верю.

– Я могу и вам помочь. Выиграть пари. Гарантированно! Никто не догадается. – В глазах мужчины вдруг вспыхивает надежда. – Выпьете со мной? У меня есть виски. И шампанское! Вот индюшку сейчас приготовим. На двоих вполне хватит. По-дружески! Никому не нужно причинять вреда. Я ведь прав?

– Боюсь, что нет. Снимите пальто, пожалуйста.

Мужчина подчиняется. Он вдруг понимает, что на Харпере совершенно такое же пальто. Или такое, каким через некоторое время станет его собственное. Бравада обвисает и сморщивается наподобие коровьего вымени, если его проткнуть ножом.

– Так вы не от Луи Коуэна?

– Нет. – Он узнаёт имя гангстера, хотя никогда не имел с ним общих дел. – Но я очень вам благодарен. За все это.

Харпер обводит костылем круг по прихожей и, когда Бартек интуитивно поворачивает голову вслед, резко обрушивает деревяшку ему на шею. Поляк с визгом падает; Харпер опирается на стену для равновесия и с силой опускает костыль Бартеку на голову. Снова и снова. Привычным, хорошо отработанным движением.

С трудом вытаскивает пальто из-под тела. Вытирает лицо тыльной стороной ладони и видит, что она вся в крови. Придется сначала принять душ, только затем он сможет пойти и сделать то, что нужно. Привести шестеренки в движение, чтобы могло случиться то, что уже случилось.

Харпер

20 ноября 1931

Он впервые возвращается в Гувервилль после своего побега и попадает во время, которое предшествовало тем событиям. Теперь все воспринимается менее значительным. Люди кажутся глупее и мрачнее, словно марионетки, наспех обернутые неумелым кукольником серыми мешками кожи.

Еще раз успокаивает себя, что он вне подозрений, его никто не разыскивает. Пока. Тем не менее Харпер избегает своих обычных нычек и через парк идет другой дорогой, держась поближе к воде. Ту хибару находит быстро. Женщина на улице снимает белье: пальцами на ощупь ведет по веревке, упирается в запятнанную сорочку, а потом в одеяло, густо заселенное вшами, от которых даже ледяной водой не избавиться. Она проворно и аккуратно складывает каждую вещь и отдает стоящему рядом мальчугану.

– Мама, здесь кто-то есть.

Насторожившись, женщина поворачивается в его сторону. Судя по тому, что она даже не пытается скрыть выражение тревоги на лице, она слепая от рождения. Задача сразу становится совсем неинтересной и скучной. Интрига пропадает. Хотя какой интерес для него может представлять женщина, которая уже мертва?

– Прошу прощения, мэм, что беспокою вас в такой прекрасный вечер.

– Денег у меня нету, – отвечает женщина. – Ежели ты пришел поживиться. Видели таких…

– Так ведь наоборот. Я пришел просить о некотором одолжении. Ничего особенного, но я готов заплатить.

– Сколько?

Харпера забавляет примитивность ее рассуждений.

– Собираетесь торговаться? Даже не спросили, чего я от вас хочу.

– Что ж тут непонятного? Того же, чего и другим надо. Не волнуйтесь. Я отошлю мальчика на станцию просить милостыню. Не помешает вам.

Он сует ей деньги в руку. Женщина вздрагивает.

– Мой друг появится здесь через час-другой. Вы должны передать ему весточку и это пальто. – Он набрасывает одежду ей на плечи. – Оно должно быть надето на вас. Именно так он вас и узнает. Его зовут Бартек. Запомнили?

– Бартек, – повторяет она. – А какая весточка?

– Я думаю, этого достаточно. Поднимется шум, вы услышите. Вам только нужно назвать это имя. И не вздумайте взять что-нибудь из карманов. Я знаю, что там лежит; если хотя бы одна вещь пропадет, я вернусь и убью вас.

– Зачем говорить такие вещи при ребенке?

– Он будет свидетелем, – Харперу нравится, что именно так и произойдет.

Кирби

2 августа 1992

Дэн с Кирби идут по подъездной дорожке мимо аккуратно подстриженного газона, на котором выставлен предвыборный плакат: «Голосуйте за Билла Клинтона!» Рейчел обычно выставляла плакаты сразу всех партий – просто так, чтобы отличаться. А активистам, ходящим по домам, говорила, что будет голосовать за фанатиков и экстремистов. А сама обвинила в ребячестве Кирби, когда застукала ее за телефонным розыгрышем – та объясняла престарелой даме, что необходимо держать все бытовые приборы завернутыми в алюминиевую фольгу, чтобы предотвратить проникновение радиоактивного излучения со спутников.

Из дома доносятся приглушенные детские голоса. Наружным стенам не помешал бы слой свежей краски, но все внимание посетителей быстро переходит на выставленные на крыльце горшки с оранжевой геранью. Дверь им открывает вдова детектива Майкла Вильямса – улыбчивая, но уставшая.

– Привет! Извините, тут ребята… – Ее слова прерывает детский крик:

– Мааа-аам! У него вода горячая!

– Одну минуту. – Она скрывается в доме и тут же возвращается, ведя под локти двух мальчишек с водяными пистолетами в руках. Трудно сказать точно, но, скорее всего, лет шести-семи.

– Мальчики, поздоровайтесь.

– Здрасте, – бормочут они, не поднимая глаз, но младший успевает вскинуть невообразимо длинные ресницы и окатить ее молниеносным взглядом. Кирби радуется, что с утра надела шарф.

– Молодцы! Спасибо, теперь идите играть во дворе. Можете взять садовый шланг. – Пацаны берут старт с места и мгновенно, с гиканьем и торжествующими воплями, развивают скорость запущенной ракеты. – Заходите, я заварила чай. Вы, должно быть, Кирби? Я – Шармейн Вильямс.

Женщины обмениваются рукопожатиями.

– Спасибо вам, – успевает произнести Кирби, пока они все вместе проходят в дом, такой же аккуратный и ухоженный, как сад.

Кирби понимает, что такой порядок – это вызов. Со смертью же какая главная проблема? Неважно, что произошло – убийство, сердечный приступ или автомобильная авария, – главное, жизнь продолжается.

– Даже не знаю, может ли что-нибудь из этого пригодиться. У нас лежит, только место занимает, а ребята забрать в отделение отказываются. Так что, честно сказать, вы делаете мне большое одолжение. И мальчишки обрадуются, что им целая комната освободится.

Они входят в маленький кабинет с окном, выходящим на аллею позади дома. Комната забита картонными коробками, которые уставлены до потолка вдоль стен и занимают большую часть пола. Напротив окна располагается войлочная доска объявлений, где разместились семейные фотографии, вымпел «Чикаго Буллз», голубая лента участника соревнований по боулингу между отделениями полиции Чикаго 1988 года, а понизу в ряд выстроились старые лотерейные билеты, как свидетельство стабильной невезухи.

– Пытался выиграть на номер своего значка? – делает вывод Дэн, внимательно рассматривая доску. Оставляет без комментариев фотографию, где мужчина лежит на клумбе в позе распятого Христа, как и поляроидный снимок целого мешка отмычек и статью из «Трибьюн» под названием «Смерть проститутки», которые противоестественным образом оказались рядом с достопамятными семейными вещицами и реликвиями.

– Да, именно, – хмурится Шармейн при виде стола и набора инструментов, который даже разглядеть трудно под слоем бумаг; а особенно полосатой кофейной чашки, на дне которой выросла плесень.

– Пойду принесу вам чаю, – протирая чашку, говорит женщина.

– Странно тут, – произносит Кирби, обводя взглядом разложенные и разбросанные свидетельства расследований человеческих страданий. – Такое ощущение, что здесь живут духи и привидения. – Она поднимает стеклянное пресс-папье с голограммой парящего орла и возвращает на место. – Ну точно.

– Ты говорила, что тебе нужен доступ. Это он и есть. Майк расследовал немало убийств женщин и хранил записи всех своих дел.

– Разве такие вещи не хранятся как улики?

– Хранятся самые важные предметы и документы: окровавленный нож, показания свидетеля. Это как в математике: нужно показать ход решения, все наработки, но в процессе накапливается огромное количество вещей, и не все находят свое применение. Например, показания, которые никуда не ведут, или улика, которая оказывается неважной, не относящейся к делу.

– Дэн, твои слова превращаются в надгробный памятник остаткам моей веры в правосудие.

– Майк был из числа полицейских, которые требовали и пытались изменить систему. Считал, что нужно заставлять следователей хранить и подшивать абсолютно все материалы. По его мнению, в полиции многое нуждалось в преобразовании.

– Хэррисон рассказывал о твоем расследовании по применению пыток в полиции.

– Вот болтун! У Майка были конкретные доказательства, начались угрозы в адрес Шармейн и детей. Я не берусь обвинять его в том, что он отступил. Перевелся в Найлс, ушел с их дороги. Но все это время сохранял каждую бумажку, проходившую через его руки по каждому случаю убийства, которое вел, как и многое другое. Когда в одном из архивов возникла проблема сырости, он спас множество документов, перевез их сюда. Некоторые уже нельзя прочесть. Мне кажется, выйдя на пенсию, Майк намеревался вникнуть во все и вернуться к незаконченным делам. Может, книгу написать. А потом – авария…

– Не подстава?

– Пьяный водитель. Влетел ему прямо в лоб, оба погибли на месте. Иногда случается и такое. У Майка осталась огромная коллекция убийств. Здесь может оказаться то, чего не найти ни в архивах «Сан-Таймс», ни в библиотеке. А может, ничего и не будет. Но ты же сама говорила: «Сплошная выборка».

– Можешь называть меня Пандорой. – Кирби старается не поддаваться отчаянию, которое у нее вызывает количество коробок, каждая из которых плотно набита свидетельствами горя. Пришел момент сдаться?

Черта с два!

Дэн

2 августа 1992

За десять поездок они перевозят двадцать восемь коробок с материалами старых уголовных дел и поднимают их на три лестничных пролета, в жилище Кирби над немецкой булочной.

– Не могла выбрать квартиру с лифтом? – ворчит Дэн, приоткрыв дверь ногой и припирая ее коробкой. Сама дверь больше подошла бы для какого-нибудь офиса: смотрится затрапезной, дешевой.

Помещение больше напоминает свалку. Паркет выгоревший и поцарапанный, везде разбросана одежда. И не какое-нибудь сексуальное нижнее белье, а вывернутые наизнанку футболки, джинсы, спортивные штаны; из-под дивана торчит большой черный сапог, весь обмотанный шнурками и без видимой поблизости пары. Дэну знакомы эти отчаянные признаки жизни в одиночестве, рождающей безразличие и наплевательское отношение ко всему. Он-то надеялся по какой-то подсказке понять, приводила ли Кирби этого идиота Фреда сюда в прошлые выходные, начали ли они снова встречаться. Но ни признаков свиданий, ни, тем более, сердечных тайн найти в этом беспорядке невозможно.

Совершенно неподходящая друг к другу мебель говорит о какой-то безумной изобретательности в духе «сделай сам»; Кирби приносит с улицы всякий хлам и переделывает его под другие цели и не просто, как студентка, собирает книжные полки из ящиков для бутылок. Например, кофейный столик, стоящий в крошечном закутке перед кроватью (здесь это вроде как гостиная), оказывается клеткой для хомячка, на которую сверху положили круглое стекло.

Дэн скидывает куртку и бросает ее на диван, где она тут же сливается в единую композицию с оранжевым свитером и шортами из обрезанных джинсов; наклоняется, чтобы получше рассмотреть устроенную внутри клетки диораму из игрушечных динозавров и искусственных цветов.

– Не обращай внимания, от скуки делала, – смущается Кирби.

– Это… интересно.

Деревянный табурет рядом с опасно покосившимся кухонным столиком вручную расписан тропическими цветами. На двери ванной комнаты прикреплены пластиковые золотые рыбки, а над занавесками на кухне натянуты по-новогоднему мигающие разноцветные лампочки.

– Лифта, конечно, нет. За такую-то цену… Зато каждый день запах свежего хлеба. И скидка на вчерашние пончики.

– Я вообще не понимаю, как тебе удается растягивать деньги на целый месяц, когда внизу пончики по дешевке.

– Удается, вот и талия растягивается! – Кирби задирает футболку, чтобы ущипнуть себя за живот.

– Все сходит после такой лестницы! – Дэн старается специально не смотреть, как плавно загибается внутрь линия бедра от выпуклой кости над джинсами к талии.

– Реконструкция доказательств. Нам понадобятся дополнительные коробки. У тебя есть еще мертвые знакомые полицейские? – пытается шутить Кирби, но, увидев его лицо, понимает, что перегнула палку. – Извини, это слишком. Останешься ненадолго? Помочь мне разобрать хотя бы часть?

– У меня есть выбор?

Кирби вскрывает первую коробку и начинает выкладывать вещи на стол. Майкл Вилльямс обладал уймой достоинств, но любовью к систематизации явно не отличался. Содержимое коробки представляет собой разнородные предметы, собранные за тридцать лет. Фотографии машин, совершенно очевидно 1970-х годов, золотистые и бежевые, тяжелых квадратных форм. Архивные полицейские снимки преступников всякого рода; на всех указаны номер дела и дата: вид спереди, сбоку слева, справа. Мужчина в огромных очках, крутой; красавчик с высокой гелевой укладкой; мужик с такими огромными щеками, что в них можно контрабандой перевозить наркотики.

Кирби удивляется:

– И сколько лет этому другу-полицейскому?

– Сорок восемь? Пятьдесят? Всю жизнь прослужил. Старая школа. Шармейн – его вторая жена. Уровень разводов среди полицейских выше, чем средний по стране. Но они ладили. Мне кажется, они долго жили бы вместе, если бы не авария.

Потом подталкивает коробку ногой и предлагает:

– Может, лучше сразу отобрать старый материал? Все до… 1970-го? Отложить пока отдельно, как ненужный.

– Давай, – соглашается Кирби и открывает коробку, датированную 1987–1988, а Дэн начинает сдвигать в сторону ящики с более ранними датами.

– Интересно, что это такое? – Кирби достает поляроидный снимок с изображением выстроенных в ряд мужчин с густыми бородами и в маленьких красных трусах. – Кегельбан?

Дэн бросает быстрый взгляд на снимок:

– Полицейский тир. Так раньше проходило опознание, и при этом в лицо направляли мощный прожектор, чтобы люди не могли разглядеть свидетеля. Думаю, ощущения не из приятных. Особенные прожекторы с односторонним отражением были довольно дорогими, их использовали только киношники и полицейские.

– Ну и ну! – Кирби рассматривает мужские волосатые ноги. – История к моде неблагосклонна.

– Надеешься увидеть своего?

– Было бы здорово! – Ему очень больно слышать в ее голосе горечь и обиду.

Она не может преодолеть эти чувства. И бесполезно отвлекать ее работой: нет ни малейшего шанса найти этого психопата. Уж никак не с помощью этих коробок! Но сама она довольна, возится с удовольствием. И Шармейн жалко… Может, они помогут друг другу вытащить из себя глубоко засевшее горе?

Когда делишь беду с другим, она становится вдвое меньше? Или удваивается?

– Послушай, – он сам не понимает, что собирается сказать. – Мне кажется, тебе не нужно этим заниматься. Глупая была идея… И видеть все это дерьмо не нужно, это ни к чему не приведет – черт возьми!

Он чуть ее не поцеловал. Чтобы закрыть свой поганый рот и потому, что она так близко. Рядом. Стоит, смотрит на него, и ее лицо светится неподдельным, живым любопытством.

Останавливается вовремя. Ну относительно. Вовремя, чтобы не выставить себя самонадеянным идиотом. Чтобы она не оттолкнула его, как упор в пинболе, – таким же механическим упругим щелчком. И чтобы даже не заметила. Боже, что он себе думает? Вот он уже поднимается с дивана и устремляется к двери, в такой спешке желая выбраться отсюда, что забывает про куртку.

– Вот черт… Извини, уже поздно. Мне завтра рано вставать. Срочно текст сдавать. Увидимся. Скоро.

– Дэн! – Кирби не может сдержать улыбку удивления и смущения.

Но он уже закрыл за собой дверь. Громко.

И фотография, подписанная «Кертис Харпер, 13-е отделение полиции Чикаго, регистрационный номер 136230, 16 октября 1954», остается лежать на своем месте в коробке, отодвинутой в сторону.

Харпер

16 октября 1954

Его ошибка в том, что он возвращается слишком рано. На следующий день после Вилли Роуз. Конечно, сам он этого не понимает: его собственные ощущения совершенно другие. Ему кажется, что прошло несколько недель.

Он убил уже двоих: Бартека в холле (вынужденная необходимость) и еврейскую девушку с дурацкими волосами. Но чувство удовлетворения не пришло. Заманивая ее в птичий заповедник, он был уверен, что у нее с собой окажется лошадка, подаренная ей в детстве, и тогда круг замкнулся бы. Наподобие того, как он замкнулся в случае с Бартеком: он убил его и отнес пальто женщине из Гувервилля. Пластмассовая игрушка может оказаться важным звеном. Не нравится ему это…

Он потирает забинтованную руку, где его укусила проклятая собака. Что хозяйка, что псина – нечистых, смешанных кровей. Еще один урок! Он допустил небрежность, неаккуратность. Придется вернуться и убедиться, что она мертва. И надо купить нож.

Есть еще кое-что, что вызывает сильное беспокойство: готов поклясться, что в Доме не хватает некоторых вещей. Пары подсвечников на каминной полке. Ложек в буфете.

Ему нужно вернуть былую уверенность. Как прекрасно прошло убийство девушки-архитектора! Хочется еще раз побывать в этом месте. Испытание веры. Его захватывает чувство предвкушения. Он абсолютно уверен, что его никто не узнает. Челюсть полностью зажила, и шрамы от шины закрыты отросшей бородой. Костылем больше не пользуется. Оказывается, этого мало.

Харпер касается шляпы, приветствуя чернокожего швейцара у Фишер-билдинг, и поднимается по лестнице на третий этаж. Его охватывает возбуждение, когда он видит, что не удалось полностью отмыть от крови блестящие плитки на полу перед архитекторской фирмой. Чувствует, как поднимается отвердевшая плоть, и крепко сжимает штаны, испуская легкий стон удовольствия. Он облокачивается о стену и запахивает пальто, чтобы прикрыть дергающиеся руки, старается вызвать в памяти детали: что на ней было надето, какой яркой была ее помада. Ярче крови…

Тут распахивается дверь «Крейк энд Мендельсон», и прямо перед ним возникает громадная фигура мужчины с редеющими волосами и красными глазами.

– Какого черта вы здесь делаете?

– Простите, – вытягивается Харпер и косит глаза на вывеску соседней двери. – Я ищу «Чикагское стоматологическое общество».

В это мгновение раздается вопль швейцара, который, оказывается, поднялся за ним и теперь указывает в его сторону трясущимся пальцем:

– Это он! Ублюдок! Я видел, как он выходил из здания весь в крови мисс Розы!

Харпера забирают в полицейский участок, в течение семи часов его допрашивают двое: поджарый, гибкий, небольшого роста, с хорошо поставленным ударом; и большой, тучный, с лысиной, который сидит и курит. Они чередуют допросы с избиениями. Ведь у него нет записи к стоматологу и отель, где он якобы остановился, давно сменил старое название «Стивенс-хотел».

– Я не местный, – улыбаясь, предпринимает он первую попытку, но кулак уже обрушивается ему на голову, от чего звенит в ушах, зубы болят и кажется, что челюсть вот-вот вывалится снова. – Я же говорил вам. Я коммивояжер. – Следующий удар, на этот раз в грудь, так что дыхание перехватывает. – Предметы гигиены для полости рта. – От следующего удара он валится на пол. – Я забыл чемодан с образцами в метро. Вы бы лучше приняли у меня заявление о потере багажа… – На этот раз бьет лысеющий толстяк. Пинок приходится по почкам, но он смазанный, и Харпер, ухмыляясь, думает, что легковесный напарник обладает несравненным преимуществом в точности, умении и жестокости.

– Тебе понравилось? Чего лыбишься, скотина? – Полицейский наклоняется и выпускает сигаретный дым ему в лицо. Как объяснишь, что он прекрасно понимает, что всему этому скоро придет конец, нужно лишь потерпеть. Он знает наверняка, что ему уготовано вернуться в Дом, где на стене целый список имен других девушек, и от судьбы им не уйти. Просто сейчас он допустил промашку и вынужден за это расплачиваться.

– Вы ошибаетесь, парни, – бормочет он сквозь зубы.

У него берут отпечатки пальцев. Делают снимок у стены с номером в руках.

– Если улыбнешься – вмажу так, что от морды ничего не останется. Девушка умерла, и мы уверены, что виновен в этом ты.

Держать его долго они не могут из-за недостаточности улик. Швейцар – не единственный свидетель, еще несколько человек видели, как он накануне выходил из здания, но все в один голос утверждают, что он был чисто выбрит, а на челюсти была какая-то хитроумная конструкция. Сейчас же у него двухнедельная борода, причем собственная, что было подтверждено многократными попытками полицейских эту бороду оторвать как приклеенную. Кроме того, на нем ни капли крови, ни даже ее следов. Отсутствует и орудие убийства, место которому обычно – в кармане, а его не может там быть, потому как оно осталось в горле собаки, убитой спустя тридцать пять лет.

И укус пса, кстати, превращается в часть алиби: якобы на него напала бродячая шавка, когда он бежал за поездом, где оставил свой чемодан с образцами продукции. И случилось это как раз в тот момент, когда убивали бедную девушку-архитектора.

Оба детектива прекрасно понимают, что мужик – конченый ублюдок, но веских доказательств ни его социальной неблагонадежности, ни причастности к убийству мисс В. Роуз нет. Ему предъявляют «непристойное поведение в общественном месте», подшивают фото к делу и отпускают.

– Далеко не уезжать, – предупреждает коп.

– Я буду в городе, – обещает Харпер и уходит, после перенесенных побоев прихрамывая сильнее обычного. Он даже сдерживает свое обещание. Но бороду сбривает и в 1954 год никогда не возвращается.

Бывать в этих местах ему приходится не раз и в более ранние времена, и в более поздние: нравится пощекотать нервы, обострить воспоминания и просто посмотреть, как они меняются с возрастом.

За следующие шестьдесят лет в полицейских архивах осела еще пара его фотографий, хотя и под разными именами: его привлекают в 1960-м – за непристойное поведение в общественном месте, которое вскоре превратится в строительную площадку, и в 1983-м – за хулиганство (он подрался с таксистом и сломал ему нос за то, что тот отказался везти его в район Энглвуд).

А вот, в чем он себе никак не может отказать, так это в удовольствии почитать газеты, которые позволяют мысленно вернуться на место преступления, пережить приятные моменты и узнать, что по этому поводу думают другие. Тут важно вернуться в ближайшее время после убийства. Именно так он узнает о Кирби.

Кирби

11 августа 1992

Сидя в приемной очень представительной с виду компании «Дельгадо, Ричмонд и ассошиэйтс», Кирби листает «Тайм» трехлетней давности с заманчивой обложкой «Смерть от пистолета». Не то чтобы огнестрельное оружие сильно привлекает, в зоне ее интересов, скорее, оказалась бы тема «смерть от ножа», но выбор определился скудной альтернативой между «Новым СССР» и Арсенио Холлом.

Однако старые здесь не только журналы. Лучшие времена видел и этот кожаный диван. Листья пластмассовой пальмы покрыты толстым слоем пыли, а сам горшок, судя по всему, давно используется в качестве пепельницы. Прическа администратора родом явно из 1980-х и давно не в моде. Кирби жалеет, что по этому случаю не удосужилась подобрать более подходящую одежду, чем привычный для нее свободно-небрежный репортерский стиль: футболка с группой «Фугази» под клетчатой рубашкой и коричневая куртка-пилот на шерстяной подкладке, которую она раздобыла по дешевке на Максвелл-стрит.

Адвокат приходит за ней лично – Элейн Ричмонд, женщина средних лет, в брюках и блузке, с острым взглядом и короткой стрижкой.

– «Сан-Таймс»? – улыбается она и принимается так энергично трясти ее за руку, что напоминает Кирби персонаж типа престарелой одинокой тетушки в деревне, для которой лучшее и единственное развлечение – гости соседей. – Спасибо, что пришли к нам.

По коридору они проходят в переговорную, забитую картонными коробками, претендующими, судя по всему, и на место юридических книг на полках, и на все свободное пространство пола. Элейн поднимает стопку розовых и голубых папок, заполненных бумагами, но не открывает их.

– Знаете, а ведь вы немного припозднились.

Кирби удивленно вскидывает брови.

– Где вы были год назад, когда Джамаль пытался покончить с собой? Поддержка прессы нам тогда была бы более чем кстати, – с грустью улыбается адвокат.

– Мне очень жаль, – извиняется Кирби, сама не понимая, за что, и уже сомневаясь, что не ошиблась в названии или адресе компании.

– Его семье этого не объяснить.

– Я всего лишь стажер и подумала, что из этого могла бы получиться неплохая статья, например, о судебных ошибках и их ужасных последствиях. Человеческий фактор. Но у меня нет доступа к информации о последних событиях.

– Так их и нет. Окружной прокурор отмалчивается. Но вот, посмотрите. Как вы думаете, похожи эти люди на убийц? – Она раскрывает папку, достает и раскладывает на столе снимки четырех парней, равнодушно уставившихся в объектив из-под нахмуренных бровей. Поразительно, как легко выражение подростковой апатии может превратиться во взгляд хладнокровного убийцы.

– Маркус Дэвис, на момент ареста ему было пятнадцать. Дэшвон Инграм, девятнадцать. Эдди Пирс, двадцать два, и Джамаль Пеллетье, семнадцать. Обвинение в убийстве Джулии Мэдригал. Признаны виновными 30 июня 1987 года. Все отправлены в камеру смертников, за исключением Маркуса, который получает колонию для несовершеннолетних. Джамаль совершает попытку самоубийства 8 сентября прошлого года, получив отказ в апелляции. Он отличается неустойчивой психикой, но известие о приговоре окончательно его ломает. Сделал это сразу, как только мы вернулись из суда. Завязал брюки петлей и пытался повеситься у себя в камере.

– Я не знала об этом.

– В некоторых газетах писали об этом, обычно на третьей странице и мелким шрифтом. Но особого внимания это происшествие не привлекло. Я думаю, большинство людей уверены в их виновности.

– А вы – нет.

– Мои подзащитные были далеко не идеальными подростками, – пожимает плечами Элейн. – Они торговали наркотиками. Взламывали машины. Дэшвона в тринадцать лет привлекли за избиение пьяного отца. У Эдди несколько обвинений: драки, взлом, проникновение. Однажды вообще сглупили – поехали кататься на угнанном автомобиле по Уилметту, до смешного неподходящее место. Но девушку они не убивали.

У Кирби по спине словно ледяная струйка пробежала.

– Я тоже так думаю.

– Это дело вызвало сильный общественный резонанс. Зверски убита белая девушка, умница, красавица, студентка-отличница. Вся местная администрация поднимается в ружье. Растет беспокойство среди родителей, начинаются разговоры об установке телефонов прямой связи с полицией, возникает угроза отзыва девушек из университета.

– У вас есть соображения, кто это мог сделать?

– Точно не сатанисты. Полиция весь город перевернула, разрабатывая эту версию, только через три недели убедились в ее несостоятельности.

– Серийный убийца?

– Наверняка. Но для суда у нас не было веских доказательств. Вы не хотите поделиться со мной своими соображениями? Если у вас есть хоть какая-нибудь зацепка, чтобы помочь этим парням, скажите мне сразу.

Кирби не готова к такому повороту.

– Но ведь вы признали, что они – не самые добропорядочные граждане.

– Таким же образом я могу охарактеризовать процентов восемьдесят своих клиентов. Но это не значит, что можно допускать ошибки или несправедливость.

– Вы поможете мне с ними связаться?

– Если они сами захотят с вами разговаривать. Я могу советовать им отказаться. Все зависит от того, что вы собираетесь с этим делать.

– Я пока не знаю.

Харпер

24 марта 1989

Все еще с синюшными следами побоев от усердных полицейских, он возвращается в 1989 год, чтобы порадовать себя свежими газетами. Располагается у окна в греческой закусочной самообслуживания на 53-й улице. Это место пользуется популярностью, очередь иногда заворачивает за угол: кормят вкусно, быстро и недорого. И особого внимания он здесь не привлекает.

Приходя сюда, Харпер обязательно переглядывается с управляющим, который в разные периоды его прихода предстает то юнцом с усами черными как смоль, то зрелым мужем, у которого усы с проседью, а то и поседевшим дедом. Самое важное: если тот его и узнает, виду не подает.

Главная новость дня – авария нефтяного танкера у берегов Аляски; его название – «Эксон Вальдез» – вынесено на первую полосу всех без исключения газет. Так что на сообщение об убийстве он натыкается случайно. Две колонки в разделе происшествий: «Жестокое нападение. Собака спасает жизнь хозяйке». Одна из газет оставляет девушке минимум шансов на выживание: «Вряд ли доживет до конца недели».

Не может быть! Сейчас буквы начнут прыгать и извиваться, наподобие того, как это происходит на стене в его Комнате, и наконец сложатся в правильные слова. Умерла. Убита. Ушла из жизни.

Он уже научился управлять чудесами. Например, с помощью телефонной книги. Узнает номер больницы, набирает морг, потом интенсивную терапию – по платному телефону рядом с туалетами. Но врачи заняты, а дежурная медсестра «не уполномочена предоставлять личную информацию о пациентах, сэр».

Часами напролет Харпер сидит, думает-размышляет, пока не приходит к выводу, что выбора у него нет. Придется самому пойти и посмотреть. И довести дело до конца в случае необходимости.

В больничном магазинчике подарков и сувениров он покупает цветы и в качестве компенсации отсутствующего ножа, чтобы не чувствовать пустые руки, – фиолетового медвежонка с шариком в лапах, на котором написано: «Выздоравливай поскорее, как я!»

– Для малышки? – интересуется продавщица, крупная душевная женщина с печальными глазами. – Они любят мягкие игрушки.

– Для девушки, которую убили, – он тут же поправляется: – На которую напали.

– О, это так ужасно! Кошмар просто… Люди толпами приходят и приносят ей цветы. Даже совершенно незнакомые. Все благодаря песику… Такой умница, бесстрашный. Удивительная история. Я молюсь за нее.

– Как она сейчас?

Женщина печально качает головой:

– Извините, сэр, – останавливает его дежурная сестра. – Часы посещения закончены. Семья пациентки просит не беспокоить.

– Я родственник. Дядя, брат матери. Приехал, как только узнал.

Солнце желтым пятном разлеглось на полу; рядом, у окна, стоит женщина и разглядывает парковку внизу. Повсюду расставлены цветы, и Харпер вспоминает другую, но такую похожую больничную палату. Вот только кровать пустая.

– Простите меня.

На его голос женщина поворачивается и с виноватым видом начинает отмахивать сигаретный дым в сторону.

Они с дочерью похожи: та же форма подбородка, те же широко расставленные глаза, только волосы темные и прямые, убраны назад оранжевым шарфом. Она одета в темные джинсы и коричневый свитер с высоким горлом, сверху – ожерелье из разных пуговиц, которые тихонько пощелкивают друг о друга, когда она их перебирает. Глаза мокрые от слез. Она выдыхает дым и раздраженно спрашивает:

– Какого черта вы здесь делаете?

– Я ищу Кирби Мазрачи, – Харпер указывает на цветы и медвежонка. – Мне сказали, что она здесь.

– Еще один? – Женщина горько усмехается. – Что вы им наплели, раз вас пропустили? Медсестры, безмозглые идиотки! – Она тушит сигарету о подоконник, гораздо резче, чем требуется.

– Я просто хотел убедиться, что с ней все в порядке.

– Она не в порядке!

Женщина пристально смотрит на него. Харпер терпеливо ждет.

– Может, я не туда пришел? Она в другой палате?

Мать вдруг бросается на него, тыкает пальцем в грудь:

– Она вообще в другом месте! Убирайтесь к черту! Под ее напором он падает, прикрываясь своими цветами как щитом. Ногой опрокидывает один из букетов, по полу разливается вода.

– Успокойтесь, вы расстроены.

– О да, я очень расстроена! – Женщина переходит на крик: – Она умерла, понял? Убирайся отсюда… Оставьте нас в покое! Поналетели, стервятники, за сенсацией. Конец истории! Она умерла, доволен?

– Сочувствую вашему горю, мэм.

Абсолютное вранье. У него будто гора с плеч свалилась.

– Так и скажите всем остальным! Особенно ублюдку Дэну, который не соизволил мне перезвонить. Да пошли вы все к чертовой матери!

Элис

4 июля 1940

– Угомонишься наконец? – сердито спрашивает Луэлла через зажатую в зубах шпильку для волос.

Элис не может усидеть на месте, то и дело вскакивает со стула перед зеркалом, чтобы через дверь фургона посмотреть хоть одним глазком на сельский люд, заполняющий площадку, улыбающийся и счастливый, уже вооруженный попкорном и бумажными стаканчиками с дешевым пивом.

Публика распределяется по интересам: кто перед жонглерами, кто у тракторов, а кто и просто попялиться на петуха, который играет в крестики-нолики (сегодня утром Элис проиграла этой цыпе две игры из трех, но теперь она знает, как надо; так что посмотрим, кто кого в следующий раз!).

Женщины дружной гурьбой направляются к торговцу, красноречиво расписывающему неоспоримые преимущества своих товаров для дома, которые в мгновение ока способны «изменить вашу кухню и вашу жизнь». Мужчины побогаче, в ковбойских шляпах и дорогих сапогах, которые пастбища на своем веку не видывали, медленно подтягиваются к месту проведения аукциона, готовые делать ставки на молодых бычков. А вот молодая мамаша подсаживает малыша на забор, чтобы тот посмотрел на огромную призовую свиноматку по имени Черная Рози, с белым приплюснутым носом, низко свисающим запачканным брюхом и розовыми пальчиками сосков.

А тут парочка подростков, парень и девушка, – с восхищением рассматривают фигурку коровы, вырезанную из куска масла; поговаривают, на это творение ушло целых три дня. Теперь оно начинает подтаивать на солнце, и Элис без труда улавливает слабый кисловатый душок маслобойни, который смешался с запахом сена в тюках, опилок, дымка над трактором, сахарной ваты, пота и навоза.

Парень отпускает шуточку по поводу коровы из масла; скорее всего, представляется Элис, то же самое, что уже раз сто сегодня повторили: сколько лепешек можно с ней съесть. Девушка в ответ хихикает и тоже отвечает каким-нибудь избитым выражением, например, что он просто пытается ее умаслить. Парень, по всей видимости, воспринимает ее слова как призыв к действию и быстро наклоняется, чтобы поцеловать; она же, кокетничая, отводит его лицо в сторону, затем передумывает и звонко целует в губы. Потом выскальзывает из его объятий и направляется к «чертову колесу», смеясь и призывно оглядываясь. Все это так мило, что Элис готова умереть от счастья.

Луэлла сердится:

– Ты собираешься причесываться?

– Ой, прости, прости! – Элис стремглав возвращается на место, чтобы Луэлла могла возобновить свои мучительные попытки разгладить и уложить ее тусклые светло-русые волосы, слишком короткие и непослушные. На ее прослушивании Джои сказал, что эта прическа очень модная.

– Ты бы попробовала парик, – рекомендует Вивьен и причмокивает губами, чтобы равномерно распределить помаду. Элис уже тренировала такое движение перед зеркалом, пытаясь превратить его в нахальный, звонкий воздушный поцелуй.

Живчик Вив, гвоздь программы! Женщин с такой внешностью печатают в иллюстрированных журналах: у нее блестящие и черные как смоль волосы, огромные голубые глаза, одновременно наивные и непристойные. Именно такой взгляд прекрасно подходит для нового номера, который уже покорил всех – от министров до школьных учителей в шести городах подряд. Номера в совершенно новой, сенсационно популярной и исключительной женской программе.

– Выход, девочки! Пять минут до выхода. – Джои-Грек распахивает дверь и без того достаточно забитого трейлера. Он похож на жука, одетого в костюм нефритового цвета, расшитый блестками жилет и тоже блестящие, но по другой причине брюки. Элис всхлипывает от удивления, старается удержать рукой прыгающее сердце.

– Ну прямо пуглива как молодая кобылка, мисс Темплетон, – Джои ласково трепет ее по щеке. – Или школьница. Очень мило, продолжайте в том же духе.

– А кое-кто прям как жеребец, которого не помешало бы кастрировать, – язвит Вив.

– Это ты к чему сейчас сказала? – хмурит брови Джои.

– К тому, что ты хочешь заполучить от девчонки гораздо больше того, на что она подписывалась, – утверждает Вивиан, вытягивая один из локонов, чтобы проверить, насколько хорошо тот завился. Оказывается, недостаточно, и она снова накручивает его на щипцы.

– Скорее, к тому, что кто-то не может забыть мой степ-танец, – возмущенно вспыхивает Элис.

– Тише, тише, – хлопает ладонями Джои, – никаких ссор и перепалок в моем женском шоу. Если, конечно, мы не решим включить их в программу за дополнительную плату.

Элис прекрасно знает, что за дополнительную плату можно включить и не такое. Был у Луэллы номер, во время которого мужчины с фонарем рассматривали в подробностях то, что находится у нее между ног, будто гинекологи. Но сейчас в моду входят скромность и порядочность, и Джои, трусливо подчиняясь требованиям времени, исключил его из программы.

Это шоу в цирковом фургоне с постоянными переездами на новые площадки, к очередным ярмаркам, дает им всем ощущение общности. С другой стороны, благодаря ему теперь тысячи и тысячи миль отделяют Элис от Каира – вернее, Кейроу в Иллинойсе, а не в Египте. Однако это не мешает время от времени напомнить, что у нее «скулы ну в точности как у Нефертити». Останься она там, умерла бы во цвете лет – от страшной скуки, если не от рук дяди Стива. Так что при первом благоприятном случае, который неожиданно предоставило наводнение на реке Огайо, Элис срочно эвакуировалась не только с места катастрофы, но и из своей старой жизни. Слава тебе, наводнение!

Джои хватает Еву за задницу – как раз в тот момент, когда она надевает туфли на высоком каблуке, и любовно ее поглаживает, тут же подмигивая Элис:

– Округлости, принцесса! Вот что нравится мужчинам. Нужно заработать побольше долларов, купить себе побольше булочек и увеличить свои округлости, чтобы заработать благодаря им еще больше долларов.

– Именно так, мистер Маламатос. – Элис в своей зелено-белой короткой юбочке чирлидера приседает в кокетливом реверансе.

Джои окидывает ее недоверчивым взглядом, опершись на трость, ручка которой украшена якобы натуральным изумрудом размером с кулак; его брови так и ходят ходуном вверх-вниз, этаким примитивным приемом дешевого водевиля. Как он сам однажды сказал, «движением трахающихся гусениц».

Вдруг он запускает руку ей под юбку. На секунду Элис становится дурно: она боится, что он начнет к ней приставать, но, слава богу, он лишь поправляет ей одежду.

– Так лучше. Не забывай, принцесса, сегодня у нас целомудренное семейное представление.

Наклонив голову перед низким проемом двери, Джои поднимается по ступенькам на импровизированную площадку. Та огорожена тентом, который расписан картинками соответствующего содержания, призванными, по идее Вивиан, разбудить воображение публики. А публика уже пребывает в горячечном нетерпении.

– Проходите, леди и джентльмены, проходите! Позвольте мне сказать пару слов о нашем сегодняшнем представлении. И начну я с предупреждения. Мы не собираемся показывать вам обычное цирковое представление. Наши девушки не будут нырять, крутить обручи и танцевать запрещенные восточные танцы.

– На что же они тогда способны? – прерывает ведущего грубый окрик из толпы.

Джои поворачивается на голос и, широко улыбаясь, объясняет:

– Вы задаете совершенно правильный вопрос! Вам, сэр, мы можем предложить нечто более ценное. А именно воплощение хорошего образования и воспитания!

Раздаются нестройные насмешливые возгласы, но Джои умело их осаждает, прежде чем хотя бы пальчик девушки появится перед публикой:

– Подойдите поближе, сэр. Не стесняйтесь! Позвольте представить вам прекрасный образец невинности и чистоты – мисс Элис!

Занавеска отодвигается, и появляется Элис, жмурясь от солнца. Она одета в костюм чирлидерши: шерстяная юбка в складку с зелеными вставками, белый свитер с вышивкой, по форме напоминающей рупор и латинскую букву V (для латинского же обозначения «девственности», шутит Джои), школьные белые носочки и туфельки.

– Подойди сюда, крошка, поздоровайся!

Она приветливо машет рукой толпе, которая напоминает детей, собравшихся перед тиром, и легкими прыжками поднимается по ступенькам. С места делает колесо и оказывается точно рядом с Джои.

– Вот это дааа! – восхищается тот. – Давайте поаплодируем! Разве она не прелесть? Типичная американская девушка. Душечка шестнадцати лет, и не целовалась. Ну пока…

– Пока что? – Роль скептика играть легче всего. Найти, подкупить парочку таких – и считай, публика твоя. Элис знает, что таких крикунов подбирают, когда зрители заполняют площадку.

Джои расхаживает взад-вперед.

– Пока… пока… – Он берет Элис за руку, точно собирается закружить ее в вальсе, и разворачивает лицом к публике. Ее глаза опущены с видом притворной скромности, рука закрывает щеку, но видно, что из-под ресниц она рассматривает зрителей. Вон парочка, которую она видела до представления: теперь девушка улыбается, а парень насторожился.

Джои заговорщицки понижает голос, так что зрители подаются вперед, стараясь не пропустить ни единого его слова. Он проводит Элис по площадке.

– Думаю, вы все согласитесь, что некоторые мужчины особенно любят разрушать невинность. Это же как вишенку сорвать с дерева. Прямо с мякотью!

Он жестом подносит воображаемую ягодку ко рту и надкусывает с выражением невообразимого наслаждения на лице. Выдержав красноречивую паузу, Джои вдруг резко разворачивается и указывает тростью в направлении лестницы.

– А как насчет молоденькой домохозяюшки, обуреваемой неестественными, дикими страстями?

При этих словах из-за занавеса появляется Ева. На ней подпоясанный домашний халатик, на глазах – расшитая бусинками маска. Она начинает подниматься по лестнице, крепко прижав руки к груди. Джои кивает головой, якобы не замечая, что ее рука нервно теребит одежду и трет грудь.

– Эта бедная молодая женщина вынуждена носить маску, защищая то, что осталось от ее достоинства, вводя в заблуждение беспомощных существ, находящихся во власти ее развратных фантазий. Да это просто нимфоманка, дамы и господа!

В этот момент Ева распахивает халатик и предстает во всей красе нижнего кружевного белья. Джои в крайнем возмущении стремительным шагом направляется к ней и прикрывает девушку своим телом от публики.

– Добродетельные леди, добропорядочные господа! Наше шоу резко отличается от низкосортных программ, которые самым бессовестным образом призваны вас возбудить и пробудить страсть. Наша цель – предупредить! Мы стремимся показать, как опасны проявления упадничества и беспутства, как легко представительницы слабого пола могут пойти по неверному, опасному пути. А еще хуже – перехватить инициативу!

– Например, вот так! – Распахнув занавес, появляется Вивиан. На ней строгая юбка-карандаш, волосы забраны высоко в пучок, губы накрашены ярко-красной помадой.

– Развратница! Блудница, потаскуха. Нечестивая искусительница! Наглая молоденькая секретарша, положившая глаз на своего босса. Намерена вклиниться между мужем и женой. Женщины, вам пора научиться их распознавать! Мужчины, а вам нужно научиться давать им отпор! Сладострастная развратница с красной помадой представляет опасность для общества!

Вивиан дерзко смотрит в зал, одну руку уперев в бедро, второй вытаскивая шпильку из волос, и они шикарной волной падают на плечи. В противовес бедной, страдающей нимфоманке Еве, Вивиан демонстрирует жажду плотских утех с такой гордостью, как иная женщина – шикарную норковую шубу.

Джои нагнетает страсти:

– А ведь это еще не все! Мы научим вас избегать моральной развращенности. Приходите посмотреть, как легко и низко может пасть обыкновенная женщина. Проститутки и наркоманки! Женщины, ставшие жертвой собственной похоти! Ненасытные «черные вдовы» и молоденькие красотки с подмоченной репутацией!

Все это начинает выходить за рамки интересов знакомой нам молодой парочки, и юноша увлекает подругу прочь, чтобы посмотреть на другие аттракционы, более понятные и соответствующие его опыту и суждениям. Девушки – участницы шоу уже многое пережили и научились не обращать внимания на чувство стыда и презрение окружающих, а вот у Элис будто комок в горле застрял, дышать трудно. Она краснеет и опускает глаза, на этот раз совершенно искренне, а когда снова их поднимает, упирается взглядом в него.

Молодой, сухощавый, щеголеватый, хорошо одетый и даже красивый, если бы не сломанный нос. Он стоит в заднем ряду и пристально смотрит на нее, но совсем не так, как обычно смотрят на нее мужчины – похотливо и разнузданно. Этот парень словно пригвоздил ее взглядом, будто он имеет право, знает ее и ее секреты. Элис даже пугается такого настойчивого внимания; как завороженная, не может отвести глаз и не слышит, что Джои завершает программу. На лице мужчины появляется улыбка, от которой Элис становится тепло и так волнительно, что кружится голова. Отвести глаза она по-прежнему не может.

– Леди и джентльмены, наше шоу очарует вас! – Джои указывает тростью на молодую женщину в толпе, которая от неожиданности смущенно улыбается. – Оно вас загипнотизирует! – Джои переводит трость на зрителя, задававшего вопросы в начале программы. – Оно вас даже парализует! – На этот раз он поднимает трость вверх, но лишь на секунду, и тут же вытягивает руку и разворачивается всем телом в направлении занавеса. – Все, что вам нужно сделать, купить билет. Всего лишь три выступления, леди и джентльмены! Приходите к нам, и мы поделимся с вами знанием!

Джои торопливо уводит девушек к другой лестнице, пока толпа оживленно штурмует билетные кассы.

– По лестнице уже не хочется колесом пройтись? – ворчливо спрашивает он Элис, но все ее внимание поглощено незнакомцем.

Она оглядывается через плечо, ищет его глазами и с облегчением находит в очереди за билетом. При этом неловко задевает каблук идущей перед ней Евы, так что все чуть не кубарем скатываются с лестницы – в точности как молочные бутылки в известном фильме, когда герой кладет последнюю, но слишком тяжелую бутылку на верх пирамиды и нарушает ее равновесие.

– Прости, прости меня, – шепчет Элис.

Ее волнение еще больше усиливается, когда она украдкой осматривает зал из-за занавеса. Зрители шумно и бесцеремонно расталкивают друг друга в борьбе за лучшие места, а он стоит, не шелохнувшись, как каменный. Разносчики сластей уже раскручивают надувательскую зрительскую лотерею.

– Купите конфетки – получите приз! – Бобби останавливается уговаривать пожилую парочку, а Микки замечает одиноко стоящего мужчину и направляется к очередной добыче:

– Эй, парень, выигрыш тебе не помешает! У нас новые конфеты, «Анна Белль Ли», совершенно новая марка на рынке. И, знаете, мы настолько уверены, что они придутся вам по вкусу, что в некоторые упаковки вложили призы! Женские и мужские часы, зажигалки, наборы ручек и бумажники. Испытайте удачу, может, вам повезет! Всего пятьдесят центов. Игра того стоит. Что скажете?

Мужчина равнодушно отмахивается от него, не удостоив даже мимолетного взгляда, все его внимание сосредоточено на сцене. Он ждет ее – Элис абсолютно в этом уверена.

Она так нервничает, что чуть не срывает выступление. Лампы ослепляют ее, она не видит зал, но чувствует его взгляд. Она пропускает свою реплику, не попадает в ритм танца и в конце вообще чуть не падает со сцены. Хорошо еще, что такое поведение соответствует роли – чирлидерша, которую Микки в модном костюме накачал обещаниями и наркотиками так, что в итоговом эпизоде она стоит, опираясь на фонарь, почти раздетая, лишенная невинности, вступив на путь, как безрадостно комментирует Джои, «полного морального и физического разложения». Свет драматически тускнет, и она уходит со сцены, уступая место следующему персонажу – нимфе, возлежащей на диване, который вносят два здоровенных рабочих сцены.

– Кое-кто обзавелся поклонничком, – язвит Вивиан. – А знает ли он, какой сомнительный приз ждет его в конфетах?

В ту же секунду Элис набрасывается на нее, царапает лицо, вырывает безупречно завитые волосы, сбивает очки. Шум за сценой вынуждает Джои повысить голос:

– И кто бы мог подумать, что в момент наибольшей интимной нежности между мужем и женой в их брачную ночь проявится темный ненасытный голод звериной природы?

Луэлла с Микки оттаскивают ее. Вивиан встает и с улыбкой ощупывает царапины на щеке.

– И это все, что ты умеешь? Никто не учил тебя драться как леди? – Пока Луэлла с Микки удерживают Элис, безвольную и всхлипывающую, Вивиан резко бьет ее кулаком в лицо – так, что кольца рассекают кожу.

– Боже мой, Вив! – шипит Микки, а девица занимает свою позицию для выхода на сцену.

Как раз вовремя: у Евы белье соскальзывает на пол, и свет гаснет, предоставляя деревенским жителям возможность лишь на мгновение насытиться открывшимся видом. Этого, однако, достаточно, так как раздаются беспомощные вздохи и возмущенные возгласы добропорядочной публики, перемежающиеся свистом и улюлюканьем с галерки. Вивиан занимает исходную позицию, а Ева покидает сцену, обнаженная и ухмыляющаяся:

– Вот придурки! Можно подумать, ни разу в жизни не видели голую женщину… Черт, Элис, ты в порядке?

Вместе с Луэллой они уводят девушку в гримерную – смыть кровь и обработать ранки мазью. А коллекция снадобий, масел и притираний у Луэллы как у настоящего аптекаря. Но все очень плохо, так как никто ничего Элис не говорит.

Самое худшее еще впереди.

Сразу после шоу Джои строгим голосом вызывает ее к себе.

– Раздевайся, – никогда раньше она не видела его таким серьезным и холодным. На ней все еще костюм падшей женщины: красные шпильки и платье в обтяжку.

– Ты же говорил, что наше шоу другого рода, – пытается отшутиться Элис, понимая тщетность этого.

– Элис, я же сказал.

– Я не могу.

– Ты понимаешь, почему.

– Джои, пожалуйста!

– Действительно думаешь, что я не знаю? Почему ты одеваешься в туалете, чтобы никто не видел? Почему всюду носишь с собой резиновые бинты?

Элис упрямо качает головой.

– Дай мне посмотреть, – просит он более мягко.

Трясущимися руками Элис расстегивает платье и дает ему упасть на пол. Под ним оказываются совершенно плоская грудь и мастерски наложенная плотная повязка на гениталиях. На лбу Джои появляется глубокая морщина.

Ей всю жизнь приходится с этим бороться: бороться с Лукасом Зигенфойсом, который живет внутри нее. Или это она живет внутри него, презирая и оскорбляя его физическое тело, ненавистную мышцу, которая болтается между ног, которую Элис сдавливает и перетягивает, но которую так и не решается отрезать.

– Ну все понятно, – Джои делает знак рукой одеваться. – Ты зря тратишь здесь время. Тебе лучше отправиться в Чикаго, где есть специальные шоу в Бронзвилле. Или на ярмарки, на которых еще практикуют превращения «он-она» и показывают бородатых женщин. Можешь отрастить бороду?

– Я не уродец.

– Но ты живешь в этом мире, принцесса.

– Позволь мне остаться! Ты же не знал. И никто не узнает! Я сделаю операцию. Правда, Джои! Пожалуйста…

– Ты понимаешь, что с нами сделают, если кто-нибудь увидит? Или Мисс Мэгпай всех просветит? Ты уже достаточно ее рассердила, она вполне может.

– Но мы можем быстро сняться в другой город. И уже делали так, когда Микки трахнул дочку кассира в Бертоне.

– Это другое, принцесса. Людям до определенной степени нравится, когда их обманывают. Нас с треском выгонят из города, может дойти до линчевания. Всего лишь и надо, чтобы какая-нибудь деревенщина подглядела, как ты обматываешься, или клиент засунул руку тебе под юбку, прежде чем Бобби придет на помощь твоему доброчестию.

– Тогда я не буду выступать. Могу разносить конфеты, убирать, готовить, помогать девушкам переодеваться между выступлениями, накладывать грим…

– Мне очень жаль, Элис, это семейное шоу.

Она не может совладать с собой. Всхлипывая, вылетает из вагончика, словно голубица из рукава фокусника, и прямо к нему в руки.

– Эй, душечка, осторожнее! С тобой все в порядке?

Она глазам своим не верит. Значит, он ждал ее? Элис пытается заговорить, но из груди вырываются лишь судорожные всхлипы. Она закрывает лицо руками, и он крепко прижимает ее к своей груди. Никогда раньше ей не приходилось испытать этого изумительного чувства своей нужности кому-то. Она смотрит ему в лицо. Его глаза блестят, словно наполняются слезами.

– Не надо, – объятая немыслимой нежностью, Элис дотрагивается своими длинными, тонкими пальцами (девчачьими пальцами, как всегда говорил дядя) до его щеки. Он безумно нравится ей. И сам тронут до глубины души. Она чувствует это, прижимается к его губам. Они горячи, и дыхание отдает карамелью – успевает почувствовать Элис, прежде чем он отодвигается, удивленный и взволнованный.

– Ты – поразительная девушка.

По тону она понимает, что его терзают сомнения. А в ее голове непрерывно стучит: «Не думай ни о чем. Поцелуй меня еще раз. Я вся твоя».

Может, он обладает какими-то уникальными способностями, как, например, Луэлла? Он будто услышал ее призыв и принимает решение:

– Давай убежим вместе, Элис! Нам необязательно заниматься этим.

С ее губ уже готово сорваться «да!», но вмешивается Джои. Его темный силуэт вырисовывается на фоне дверей фургона:

– Какого черта вы делаете?

Незнакомец выпускает ее из рук. Джои тяжело бежит по ступенькам, тряся в воздухе своей нелепой тростью с «изумрудным» набалдашником.

– Наше шоу совсем другого рода, приятель. Убери-ка руки!

– Это не ваше дело, мистер.

– Ну, извини. Я что, непонятно, мать твою, выразился? Убери руки, быстро!

– Не надо, Джои, все в порядке, – говорит Элис, испытывая спокойствие, от которого кружится голова.

– Прости, принцесса. Перестраховался. Так и не заметишь, как каждый начнет права качать.

– Все в порядке, – произносит ее возлюбленный, поправляя шляпу, как бы защищаясь от нападок Джои.

И тут Элис понимает, что он сейчас уйдет. Испугавшись, она хватает его за руку:

– Не уходи, не оставляй меня!

Он легонько хлопает ее по щеке:

– Я приду за тобой, Элис. Обещаю!

Кирби

27 августа 1992

Кирби размещает объявление первую субботу каждого месяца и каждый четверг забирает корреспонденцию из почтового ящика. Иногда там оказывается всего одно-два письма. Однажды она получила шестнадцать с половиной (если считать за половину открытку с непристойной руганью).

Когда Дэн в городе, она идет к нему, и они вместе просматривают почту. Сегодня он шумно возится на кухне – готовит для нее зубатку с картофельным пюре, а она сидит и разбирает «улов».

Первым делом нужно рассортировать ответы по категориям: сочувствующие, но бесполезные, потенциально интересные и совсем ненужные.

Во многих письмах люди делятся своими переживаниями, рассказывают драматические истории. Например, один мужчина написал о своей сестре, которая была убита шальной пулей из проезжавшего мимо автомобиля во время вооруженного нападения, – восемь страниц с обеих сторон мелким почерком. На месте убийства найден объект, который необычным не назовешь: гильзы от патронов.

Некоторые письма можно отнести, скорее, к пограничной категории. Женщина рассказывает, что после трагически закончившегося ограбления их квартиры к ней приходит дух матери и напоминает, что нужно покормить кошку. Молодой парень, у которого погибла подруга, обвиняет себя: если бы он отдал грабителям часы, ружье не выстрелило бы, и девушка осталась бы жива. Теперь ему часы мерещатся повсюду: в журналах, на витринах магазинов и досках объявлений, у людей на руках. Он даже спрашивает, не Божье ли это наказание?

На такую корреспонденцию Кирби обычно отвечает коротенькими, но искренними и теплыми письмами: благодарит, часто вкладывает в них объявления о ближайших комитетах и группах поддержки жертв криминальных преступлений, которые добывает для нее Чет.

За все эти месяцы пришло всего два письма, где упоминались необычные предметы. На шее убитой возле ночного клуба девушки был старинный русский крест. Письмо написал ее русский парень, судя по всему наркоторговец. Он просил Кирби от его имени обратиться в полицию с просьбой вернуть крест, потому что он позаимствовал его у матери, а сам пойти в полицию не мог, так как девушку убили из-за его делишек.

Вторая жертва – подросток, найденный в туннеле, где тусуются скейтеры; его забили насмерть, во рту был зажат игрушечный оловянный солдатик. Обезумевшие от горя родители сидели в гостиной на диване, покрытом перуанским пледом; они крепко держались за руки, словно боясь оторваться друг от друга. Единственное, чего они хотели, это получить ответ на вопрос: за что? Что их мальчик сделал, чтобы его так наказали? Для Кирби встреча с ними была мучительной.

– От Джея сегодня есть снимки? – спрашивает Дэн, заглядывая ей через плечо.

Джей – их постоянный корреспондент, который регулярно присылает фотографии «художественных оформлений смерти» девушки с рыжими волосами и густым макияжем. Это изображения либо самой Джей (если за сокращением скрывается девушка), либо подруги автора. На одной фотографии она изображает утопленницу в пруду: в пышном белом платье, с длинными распущенными волосами, плавающими вокруг головы. На другой – в черном кружевном наряде, перчатках до локтя, в руке зажата белая роза, девушка плавала в луже крови, напоминающей краску.

Сегодня тоже пришел черный конверт. На фото Джей сидит на кожаном стуле, раздвинув ноги, на ней чулки с кружевной резинкой и военные ботинки; голова запрокинута назад, сзади на стене красное пятно, револьвер вот-вот выскользнет из ослабевших пальцев с превосходным маникюром.

– Готова спорить, это какой-нибудь студент-живописец, – злится Кирби.

Они никогда не отвечают автору, но он не упускает случая послать им очередную извращенную фантазию.

– Да уж получше, чем студенты-киношники, – мимоходом, не поднимая головы от разделочной доски с рыбой, комментирует Дэн.

Кирби усмехается:

– Все не дает тебе покоя?

– Что именно?

– Вопрос, спала ли я с ним.

– Конечно, спала. Первая любовь. Мы все через это проходили.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Это не мое дело, – пожимает он плечами с равнодушным видом, и это очень задевает Кирби (она не может признаться в этом даже себе самой).

– Ну и замечательно. Тогда я тебе не скажу.

– В любом случае, я считаю, тебе не стоит соглашаться на этот документальный фильм.

– Ты что, шутишь? Один раз я уже отклонила приглашение в шоу Опры.

– Вот черт! – Сливая картошку, Дэн обжигается паром. – Правда? Я не знал.

– Это мама… Я еще лежала в больнице, а ее тогда доставали журналисты. Она говорила, что они все придурки: толпами ломились прямо в палату брать интервью либо даже не перезванивали о встрече.

– Вот как, – Дэна охватывает чувство вины.

– Было много предложений участвовать в разных ток-шоу. Но это же вуайеризм форменный. Понимаешь? Это была одна из причин, почему я решила сорваться с места. Уехать и избавиться от всего.

– Я понимаю.

– Так что можешь не беспокоиться. Я сказала Фреду, куда засунуть свой документальный проект.

Кирби подносит к носу конверт персикового цвета:

– Так хорошо пахнет. Это плохой признак?

– Очень хочется верить, что для оценки ужина это не знак.

С легкой усмешкой на губах Кирби открывает конверт и вытаскивает два листа старомодной почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон.

– Давай читай, – предлагает Дэн и начинает мять картофель в пюре: очень старается, чтобы комочков не осталось.

Уважаемая КМ!

Даже странно, что я пишу это письмо; скажу прямо, решилась не сразу, но Ваше объявление (несколько неточное, по моему мнению) навело меня на мысль о его связи со старой семейной тайной, которая давно не дает мне покоя, хотя события не совпадают с периодом времени, который Вы указываете.

Мне немного тревожно от того, что я собираюсь поделиться с Вами личной информацией, не имея четкого представления о Ваших намерениях. Какую цель Вы преследовали, разместив такое объявление? Исследование или нездоровое любопытство? Может быть, Вы – следователь чикагского отделения полиции или же аферист, спекулирующий на человеческом горе?

Однако я прерываю на этом свои размышления, потому как решила воспользоваться предоставленной Вами возможностью, сознавая, однако, некоторую рискованность моего решения. И все же я надеюсь, что, прочитав это письмо, Вы найдете возможность на него ответить, хотя бы для того, чтобы прояснить свои намерения.

Меня зовут Нелла Овусу, в девичестве Джордан. Мои родители погибли во время Второй мировой войны: отец – за границей, в составе действующей армии, а мать – в Сенеке, зимой 1943-го, став жертвой жестокого, но так и не раскрытого убийства.

Мы с братьями и сестрами воспитывались в детских домах и приемных семьях, однако, став взрослыми, сумели восстановить родственные связи. Они считают, что я придаю этому слишком большое значение. Но это неудивительно: я старшая из детей и лучше других помню маму.

Согласно объявлению, особый интерес для Вас представляют «предметы, выбивающиеся из общей ситуации преступления».

Так вот, когда тело нашей матери было предано земле, нам отдали одежду и личные вещи. Среди них была бейсбольная карточка.

Эта деталь заслуживает упоминания, потому что наша мать никогда не питала к игре ни малейшего интереса. Я не могу найти никакого объяснения, почему такая карточка была найдена на ее теле после убийства. Мы могли бы обсудить это подробнее, если Вы объясните мне причину Вашего запроса и если у меня будет такая возможность. В последнее время я не очень хорошо себя чувствую.

Надеюсь, Ваш ответ положит конец моим переживаниям об искренности Вашего интереса.

С наилучшими пожеланиями,

Н. Овусу

Флорарейд Ритайрмент Виллидж, 82

– Мутная история, – Дэн ставит тарелку на кофейный столик перед ней.

– Даже не знаю. Может, стоит проверить?

– Если заскучала, у меня как раз подоспело для тебя задание. Нужно собрать материал для предстоящей игры в Сент-Луисе.

– Я подумываю, может, стоит попробовать написать о себе? Такой «Дневник с места убийства».

– «Сан-Таймс» никогда это не напечатает.

– Это, скорее, для журнала типа «Люмпен таймс» или «Стив Олбини считает, что мы – полной отстой».

– Иногда ты говоришь на незнакомом мне языке, – признается Дэн, надеясь приступить, наконец, к ужину.

– Поапгрейдиться пора, чел, – имитирует Кирби Барта Симпсона.

– Ты. Говоришь. По. Английски? – подхватывает игру Дэн голосом иностранного туриста.

– Малотиражные альтернативные журналы.

– Да, кстати. Альтернативные, хотя и крупнотиражные. Чет просил передать. Он говорит, что не знает, как там с ножевым ранением, но никто, кроме тебя, в отделе новостей не сумеет оценить всю степень странности. – Дэн идет за своим потрепанным портфелем и достает газетную вырезку. Совсем маленькую.

СТАРИННЫЕ КУПЮРЫ В НАРКОПРИТОНЕ

Энглвуд. В результате полицейского рейда в наркопритоне изъяты не только пузырьки и ампулы с крэком и героином. В квартире известного наркодилера Тонила Робертса были обнаружены несколько пистолетов, а также ныне вышедшие из оборота 600 долларов, выпущенные в 1950 году и известные как серебряные сертификаты. Такие купюры легко отличить по синей печати на лицевой стороне. Полиция предполагает, что банкноты, скорее всего, хранились в тайнике, и предупреждает, что в настоящее время они не относятся к законным платежным средствам.

– Какой же он молодец, – искренне радуется Кирби.

– Когда получишь диплом, я попытаюсь устроить тебя в газету, – предлагает Дэн. – Может быть, даже в светскую хронику, если хочешь.

– Какой же ты молодец, Дэн Веласкес.

Он невольно заливается краской и многозначительно рассматривает вилку в руке.

– Если, конечно, в твои планы не входит «Триб» или андеграундные журналы.

– Я не думала об этом.

– Наверное, пора задуматься. Чем будешь заниматься после того, как раскроешь дело?

По его интонации ясно, что он не очень верит в такой результат.

– А рыба у тебя получилась восхитительная!

Харпер

10 апреля 1932

На этот раз – впервые – ему даже не хочется идти убивать. И всему виной поцелуй той девушки из шоу, наполненный любовью, надеждой и желанием. Что плохого в таких страстях? Однако он прекрасно понимает, что просто тянет время, пытается отложить неотвратимое. Сейчас ему нужно искать ее в будущем, а не прогуливаться по Стейт-стрит с нарочито равнодушным видом.

И надо же такому случиться! Он видит свою старую приятельницу, медсестру с поросячим носом. Та с любопытством разглядывает витрину, крепко держа под руку мужчину. Чуть поправилась, и пальто приличнее. «А легкая полнота ей к лицу», – как-то ревниво думается ему. Ее приятель – тоже старый знакомый: врач из той больницы, с львиной гривой волос, в хорошем кашемировом шарфе. Харпер вспоминает, что в последний раз видел его в 1993 году, когда его труп подслеповато пялился на него из мусорного контейнера.

– Привет, Этта, – произносит Харпер и очень близко подходит, почти наступая паре на ноги. Так близко, что чувствует запах ее духов – одновременно цитрусовый и приторно-сладкий. Развратный. Для нее – самое то.

– О! – На лице женщины узнавание сменяется тревогой и переходит в злорадство.

– Это твой знакомый? – неуверенно улыбается доктор.

– Вы лечили мою ногу. Жаль, что не помните меня, док.

– Ах да, – спохватывается он. – И как сейчас ваша нога, приятель?

– Намного лучше. Я и костылем почти не пользуюсь. Хотя иногда он оказывается весьма кстати.

Этта еще крепче прижимается к своему спутнику, явно пытаясь досадить Харперу.

– А мы только вышли, идем на представление.

– Я вижу, сегодня на тебе обе туфли, – замечает Харпер.

– Точно, и сегодня я буду в них танцевать, – презрительно фыркает девица.

– Но я не уверен, что сегодня мы можем позволить еще и танцы, – хмурится доктор, озадаченный их перепалкой. – Хотя, если хочешь… Черт возьми, почему, собственно, нет? – Доктор явно надеется на одобрение Этты.

Харпер прекрасно знает такой тип мужчин: они легко поддаются на женские уловки. Ему кажется, что он владеет собой и ситуацией, а мнением спутницы интересуется, потому что хочет произвести впечатление. Однако не осознает, куда она может его завести.

– Что ж, не буду вас задерживать. Мисс Этта! Доктор! – Харпер учтиво склоняет голову и отходит, прежде чем мужчина успевает прийти в себя и осознать свое унижение.

– Приятно было вас видеть, мистер Кертис, – бросает Этта через плечо. Немножко сахарку, немножко перчику.

На следующий день, когда доктор возвращается домой после смены, Харпер следует за ним. Приглашает на ужин – в благодарность за успешное лечение. Мужчина пытается вежливо отказаться, и Харперу приходится достать свой нож, новенький, для пущей убедительности, так что доктор вынужден согласиться пойти к Харперу домой.

– Мы быстренько, туда и обратно, – обещает Харпер, наклоняя его голову под набитые на дверь доски. Закрывает дверь. А когда они выходят из Дома, оказываются в будущем, спустя шестьдесят лет. И доктору никуда не деться от своей судьбы, он даже не сопротивляется. Ну почти… Харпер ведет его к мусорному контейнеру и душит его же собственным шарфом. Это несложно. Сложнее запихать тело внутрь.

– Не волнуйся, – обещает он краснорожему трупу, – тебе недолго здесь скучать одному.

Дэн

11 сентября 1992

Что в самолете захватывает, так это перспектива. Весь мир далеко внизу уменьшается до игрушечных домиков, и где-то там сейчас его девушка, и она такая же нереальная, как эти мазки облаков на синеве неба.

Самолет представляет собой целый мир с предельно точными правилами. Наподобие здравых инструкций о том, как себя вести в случае катастрофы. Надуть спасательный жилет. Надеть маску на лицо. Сгруппироваться. Можно подумать, что-нибудь из этого действительно позволит выжить в горящем падающем самолете! Вот бы прописать подобные легкодостижимые, но совершенно бесполезные инструкции на все случаи жизни. Этакие плацебо.

Пристегните ремни и оставайтесь в таком положении все время полета. Верните столик в вертикальное положение. Заигрывание со стюардессами возможно при условии, что вы молоды, у вас еще сохранились волосы и уже есть место в бизнес-классе. При этом лучше, чтобы пара снятых с ноги блестящих и модных туфель аккуратненько расположилась в удобном пространстве между сиденьями, и вы с природной непринужденностью демонстрируете свои дизайнерские, на сто процентов натуральные носки.

Никогда больше он не будет брать места в передний ряд эконом-класса, где так отчетливо слышен звон бокалов с шампанским и запах приличной еды из соседнего салона. Особенно на ночные рейсы.

Попытки поделиться своими наблюдениями с Кевином обречены: тот полностью поглощен музыкой, звуки которой доносятся из его наушников; нижние басы звучат совсем уродливо, впечатление от них даже хуже, чем от журнала о шикарном сервисе заоблачных отелей, который приходится листать со скуки. Дэн остается наедине со своими мыслями, и перспектива его совсем не радует, потому что все они заняты ею.

Можно, конечно, чем-нибудь заняться, но это помогает ненадолго. Набросать кое-что для будущей статьи или углубиться в статистику игроков (лишь те, кто никогда не имел дела со средним уровнем достижений и калькуляцией подач, могут говорить, что спорт якобы штука тупая), но мысли неизменно возвращаются к ней, как не может побитый пес оторваться от свежей раны на боку. Хуже всего то – и это демонстрирует, как низко он пал, – что попсовые песни берут за душу. И ни одна из них ни на йоту не приближает к уровню отдыха Кевина на пятизвездочном лыжном курорте во Французских Альпах в компании голливудских старлеток.

Такое состояние уже бывало – после развода. Хуже отчаяния, предательства и диких вещей, которые они наговорили друг другу, был лучик слепой надежды.

Из этого точно ничего не выйдет, просто не может выйти. Он слишком измучен, она слишком молода, и оба они слишком разочарованны. Он принимает сочувствие за влюбленность. Нужно просто переждать, и все пройдет. Исчезнет за ненадобностью. Нужно запастись терпением и не выставлять себя конченым идиотом. Время лечит. Влюбленность проходит. Лучики гаснут. Остаются лишь ноющие шрамы.

Они заселяются в отель в Сент-Луисе – еще одна безликая комната с настырно ненавязчивой картиной на стене и парковкой под окном. Очередное временное жилье, но в первый раз в жизни оно приветствует его мигающим красным сигналом полученного голосового сообщения. Сердце подсказывает, что это она. И он хочет этому сердцу посоветовать заткнуться. Действительно она, взволнованная, неровно дышит в трубку:

– Дэн, привет, это я. Перезвони мне, пожалуйста, когда получишь это сообщение.

«Нажмите один, чтобы прослушать сообщение еще раз. Нажмите три, чтобы позвонить. Нажмите семь, чтобы стереть сообщение. Нажмите восемь, чтобы его сохранить».

– Привет! – отвечает Кирби бодрым и веселым голосом, несмотря на два часа ночи. – Почему ты так долго не звонил?

– Я не звонил? Это ты трубку не брала.

Совершенно ни к чему вдаваться в подробности, что он пытался дозвониться с телефона у репортерской кабины во время скучнейшей девятой подачи. А потом с платного телефона в баре, куда ребята отправились после пресс-конференции, где он потягивал диетическую колу, одновременно пытаясь подлить масла в огонь обсуждения игры, чтобы получить парочку метких цитат. Например, о неловкости Оззи Смита или о дикой подаче Оливареса. «Нет, ты видел, как он не доделал вторую?» – бесновался Кевин.

Не стоит признаваться и в том, что между звонками он прослушивал ее сообщение шесть раз. Один-четыре-один-один-один-один. Вообще, можно было подумать, что для него это важнее и приятнее, чем выигрыш в матче.

– Прости, я выходила выпить.

– С Фредом?

– Да нет же, болван! Давно пора забыть про это. С редактором журнала «Скриминг». Ее заинтересовала идея «Дневника с места убийства».

– Ты действительно считаешь, что стоит за это браться? Вдобавок ко всему, над чем тебе уже приходится работать. – Интересно, золотая середина существует? Как скорости – переключать надо плавно. Телеведущие так делают, с вежливо-нейтральным выражением лица, слегка приподняв брови.

– Это долгоиграющий проект. Я могу отослать его, когда закончу. Если закончу. И если мне захочется.

– А как прошла встреча с леди, у которой бейсбольная карточка?

– О, там все очень печально. Она живет в доме престарелых с медицинским обслуживанием. Меня встретил ее муж, который держит ганский ресторан в Белмонте. Говорит, что у нее рано стала развиваться болезнь Альцгеймера (ей всего около шестидесяти). Вроде наследственная. Память уходит и возвращается. Бывают дни, когда она в полном сознании, а иногда совсем плоха.

– И как она тебе показалась?

– Ни то ни се. Мы пили чай, и она все время называла меня Марией: так звали девушку в одной группе, где она обучала грамоте взрослых.

– Да уж.

– А муж у нее замечательный, мы с ним почти час разговаривали. Он подтвердил все, что написано в письме. Ее мать убили в 1943 году, зверский случай. Когда полиция вернула семье вещи, среди них оказалась бейсбольная карточка, найденная на теле погибшей. Долгое время она хранилась у тети с дядей, а после их смерти перешла к ней.

– И какая она, эта карточка?

– Повиси, я сейчас посмотрю. Мне удалось уговорить сотрудницу главного офиса сделать копию. – В трубке слышно, как Кирби шуршит бумагами. – Вот она: Джеки Робинсон, «Бруклин Доджерс».

– Абсолютно исключено, – вырывается у него.

– Но здесь так написано, – оправдывается Кирби.

– И умерла она в 1943-м?

– Да. У меня есть копия свидетельства о смерти. Я знаю, что ты хочешь сказать. Понимаю, это звучит неправдоподобно. Но выслушай меня! В истории бывали случаи, когда у убийцы имелся напарник, так? Хиллсайдские душители, например, были двоюродными братьями, они вместе насиловали и душили женщин в Лос-Анджелесе.

– Ну да.

– Поверь мне! Мне кажется, это след. К моему случаю. Например, отец и сын, старший психопат передает опыт младшему. Даже необязательно родственники. Сейчас ему может быть под девяносто, а может, он уже умер. Но его подельник продолжает традицию и оставляет что-нибудь на теле жертвы. Дэн, Винтажных убийц несколько. Тот, что моложе, имеет отношение ко мне и Джулии Мэдригал, а может, еще к кому-нибудь. Я хочу покопаться в коробках с ранними годами, которые мы сначала отодвинули в сторону. Видимо, все началось гораздо раньше.

– Кирби, прости, но все не так, – Дэн старается говорить как можно мягче.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты когда-нибудь слышала о бейсболисте-призраке?

– Я так понимаю, вопрос с подвохом. Значит, это не призрак, сидящий на скамейке запасных. И не полевой игрок с черепом вместо головы, демон с мячом, полыхающим адским огнем?

– Именно, – прерывает ее Дэн.

– Мне даже неинтересно, что ты собираешься сказать.

– Скорее всего, тебе вообще наплевать, и это плохо. Самый известный призрак – парень по имени Лу Проктор. Он работал телеграфистом в Кливленде и внес свое имя в состав «Индиане» в 1912 году.

– Так его не было?

– Был такой человек, но не бейсболист. Это известная мистификация. Ошибку обнаружили в 1987-м и исключили имя из списка – после семидесяти пяти лет! Были и другие ошибки, случайные. Неразборчивый почерк, переставленные буквы, опечатки.

– Но здесь опечаткой даже не пахнет.

– Все равно это ошибка. Боже мой, ты сама говорила, что у старушки Альцгеймер. Послушай меня! Джеки Робинсон начал играть в основной лиге только в 1947 году. Он был первым черным игроком, и ему из-за этого прилично доставалось. Над ним издевались даже в собственной команде. Игроки других команд не упускали случая побольнее ударить его по ногам. Я, конечно, проверю, но уверен, что до 1943 года о нем никто ничего не слышал. Он тогда вообще в бейсбол не играл.

– Ты так уверен в своей статистике?

– Это же бейсбол!

– Может, она перепутала ее с какой-то другой карточкой?

– Именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Может, в полиции перепутали. Может, хранилась на чердаке сто лет. Бабуся ведь говорила, что воспитывалась в приемной семье. Легко представить, сколько всего там могло перепутаться.

– Но ты говоришь, что такой карточки не было.

– А в полицейском отчете что говорится?

– Да какие отчеты в 1943-м!

– Я считаю, что твои надежды как замки на песке.

– Вот черт!

– Ну прости…

– Да ладно. Фиг с ним! Ложный старт, возвращаемся на исходную позицию. Свистни мне, когда вернешься. Я постараюсь порадовать тебя очередной свежеиспеченной бредятиной.

– Кирби…

– Думаешь, я не понимаю, что ты потешаешься надо мной?

– Видимо, кому-то нужно это сделать, – не может сдержаться Дэн. – Я, по крайней мере, не пытаюсь использовать тебя для своей третьесортной киношки.

– Я могу заниматься всем этим одна.

– И кто тогда будет выслушивать твои бредовые теории?

– Сотрудники библиотеки. Они-то как раз очень их любят.

Судя по голосу, Кирби улыбается, и Дэн чувствует, что его губы тоже растягиваются в улыбке:

– Э, нет! Они любят пончики, а это большая разница. И можешь мне поверить, во всех булочных мира не найдется столько вчерашних пончиков со скидкой, чтобы хоть кто-нибудь мог выслушать весь твой бред.

– Даже глазированные не помогут?

– И с кремом или двойной шоколадной пропиткой и разноцветной посыпкой, – кричит Дэн в трубку, размахивая руками, будто она его видит.

– Прости, что я такая дура.

– Совершенно естественно для твоего возраста. Говорят, со временем это проходит.

– Да ты младших не уважаешь!

– Вообще не понимаю, о чем ты, – ухмыляется Дэн.

– Ты думаешь, была другая бейсбольная карточка?

– Я думаю, тебе лучше отнести ее к категории интересного, но вряд ли полезного. Положи эту карточку в отдельную коробку вместе со своими бредовыми теориями и убери ее с дороги.

– Ну ладно, ты прав. Спасибо! С меня пончик.

– Или дюжина.

– Спокойной ночи, Дэн.

– Спокойной ночи, молокососка.

Харпер

Вне времени

У них на ферме был боевой петушок, у которого случались припадки. Их можно было спровоцировать, направив яркий свет ему в глаза. Харпер, бывало, лежал на животе в высокой траве, ощущая себя взрослым и умелым, держал в руках кусочек разбитого зеркала, выжидая момент, чтобы ослепить забияку. (Тем же осколком он отрезал лапки у одного цыпленка, прижимая серебряную сторону рукой, обернутой в старую рубаху.)

Петушок тем временем возился в пыли, придурковато наклонив голову набок, потом вдруг закатывал остекленевшие глаза и замирал как вкопанный. Через некоторое время приходил в себя и встряхивался, будто ничего не случилось. Временное помутнение в мозгах.

Именно такое влияние оказывает Комната: временного помутнения, ступора.

Он часами может сидеть здесь, примостившись на краешке кровати, и рассматривать собранную коллекцию предметов. Все его драгоценности всегда на месте, даже когда он уносит что-нибудь с собой.

Он так часто проводил пальцем по именам девушек, что некоторые буквы почти стерлись. Он прекрасно помнит, как делал это. Он совсем не помнит, как делал это. А ведь только один вариант может быть правдой. У него сжимается в груди, будто там сидит слишком туго заведенная пружина из часового механизма.

Он потирает подушечки пальцев и чувствует, что они шелковистые от мела. Он больше ничего не понимает. Такое ощущение, что осталась только судьба. Рок. Это порождает неповиновение, Харперу хочется сделать что-нибудь просто так, посмотреть, получится ли. Как тогда, с Эвереттом и грузовиком.

Брат поймал его с цыпленком. Харпер сидел на корточках и наблюдал, как тот волочился на культях, хлопал своими короткими крылышками и, не переставая, пищал. Культи оставляли в пыли толстую кровавую змейку. Он услышал шаги Эверетта, шлеп-шлеп его стоптанных ботинок, которые скоро перейдут к нему «по наследству». Посмотрел украдкой на старшего брата, который стоял, не говоря ни слова, но из-за яркого солнца прямо у него за головой Харпер не мог разглядеть его лица. Цыпленок неровно перемещался по двору, с писком хлопая крыльями. Эверетт исчез. А потом вернулся, держа в руке лопату, и одним ударом превратил цыпленка в окровавленную тушку.

Он собрал рукой перья и мокрые внутренности, зашвырнул далеко в траву за курятник, затем влепил Харперу такую затрещину, что тот сел на задницу. «Ты что, не понимаешь, откуда берутся яйца? Придурок! – Наклонился, помог подняться, отряхнул. Брат никогда не мог долго злиться на него. – Отцу не говори».

Самому Харперу эта мысль в голову не пришла. Как и мысль дернуть ручной тормоз в день, когда произошла авария. Харпер и Эверетт Кертис ехали в город за продуктами. Совсем как в детской считалочке. Харперу было лет одиннадцать, и Эверетт дал ему порулить. В местечке Ред-Бейби он повернул слишком резко, и грузовик стало заносить в канаву. Брат быстро схватился за руль, и ему удалось вернуть машину на дорогу. Но даже Харперу было понятно, что колесо прокололо – судя по тому, как хлопнула резина и как мягко крутился руль.

– Тормоз! – взревел Эверетт. – Дави сильнее!

Он бросился грудью на руль, а Харпер со всей силой вдавил педаль. Эверетт ударился головой в боковое окно, разбив стекло. Машину крутануло на месте, развернуло, и она рывком остановилась посередине дороги. Харпер выключил зажигание. Мотор хрюкнул и замолчал.

– Ты не виноват, – произнес Эверетт, прижимая руку к голове, в том месте, где набухала шишка. – Это я не должен был давать тебе руль. Сиди здесь. – Он открыл дверцу и спрыгнул в хмурое душное утро.

Харпер обернулся и увидел, что Эверетт вытаскивает запасное колесо. Легкий ветерок перебирал стебли кукурузы на поле, но даже его слабые порывы отдавали жаром.

Брат подошел к машине спереди, держа в руках домкрат и гаечный ключ. Что-то буркнул, подставляя домкрат под колесо, крутанул ручку. Первая гайка открутилась легко, но вторая стояла намертво. Его худые плечи напряглись от усилия. «Сиди на месте, я справлюсь», – крикнул он Харперу, который и пошевелиться-то не думал.

Брат стал бить ногой по ключу. В этот момент грузовик съехал с домкрата и начал катиться вперед, к канаве.

– Харпер! – сердито вскрикнул Эверетт. А потом уже совсем высоким голосом, испугавшись неотвратимо надвигавшегося грузовика: – Тяни ручной тормоз!

Но он не сделал этого. Тупо сидел и смотрел, как Эверетт пытался удержать грузовик, упираясь руками в капот. Машина своим весом сначала сбила его с ног, а потом переехала. Из живота брата донесся какой-то хруст и треск, как от сосновых шишек в костре. Эверетт так кричал, что больше ничего не было слышно. Казалось, это продолжалось целую вечность. Потом Харпер вылез – посмотреть.

Брат был цвета старого мяса, лицо – фиолетово-серое, белки глаз залиты кровью. Из бедра торчал осколок кости, ослепительно-белый. Запасное колесо уткнулось в бедро, под ним растеклась лужица густого жира. Потом Харпер понял – это не жир. Изнанкой наружу все выглядит одинаково.

– Беги, – прохрипел Эверетт. – За помощью. Беги же, черт возьми!

Харпер стоял и смотрел. Потом медленно пошел, все время оглядываясь через плечо. Как заколдованный.

– Беги!

Помощь с ближайшей фермы Кромби подоспела только через пару часов. Слишком поздно – больше Эверетт ходит не мог. Отец бил Харпера так, что у него кожа на спине лопалась. Он и Эверетта избил бы, не стань тот калекой. После этого происшествия им пришлось нанимать дополнительного работника. Харпера заставляли работать за двоих, и это его бесило.

Эверетт брата не признавал. Он словно прокис, как забытое картофельное пюре, неподвижно лежал на кровати, уставившись в окно. Через год им пришлось продать грузовик, через три – ферму. Известное дело: депрессия многих разорила.

Забили досками окна и двери. Погрузили пожитки на машину, одолженную у соседа, и отправились в путь в надежде выручить хоть какие-то деньги за вещи. Тут еще Эверетт такой обузой…

Харпер смылся в первом же городе. Ушел на войну и никогда не возвращался в родные места.

А ведь это идея! Уйти из Дома и не вернуться. Забрать деньги и сбежать. Завести семью с приличной девушкой и больше не убивать, не чувствовать, как поворачивается нож, и из девушки с горячим хлюпаньем вываливаются внутренности, не видеть, как гаснет огонек в ее глазах.

Он смотрит на стену, где колеблются, пританцовывая, разные предметы. Магнитофонная лента изогнулась змеей, настойчиво и требовательно, кажется, вот-вот прыгнет на него. Осталось пять имен. Он не знает, что будет потом, но уже сейчас понимает, что просто охотиться за ними сквозь время ему неинтересно.

Пожалуй, пришло время кое-что изменить, поменять местами. Покрутиться там, где уже бывал. С любезного разрешения мистера Бартека и старины доктора.

А что, если попробовать сначала их убивать, а потом возвращаться в более ранний период времени, когда они еще не знают, какая судьба им уготована. В таком случае у него будет возможность познакомиться с девушками в более юном и милом возрасте, вежливо побеседовать, как бы настроить на то, что уже сделал с ними в будущем. Охота в обратной последовательности – это может быть очень интересным.

Кажется, и Дом не против. Ярче других сейчас светится, так и просится в руки, значок – красно-бело-синий, с фигуркой крылатой свиньи.

Марго

5 декабря 1972

Естественно, Марго заметила, что за ними идет мужчина. С самой станции на 103-й улице, теперь уже в пяти кварталах отсюда. Это слишком: один квартал – еще могло быть случайным совпадением. Она сегодня ассистировала на аборте, может, именно поэтому осторожничает. А может, причина ее тревоги и взвинченности в том, что район Роузленд – не самое подходящее место для ночных прогулок. Но Джемми в ее состоянии одну домой не отпустишь. Они пытаются сделать все как можно легче, но это все равно больно, и страшно, и совершенно незаконно.

С другой стороны, почему бы этому чуваку просто не идти своей дорогой, здесь и сейчас, да еще под проливным дождем.

«Бандит-извращенец-шпион-бандит-извращенец-шпион», – бормочет она себе под нос в такт шагов Джемми. Та идет шаркая, по-старушечьи, повисла на ней всем телом, рукой держится за живот. Судя по пальто, скорее, полицейский. Или сексуальный маньяк. Но похоже, что бывал в переделках, поэтому, скорее всего, бандит. Судя по одежде, птица не самого высокого полета. Не то что «приличные» доктора, к которым тебя за пятьсот баксов привезут прямо с улицы, завяжут глаза, чтобы ты их и не видела; выскребут тебе матку и быстренько, без лишних слов и церемоний, вышвырнут обратно. Да нет, скорее всего, простой мужик. Разновидности «если бы да кабы».

– Как ты говоришь? – прерывистым от боли голосом спрашивает Джемми.

– Так, мысли вслух. Не обращай внимания, Джемми. Мы почти пришли.

– Нет, он не такой.

– Какой не такой? – Марго пропустила ее слова мимо ушей.

Мужчина ускорил шаг, перебегает улицу, чтобы не отставать от них. Случайно наступает ногой в глубокую лужу, с руганью отряхивается. При этом добродушно улыбается в их сторону.

Джемми сердится:

– «Если бы да кабы», ты же сама сказала. Мы были помолвлены. Собирались пожениться, когда он вернется. Как только мне исполнится шестнадцать.

– Ну хорошо, хорошо, – быстро соглашается Марго, что уж тут разводить дискуссии. Если бы она сама чувствовала себя лучше, можно было бы намекнуть Джемми, как называется взрослый мужик, который сожительствует с малолеткой, обещает ей весь мир, так и не научившись натягивать презерватив, а в результате отчаливает во Вьетнам.

Ей всего четырнадцать! Чуть старше детей, у которых Марго ведет дополнительные занятия в средней школе Тергуд Маршалл. Сердце болит. И при этом не дает покоя мысль, что она уже где-то видела этого мужика, который идет за ними по пятам. И снова в голове крутится: «Бандит-извращенец-шпион-коп». Или хуже. В животе все сжимается от дурного предчувствия. Обманутый партнер. Бывали у них такие. Например, муж Изабель Стеррит, узнав, что она сделала, разбил ей лицо и сломал руку, чем продемонстрировал причину, по которой она не хотела больше от него рожать.

– О нет, только не мстительный муж.

– Давай… давай постоим немного, – Джемми цветом лица похожа на забытую в сумке растаявшую шоколадку. По лицу, покрытому прыщами, стекают струи пота пополам с дождем. Машина сломалась. Зонта нет. Ну и денек!

– Мы почти пришли. Ты молодец, держись! Остался всего один квартал. Постарайся, пошли.

Джемми безвольно виснет у нее на руке.

– А ты ко мне зайдешь?

– А твоя мама не подумает, что это странно? Белая женщина приводит тебя домой со спазмами в животе.

Марго легко запомнить. Это из-за ее роста – шесть футов. Да еще светлые золотистые волосы с пробором посередине. Она занималась баскетболом в школе, но была слишком вальяжной и неторопливой, чтобы заняться спортом всерьез.

– Ты не можешь даже зайти?

– Ну, если хочешь, зайду, – вынуждена пообещать Марго. Объяснение с родными – дело очень непростое. – Пойдем, там видно будет.

Жаль, что Джемми не пришла к ним раньше. Их заведение включено в телефонную книгу под названием «Джейн Хау», но, как догадаться, чем они занимаются, если изначально не в курсе? То же касается объявлений в независимых газетах и в прачечных самообслуживания. Как девушки вроде Джемми могут узнать о них, если не по рекомендации? Вот и прошло три с половиной месяца, прежде чем замещающий соцработник проявил сочувствие. Ей иногда даже кажется, что дело вообще именно в замещающих сотрудниках. Замечающие учителя, соцработники, врачи. Свежий взгляд, причем со стороны. Возможность обратить на себя внимание, что важно для карьерного роста. Даже если это временно. Иногда временное важнее постоянного.

Критический срок – пятнадцать недель, позже слишком рискованно. У них проходят двадцать женщин в день – и ни одного смертельного исхода. Если не считать той девушки, которую они не взяли на аборт из-за ужасной инфекции; ее направили к врачу на лечение, сказав, чтобы она приходила, когда поправится. Позже они узнали, что девушка умерла в больнице. Если бы она пришла к ним раньше! Вот и Джемми тоже.

Джемми была одной из последних в стопке карточек с записями на процедуру. С легкими случаями разбираются быстро; они и не напрягаются, сидят в большой уютной гостиной, уставленной фотографиями детей Большой Джейн на полках, с песней «Я и Бобби Макги» из проигрывателя, потягивая чай и обсуждая, кто какого пациента берет, словно лошадей выбирая.

Двенадцатилетняя школьница, пять недель, район Лейк-Блафф. Эта карточка размером 3×5 сразу идет в первоочередную группу. А домохозяйка сорока восьми лет, у которой уже семеро детей и сил нет еще на одного? А управляющая на ферме со сроком в двадцать две недели и таким деформированным плодом, что доктора уверены – умрет сразу после рождения, но настаивают, чтобы мать все равно его выносила? А четырнадцатилетняя девчонка из Вест-Сайда, которая пришла с жестяной банкой-копилкой и говорит, что больше денег у нее нет, и «только маме не говорите»? Таких карточек много, и Большая Джейн раздраженно провозглашает, что кому-нибудь придется за них взяться. В это же время непрерывно работает автоответчик, принимая новые заявки, которые будут оформлены на завтра и послезавтра. «Оставьте свое имя и номер телефона, чтобы мы могли с вами связаться. Мы готовы вам помочь. Мы позвоним вам в ближайшее время».

Сколько таких уже было у Марго? Шестьдесят? Сотня? В самой операции она не участвует. У нее не очень хорошо получается, из-за роста. Этот мир явно рассчитан на людей поменьше, манипулировать миниатюрной кюреткой ей несподручно. Зато она настоящий эксперт по оказанию моральной и эмоциональной поддержки: за руку подержать, объяснить происходящее. Понимание того, что именно происходит, бедняжкам очень помогает. Что доктор делает и почему. Как вы назовете эту боль? Она задает женщинам ориентиры. А это больнее, чем ударить большой палец на ноге? А если сравнить с разочарованием от неразделенной любви? Порезом от листа бумаги? Ссорой с лучшим другом? Или с пониманием, что ты все больше становишься похожа на свою мать? И иногда в ответ женщины искренне смеются.

А потом плачут. Как правило, от чувства сожаления, вины или страха. Даже очень самоуверенных дамочек одолевают сомнения. Нормальная человеческая реакция. Однако, по большей части, это слезы облегчения. Все это, безусловно, тяжело и даже ужасно, но теперь все позади, можно жить дальше.

Между тем ситуация усложняется. Налеты бандитов и проверки полицейских, участившиеся после того, как лицемерная сестрица Иветт Кулис возмутилась, что той осмелились сделать аборт, и настрочила кучу писем в городские органы власти, и всем досталось по полной. Ей показалось этого мало, и она стала появляться у главного входа, увещевая друзей, мужей, парней, а то и мам с папами, которые пришли поддержать родных. Теперь приходится пользоваться другим входом. После этого никак не угомонятся полицейские – все время что-то вынюхивают. Высоченные такие, будто их подбирают в отдел убийств по росту; в тренчах, слишком тщательно подобранных по цвету шарфах и с сердитыми лицами, явно говорящими о напрасно потраченном времени.

Но главная проблема заключается в том, что в Нью-Йорке все легализовали. И правильно, вот бы Иллинойс последовал этому примеру! Но когда еще… А сейчас девушки с деньгами запрыгивают в поезд, автобус или самолет. К Джейн приходят те, кто не может так сделать: самые бедные, молоденькие, пожилые или с большим сроком.

Вот с такими она и возится больше всего. Особенно потому, что с ними сурова Джейн. Чтобы наверняка! «Заверни свой утробный плод в старую футболку, как в погребальный саван, и выкини в мусорный бак подальше отсюда». Как тебе это? Никто не обещал, что будет легко и приятно вырывать женщин из отчаяния.

И вдруг мужчина трогает ее за локоть:

– Простите, но вы, кажется, обронили это, – он протягивает к ней руку. Она и не заметила, как он успел догнать их. И еще абсолютно уверена, что где-то уже видела эту перекошенную улыбку.

– Марго? – пугается Джемми.

– Иди потихоньку домой, – произносит Марго строгим голосом заслуженной учительницы, который не очень похож на настоящий, ведь ей всего двадцать пять. – Я догоню тебя по дороге.

Осложнений быть не должно. Если Джемми и придется обращаться в больницу, она никаких подозрений не вызовет. В последнее время Джейн использует противозачаточную пасту, так что в результате нет боли, крови и проблем, потому что невозможно доказать, что выкидыш был спровоцирован. Девушка быстро оправится.

Убедившись, что Джемми направляется к дому, Марго поворачивается к мужчине, выпрямив плечи и вытягиваясь в полный рост, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

– Чем я могу вам помочь, сэр?

– Милая, я искал тебя повсюду, чтобы вернуть это.

Только сейчас она смотрит на предмет, которым он тычет ей в лицо. Самодельный значок с митинга протеста. Она его узнает сразу, ведь сама делала. Свинья с крыльями. Там и надпись печатными буквами, неровно съезжает влево. Тогда, в 1968 году, хиппи выступали против кандидата в президенты, сравнивали его со свиньей.

– Узнаёшь? Когда ты видела его в последний раз? А меня помнишь? Должна помнить, – очень настойчиво расспрашивает он.

– Да, – с трудом выговаривает она. – Съезд Демократической партии. – Сцена из прошлого моментально разворачивается перед глазами. Это было у входа в отель «Хилтон», когда их лидер, Том Хайден, велел всем быстро убираться из парка, так как полиция начала активно применять дубинки и стаскивать людей со статуй, куда они забирались в надежде избежать побоев.

Он выкрикивал, что если они пустят в ход слезоточивый газ, то противопоставят себя всему городу. Если кровь прольется в Грант-парке, она начнет проливаться по всему Чикаго. Семь тысяч человек вышли тогда на улицы, где их встретил полицейский кордон. Весь район Вест-Сайд полыхал, возмущенный делом Мартина Лютера Кинга. Она помнит, как запустила кусок кирпича, и было странное ощущение, что он на резиночке; как полицейский наскочил на нее и дубинка скользнула по бедру, но боли не было; она только вечером в душе заметила синяк.

Помнит телекамеры и микрофоны на ступеньках отеля, как кричит вместе с толпой в полный голос: «Весь мир смотрит! Весь мир смотрит!» До тех пор, пока копы не пускают газ, на всех подряд, без разбора. Хиппи. Обычных прохожих. Репортеров. Ей послышалось, что Роб прохрипел: «Копы – свиньи», – но найти его в толпе кричащих и толкающихся людей, между блестящими в свете прожекторов синими касками полицейских и методично опускающимися дубинками не смогла.

Марго стояла, опершись о капот машины. Склонив голову вниз, она сплевывала слюну и терла глаза краем футболки, но от этого становилось лишь хуже. Что-то заставило ее поднять глаза, и она увидела его – высокий мужчина приближался к ней прихрамывающей походкой с какой-то неотвратимой свирепостью. Как кирпич на резиночке.

Он остановился перед ней и улыбнулся перекошенной улыбкой. Безобидной, даже милой. Но она была настолько несуразной в этом месте, среди общего хаоса, что Марго застонала и попыталась его отодвинуть. Он внушил ей такой страх, какого не было ни от копов, ни от неиствовавшей толпы, ни от смертоносных пожаров.

Он ухватил ее за запястье:

– Мы встречались раньше. Но ты не помнишь. – Эта фраза была такой странной, что она навсегда ее запомнила.

– Вот так, – он схватил ее за грудки, будто желая поставить на ноги, но вместо этого сорвал значок. Потом так резко отпустил, что она повалилась на машину, всхлипывая от обиды и потрясения.

Пошатываясь, Марго направилась домой, мечтая, что будет долго-долго стоять под душем, а потом примостится на диване курнуть и успокоиться. Однако, отперев дверь и отодвинув занавеску из бус, она увидела Роба с какой-то девицей, прямо в их постели.

– Привет, малыш, это Гленда, – произнес он совершенно обыденно, даже не прерываясь. – Хочешь, присоединяйся к нам.

Она помадой написала на зеркале «Придурок», так крепко нажимая, что та сломалась пополам.

После того как до Гленды дошло, что пора убраться восвояси, они долго и бурно выясняли отношения. Помирились. Устроили примиренческий секс, который, однако, не принес желаемого удовольствия. (Позже выяснилось, что Гленда наградила их блохами.) Через неделю разошлись. Потом Роб по-тихому свалил в Торонто, чтобы не забрали в армию, а она закончила колледж и пошла работать учительницей, потому что изменить мир не получилось, а иллюзии испарились. Пока она не встретила Джейн.

История про хромающего парня, которому так понравился ее значок, что он украл его прямо во время разгона демонстрации, стала забавным анекдотом, который можно было рассказать на вечеринке. Но вскоре появились другие истории, и она совсем об этом забыла. Пока он снова не появился.

Мужчина мгновенно пользуется ее испугом. Заворачивает руку за спину, привлекает к себе и всаживает нож в живот. Прямо посередине улицы, под проливным дождем. Бред какой-то… Она открывает рот в попытке закричать, но издает лишь хрип, потому что он поворачивает лезвие. Мимо проезжает такси, огонек горит, вода веером поднимается из-под колес и обрызгивает ее красные брюки. Кровь, такая странно-теплая, уже выхлестывает на ремень, щедро смачивает зубчики вельветовой ткани. Она ищет глазами Джемми, но та уже свернула за угол. Значит, в безопасности.

– Скажи-ка, что ждет меня в будущем, – шепчет он ей на ухо. – Чтобы мне не пришлось гадать по твоим внутренностям.

– Да пошел ты, – выдыхает она и пытается отпихнуть его. Но силы в руках уже не осталось, да и он опыта поднабрался. Даже хуже: знает, что его ничто не остановит.

– Ну, как знаешь, – пожимает он плечами, не переставая улыбаться.

Он выворачивает ей большой палец на руке, вызывая дикую боль, и тащит за него к расположенной рядом стройке. Сбрасывает тело в котлован под фундамент, связывает проволокой, вставляет кляп и медленно убивает. Закончив, кидает сверху старый теннисный мячик.

Он даже не старается спрятать ее подальше, чтобы не нашли. Но водитель экскаватора, следующим утром засыпая котлован щебнем, замечает лишь прядь светлых рыжеватых волос и внушает себе, что это бездомная собака; хотя иногда долго не может заснуть по ночам, думая, что, скорее всего, это было не так.

Убийца забирает то, что хотел забрать, и выбрасывает кошелек с сумкой на пустой автостоянке. Их содержимое быстро становится добычей бродяжек, так что в полицейский участок сумка попадает почти пустая. Остается кассета с песнями, в основном теми, что слушали в офисе: «Мамае энд Папас», «Дасти Спрингфилд», «Лавин Спунфул», «Питер, Пол и Мэри», Дженис Джоплин.

После подпольного аборта Джемми ложится спать раньше обычного, пожаловавшись на боли в животе из-за нехорошей еды. Родители ни о чем не спрашивают, они никогда так и не узнают правды. Ее парень из Вьетнама не возвращается, а если и возвращается, то не к ней. Она хорошо учится в школе, поступает в местный колледж, но вскоре бросает и выходит замуж – в двадцать один год. У нее трое детей, все роды без осложнений. В тридцать четыре все-таки заканчивает учебу и устраивается работать в городское парковое хозяйство.

Поначалу отсутствие Марго вызывает у Джейн волнение и страх, но ничего не происходит, и коллеги делают вывод, что ей просто все надоело. Вот она и снялась с места; не исключено, что уехала к своему бывшему парню в Канаду. А им своих забот хватает. Через год больница Джейн попадает в облаву. Арестовывают восемь человек. Адвокат на месяцы растягивает дело, потому что скоро должен выйти закон, навсегда дающий женщинам право распоряжаться своим телом по собственному усмотрению.

Кирби

19 ноября 1992

Первое подразделение – самое старое в тюрьме «Кук-Каунти», к которой сейчас пристраивают еще два здания, а то места для осужденных не хватает. Когда-то здесь «гостил» за государственный счет Аль Капоне. Сейчас заведение повысило степень безопасности, окружило себя тройным забором с колючей проволокой поверху в два ряда; открываются всегда строго одни ворота. Трава между заборами редкая и пожухшая. Фасад здания с готическими буквами, львиными головами и рядом узких окон выглядит выцветшим, обветшалым и потрепанным.

Этому историческому зданию не досталось заботы и внимания, которые выпали на долю Полевого музея и Института искусств. Хотя правила посещения здесь такие же: пищу не приносить, руками не трогать.

Кирби не рассчитывала, что придется разуваться для прохода через пропускной рентгеновский аппарат. Пять минут уходит на то, чтобы распустить шнуровку, а потом еще столько же, чтобы зашнуроваться.

Честно говоря, у нее мурашки бегут по спине. Культурный шок. В принципе, все как в кино, только напряженнее и воняет сильно. Спертый воздух разит потом и озлобленностью, переплетается с низким глухим фоновым шумом, характерным для большого скопления людей. Краска на железной решетке пункта охраны стертая и поцарапанная, особенно около замка, который громко лязгает, когда охранник ее впускает.

Джамаль Пеллетье уже ждет ее за одним из столов в комнате для свиданий. Выглядит он гораздо хуже, чем на фотографиях из «Сан-Таймс», которые ей показывал Чет. Брейды, естественно, уступили место короткой аккуратной стрижке, но кожа жирная. Из-за россыпи мелких прыщиков на лбу, широко посаженных глаз, густых ресниц и бровей он выглядит беззащитно юным, хотя на самом деле ему уже около двадцати пяти лет. Старше ее. Желтовато-коричневая тюремная униформа висит на нем мешком, на груди крупными буквами написан номер. Механический жест вежливости – рукопожатие – заставляет его удивленно нахмуриться и покачать головой.

– Вот черт, это же запрещено. Спасибо, что согласился встретиться со мной.

– А ты не такая, как я представлял. Шоколад принесла? – Сиплость голоса легко объясняется повреждением гортани, которое он получил, когда пытался повеситься в камере на собственных штанах. Видимо, перспектива провести здесь еще восемь лет жизни не сильно его привлекала.

– Извини, не подумала об этом.

– Ты собираешься мне помочь?

– Я собираюсь попробовать.

– Адвокат сказала, что мне лучше с тобой не разговаривать. Чокнутая какая-то.

– Потому что я ей наврала?

– Ну да. Это у них профессиональная черта. Любой адвокат прекрасно знает, когда человек несет чушь.

– Мне казалось, что это поможет больше узнать о деле. Жаль, что так получилось.

– Ты с ней объяснилась?

– Я оставила сообщение, – покаянно вздыхает Кирби.

– Если ей это не понравилось, то не нравится и мне, – он поднимается и кивает головой охране, чтобы его увели. Недовольный полицейский делает шаг навстречу и готовит наручники.

– Подожди. Не хочешь меня выслушать?

– Так все из письма ясно. Ты считаешь, что Мэдригал убил маньяк-психопат, который и с тобой то же самое сделал. – Он так и останавливается на полдороге.

– Пеллетье, – рявкает охранник, – так идешь или нет?

– Прости, начальник, побуду еще. Сам знаешь этих шлюшек, – он окидывает ее оценивающим взглядом.

– Глупо, – равнодушно комментирует Кирби.

– А мне плевать, – огрызается он, но тут же «сдувается».

Кирби понимает, что он до сих пор боится, как пацан. Она знает: у нее футболка с такой же надписью.

– Ты сделал это?

– Да ты что, серьезно? Здесь у всех один ответ. Послушай: ты прикинь, что можешь сделать для меня, а я помогу тебе.

– Я напишу о тебе статью.

Он пристально смотрит на нее, а потом улыбается так широко, что кажется, сейчас проглотит ее целиком.

– Черт. Правда?

– Занимаешься спортом? Я могу написать об том. Здорово получится. Баскетбол в тюрьме. Думаю, Хэррисону понравится.

– Не-a. Я по железу.

– Ну ладно, подробное интервью. Как это было на самом деле. Может быть, даже в журнал. – Она не уверена, что это выгорит, но настроена решительно.

Джамаль играет в равнодушие, но Кирби очень хорошо знает, как людям хочется, чтобы их выслушали.

– Спрашивай.

– Где ты был во время убийства?

– С Шанти, кувыркался. Примерно так, – он делает символический жест рукой, очень красноречивый и отвратительно грубый.

– Я сейчас уйду.

– Ооо! Ты что, обиделась?

– Что мне действительно обидно, так это то, что какому-то психопату удалось исполосовать девчонок и остаться безнаказанным. Я пытаюсь найти убийцу. Будешь мне помогать или нет?

– Успокойся, девочка. Это я так, просто разыгрываю. Я вправду был с Шанти, но она отказалась свидетельствовать, потому что сама на условно-досрочном и прикрывать мою задницу, бывшую во многих переплетах, светиться в новом уголовном деле ей совсем ни к чему. Лучше я сяду, чем мать моего ребенка. Да и вряд ли это сработало бы. С такими-то обвинениями и моими прежними подвигами.

– Представляю.

– Машину я украл, это без вопросов, но вот все остальное… Тут я вообще не при делах.

– Вы разъезжали поблизости в тот день, когда была убита Джулия. И что, никого не видели?

– Ты бы поконкретнее. Мы кучу народа видели. И, что гораздо хуже, куча народа видела нас. Нам нужно было остаться у озера, тогда никто ничего и не подумал бы. А нас дернуло на север Шеридана. Погоди-ка… Мы останавливались на обочине отлить. Может, рядом с тем самым местом. Видели мужика, придурковатого.

У Кирби сжимается в животе:

– У него костыль был?

– Ну да, – Джамаль трет пальцем треснутую губу. – Точно, да! Я помню, он прихрамывал. Хромой ублюдок, да еще какой-то нервный. Оглядывался все время.

– Вы близко его видели? – У Кирби в груди все сжимается. Наконец-то. Вот оно, черт возьми!

– Довольно близко, через дорогу. Да мы тогда внимания не обратили. Но он хромал, точно.

– Что на нем было надето? – вдруг настораживается Кирби. Как хочется, чтобы все оказалось правдой…

– Такая черная широкая куртка и джинсы. Я запомнил потому, что было жарко, и эта одежда смотрелась странно. А может, он был в куртке, чтобы скрыть пятна крови?

– Черный такой мужик? Реально очень темнокожий?

– Черный как ночь.

– Ты придурок, – Кирби в бешенстве. Сама хороша, прямо на блюдечке приподнесла ему все, что хотела услышать. – Чушь несешь.

– А тебе нравится, – огрызается он в ответ. – Ты что думаешь, если бы я видел какого-нибудь подозрительного ублюдка, то не сказал бы полиции?

– Может, они тебе не поверили. Уж больно хотели упаковать по делу тебя.

– Это ты меня собираешься упаковать. А может, и вправду дать тебе интервью?

– Проехали.

– Вот дерьмо. Ты выкладываешь сучке все, что она хочет слышать, а потом сам же получаешь по морде. Знаешь, чего я хочу на самом деле?

Он наклоняется вперед и жестом предлагает ей придвинуться ближе, чтобы их не услышали. Чуть поразмыслив, она наклоняется ему навстречу, хотя прекрасно понимает, что он сейчас выдаст какую-нибудь гнусность. Он шепчет ей в самое ухо:

– Позаботься лучше о моей дочурке, Лили. Ей сейчас восемь, скоро будет девять. У нее диабет. Достань для нее лекарство и присмотри, чтобы ее мамаша не променяла его на крэк.

– Я… – Кирби откидывается назад, а Джамаль заливается смехом.

– Ну как, тебе нравится? Мы будем делать слезливую историю или нет? Еще можно фоток нащелкать, как малышка протягивает ручки через решетку. По щеке катится слеза, на голове косички и разноцветные резиночки. Запустим петицию. Организуем демонстрацию у ворот тюрьмы со всякими лозунгами. Глядишь, моей апелляции и дадут ход.

– Мне очень жаль, – Кирби оказывается совершенно не готова к его откровенной враждебности и обессиливающей безысходности этого места.

– Тебе очень жаль, – с каменным лицом повторяет Джамаль.

Кирби резко поднимается со стула, насторожив охранника.

– У вас еще восемь минут, – уточняет он, бросив взгляд на часы.

– Мы закончили. Извините, мне нужно идти.

Кирби закидывает сумку через плечо, охранник отпирает замок и открывает дверь.

– Засунь свои извинения сама знаешь куда, – кричит ей вслед Джамаль. – В следующий раз принеси мне шоколад с изюмом и орехами. И помилование! Слышишь меня?

Харпер

16 августа 1932

Листья древовидного папоротника обрамляют витрину цветочного магазина в «Конгресс-отеле» наподобие театрального занавеса. Люди в холле воспринимают все происходящее в магазине как представление на сцене. И Харпер чувствует себя как на сцене. Здесь так душно. И запах цветов тяжелый, сладкий, липкий, проникает прямо в мозг. Поскорее бы выбраться отсюда.

Но этот жирный педик в переднике, похоже, не успокоится, пока не продемонстрирует ему все варианты букетов во всем разнообразии расцветок и комбинаций: гвоздики – в знак благодарности, розы – от влюбленного, маргаритки – для друга. Темные волосы на голых руках продавца, жесткие и курчавые, больше похожи на лобковые, покрывают даже пальцы до костяшек.

Он, конечно, поддался эмоциям. Слишком рискованно ведет себя сейчас, а ведь был так осторожен во всем. Выжидал целых четыре месяца, чтобы не проявить излишнее любопытство и не навлечь на себя подозрения.

Света в ней нет. И она совсем не такая, как другие его девочки. И все-таки она отличается от остальных – жалких тупиц, вялых, скучных и совершенно одинаковых. Ему определенно нравится ее наивная диковатость и ощущение того, что сейчас он все делает по-своему.

Харпер быстро отметает розовое и желтое, трогает пальцами лепесток лилии, изогнутый страстно, до неприличия. От его прикосновения золотой порошок осыпается с тычинки на черно-белую плитку пола.

– Вы хотите выразить соболезнование?

– Нет, это приглашение.

Харпер легонько сжимает головку цветка и вдруг чувствует укус. Рука дергается, цветок сминается, и несколько длинных узких лепестков отрываются от основания. Палец жжет, жало с ядом обмякло и опорожнилось. Из лепестков на пол вылезает пчела – с порванными крыльями и сломанными лапками.

Флорист наступает на нее ногой:

– Проклятая букашка! Простите, сэр. Должно быть, пчела залетела с улицы. Принести лед?

– Нет, только цветы. – Харпер стряхивает жало с руки. Боль жуткая, но от нее странным образом проясняется в голове.

Подписывает карточку: «Медсестре Этте (не может вспомнить ее фамилию) – зал Елизаветы, „Конгресс-отель“, 8 часов вечера. С наилучшими пожеланиями, Ваш поклонник».

Выходит из магазина, рука еще подергивается от укуса. Останавливается у витрины ювелира, видит серебряный браслет с подвесочками, заходит купить: в награду за свидание, если придет. Убеждает себя, что сходство с браслетом, который висит на стене в Комнате, случайное.

Когда он заходит в зал, она уже сидит за столиком и оглядывается по сторонам, руки на коленях крепко сжимают сумочку. Бежевое платье выгодно подчеркивает фигуру, но слегка тесновато в плечах, из чего он делает вывод, что, скорее всего, наряд одолжила у подруги. Каштановые волосы подстрижены и уложены волнами. Похоже, она рада его видеть. Оркестр рассаживается по местам, пианист наигрывает легкую простую мелодию.

– Я так и знала, что это ты, – произносит она с ироничной улыбкой.

– Знала?

– Да.

– Я подумал, вдруг у меня есть шанс. – И не может удержаться от вопроса: – Как поживает твой друг-джентльмен?

– Доктор? Он исчез. Ты не знал? – В ее глазах отражается желтый свет люстр.

– Чего, по-твоему, я стал бы так долго ждать?

– Говорят, у него подруга забеременела, и они вместе дали деру. А может, поплатился за страсть к азартным играм.

– Бывает…

– Подлец! Уж лучше бы он умер.

Официант приносит лимонад. Не простой, естественно, Харпер заплатил как надо. Вот только слишком крепкий. Его чуть не вырвало прямо на стол.

– У меня есть для тебя кое-что. – Он вытаскивает из кармана бархатную коробочку и ставит перед ней.

– Мне, похоже, повезло, – однако она не двигается с места.

– Открой.

– Хорошо. – Она берет коробочку, вытаскивает браслет и поднимает к свету, чтобы получше рассмотреть. – И по какому поводу?

– Ты мне интересна.

– Я тебе интересна, потому что ты не мог заполучить меня раньше.

– Может, и так. А может, я убил этого доктора.

– Правда? – Она прикладывает браслет к запястью и протягивает ему, чтобы он застегнул.

На ее вытянутой изогнутой руке красиво выделяются сухожилия на фоне изысканного узора вен. В ее присутствии он теряет уверенность. Его обаяние не действует на нее так, как обычно на других женщин. Она лучше знает, как вести себя с ним.

– Спасибо. Хочешь танцевать?

– Нет.

Столики вокруг них быстро заполняются людьми. Женщины одеты лучше, по-вечернему: в блестящие обтягивающие платья. Мужчины в хороших костюмах, нагловато-самоуверенные. Не самое лучшее место…

– Тогда пойдем к тебе домой.

Он понимает, что это проверка. Для нее, как и для него.

– Ты уверена? – Укус пчелы на руке учащенно пульсирует.

Они идут кружным путем, по безлюдным улицам, Харпер не обращает внимания на жалобы, что она устала идти на каблуках. В конце концов Этта снимает туфли и чулки, идет босиком. Последний квартал он ведет ее «вслепую», закрыв глаза своей рукой. Какой-то старик неодобрительно смотрит им вслед, и Харпер целует Этту в лоб с видом «мы так развлекаемся». В какой-то степени так и есть.

Он по-прежнему закрывает ей глаза рукой, пока вставляет ключ в замок и помогает нагнуться под доски над дверью.

– Что это такое? – хихикает она, и по учащенному дыханию он понимает, как Этта возбуждена.

– Сейчас увидишь.

Он запирает дверь прежде, чем дает ей возможность осмотреться; проводит в гостиную, побыстрее мимо пятна на потертом и неровном полу в коридоре.

– Здесь так интересно, – с любопытством осматривается она. Замечает графин с виски, который он держит наполненным, предлагает: – Выпьем?

– Нет, – он жадно хватает ее за грудь.

– Лучше в спальне, – шепчет она, но он увлекает ее на диван.

– Здесь. – Он толкает ее на диван лицом вниз и пытается задрать платье.

– Там молния, – Этта тянется к металлическому язычку. Извиваясь, поднимает платье до талии. Он чувствует, что возбуждение уходит. Заводит ей руки за спину.

– Замри, – бросает он сквозь зубы.

Харпер закрывает глаза и вызывает в памяти образы девушек. Как они открываются под ним. Как вываливаются их внутренности. Как они кричат и сопротивляются.

Кончает он слишком быстро. Со стоном скатывается с нее, брюки спущены до пят. Ему хочется ударить ее. Это она виновата, сука!

Но Этта поворачивается и целует его, залезая в рот своим пронырливым быстрым языком.

– Мне было хорошо.

Она опускается перед ним на колени, и на этот раз он получает большее удовлетворение, хотя по-настоящему хорошо и долго у него не стоит.

– Хочешь, я тебе кое-что покажу? – Он машинально почесывает яйца в том месте, где остался след от помады.

Сидя на полу у его ног, Этта поправляет сползающее с плеч платье, закуривает сигарету. Ухмыляется:

– Да вроде видывали уже.

Харпер резко выпрямляется:

– Одевайся.

– Хорошо. – Подвесочки браслета на запястье легким звоном сопровождают движения ее руки, когда она подносит сигарету к губам. Дым окутывает ее красиво очерченные губы.

– Это секрет. – Он вдруг чувствует непреодолимую потребность рассказать ей. Это нарушение правил, но ему нужно поделиться своей огромной и ужасной тайной с кем-нибудь. Хранить ее – все равно, что обладать самым большим богатством в мире и не иметь возможности его тратить.

– Хорошо, – равнодушно повторяет она.

– Но смотреть нельзя. – Далеко он ее не поведет. Хочется посмотреть, на что она способна.

На этот раз он закрывает ей лицо своей шляпой, пока они выходят за дверь, но она все равно болезненно реагирует на свет. Они оказываются в благоухающем весеннем дне, с легким ветерком и моросящим дождиком.

Она сразу все понимает. Харпер знал, что так будет.

– Что это? – Она крепко сжимает его руку, когда начинает осматриваться по сторонам. Губы приоткрыты, и ему видно, как языком она проводит по зубам – туда-сюда, туда-сюда.

– Ты такого еще не видела.

Они идут в центр города, где изменения пока не слишком заметны, но потом устремляются вслед за толпой к парку «Северный остров», где открыта новая Мировая выставка. Весна 1934-го. Он заходил сюда раньше, во время своих «странствий».

На плакатах всюду надписи: «Век прогресса», «Город-радуга». Они проходят через коридор флагов, толпу ликующих и счастливых людей. А вот по стене узкой башни поднимаются красные огоньки, и получается что-то вроде термометра.

Этта поражена:

– Но ведь этого нет!

– Этого нет вчера.

– Как ты это сделал?

– Я не могу тебе сказать.

Он быстро устает от этих «чудес», которые кажутся ему устаревшими. Здания обосновались здесь ненадолго. Этта крепко сжимает его руку, увидев огромных механических динозавров, шевелящих хвостами и поворачивающих головы в разные стороны, но ему они кажутся грубыми и примитивными.

А вот копия военного форта с индейцами, модель японского здания в форме сломанного зонтика с торчащими спицами. Дом будущего совершенно не соответствует своей отдаленной действительности. Экспозиция «Дженерал Моторс» смехотворна. Мальчик огромного размера со скособоченным кукольным лицом сидит верхом на непропорционально огромной красной повозке и ведет ее непонятно куда.

Не следовало приводить ее сюда! Здесь все такое напыщенное. Вот где видна ограниченность воображения: будущее раскрашено яркими красками, как дешевая проститутка, а он видел его – стремительное, тупое, уродливое.

Она замечает его настроение и старается развеселить:

– Посмотри! – Этта указывает на огромное колесо обозрения с кабинами в виде золотых гондол, которые поднимаются между массивными пилонами, установленными по обеим сторонам лагуны. – Давай поднимемся? Там такой вид!

Он без особой охоты покупает билеты, и они поднимаются наверх. Может, на высоте воздух чище или вместе с горизонтом расширилось его поле зрения. Перед ним лежал весь город и вся выставка – странная, отсюда совсем другая.

Этта берет его за руку, прижимается к нему всем телом, чтобы он почувствовал ее тепло и напряжение груди под платьем. Ее глаза блестят.

– Ты понимаешь, что у тебя появилось?

– Да, – отвечает Харпер. Партнер. Который все поймет. Он уже знает, насколько она жестока.

Кирби

14 января 1993

– Боже мой, Кирсти, прости! Совершенно вылетело из головы. Заработался, – Себастьян «зови меня Себ» Уилсон распахивает перед ней дверь.

– Кирби. – Она целых полчаса ждала в вестибюле, пока ему с ресепшена звонили в номер.

– Ну да, конечно, извини. Совсем потерял голову. Вернее, по уши в делах. Заходи. Извини за беспорядок.

Похоже, его люкс – самый роскошный в отеле: на верхнем этаже, с видом на реку и своей гостиной, где наверняка стоит стеклянный кофейный столик с мелкими царапинами от лезвия и тончайшим слоем кокаиновой пыли.

Сейчас, однако, он весь завален бумагами и бланками. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке вокруг громоздкой лампы выстроились в ряд пустые ликерные бутылочки. Себастьян резким движением отодвигает в сторону портфель, освобождая ей место на белом кожаном диване.

– Хочешь чего-нибудь? Выпить, например? Правда, я не уверен… – Он растерянно обводит комнату взглядом, машинально запуская пальцы в волосы, безукоризненно уложенные в стиле «естественного беспорядка», что, тем не менее, не маскирует заметные залысины. Такой Питер Пэн – повзрослевший и вполне социальный, но по-прежнему играющий роль хулиганистого старшеклассника.

Даже под дорогим и хорошо сидящим костюмом видно, что былая стройность и гибкость начинают сдавать позиции. Интересно, когда он в последний раз подходил к своему мотоциклу? Скорее всего, отложил все дела до момента, когда заработает первый миллион и уйдет на пенсию в тридцать пять.

– Спасибо, что нашел время выслушать меня.

– Что ты, конечно! Что угодно, лишь бы помочь Джулии. Ты знаешь, я до сих пор не оправился от этой трагедии.

– Тебя было трудно поймать.

– Да-да, я знаю. Много срочной работы. Я редко бываю в глубинке, наш основной интерес – прибрежные районы. Однако и фермерам иногда нужны ссуды. Хотя, скорее всего, ты даже не представляешь, что все это значит. Так чем, говоришь, сейчас занимаешься?

– Журналистикой. Хотя думаю, что уже бросила. – Только сейчас, ответив на вопрос совершенно незнакомого человека, она понимает, что сама давно приняла это решение. Она больше месяца не ходила на занятия. За два месяца не сдала ни одной письменной работы. Если повезет, ее оставят на испытательный срок.

– A-а, понимаю. Меня тоже заносило в эти митинги, демонстрации и все такое. Казалось, мой праведный гнев может помочь в борьбе за справедливость.

– А ты совершенно откровенен.

– Но ты понимаешь, о чем я говорю, правда? А то понимают-то не все.

– Это правда.

– Я имею в виду, что ты тоже бывала там.

В этот момент открывается дверь, и в ней показывается голова горничной-филиппинки.

– Ой, извините, – тут же исчезает.

– Через час, хорошо? – Как-то слишком громко восклицает Себастьян. – Приходите убирать номер через час!

Потом с улыбкой поворачивается к Кирби:

– О чем я говорил?

– Джулия. Политика. Праведный гнев.

– Ну да. А что мне оставалось делать? Ложиться и умереть? Ведь даже Джулия хотела бы, чтобы я развивался, строил будущее. И вот результат: посмотрите на меня. Джулия могла бы мной гордиться, согласна?

– Да, конечно, – вздыхает Кирби. Может, смерть придает силы тому, кто остается жить? Превращает тебя в эгоистичного обывателя, даже если внутри ты остаешься ранимым и одиноким.

– Значит, ты ходишь и разговариваешь с семьями погибших? Наверное, это очень тягостно.

– Мне тягостнее от того, что убийца остался безнаказанным. Я понимаю, это было давно, но, может, в то время, при осмотре места преступления, что-нибудь показалось тебе странным?

– Ты издеваешься? Ее нашли только через два дня. Мне от одного этого плохо. Когда я думаю, что она лежала одна, в лесу…

Кирби злится – слова настолько избиты, что попахивают гнильцой. Он повторял их столько раз, что они совершенно утратили первоначальный смысл.

– Она умерла раньше, так что ей было все равно.

– Это жестоко.

– Зато правдиво. Именно поэтому говорят, что с этим нужно научиться жить.

– Ладно, успокойся. Вот черт! Я думал, мы сможем понять друг друга.

– Было что-нибудь необычное? Какой-то предмет на ее теле, который ей не принадлежал? Зажигалка. Украшение. Что-нибудь старинное.

– Она не любила украшения.

– Ну ладно, спасибо. – Кирби чувствует усталость. Сколько подобных разговоров она уже провела? – Ты очень мне помог. Спасибо, что уделил время.

– А я рассказывал тебе о песне?

– Я бы запомнила.

– Сейчас она для меня значит очень многое. «Получи это, пока можешь» Дженис Джоплин.

– Я не самая большая поклонница Джоплин.

– Так и Джулия никогда не была. Даже почерк не ее.

– Почерк на чем? – Для Кирби засветился лучик надежды. Так, спокойно! И при чем здесь Джамаль?

– На кассете, которую нашли в ее сумочке. Я думаю, кто-то дал ей послушать. Девчонки из общежития.

– Да, девчонки в общежитии вместе слушают музыку и дерутся подушками в ночных рубашках, – язвит Кирби, стараясь не выказывать интереса. – Ты полиции об этом говорил?

– Что именно?

– Что это не в ее стиле?

– Думаешь, один из придурков, которые ее убили, заслушивался Джоплин? Мне кажется, у них другие вкусы. – Он по-киношному «достает пистолет» из кармана: – Гангста-рэп, наверное, слушали. – Грустно смеется и тут же мрачнеет еще больше. – А ты точно не хочешь остаться? Выпьем вместе.

Кирби прекрасно понимает, что это значит:

– Не стоит. Это не поможет.

Харпер

1 мая 1993

Поразительно, как близко они располагаются друг к другу, несмотря на автомобили, поезда и несмолкаемый гул аэропорта О’Хара. Он уже убедился, что найти их достаточно легко. По большей части людей влечет в город, который непрестанно растет и расширяется, отвоевывая все больше места у сельской местности, как грибок плесени постепенно поражает целый кусок хлеба.

Обычно он начинает с телефонной книги, но имени Кэтрин Гэллоуэй-Пек в списке нет. Поэтому он звонит родителям.

– Здравствуйте, – голос ее отца звучит так отчетливо, будто мужчина стоит рядом.

– Я ищу Кэтрин. Вы не можете сказать, где ее найти?

– Я уже говорил вам, что она здесь не живет, и мы не имеем никакого отношения, слышите – никакого – к ее долгам.

В трубке раздается громкий щелчок, который быстро сменяется монотонным гудком. Он понимает, что линия разъединена, поэтому опускает еще одну монетку в щель автомата и набирает тот же номер, крепко нажимая на серебряные кнопки, засаленные и потертые тысячами пальцев. Снова раздается гудок.

– Да? – Голос мистера Пека, тихий и осторожный.

– Вы знаете, где она? Мне нужно ее найти.

– Черт возьми, вы что, не понимаете? Оставьте нас в покое. – Долго молчащая трубка начинает внушать страх: – Алло?

– Алло.

– О-о, я не понял, здесь ли вы еще. – В голосе мужчины появляются нотки неуверенности. – С ней все в порядке? О, господи, она опять что-нибудь сделала?

– А почему Кэтрин должна что-то сделать?

– Не знаю. Я не знаю, почему она вообще что-либо делает. Мы заплатили, чтобы устроить ее в это место. Старались понять… Нам сказали, что она не виновата, но…

– В какое место?

– В центр реабилитации «Нью-Хоуп».

Харпер осторожно кладет трубку на место.

Однако там ее нет, и он отправляется на собрание, организованное этим центром: сидит тихо и спокойно, как полагается анонимно, и слушает сопливые, слезоточивые истории. Ему везет – он знакомится с престарелой, старомодной и доброжелательной леди по имени Абигейл, которая очень обрадовалась известию, что Кэтрин хочет видеть ее «дядя».

Кэтрин

9 июня 1993

Кэтрин Гэллоуэй-Пек расхаживает взад-вперед перед чистым холстом. Завтра она отвезет его Хаксли и продаст за двадцать баксов, хотя на самом деле это цена одной только рамки. Он, как всегда, пожалеет ее и даст дозу. Может, ей придется отсосать. Конечно, она не проститутка. Это просто одолжение: друзья же выручают друг друга. Почему не помочь другу почувствовать себя лучше?

Кроме того, депрессия и препараты дают вдохновение. Посмотрите, например, на Керуака. Или Мэпплторпа. А еще Харинг. Бэйкон. Баския. Вот только непонятно, почему, когда она видит чистый холст, его нити начинают звенеть в ее голове расстроенным пианино?

Дело даже не в том, как начать. Она делала это десятки раз. Решительно, вдохновенно, с четкой идеей, каким должен быть результат. Процесс прокручивается у нее в голове. Краска ложится слоями, один на другой, словно мосты, доставляющие ее к желанному берегу. А потом вдруг становится хуже видно, картинка размывается, кисточка не слушается, а краска ложится пятнами. Приходится заканчивать наивными коллажами из страниц, которые она вырывает из старых книжек, купленных однажды целой коробкой за доллар. Просто накладывает на них краску, слой за слоем, пока слов становится не разобрать. Хотя первоначально Кэтрин хотела сделать из них большой костер, в пламени которого рождались бы слова, понятные ей одной.

Как же приятно – открыть дверь и увидеть его. Сначала она подумала, что пришел Хаксли, решив не откладывать встречу до завтра. Или Джоанна принесла кофе с бутербродом, хотя в последнее время она приходит редко, и ее взгляд с каждым разом становится строже.

– Можно войти?

– Да, – отвечает она, хотя видит, что он держит в руках нож и заколку для волос в форме розового кролика. Такая была у нее, кажется, лет восемь назад. Но выглядит так, будто он вчера купил ее в магазине.

А ведь она знала, что он придет. С того самого дня, как он сел с ней рядом на траву во время салюта; ей тогда было двенадцать. Она ждала отца, который пошел поискать укромное местечко, папу затошнило из-за соуса чили, он его всегда плохо переваривал. Она сказала, что ей не разрешают разговаривать с незнакомцами и что позовет полицию, но на самом деле ей очень льстил интерес этого странного взрослого.

Он сказал тогда, что она красивее и ярче огней, рассыпающихся в небе и отражающихся в окнах домов. Он видел, что она вся светится, и значит, ему придется ее убить. Не сейчас, позже, когда она вырастет. Он протянул руку, и девочка вздрогнула, хотела увернуться. Однако он сумел снять заколку с волос. И именно это движение, а не ужасные непонятные слова заставили ее безутешно разрыдаться, повергнув в ужас отца, когда тот вернулся – бледный, вспотевший, крепко держась за живот.

Не это ли происшествие запустило механизм ее падения? Ведь тогда в парке он сказал, что убьет ее. «Разве можно говорить такие вещи ребенку?» – проносится у нее в голове, но на самом деле она предлагает:

– Хотите что-нибудь выпить?

Разыгрывает из себя приличную хозяйку, будто ей на самом деле есть что предложить, кроме воды в запачканном краской стакане. Она продала свою кровать две недели назад, потом нашла брошенный диван и уговорила Хаксли помочь поднять его по лестнице. Затем они «окропили» его, потому что, само собой, не забесплатно же он корячился.

– Вы тогда сказали, что я свечусь как салют. Во время праздника «Вкус Чикаго». Разве не помните?

Она разворачивается к центру комнаты и едва удерживается на ногах. Когда она в последний раз ела? Во вторник?

– Но это неправда.

– Неправда.

Она тяжело опускается на диван. Подушки валяются на полу. Она распарывала швы, надеясь найти там какие-нибудь крошки. Раньше у нее был ручной пылесос, и в самые тяжелые времена она пылесосила полы, особенно тщательно между досками, и потом выискивала что-нибудь в пылесборнике. Не помнит сейчас, куда он делся. Смотрит пристально на остатки книги, где половина листов вырвана и разбросана по полу. Какое облегчение испытывала она, вырывая их из переплета, даже если ей не нужно было рисовать! Естественный инстинкт разрушения.

– Ты больше не светишься. – Он резким жестом протягивает ей заколку. – Мне придется еще раз вернуться. Замкнуть кольцо.

Она механически берет предмет в руки. У кролика на месте глазок и ротика простые крестики. Съесть его, что ли? Плоть причащения в обществе потребления. Вполне себе вместо дозы.

– Я знаю. Может быть, это из-за наркотиков?

Но сама прекрасно понимает, что это не так. Как раз наоборот – это причина, по которой она не может отказаться от наркотиков. Как ее вдохновение, которое все уходит куда-то вдаль, и это движение не остановить. Кэтрин никак не может собраться, мир слишком велик для нее.

– А вы по-прежнему хотите меня убить?

– Зачем мне время терять? – Понятно, что это не вопрос.

– Так вы пришли и здесь по-настоящему? Мне это не снится?

Она обхватывает лезвие ножа рукой, и он вытаскивает его. Она так давно не чувствовала реальной боли, сильной и острой. Не идет ни в какое сравнение с укусом иглы между пальцами и ощущением от крэка, разведенного белым уксусом для инъекции.

– Вы так обещали…

Она хватает его за руку, и он презрительно улыбается. Но потом по его лицу проносится паника, смешанная с отвращением. Ей хорошо знаком этот взгляд: так смотрели люди, которых она пыталась разжалобить сказочками о том, что ее ограбили, и ей не хватает денег на автобус до дома. А ведь она ждала этого – когда он ее убьет. Ведь ей давно пора туда, где картины в голове выглядят нормально. Ей нужно, чтобы он забрал ее туда. Кровь разбрызгивается по холсту. Выкуси, Джексон Поллок.

Джин-Сок

23 марта 1993

«Чикаго Сан-Таймс»

ГОРОД ПОТРЯСЕН ЖЕСТОКИМ УБИЙСТВОМ РАБОТНИКА ЖИЛИЩНОЙ СЛУЖБЫ

Ричард Гейн

КАБРИНИ ГРИН: молодая девушка – социальный работник была найдена заколотой насмерть вчера в пять часов утра под надземной железной дорогой на углу улиц Вест-Шиллер и Норт-Орлеанс.

Джин-Сок Ау (24) работала патронажной сестрой в чикагском управлении жилищного строительства, в одном из самых трудных районов города. Полиция отказывается от комментариев о причастности криминального мира к этому убийству. По словам детектива Ларри Амато, все подробности дела являются тайной следствия, которое рассматривает различные версии. Он также обращается ко всем, «кто располагает любой информацией по делу», с просьбой «срочно обратиться в полицию».

Тело было обнаружено в двух кварталах от модного ресторана и увеселительного района в Олд-таун. Ни один очевидец до сих пор в полицию не обратился.

Администрация управления жилищного строительства и жители района Кабрини Грин потрясены случившимся. Представитель администрации Андреа Бишоп говорит: «Джин-Сок была светлым, проницательным человеком, замечательной девушкой. Она любила свою работу и умела находить с людьми общий язык. Ее смерть – большое горе и невосполнимая потеря для нас».

Тоня Гарднер, местная жительница, говорит, что людям из района будет ее очень не хватать. «Она умела прекрасно объяснять. Вам сразу начинало казаться, что вы все понимаете. Она замечательно ладила с детьми. Всегда приносила им гостинцы. Книжки, например, хотя они всегда просили конфеты. Что-нибудь вдохновляющее: биографию Мартина Лютера Кинга, диски Ареты Франклин. Такие люди, на которых малышам хотелось быть похожими, понимаете?»

Родители мисс Ау от комментариев отказываются. Они окружены сочувствием и заботой корейского сообщества, которое проводит поминовение со свечами в пресвитерианской церкви Бетани в четверг. Приглашаются все желающие.

Рядом с сообщением опубликована фотография, на которой изображено накрытое одеялом тело жертвы. Она сделана на пустыре между парковкой и обветшавшей постройкой, располагающейся у подпорки наземной железной дороги. Пустырь обнесен сеткой, но давно превращен местными жителями в свалку, так что пакет с мусором, не долетев до основной кучи, примостился рядом с лежащей на боку сломанной стиральной машиной.

Уставший и расстроенный молодой полицейский яростно размахивает руками перед камерой, пытаясь закрыть собой место убийства и отогнать фотографа.

А вот, если камеру сдвинуть влево буквально на дюйм, в объектив попал бы прислоненный к забору очень странный предмет: пара крыльев бабочки, сломанных и разорванных; они лишь наполовину торчат из пластикового пакета с надписью «Уолгрин», отливая радиевой краской. В эту минуту наверху проносится электричка красной линии чикагского наземного метрополитена, и потоком воздуха крылья относит к общей куче мусора.

Сразу понятно, что причиной убийства не было ограбление. Сумка с вываленными на землю книгами так и лежит рядом с телом; кошелек не тронут, его даже не открывали, в нем шестьдесят три доллара с мелочью. Находят также щетку с длинными черными волосами, которые позже идентифицированы как волосы жертвы; пачка салфеток, бальзам для губ с маслом какао, файл с отчетами о работе в семьях, библиотечная книга «Притча о сеятеле» Октавии Батлер и кассета с видеороликом местного негритянского комедийного клуба. Все ее увлечения. Полицейским не удается установить, что с тела жертвы пропала карточка знаменитого афроамериканского бейсболиста.

Кирби

23 марта 1993

– Дай мне все, что у тебя есть, – отправляется Кирби прямо к Чету.

– Остынь-ка. Это вообще не твой случай.

– Да пойми же ты! Должна быть статья. Американка корейского происхождения работает в одном из самых криминальных районов. Какой журналист упустит такую тему?

– Нет.

– Но почему?

– Потому что сегодня звонил Дэн и сказал, что повесит меня вместе с яйцами, но сначала отрежет их детскими безопасными ножницами. Он не хочет, чтобы ты впутывалась.

– Какая трогательная забота. А почему он сует нос не в свое дело?

– Потому что ты – его стажер.

– Чет, но ведь меня ты боишься больше, чем Дэна.

– Замечательно, – он поднимает руки вверх, довольно неуклюже из-за многочисленных повязок и цепочек. – Подожди здесь. Веласкесу не говори.

Кирби знает, что Чет не устоит перед шансом показать свое магическое искусство по розыску информации.

Минут через десять он возвращается с кипой газетных вырезок о Кабрини и злоупотреблениях городской администрации жилищного строительства.

– Я еще выбрал материал о домах Роберта Тейлора. Ты знала, что первыми жителями Кабрини были, в основном, итальянцы?

– Нет, не знала.

– Ну вот, теперь знаешь. Там есть статья об этом и другие, о захвате пригородов.

– А ты время зря не теряешь.

Потом с торжествующим видом Чет предъявляет желтый почтовый конверт:

– Та-да! День Кореи в 1986-м. Твоей героине присуждена вторая премия за лучшее эссе.

– Как тебе удалось?

– Если я скажу, мне придется тебя убить. – Чет с важным видом принимается за «Болотную тварь». – Не поднимая головы, добавляет: – По-настоящему.

Она решает начать с детектива Амато.

– Да? – раздается в трубке.

– Я звоню по поводу убийства Джин-Сок Ау.

– Да?

– Я хотела бы получить дополнительную информацию о том, как она была убита…

– Засунь свою хотелку куда-нибудь подальше, дамочка. – В трубке раздаются гудки.

Она снова набирает номер и объясняет дежурному, что звонок был неожиданно прерван. Ее соединяют с кабинетом. Он берет трубку сразу:

– Амато.

– Пожалуйста, не вешайте трубку.

– У вас есть двадцать секунд, чтобы убедить меня в нужности этого разговора.

– Я думаю, вы имеете дело с серийным убийцей. Детектив Диггз отделения Оук-парк занимался моим делом и может подтвердить.

– А вы кто?

– Кирби Мазрачи. На меня было совершено нападение в 1989 году. Я уверена, это тот же человек. Вы нашли что-нибудь на теле?

– Не обижайтесь, мисс, но наши действия строго регламентированы. Я не имею права разглашать подобную информацию. Но я свяжусь с детективом Диггзом. По какому номеру можно вам позвонить?

Она диктует своей номер и, для большей весомости и серьезности, номер «Сан-Таймс».

– Спасибо, я свяжусь с вами.

Кирби просматривает статьи, которые Чет нарыл для нее. О Джин-Сок Ау в них нет ничего, зато много о всяких грязных сделках с недвижимостью и сомнительных эпизодах в деятельности управления жилищного строительства. Чтобы там работать, нужно было быть идеалистом и обладать недюжинным упрямством.

Что-то она начинает дергаться. Надо бы съездить на место преступления, но Кирби берет телефонный справочник. На фамилию Ау четыре номера, но определить нужный совсем нетрудно: он все время занят, потому что трубка снята.

Наконец она ловит такси и едет в Лейквью, где живут Дон и Джули Ау. Ни на телефон, ни на звонок в дверь никакого ответа. Кирби заходит за дом, садится и ждет. На улице холодно, пальцы немеют и не согреваются даже под мышками. Она ждет, и спустя девяносто восемь минут через запасной выход выскальзывает миссис Ау в домашнем халате и трикотажной шляпке кремового цвета с розой впереди. Ужасно медленно, будто каждый шаг дается женщине с неимоверным трудом, она идет к мини-маркету. Кирби осторожно, стараясь не попадаться на глаза, следует за ней.

В магазине она подходит к женщине, когда та стоит перед стойкой с чаем и кофе, пристально рассматривая пачку жасминового чая, словно надеясь найти там какие-то важные ответы.

– Извините, пожалуйста, – произносит Кирби, легонько дотрагиваясь до ее руки.

Женщина поворачивается на голос, но, кажется, не различает, кто стоит перед ней. Покрытое глубокими морщинами лицо представляет собой маску горя. У Кирби сжимается сердце.

– Никаких журналистов! – вдруг заходится криком женщина. – Никаких журналистов!

– Пожалуйста, успокойтесь! Я не журналист, не на работе. Меня тоже пытались убить.

Маска горя сменяется неподдельным ужасом:

– Он здесь? Нужно вызвать полицию!

– Нет-нет, успокойтесь. Я думаю, что вашу дочь убил серийный убийца. На меня он напал несколько лет назад. Но мне нужно знать, как ее убили. Он пытался вспороть ей живот? Оставил что-нибудь на теле? Странное, необычное? Что-нибудь, что точно ей не принадлежало?

– Мадам, вы в порядке?

Продавец выходит из-за стойки, приближается к ним и успокаивающим жестом кладет руку на плечо миссис Ау; к этому времени пожилая женщина покраснела, вся трясется и плачет. Кирби понимает, что не заметила, как перешла на крик.

– Да ты больная! – кричит в ответ миссис Ау. – Хочешь знать, не оставил ли убийца что-нибудь на ее теле? Оставил! Мое сердце. Вырвал из груди и бросил там. Мое единственное дитя. Ты понимаешь?

– Простите, простите меня. – Ну как она могла все так бездарно испортить?!

– Убирайтесь отсюда, немедленно, – продавец настроен решительно. – Что с вами такое?

Если бы у нее работал автоответчик, она могла бы повлиять на ход событий. А так в полном неведении направляется утром в редакцию «Сан-Таймс» и первым делом натыкается на Дэна, который ждет ее в вестибюле. Он хватает ее за локоть и выводит из здания.

– Перекур.

– Но ты же не куришь.

– Хотя бы единственный раз в жизни можешь не спорить? Нам надо прогуляться. Курение по желанию.

– Ну хорошо, хорошо.

Кирби вырывает руку, пока они выходят наружу и направляются к реке. В окнах отражаются соседние здания, так что получается бесконечный город, помноженный сам на себя.

– Между прочим, ты знал о таком виде спекуляции недвижимостью, как «разрушение квартала»? В белый квартал заселяют негритянскую семью, жителей накручивают, что будет хуже, люди начинают продавать жилье по сниженной цене, а риелторы получают жирные комиссионные.

– Кирби, не сейчас.

Воздух у воды холодный и промозглый, пробирает до костей. По реке бодренько идет нагруженная баржа; окруженная белой кружевной пеной, она грациозно вплывает под мост.

Кирби сдается перед обвинительным молчанием Дэна:

– Это дружочек Чет накапал на меня?

– Про что? Доступ к старым газетам? Так это не запрещено. Преследование матери жертвы…

– Чушь.

– Звонили копы. Все очень недовольны. Настроение Хэррисона апокалиптическое. Ты о чем думала?

– Может, ты хотел сказать «апоплексическое»?

– Я сказал то, что хотел сказать. Накликала на свою задницу.

– Тоже мне новость! Дэн, я именно этим и занимаюсь уже целый год. Даже нанесла визит бывшему бойфренду Джулии Мэдригал. Он был ужасен в своей печали.

– Bendito sea Dios, dame paciencia.[13] Да уж! Не соскучишься. – Дэн чешет затылок.

– Не делай так, появится лысина, – язвит Кирби.

– Тебе нужно успокоиться.

– Правда? Ты это серьезно?

– По крайней мере вести себя разумно. Ты не понимаешь, что ведешь себя как ненормальная?

– Нет.

– Прекрасно! Делай как знаешь! Хэррисон ждет тебя в переговорной.

В помещение входят детектив, редактор отдела городских новостей и спортивный обозреватель. Кажется, это серьезно…

Детектив облачен в полную форму, включая бронежилет, – сразу понимаешь, не в игрушки играть пришел. Кожа на лице покрыта старыми шрамами от прыщей, вся неровная, будто он ее зачищал наждачной бумагой. Этакий закаленный ковбой, познавший и зной, и ветер. Неплохо – придает имиджу нотку героичности. Однако одутловатость и мешки под глазами выдают недостаток сна. Это и ей хорошо знакомо. Все время процедуры внушения она со склоненной головой рассматривает его руки. Присутствующих эта поза наводит на мысль о ее смирении и раскаянии.

Золотое обручальное кольцо поцарапано и впилось в палец – значит, носит его давно. На руке след от черных чернил – скорее всего, второпях записывал номер телефона или данные водительского удостоверения. Мило… Самой ей говорить не приходится – лишь изредка кивать; они же несут полную чушь. Все это она уже слышала от детектива Энди Диггза в те времена, пока он отвечал на ее звонки, а потом поручил младшему сотруднику просто записывать ее сообщения.

«Это недопустимо», – считает детектив Амато. Он разговаривал с детективом Диггзом, который ведет ее дело. Да, он до сих пор этим занимается. Никому не нравится, что она пытается все контролировать и везде вмешивается. Будто они занимаются лишь этим делом и постоянно. Конечно, они очень хотят найти и наказать преступников, делают все от них зависящее. Но существует процедура расследования.

Своими попытками сопоставить улики и привлечь свидетелей она эту процедуру нарушает и разрушает. Это правда, что последней жертве были нанесены множественные удары в области живота и таза. Действительно это общая деталь в обоих случаях. Но на теле не оставили никакого постороннего предмета. И медицинское заключение совершенно другое. Нет никаких оснований предполагать, что преступление было спланировано заранее. И еще – извините за откровенность, – но в сравнении с ее случаем последнее убийство выглядит так, будто совершено человеком неопытным и очень небрежно. Любитель, новичок, отнюдь не профессионал. Убийство ужасное, но случайное. Никаких следов подражания и, тем более, серийности. А чтобы этого не произошло, и не появились подражатели, полиция строго следит за неразглашением деталей расследования. Никаких публикаций и никакой самодеятельности; сегодняшняя встреча носит сугубо неофициальный характер.

Это действительно убийство ножом, но таких множество. Она должна доверять полиции, которая делает свою работу. И они будут ее делать! Пожалуйста, она должна им доверять.

Высказавшись, детектив явно хочет побыстрее уйти, но путь к свободе преграждает Хэррисон, который в течение десяти минут извиняется за поведение Кирби: она – внештатный сотрудник, а «Сан-Таймс» всегда поддерживает полицию и готова оказать посильную помощь расследованию, поэтому вот визитка, и звоните в любое время.

Коп уходит. Поравнявшись с Кирби, сжимает ей плечо со словами: «Мы возьмем его». Но ей от этого не легче – ведь до сих пор не взяли.

Хэррисон выжидательно смотрит на нее, и его наконец прорывает:

– Что ты себе позволяешь?

– Вы правы, я должна была подготовиться лучше. Но мне нужно было поговорить с ней как можно быстрее, по свежим следам. Я не думала, что она воспримет все так болезненно… – Кирби ощущает, как все сжимается в животе. Может, и Рейчел воспринимала так же?

– Я не собираюсь выслушивать твои объяснения, – бесится Хэррисон. – Ты портишь репутацию газеты, компрометируешь наши отношения с полицией. Скорее всего, ты подорвала расследование. Накинулась на убитую горем пожилую женщину, которая совершенно не нуждалась в твоих идиотских теориях. Ты злоупотребила служебным положением!

– Но я не собиралась писать об этом.

– Мне все равно. Ты работаешь в отделе спорта и не имеешь права брать интервью у членов семей погибших. Этим занимаются наши опытные и отзывчивые репортеры отдела криминальной хроники. Ты сидишь и носа не высовываешь из своего отдела. Понятно?

– Но вы же читали мою статью о «Голом Рейгане».

– Что это?

– Панк-группа.

– Ты хочешь меня до дурки довести? – Хэррисон не верит своим ушам.

Дэн устало закрывает глаза.

– Может получиться отличный материал, – как ни в чем не бывало заявляет Кирби.

– Какой материал?

– Нераскрытые убийства и их последствия. Психологический личностный поворот. Кандидат на Пулитцеровскую премию.

– Она всегда такая? – спрашивает Хэррисон у Дэна, но Кирби прекрасно понимает, что он уже прокручивает идею в голове.

Однако Дэн не поддается:

– Забудем. Не получится.

– А это интересно, – не успокаивается Хэррисон. – Вместе с опытным журналистом. Эммой, например, или Ричи.

– Она не будет этим заниматься, – жестко настаивает Дэн.

– Между прочим, почему ты решаешь за меня?

– Потому что ты мой стажер.

– Дэн, какого черта? – Кирби переходит на крик.

– Именно это я и имею в виду, Мэтт. У нее голову сносит. Тебе нужен реальный скандал? Заголовки в «Трибьюн»: «Стажер-журналист сходит с ума», «Редактор городских новостей доводит практиканта до нервного срыва», «Мать жертвы скандального убийства попадает в больницу», «Корейско-американская диаспора в гневе», «Городские убийства в исторической перспективе».

– Ну ладно-ладно, я понял, – отмахивается Хэррисон.

– Не слушайте его! Почему вы его слушаете? Это же чушь собачья! Все совершенно не так! Ну же, Дэн! – Хоть бы посмотрел на нее! Если она взглянет ему в глаза, он тут же поймет, что все не так.

Но Дэн не сводит глаз с Хэррисона и наносит последний удар:

– У нее нестабильное эмоциональное состояние. Она даже занятия перестала посещать. Я разговаривал с ее куратором.

– Ты что делал?

Он спокойно выдерживает ее взгляд:

– Я пришел просить написать тебе характеристику, чтобы устроить тебя здесь на постоянную работу. Но, оказывается, ты за весь семестр ни разу не была на занятиях и не сдала ни одной работы.

– Да пошел ты!

– Хватит, Кирби. – Хэррисон включает начальника. – У тебя, конечно, прекрасное журналистское чутье, но Веласкес прав. Ты слишком эмоционально вовлечена в это дело. Я не хочу подливать масло в огонь.

– Но вы не можете меня уволить! Я работаю бесплатно!

– Ты сделаешь перерыв, возьмешь тайм-аут. Вернешься в университет. Я серьезно! Успокоишься, подумаешь, сходишь к психиатру, если нужно. Но ты не будешь писать никакую статью о серийных убийцах, не будешь выслеживать семьи погибших, и даже духу твоего не будет в этом здании, пока я не разрешу.

– Мой дух может переселиться в здание напротив. Или обратиться в «Ридер».

– Попробуй. Я позвоню и предупрежу, что с тобой дела лучше не иметь.

– Это несправедливо!

– Именно так. Придется подчиниться. Ты сможешь сюда вернуться, только когда полностью успокоишься. Я понятно говорю?

– Так точно, сэр! – Кирби даже не скрывает горькой иронии. Поднимается, собираясь уходить.

– Эй, детка! – приподнимается и Дэн. – По кофейку? Поговорим? Я на твоей стороне.

«Он же должен чувствовать себя плохо», – злится Кирби. Как кусок дерьма, теплого и размазанного по ветровому стеклу машины бывшей жены.

– Уж точно не с тобой! – Она гордо вышагивает из комнаты.

Харпер

20 августа 1932

Харпер заходит за Эттой после смены, и они вместе возвращаются в Дом. Он всегда завязывает ей глаза, каждый раз выбирает новый маршрут. Потом провожает до улицы, где располагается ее съемная квартира. У нее новая соседка. По словам Этты, Молли съехала после того случая со спагетти в ресторане.

Благодаря ей он хотя бы ненадолго отвлекается от постоянного беспокойства и тревоги. Скольжение, стоны и накрывающая с головой жаркая волна сексуального удовлетворения поглощают все остальные ощущения. Когда он погружается в нее и начинает возбуждаться, испаряются мысли о том, как он что-то перепутал на карте и ошибся с Кэтрин, которая на самом деле была лишена сияния. Он убил ее быстро и совершенно равнодушно – просто всадил нож между ребрами, прямо в сердце. Вопреки обычному ритуалу ничего не взял и ничего не оставил на теле.

Почти машинально вернулся в прошлое, нашел ее в парке во время праздничного салюта и снял заколочку с волос. Маленькая она действительно светилась. Должен ли он был предупредить, что со временем девочка утратит это свойство? Он сам во всем виноват: не стоило начинать охоту во времени задом наперед.

Трахаются они в гостиной, наверх Этту он не пускает. В туалет по-маленькому ей приходится ходить в кухонную раковину. Она не перестает курить и разговаривать, даже когда писает, задрав платье и примостившись на корточках. Все время что-нибудь рассказывает ему. О своих родителях. О шахтере из Адирондакса, который отхаркивает слизь, смешанную с угольной пылью и кровью. И о мертворожденном младенце. А сегодня делали ампутацию: мальчонка застрял ногой в сломанной водосточной решетке. «Бедненький!» – говорит она, по-прежнему улыбаясь. Она не смолкает ни на минуту и все делает сама, так что ему даже не приходится просить ее нагнуться и задрать юбку.

– Давай сходим куда-нибудь, – просит она, когда он кончает и отталкивается от нее. – Ну правда, зачем ты меня дразнишь? – Она опускает руку ему за пояс, словно намекая, что теперь его очередь доставить ей удовольствие.

– Чего бы ты хотела?

– Чего-нибудь необычного. Сам решай, мне все равно.

Долго сомневаться не приходится, идея увлекает обоих.

Они совершают кратковременные прогулки, не то что в первый раз. Полчаса, минут двадцать, не забираясь далеко. Однажды подходят к скоростному шоссе, и Этта упирается подбородком ему в плечо, отворачивая лицо от грохота и пыли. В другой раз хлопает в ладоши и подпрыгивает на носочках в женском восторге при виде крутящегося барабана стиральной машины в прачечной самообслуживания. Напускная бравада призвана продемонстрировать, как им хорошо вместе. Ей нужно убедить его, что она именно та женщина, которую он может сделать счастливой. Однако он прекрасно знает ее гнилую натуру.

А вдруг это действительно возможно? И Кэтрин была последней жертвой? Может, все девушки утратили сияние, и он свободен? Но, когда он поднимается в Комнату, та по-прежнему жива и гудит. И эта проклятая медсестра никак не угомонится. Выскользнув из белого халатика, она трется голой грудью о его руку с закатанным рукавом рубашки и спрашивает противным детским голоском:

– А это трудно? Может, там, наверху, есть шкала, как на термостате, где ты переводишь время?

– Это касается только меня.

– Но ты можешь сказать мне, как это делается.

– Нужен ключ. И воля, чтобы повернуть время в нужный год.

– Можно мне попробовать? – не успокаивается Этта.

– Тебе не по зубам.

– Так же, как комната наверху?

– Я же просил тебя прекратить расспросы.

Он просыпается в кухне на полу; щека прижата к голому холодному линолеуму, по глазным яблокам маленькие человечки бьют молоточками. Он с трудом поднимается на ноги, рукой вытирает слюну с подбородка. Последнее, что он помнит, как Этта наливает ему выпить. Такой же спирт из больницы, какой был у нее во время их первого свидания, только с горьковатым привкусом.

Наверняка у нее есть доступ к снотворному. Какой же он идиот!

Она вздрагивает, когда он входит в Комнату, но быстро овладевает собой. Чемодан лежит на матраце – там же, куда он положил его после того, как заметил, что в доме пропали некоторые вещи. Деньги сложены аккуратными пачками.

– Какая красота! Ты только посмотри, глазам не верю! – Этта делает шаг ему навстречу, вытягивая губы для поцелуя.

– Зачем ты пришла? Я же говорил тебе никогда сюда не заходить, – он сильно бьет Этту по лицу, от чего та падает на пол.

Женщина прижимает обе руки к щеке, ноги неловко подвернуты. Она поднимает голову и улыбается, но в глазах впервые появляется неуверенность.

– Миленький, – пытается Этта успокоить его. – Я понимаю, что ты сердишься. Все хорошо. Мне нужно было посмотреть, а ты никак не соглашался. Теперь я все знаю и могу помочь тебе. Ты и я вместе, да? Мы завоюем весь мир.

– Нет.

– Мы поженимся. Я нужна тебе. Тебе же хорошо со мной.

– Нет, – упрямо повторяет Харпер, хотя и понимает, что это правда. Запускает пальцы ей в волосы.

Череп у нее оказывается такой крепкий, что бить ее головой о железную стойку кровати приходится очень долго; кажется, что он никогда не вскроется.

И он не видит, что в коридоре от ужаса застыл бездомный парень, который снова залез в Дом в надежде поживиться. Не слышит, как Мэл приходит в себя и стремглав кидается вниз по лестнице. Не слышит потому, что Харпер трясется в рыданиях от жалости к самому себе, размазывает слезы и сопли по лицу:

– Ты заставила меня сделать это. Заставила… Сука чертова!

Элис

1 декабря 1951

– Элис Темплетон?

– Да.

Этого момента она ждала всю жизнь. Прокручивала снова и снова в голове и видела так ясно, словно перед собой на экране.

Он входит в помещение шоколадной фабрики, и все станки, будто приветствуя его, разом останавливаются; и все работницы завороженно провожают его глазами, пока он уверенными шагами приближается к ней и заключает в объятия. Но, прежде чем прильнуть губами к ее губам, он произносит: «Я же говорил, что приду за тобой».

Шли так: он небрежно облокачивается о прилавок отдела косметики в супермаркете, она при этом демонстрирует модную помаду светской львице, которая готова потратить на этот тюбик больше денег, чем Элис зарабатывает в неделю, и произносит: «Извините, мисс, я ищу любовь всей своей жизни. Вы поможете мне?» И он протягивает ей руку, и она перепрыгивает через прилавок у пока матрона качает головой, и они бегут через весь магазин, держась за руки и смеясь, а охранник скажет: «Но, Элис, твоя смена еще не закончилась». Тогда она отстегивает от блузки золотую бирку с именем, бросает ему под ноги и говорит: «Чарли, я увольняюсь!»

А может, так: он войдет в бюро предоставления секретарских услуг и скажет: «Мне нужна девушка. Вот эта».

Еще вариант: она моет полы в небольшом ресторанчике, прямо как Золушка, на коленях (швабра, пожалуй, в этой сцене лишняя). Он входит, берет ее за руки, поднимает и с непередаваемой нежностью говорит: «Оставь, больше тебе не придется этим заниматься».

И уж никак она не ожидала, что он подойдет к ней по дороге на работу. Готова разрыдаться – такое облегчение! Но как жаль, что она сегодня плохо выглядит. Голова замотана шарфом, чтобы спрятать грязные и неухоженные волосы, руки обветрены, ногти обкусаны. Косметики почти нет. Вдобавок ко всему тащится еле-еле, потому что ноги очень мерзнут в сапогах. А что стараться, если людям нужен лишь твой голос, они и не видят тебя по телефону. «Отдел заказов фирмы „Сиэрс“. Чем могу вам помочь?»

Однажды позвонил фермер, чтобы заказать тахометр для своего сельхозоборудования «Джон Дир». Он так увлекся, что сделал ей предложение руки и сердца, заявив, что готов под этот голос просыпаться каждый день. Приехав в город в следующий раз, он очень просил о встрече, но она посмеялась: «Вам может не понравиться все остальное».

У Элис уже был опыт отношений с мужчинами, которые хотели от нее либо меньше, либо больше того, что нужно ей самой. Некоторые вполне себе приличные, но осторожные, так что ограничивались страстными и кратковременными тисканьями. А ей нужна «любовь для воскресенья», как поется в песне, которая не заканчивается пахнущими джином поцелуями в субботу. Самый долгий ее роман продолжался десять месяцев; они все время ссорились, но он возвращался, и все повторялось. Элис хочет большего. Ей нужно все. Она начала откладывать деньги, чтобы уехать в Сан-Франциско, где, по слухам, женщинам ее типа легче устроиться.

– Где же ты был? – не может сдержаться она.

Самой не нравятся отвратительные сердитые нотки, прозвучавшие в ее голосе. Но прошло уже больше десяти лет в ожидании и надежде, а еще в укорах, что все мечты она связала с человеком, который один раз поцеловал ее на деревенской ярмарке, а потом исчез.

Он покаянно улыбается:

– У меня были кое-какие дела. Сейчас это неважно.

Он берет ее под руку и разворачивает в сторону озера.

– Пойдем со мной.

– Куда мы идем?

– На вечеринку.

– Но я не одета для вечеринки! Мне нужно подготовиться.

– Это особенное событие. Только для нас вдвоем. А выглядишь ты замечательно.

– Ты тоже, – она вспыхивает румянцем и послушно идет с ним в сторону Мичигана.

Она точно знает, что ему неважно, как она выглядит. Она прочитала это в его глазах тем вечером. И сейчас она видит в них то же самое – желание и готовность принять все таким, как есть.

Харпер

1 декабря 1951

Они заходят в холл отеля «Конгресс», проходят мимо эскалаторов, которые отключены и покоятся под погребальными одеяниями чехлов. На парочку никто не обращает внимания. В здании полным ходом идет ремонт. Должно быть, заметают следы войны, которая не могла не повлиять на состояние комнат. Да и солдаты, судя по всему, особенно не церемонились, отдыхая здесь: пили, курили и водили проституток.

Над дверями лифта, украшенными плющевыми венками и грифонами, высвечиваются убывающие номера этажей. Отсчитываются ее последние минуты. Харпер складывает руки впереди, прикрывая усиливающееся возбуждение. Давно он не был так бесстыдно откровенен. Нащупывает в кармане белый пластиковый контейнер для таблеток, позаимствованный у Джулии Мэдригал. Ничего уже не исправить… Все идет своим чередом. Так, как он решит.

Они выходят из лифта на третьем этаже, и он широко распахивает тяжелые двойные двери в Золотой зал. Ощупью находит выключатель. Здесь мало что изменилось с тех пор, как он с Эттой пил разбавленный алкоголем лимонад неделю назад, двадцать лет назад. Вот только столы и стулья сдвинуты и сложены один на другой, а тяжелые занавески на балконах задернуты. Комнату пересекают арки в стиле эпохи Возрождения, украшенные лепниной с обнаженными фигурами среди растительности. Романтично в классическом понимании, хотя Харперу они, лишенные привычной обстановки и музыкального сопровождения, кажутся страдающими и вымученными.

– Что это? – полная восторга, спрашивает Элис.

– Банкетный зал. Один из них.

– Как красиво! Но здесь больше никого нет.

– А я и не хочу ни с кем тебя делить, – спешит успокоить ее Харпер, распознав в голосе нотки беспокойства.

Он начинает напевать еще не написанную мелодию, которую слышал где-то в будущем, и увлекает девушку в танец. Не совсем вальс, но похоже. Он выучил шаги, как учится всему – наблюдая, как это делают другие, а потом подражая и повторяя.

– Ты привел меня сюда, чтобы соблазнить?

– А ты позволишь?

– Нет, конечно!

Но он-то прекрасно понимает, что ответ положительный. Элис отводит глаза, потом украдкой бросает на него взволнованный взгляд; щеки у нее по-прежнему румяные от мороза. Харпер смущается и сердится, потому что он действительно хотел бы соблазнить ее. Все из-за этой суки Этты…

– У меня есть кое-что для тебя, – он пытается справиться с наваждением.

Достает из кармана бархатную коробочку. Под крышкой оказывается браслет с подвесками, тускло поблескивающий в электрическом свете. Он с самого начала принадлежал ей. Зря он отдал его Этте.

– Спасибо, – удивленно и взволнованно говорит Элис.

– Надень, – резко вырывается у него.

Харпер хватает ее за запястье – судя по тому, как она поморщилась, грубо и больно. Внутри у нее что-то сжимается. Только сейчас она вдруг осознает, что находится в огромном пустом зале наедине с мужчиной, которого видела один раз в жизни десять лет назад.

– Что-то не хочется, – мягко отказывается она. – Я рада видеть тебя… О, господи, я ведь даже не знаю, как тебя зовут.

– Харпер, Харпер Кертис. Да это не столь важно. Элис, мне нужно показать тебе кое-что.

– Нет, не нужно. – Ей удается высвободить руку, и он набрасывается на нее. Тогда она тянет за ножку стула, и на Харпера обрушивается вся стойка. Пока он барахтается под свалившимися стульями, Элис бежит к боковой двери.

Освободившись, Харпер устремляется за ней, распахивает дверь и оказывается в длинном узком коридоре явно служебного назначения. Вытаскивает нож.

– Элис, – зовет Харпер нарочито спокойным голосом. – Дорогая, вернись. – Он медленно движется вперед, слегка отведя руку за спину. – Ну прости меня. Я не хотел тебя пугать.

Харпер сворачивает за угол. К стене прислонен стеганый матрац с большим коричневым пятном. Скорее всего, она за ним спряталась.

– Я понимаю, что слишком торопился. Но я так долго тебя искал.

Дальше по коридору кладовка; через открытую дверь видно, что она вся забита сложенными стульями. Может, Элис спряталась между ними, сидит на корточках и смотрит, когда он пройдет дальше.

– Помнишь, что я тебе говорил? Ты светишься, дорогая. Я даже мог разглядеть тебя в темноте.

И это правда. Именно свет ее выдает – вернее, тень, которую она отбрасывает на лестницу, ведущую на крышу.

– Если тебе не понравился браслет, так бы и сказала. – Он отклоняется вправо, будто собирается уходить, подается вглубь, а потом резко взбегает по шатким деревянным ступенькам, сразу через три и прямо к тому месту, где она прячется.

В резком и грубом свете неоновых ламп девушка кажется еще более испуганной. Внезапно он набрасывается на нее с ножом, но задевает лишь руку, оставляя на рукаве куртки длинный разрез. Элис с криком ужаса кидается вверх по лестнице, мимо лязгающего котла с медными кранами и пятнами копоти на стенках.

Она рывком открывает тяжелую дверь и вырывается на ослепляющий свет. Он отстает лишь на секунду, но Элис захлопывает дверь, и та ударяет его по левой руке. Вскрикнув от боли, он распахивает дверь снова: «Сука!»

Харпер щурится от солнечного света, зажимает под мышкой ушибленную руку. Перелома нет, просто сильный ушиб, но болит зверски. Теперь он даже не пытается прятать нож.

Она стоит у небольшого выступа стены на краю, рядом с вентиляционными отверстиями, в которых лениво вращаются лопасти. В руке у Элис зажат кусок кирпича.

– Иди сюда, – машет Харпер ножом.

– Нет.

– Ты что же, хочешь, чтобы было еще хуже? Еще больнее умирать?

Она швыряет в него кирпичом. Описав в воздухе высокую дугу, он пролетает далеко от Харпера.

– Ну хорошо, хорошо. Я не сделаю тебе больно. Это просто игра. Иди сюда! Пожалуйста. – С простодушной улыбкой Харпер протягивает к ней руку. – Я люблю тебя.

Элис широко улыбается в ответ:

– Как же мне хотелось, чтобы это было правдой.

Элис резко разворачивается и прыгает с крыши.

Так неожиданно, что Харпер даже вскрикнуть не успевает.

Откуда-то снизу взлетает стая голубей. И он совершенно один на крыше. Потом на улице кричит женщина. Еще один крик, и еще, заходится сиреной.

Но ведь это неправильно! Все должно было произойти совершенно по-другому. Харпер достает из кармана коробочку с противозачаточными таблетками и тупо смотрит на нее, будто уложенные кружочком по дням недели цветные пилюли подадут ему особый знак. Однако ничего не происходит. Тупой, бесполезный предмет.

Он так крепко сжимает коробочку в руке, что пластиковый корпус дает трещину. Потом с отвращением швыряет ее вслед Элис. Та медленно опускается вниз, переворачиваясь в воздухе детским самолетиком.

Кирби

12 июня 1993

На улице зверски жарко, а в этом загроможденном старыми вещами подвале у Рейчел спертый воздух, кажется, нагревается еще сильнее и обволакивает липкими воспоминаниями. Однажды матери не станет, и Кирби так или иначе придется разбирать весь этот хлам. Значит, чем больше она выбросит сейчас, тем лучше.

Она вытаскивает коробки на лужайку, где разбирать удобнее. Их приходится тащить вверх по расшатанным деревянным ступенькам, от чего сильно болит спина. Но все-таки это лучше, чем копаться в тесном душном подвале, где куча старого барахла вот-вот завалит тебя с головой. Такая тема дня – разбирать коробки с прошлым. И что-то подсказывает ей, что это прошлое окажется болезненнее, чем невостребованные улики чужих сломанных жизней из коллекции детектива Вилльямса.

Появляется Рейчел и садится, скрестив ноги, рядом с Кирби. Она одета как официантка – в джинсы и черную футболку, волосы неряшливо убраны в хвост. Ногти на длинных босых ногах накрашены темно-красным, почти черным блестящим лаком. Это явные признаки того, что скоро Рейчел отправится красить волосы, а то сейчас и так в не слишком естественном каштановом видна родная седина.

– Боже мой, сколько барахла. По-моему, лучше все сразу сжечь. – Рейчел достает из кармана папиросную бумагу.

– Не искушай меня, – вопреки собственному желанию несколько язвительно произносит Кирби, но мать, кажется, не обращает внимания. – По-хорошему, так лучше бы вывалить все это на стол и устроить распродажу во дворе.

– Зря ты это затеяла, – вздыхает Рейчел. – Гораздо легче, если вещи упакованы и убраны подальше. – Рейчел отрывает кончик сигареты, смешивает табак с марихуаной и делает самокрутку.

– Мама, ты себя сейчас слышишь?

– Выключи доктора. Тебе не идет. – Рейчел прикуривает и рассеянно протягивает косяк Кирби. – Ой, извини, я забыла.

– Ничего, давай, – Кирби делает затяжку.

И вот в голове становится сладко и слегка рябит, как белый шум работающего фоном телевизора. Белый шум, в котором на самом деле закодированы сигналы ЦРУ, текущие медленной вязкой струйкой. Сама она никогда не разделяла материнского пристрастия к травке. У Кирби от нее развивается паранойя и активизируются аналитические способности. Хотя, с другой стороны, она никогда раньше не курила вместе с матерью. Может, все эти годы она что-то делала неправильно, лишила себя каких-то особых доверительных отношений с Рейчел и не получила специальных знаний, которыми обычно делится мать с дочерью, – например, как плести французские косички и кокетничать с мальчиками.

– Тебя все еще не пускают в редакцию?

– Я на испытательном сроке. Мне дали задание собрать информацию о спортивной жизни университета, а к работе допустят лишь после того, как я сдам все академические задолженности.

– А они заботятся о тебе. Это очень хорошо.

– Да они держат меня за недоразвитую малолетку.

Рейчел вытаскивает из коробки связку карточек от старой настольной игры и елочные украшения, запутавшиеся в ханукальной меноре. По траве рассыпаются ярко окрашенные пластиковые фишки и кружочки.

– Ты знаешь, а ведь у тебя не было бар-мицвы. Хочешь, сейчас организуем?

– Нет, мама. Чего уж теперь.

Кирби с оглушительным звуком сдирает высохший скотч со следующей коробки. Детские книги: доктор Сьюз, стихи Роальда Даля, «Там, где живут чудовища».

– Я хранила их для тебя. Когда у тебя будут дети.

– Это вряд ли.

– Не зарекайся. Я тоже не планировала твое появление. А ты маленькая писала письма отцу. Помнишь?

– Что? – Кирби пытается прорваться сквозь шум в голове. Детство она помнит плохо. Ее память оберегали очень тщательно. Вот и собираешь вещи, чтобы не забыть…

– Естественно, я их выбросила.

– Почему же?

– Не смеши меня. Куда бы я их отправила? Санта-Клаусу?

– Я очень долго думала, что моим отцом был Так Называемый Джон. Ну ты помнишь, Питер Коллиер? Я ведь нашла его.

– Знаю, он мне признался. Чему ты удивляешься? Мы до сих пор поддерживаем связь. Он рассказывал, как в шестнадцать лет ты заявилась к нему с требованием провести тест на отцовство и выплатить алименты.

А вот это Кирби помнит хорошо. Она тогда нашла у матери в мусорной корзине разорванную на мелкие кусочки вырезку из журнала, а сложить два и два было просто. Ведь мать уже несколько дней тряслась в буйно-сопливой истерике и кайфе.

Из статьи следовало, что Питер Коллиер – креативный гений огромного «Чикагского агентства»; последние три десятилетия является автором самых передовых и успешных кампаний и любящим мужем (такая трагедия!) больной жены, страдающей рассеянным склерозом. А также исключительным ублюдком (это мягко говоря), который призраком преследовал ее все детство.

Она позвонила его секретарше и очень низким, самым профессиональным голосом назначила встречу для обсуждения «самого что ни на есть рентабельного проекта» (с формулировкой помог лингвистический анализ статьи) в самом роскошном, по собственному представлению, ресторане.

Увидев, что к нему за столик усаживается девушка-подросток, он сначала растерялся, затем рассердился, а потом развеселился, когда услышал требования Кирби. Они сводились к тому, что он возобновляет отношения с Рейчел, потому что та страдает без него; начинает выплачивать алименты на содержание ребенка и размещает в том же журнале официальное признание своего отцовства внебрачной дочери. Это признание, однако, не приведет к изменению ею своей фамилии, потому что к Мазрачи она привыкла, и та вполне ее устраивает. Он оплатил обед и объяснил, что познакомился с Рейчел, когда Кирби было пять лет. Но ему нравится, как она держится, так что если когда-нибудь ей что-либо понадобится… Она ответила язвительной остротой в духе Мэй Уэст: что-то о рыбе и велосипедах, после чего гордо и победно удалилась. Так, по крайней мере, ей казалось.

– А кто, по-твоему, помог оплачивать твои медицинские счета?

– Вот черт…

– Почему тебя это бесит?

– Потому что он использовал тебя, мама. Почти десять лет.

– Отношения между взрослыми людьми всегда очень непростые. Но мы давали друг другу то, в чем нуждались. Страсть, например.

– О, господи, я не хочу об этом слышать.

– Страховочные ремни, своего рода утешение и спасение от одиночества. Теперь оно изжило себя. В свое время это было прекрасно, но все преходяще. Жизнь. Любовь. Все. – Рейчел обводит рукой расставленные коробки. – Как и печаль. Хотя, конечно, грустно прощаться со счастьем прошлого.

– Ну, мама, – Кирби кладет голову матери на колени. Это все травка. В нормальном состоянии она бы никогда так не сделала.

– Ничего, все хорошо. – Рейчел, конечно, удивлена. Приятно удивлена. Она гладит Кирби по голове. – Эти сумасшедшие кудри. Никогда не знала, что с ними делать. Это не мое наследство.

– А кто он?

– Даже не знаю. Вариантов несколько. Я жила в кибуце в Хула-Вэлли. Там разводили рыбу в прудах. Но, может, это случилось позже, в Тель-Авиве. Или по дороге в Грецию. Я не помню всех своих свиданий.

– Ох, мама…

– Чего кривить душой? А вот тебе лучше бы заняться этим.

– Чем?

– Попробовать найти отца вместо того мужчины, который… причинил тебе зло.

– Ты сама не давала мне шанса.

– Я могу назвать тебе имена. Их не больше пяти. Или четырех. Скорее, пяти. Некоторые – только имена, фамилий не знаю. Но в кибуце наверняка есть списки. Ты могла бы отправиться в путешествие: Израиль, Греция, Иран.

– Ты была в Иране?

– Нет, а заманчиво. Где-то здесь должны быть фотографии. Хочешь посмотреть?

– На самом деле да.

– Где-то…

Рейчел отодвигает Кирби и быстро роется в коробках, пока не находит фотоальбом в обложке под натуральную кожу. Листает и останавливается на фотографии молодой женщины с длинными волосами и в белом купальнике. Она смеется, щурится от солнца; диагональная тень от его лучей падает на бетонный пирс. Небо выгоревшего голубого цвета.

– Это бухта на Корфу.

– А ты будто чем-то недовольна.

– Мне не нравилось, что Амзи меня фотографировал. Он делал это целый день, я просто бесилась. Поэтому он и отдал мне именно эту фотографию.

– Он был одним из них?

Рейчел мысленно прикидывает:

– Нет, к этому времени меня уже подташнивало. А я думала, что это из-за анисовой водки.

– Нормально так, мама…

– Я же не знала, что у меня внутри была ты. Такой вот сюрприз.

Она быстро листает страницы дальше. Фотографии лежат вперемешку: тут Кирби по-дурацки выглядит в пайковой одежде на школьном выпускном, а тут она голышом-карапузом стоит рядом с надувным детским бассейном, держит в руках садовый шланг и дерзко смотрит прямо в камеру. Рейчел сидит рядом, на полосатом шезлонге, в руках – сигарета, волосы острижены по-мальчишески коротко, на глазах – огромные солнечные очки в черепаховой оправе. Этакий пригородный декаданс.

– Только посмотри, какая милашка! Ты всегда была смышленым, но озорным ребенком. У тебя это даже на лице написано. Я часто не понимала, что делать.

– Я помню.

– Не будь жестокой.

Кирби забирает у нее альбом и листает дальше сама. Проблема с такими снимками заключается в том, что они вытесняют воспоминания. Остановленное мгновение уходит в небытие.

– О, господи! Посмотри, что у меня на голове.

– Это не я заставила их сбрить. Тебя тогда чуть не выгнали из школы.

– Что это? – почти кричит Кирби, но шок побороть не может. Ее охватывает ужас, вязкий, как болото.

– Дай-ка. – Рейчел берет фотографию. Та размещена на открытке с витиеватой надписью: «Приветствуем вас в Великой Америке! 1976». – Это мы в парке аттракционов. Ты плачешь, потому что боишься кататься на американских горках. Тебя вообще всегда укачивало в транспорте, мы и не ездили никуда.

– Нет, что у меня в руке?

Рейчел всматривается в изображение плачущей девочки.

– Даже не знаю. Пластмассовая лошадка?

– Откуда она взялась?

– Кирби, я не могу помнить родословную всех твоих игрушек.

– Рейчел, пожалуйста, подумай!

– Ты ее где-то нашла. Долго везде носила с собой, пока не полюбила что-то другое. Ты все время меняла свои пристрастия. Потом у тебя была какая-то кукла с разноцветными волосами, блондинка и брюнетка сразу. Мелоди? Тиффани? Похожее имя. У нее были шикарные наряды.

– Где эта лошадка сейчас?

– Если ее нет в одной из этих коробок, выбросили. Не могу же я хранить все. Что ты делаешь?

Кирби разламывает коробки, вываливая содержимое на переросшую траву.

– Остановись! – Рейчел старается говорить спокойно. – Мало удовольствия потом все это собирать.

В коробках свернутые рулоном плакаты, какой-то отвратительный чайный сервиз с коричневыми и оранжевыми цветами от бабушки из Денвера, у которой Кирби пробовала жить в четырнадцать; высокий медный кальян с отломанным наконечником мундштука, раскрошенный ладан, пахнущий падшими империями; помятая серебристая гармоника, старые кисти для рисования и высохшие ручки; фигурка танцующих кошек, которых Рейчел рисовала на кафельных плитках: они какое-то время неплохо продавались в местной художественной лавке. Индонезийские клетки для птиц, кусочек слонового бивня с нанесенным рисунком (настоящая слоновая кость!), Будда из нефрита, лоток от принтера, набор переводных букв «Летрасет»; и ко всему прочему целая тонна тяжеленных книг по искусству и дизайну со множеством закладок из оторванных бумажек. Бусы и цепочки, а также несколько «ловцов снов», на изготовление которых они потратили целое лето, когда Кирби было десять. Некоторые дети на каникулах, чтобы подзаработать, продавали лимонад, а Кирби – сплетенные из ниток паутины со свисающими стеклянными шариками. Чего удивляться, что она выросла такой, какой выросла.

– Мама, где мои игрушки?

– Я собиралась их отдать.

– Значит, так и не собралась, – комментирует Кирби, отряхивая колени. Зажав фотографию в руке, она спешит в дом и спускается в подвал.

Наконец находит выцветший пластиковый чемодан в сломанной морозильной камере, которую Рейчел использует как ящик для хранения всего. Он оказывается под мешком со старыми шляпами, в которые когда-то любила наряжаться Кирби, за деревянной прялкой, уж точно интересной для антиквара.

Рейчел наблюдает за ней, сидя на верхней ступеньке лестницы:

– Ты меня по-прежнему удивляешь.

– Мама, замолчи.

Кирби нетерпеливо снимает крышку, будто с огромного школьного ланчбокса. Внутри лежат все ее игрушки. Пупс, который ей никогда не нравился, но был у всех девочек. Барби и ее подобия из всех профессиональных сфер. Бизнесвумен с розовым портфельчиком, наяда. Ни на одной из них нет туфель. У половины отсутствуют руки-ноги. А вот и брюнетка-блондинка, два в одном, без одежды; робот, превращенный в НЛО; кит-убийца в трейлере с надписью «Мир моря»; деревянная куколка с вязаными косичками из красных ниток, принцесса Лейла в своем белоснежном костюме, золотокожая Ивил Лин. Вот только подруг ей в детстве не хватало, чтобы со всеми этими куклами играть.

А внизу, под недостроенной крепостью из «Лего», населенной оловянными индейцами, тоже родом от бабушки, лежит пластиковая лошадка. Ее оранжевая грива испачкана чем-то липким. Наверное, соком. Но у нее прежние грустные глаза, глупая несчастная улыбка и бабочки на боку.

– Боже мой, – выдыхает Кирби.

– Ну наконец-то, – не терпится Рейчел. – И что теперь?

– Это он дал ее мне.

– Не нужно мне было предлагать тебе курить. Травка на тебя плохо действует.

– Послушай же меня! – практически кричит Кирби. – Это он дал ее мне. Тот ублюдок, который хотел меня убить.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – расстроенная и совершенно сбитая с толку, орет в ответ Рейчел.

– Сколько мне лет на этой карточке?

– Семь? Восемь?

На фотографии написан 1976 год. Тогда ей было девять, а когда он оставил ей лошадку, еще меньше.

– Плохо у тебя с математикой, мам.

Почему за все годы она ни разу об этом не вспомнила?

Она переворачивает лошадку вверх ногами. Под каждым копытом большими буквами написано: «СДЕЛАНО В ГОНКОНГЕ. ХАСБРО 1982».

Становится холодно. Косяк вдруг подействовал… Кирби опускается на ступеньки рядом с Рейчел. Берет ее руку и прижимается к ней лицом. На маминой руке выступают синие вены, словно речные притоки среди изящно прочерченных линий и первых пигментных пятен. «Мама стареет», – понимает Кирби, и с этой мыслью еще труднее свыкнуться, чем с историей лошадки.

– Мама, мне страшно.

– Правильно, нам всем страшно. – Рейчел прижимает ее голову к своей груди и гладит по спине, пытаясь удержать судорожно вздрагивающее тело дочери. – Тише, тише, девочка моя. Это же секрет, ты разве не знала? Все люди боятся. Все время.

Харпер

28 марта 1987

Сначала Кэтрин, потом Элис. Он нарушил правила. Не нужно было отдавать браслет Этте. Он чувствует, что ситуация выходит из-под контроля, как автомобиль неудержимо съезжает с домкрата.

Осталось всего одно имя. И неизвестно, что будет потом. Так что все нужно сделать наилучшим образом. Как следует. Порядок нужно восстановить, а свечение возобновить. Следует довериться Дому. Больше никаких отклонений!

Он открывает дверь наугад. И действительно оказывается там, где должен быть: в 1987-м. Интуитивно находит дорогу в начальную школу, в холле быстро смешивается с толпой учителей и родителей, прохаживающихся под рукописным плакатом «Добро пожаловать на нашу научную выставку!». Проходит мимо вулкана из папье-маше, деревянной дощечки с проводами и прищепками-«крокодильчиками», от прикосновения к которым загорается электрическая лампочка; мимо плакатов, демонстрирующих как высоко может прыгать блоха, и макета аэродинамических процессов в реактивном самолете.

Его внимание привлекает карта звездного неба, вернее, созвездий. Стоящий за столом мальчуган начинает читать по листочку монотонным голосом: «Звезды представляют собой клубы горящего газа. Они располагаются очень далеко, и к тому времени, когда свет доходит до нас, звезда может оказаться уже погасшей, а мы этого даже не знаем. Еще у меня есть телескоп…»

– Заткнись, – грубо перебивает его Харпер.

Мальчик замолкает; у него трясутся губы, он готов расплакаться, а потом ныряет в толпу. Но Харпер этого не замечает. Он завороженно ведет пальцем по линиям, соединяющим звезды. Большая Медведица. Малая Медведица. Ursa Majo. Орион со своим поясом и мечом. А вот если точки соединить по-другому, то и фигуры получатся иные. Кто сказал, что это вообще медведь или воин? Он, например, их там не видит. Очертания приобретают значимость лишь потому, что мы пытаемся их найти. Это отчаянная попытка усмотреть хоть какой-то порядок, потому что мы страшно боимся случайности и бессистемности. Харперу даже дурно становится от этого умозаключения, и твердость в ногах исчезает, будто весь мир колеблется.

Молодая учительница с белокурыми волосами, забранными в конский хвост, осторожно трогает его за рукав.

– Вы в порядке? – спрашивает она таким голосом, каким обычно разговаривают с детьми.

– Нет, – от неожиданности вздрагивает Харпер.

– Вы ищете проект своего ребенка?

Рядом с ней шмыгает носом круглолицый мальчик, уцепившийся за ее юбку. Он вытирает нос рукавом, и на темной ткани остается след от соплей. Харперу даже легче становится от столь прозаичной реальности.

– Миши Пэтхен, – окончательно приходит он в себя.

– А вы…

– Ее дядя, – использует Харпер свой безотказный вариант.

– А-а-а, – растерянно протягивает учительница. – Я не знала, что у нее есть родственники в Штатах. – Она в нерешительности оглядывает его, но потом решается помочь: – Очень талантливая девочка. Она со своим проектом рядом со сценой, у двери.

– Спасибо, – Харпер находит в себе силы оторваться от потерявшей всякий смысл звездной карты.

Мишей оказывается маленькая темнокожая девочка с брэкетами, которые напоминают миниатюрную железную дорогу и совсем не похожи на конструкцию, которую когда-то накладывали ему на челюсть. Девочка слегка подпрыгивает на пятках, хотя сама этого не замечает. Она стоит у стола, заставленного горшочками с кактусами, а сзади нее прикреплен плакат с цифрами и разноцветными линиями, в которых Харпер не может разобраться, хотя внимательно рассматривает.

– Здравствуйте! Хотите, я расскажу вам о своем проекте? – Ей явно очень хочется это сделать.

– Меня зовут Харпер.

– Хорошо! – Она не была к этому готова, поэтому слегка теряется, но бодро продолжает: – Я Миша, а это мой проект. Хмм… Как вы сами видите, я выращиваю кактусы в, хммм, почве различной кислотности.

– А вот этот умер.

– Да. Я выяснила, что некоторые виды грунта не подходят кактусам. Эти результаты я изобразила на схеме.

– Я вижу.

– На вертикальной оси отмечены показатели кислотности почвы, а на горизонтальной…

– Миша, я хочу попросить тебя.

– Хммм…

– Я вернусь. Скоро, как только смогу. У тебя все будет идти своим чередом. Но ты должна кое-что сделать, пока меня не будет. Это очень важно! Не переставай светиться.

– Хорошо!

Он возвращается в Дом. Видит предметы наяву, но ему кажется, что они все объяты пламенем. Он еще может провести между ними линии, но дальше они обрываются. Карта сама себя складывает. Это петля, и он не может от нее увернуться. Единственное, что остается, – подчиниться.

Харпер

12 июня 1993

Он выходит в ранний вечер 12 июня 1993 года, о чем свидетельствует календарь в витрине почты. Прошло всего три дня после убийства Кэтрин. Как все сместилось! Он знает, где искать Мишу Пэтхен. На последнем оставшемся тотеме четкая надпись: «Милквуд фармасьютиклз».

Фирма располагается на другом конце города, в глубине района Вест-Сайд. Низкое длинное серое здание. Он пристраивается у окна в пиццерии «Доминос», расположенной в одноэтажном торговом центре напротив, сидит с мелким заказом и ждет. Парковка в этот субботний вечер почти пуста, изредка выходит покурить явно скучающий охранник, очень аккуратно выбрасывает окурки в один из желтых мусорных баков, стоящих около торца здания, и возвращается обратно, прикладывая карточку, висящую у него на шее, к считывающему устройству.

Можно просто дождаться, пока она выйдет. Проводить до дома или все сделать раньше, по дороге. Можно спрятаться на заднем сиденье ее машины. Вот она, синяя малолитражка, стоит близко ко входу в здание, одна осталась на стоянке. Но сегодня он нервничает больше обычного, и головная боль, кажется, сейчас начнет спускаться по позвоночнику. Скорее бы покончить с этим делом.

В одиннадцать часов пиццерия закрывается, и он медленно огибает здание, подгадав ко времени перекура охранника.

– Не скажете, который час? – спрашивает он, стремительно приближаясь к нему, держа нож наготове в руке, за полой пальто.

Охранник явно встревожен его быстрым приближением, но вопрос звучит так безобидно и привычно, что он машинально смотрит на часы. В это мгновение Харпер вонзает нож ему в шею и делает резкое движение поперек, разрезая мышцы, сухожилия и артерии, одновременно разворачивая тело так, чтобы алые струи попали в другую сторону, а не на него самого. От удара под колени охранник сгибается вперед, между мусорными баками, и Харпер сдвигает их, чтобы спрятать тело. Он срывает карточку и вытирает с нее кровь о брюки охранника. На все уходит меньше минуты. Со стороны баков еще раздаются слабые булькающие звуки, а Харпер уже направляется к стеклянным дверям.

В здании пусто, и он движется по наитию. Сначала по лестнице поднимается на четвертый этаж, идет мимо запертых дверей и подходит к лаборатории номер шесть, дверь в которую распахнута, словно ждет его. Внутри горит одна-единственная лампа – над ее рабочим столом. Девушка к нему спиной, поет громко и открыто, пританцовывая под песню «Все, что она хочет» из наушников, надетых под головной платок. Она растирает какие-то листья и осторожно помещает полученную массу в пластмассовый шприц, а потом опорожняет его в конусообразные пробирки с золотистой жидкостью.

Впервые он не может понять, что происходит у него перед глазами.

– Что ты делаешь? – очень громко спрашивает он, чтобы перекричать музыку.

Девушка подпрыгивает от неожиданности и срывает наушники.

– О,господи! Как неловко получилось. И давно вы за мной наблюдаете? Вот черт! Ну надо же. Я думала, что осталась одна в здании. Да уж… А вы кто?

– Новый охранник.

– А-а-а. Но вы не в униформе.

– Не было моего размера.

– Понятно, – кивает девушка. – Итак, я пытаюсь выяснить, можно ли вырастить засухоустойчивый сорт табака. Для этого я использую белок намибийского цветка, который способен к самовосстановлению. Месяц назад я ввела нужный ген в опытный образец-растение и сейчас проверяю, прижился ли белок. – Она несет пробирки к плоской серой машине размером с чемодан, откидывает крышку и размещает их на подносе. – Дальше мы проводим анализ с помощью спектрофотометра, – Миша настраивает программу, и машина начинает вращаться. – Если белок прижился успешно, субстрат станет голубого цвета, – с улыбкой подытоживает девушка. – Я все понятно объяснила? На следующей неделе к нам на практику приходят десятиклассники… – Вдруг она замечает нож. – А ведь вы не охранник.

– Нет. И ты последняя. Мне нужно довести дело до конца. Разве не понимаешь?

Она пытается переместиться за скамейку, бегло осматриваясь в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, но он уже загнал ее в угол. Опыта-то у него прибавилось. Теперь ему ничто не помешает. Он наотмашь бьет девушку кулаком в лицо, так что она падает. Связывает запястья шнуром от наушников, потому что проволоку оставил в Доме. В рот засовывает шарф с головы – заглушить крики. Хотя тут любые крики никто не слышит, она обречена умирать долго. Он все делает скрупулезно, чтобы компенсировать отсутствие удовольствия от происходящего. Вынутые внутренности спиралью укладывает вокруг тела. Вырезает органы и раскладывает их на ее рабочем столе. Табачные листья вставляет в зияющие раны, так что кажется, будто они растут прямо из тела девушки. Пристегивает к халату бейджик «Пигасуса». Вот, пожалуй, и все…

Он долго отмывается в женском туалете, застирывает пятна на куртке и засовывает пропитанную кровью рубашку в мусорку для использованных средств женской гигиены. Натягивает на запачканный кровью пиджак лабораторный халат, пристегивает ее именной бейдж, перевернув обратной стороной, и направляется к выходу.

Время уже четыре часа утра, так что на смену заступил другой охранник. Он стоит за столом и неуверенно говорит в радиоустройство:

– Я же сказал, что проверил в мужском туалете. Просто не понимаю…

– До свидания, – приветливо произносит Харпер, проходя мимо него к дверям.

– До свидания, сэр, – автоматически подняв руку в приветствии, рассеянно отвечает охранник, мысленно отмечая лабораторный халат и бейджик.

Лишь через несколько секунд приходят сомнения: такое позднее время, и вообще мужчина незнакомый. И где, черт побери, Джексон? Через пять часов в полицейском участке эти сомнения перерастут в неопровержимое обвинение. Просматривая запись с камеры наблюдения в фармакологической лаборатории после обнаружения тела молодого биолога, он понимает, что спокойно выпустил из здания ее убийцу.

А наверху в лаборатории, в автомате с мудреным названием, золотой цвет суспензии в пробирках постепенно меняется на голубой.

Дэн

13 июня 1993

Ее буйные кудри Дэн замечает сразу. Это и немудрено – даже в толчее и сутолоке зала прибытия. Сразу захотелось обратно в самолет, но поздно: она тоже видит его. Слегка приподнимает руку в вопросительном жесте.

– Я вижу тебя, иду, – бурчит Дэн себе под нос, указывает в сторону движущейся багажной ленты и пальцем очерчивает форму чемодана.

Кирби энергично кивает и начинает пробираться к нему сквозь толпу, обходя женщину в парандже, будто в собственном паланкине с задернутым покрывалом; семью беженцев, старающихся противостоять толкотне и не потеряться; удручающее количество тучных пассажиров. Ему никогда не понять идею о гламурности аэропортов. Если кто-то действительно так считает, значит, он не летал рейсом Миннеаполис – Сент-Пол. Насколько легче ехать автобусом! И вид из окна привлекательнее. Единственное преимущество самолетов заключается, пожалуй, в том, что пассажиры не кидаются друг на друга с удавками, пытаясь преодолеть скуку и недовольство.

Кирби выныривает у него из-под локтя:

– Привет! Я звонила тебе.

– Я был в самолете.

– Да, в отеле сказали, что ты уже съехал. Извини, мне было очень нужно с тобой поговорить.

– Ну да, особым терпением ты никогда не отличалась.

– Дэн, это серьезно.

Он тяжело вздыхает, не сводя глаз с медленно ползущей багажной ленты.

– Ты не имеешь в виду недавнее убийство наркоманки-художницы? Случай, конечно, отвратительный, но к твоему совершенно не относится. Уже арестован главный подозреваемый – ее дилер, милый парень по имени Хакстабл или что-то вроде этого.

– Хаксли Снайдер. Ничего общего с криминалом.

Наконец его чемодан выныривает из-за резиновых лент и плывет по ленте конвейера. Дэн подхватывает его, и они вместе с Кирби начинают пробираться ко входу в метро.

– Судя по всему, ты что-то откопала.

– Я разговаривала с отцом убитой девушки. Он сказал, что кто-то звонил им домой, разыскивая Кэтрин.

– Естественно, меня тоже довольно часто разыскивают и звонят домой. В основном страховые агенты. – Дэн достает портмоне и роется в поисках транспортного жетона, но Кирби, не теряя времени, опускает в автомат мелочь на две поездки.

– Еще он сказал, что в том человеке было что-то зловещее.

– Что-то зловещее есть в каждом страховом агенте, – дерзит Дэн, не желая поддерживать фантазии Кирби.

Поезд уже на платформе и набит битком. Кирби все-таки находит местечко, и Дэн облокачивается о стойку. Руками старается к ней не прикасаться; на них всегда больше микробов, чем на стульчаке унитаза.

– Но ведь ее зарезали, Дэн. Не прямо в живот, но…

– Тебя перевели на следующий семестр?

– Что?

– Я не собираюсь разговаривать с тобой об этом. Практически запрещенная тема.

– Черт возьми, я пришла не для того, чтобы разговаривать о Кэтрин Гэллоуэй-Пек, хотя там есть похожие детали. И к тому же…

– Я не хочу ничего об этом слышать.

– Ну и ладно, – обиженно пожимает плечами Кирби. – Я приехала встречать тебя в аэропорт из-за этого. – Кирби снимает черный, изношенный, безликий рюкзак со спины и ставит себе на колени. Расстегивает молнию и вытаскивает его пиджак.

– Оооо, я как раз его искал.

– Это не то.

Кирби разворачивает пиджак как какой-нибудь священный окровавленный саван. Сейчас будет пятно с отпечатком святого лика… Но показывается детская игрушка. Потертая пластмассовая лошадка.

– И что это?

– Это он дал мне, когда я была маленькой. Мне тогда было шесть лет. Естественно, я его не узнала. Я и про лошадку совершенно забыла, пока не увидела ее на фотографии. – Кирби вдруг замолкает в нерешительности. – Вот черт, я не знаю, как сказать.

– Не думаю, что это сильно отличается от того, что ты уже мне говорила. Я имею в виду все твои бредовые теории. – Чего он не имеет в виду, так это ее гневное обвинение в предательстве, тогда, в переговорной «Сан-Таймс», от чего его накрывает волной стыда всякий раз, когда он думает о ней. То есть постоянно.

– Эта теория намного хуже остальных. Но тебе придется меня выслушать.

– Жду с нетерпением.

И она рассказывает. Эта дурацкая лошадка как-то связана с невероятной бейсбольной карточкой, найденной на теле женщины во время Второй мировой войны, и с зажигалкой, и с кассетой, которую Джулия никогда бы не слушала. Дэн едва сдерживает растущее раздражение.

– Очень интересно, – осторожно начинает он.

– Не делай этого.

– А что я делаю?

– Жалеешь меня.

– Всему этому можно найти логическое объяснение.

– Не нужно мне логическое.

– Послушай, у меня есть план. Последние шесть с половиной часов я провел в аэропортах и самолетах. Я устал. От меня уже воняет. Но ради тебя, – а ты действительно единственный человек в мире, ради которого я это сделаю, – я готов пожертвовать таким простым, хотя и необходимым, душем. Мы едем сразу в редакцию, я звоню в компанию по производству детских игрушек, и все проясняется.

– Ты думаешь, я не звонила?

– Звонила, но важно задать правильные вопросы, – терпеливо объясняет Дэн. – Например, существовал ли аналог либо опытный образец? Мог ли существовать агент по продажам, у которого имелся доступ к нему в 1974 году? Действительно ли цифры «1982» являются датой или могут обозначать ограниченную либо торговую партию товара?

Некоторое время Кирби молчит, уставившись на свои ботинки. Сегодня они тяжелые, грубые и неуклюжие, зашнурованы лишь наполовину.

– Значит, это бред? О, господи…

– Это понятно. Очень странное стечение обстоятельств. Естественно, тебе хочется подвести под них какую-то базу. Не исключено, что эта лошадка может стать важной зацепкой. Если окажется, что был торговый агент, торгующий прототипом, можно выйти прямо на него. Понимаешь? Ты молодец. Расслабься.

– Это тебе, видно, хочется расслабиться, – все еще напряженно улыбается Кирби.

– Не волнуйся, разберемся. – Дэн уже и сам готов в это поверить.

Харпер

13 июня 1993

Харпер сидит в греческой закусочной: устроился за столиком в дальнем углу, под картиной с изображением белокаменной церкви у голубого озера. Перед ним на тарелке – стопочка блинов и поджаренный бекон; за окном идут-спешат люди по своим делам, а он ждет, пока сутулый мужчина за соседним столиком закончит читать газету. Харпер осторожно потягивает кофе, еще слишком горячий, и размышляет, не поэтому ли Дом никогда не пускал его дальше этого дня. Видимо, потому, что он никогда туда не вернется. Он чувствует себя удивительно спокойным. В своей жизни он уходил от всего – уже и не пересчитать сколько раз. И к этому времени смог бы легко приспособиться, несмотря на всю его суету, неистовство и шум. Надо было взять с собой побольше денег, хотя раздобыть немного наличных не проблема, особенно если нож у тебя в кармане.

Мужчина, наконец, уходит, и Харпер отправляется за дополнительным пакетиком сахара, по дороге прихватывая газету. Конечно, о Мише новости еще вряд ли появятся, а вот о Кэтрин могут что-нибудь написать. Благодаря своему любопытству он и узнает, что дело свое не закончил. Можно остаться здесь, а со временем он откроет другие созвездия. Или создаст свои.

Ее имя он видит случайно, лишь потому, что новости спорта в сложенной газете «Сан-Таймс» оказываются наверху. Это даже не статья, а перечень лучших спортсменов с наградами и титулами среди высших заведений Чикаго.

Он читает заметку дважды, очень медленно, тщательно проговаривая каждую фамилию, будто это могло каким-то образом изменить имя автора – Кирби Мазрачи.

Сверяет дату: сегодняшнее число. Медленно поднимается из-за стола. Руки трясутся.

– Ты все, приятель? – спрашивает мужик с бородой, скрывающей жирную шею.

– Нет, – рявкает Харпер.

Идет к платному телефону у туалетов. Телефонная книга привязана грязной цепочкой. В списке только один адрес на это имя: Р. Оук-парк. Это ее мать. Чертова сука, которая солгала, что Кирби умерла. Харпер вырывает страницу из книги.

Направляясь к двери, он видит, что толстяк все-таки забрал газету. Его охватывает приступ ярости. Он быстро разворачивается, подходит к столику, хватает мужика за бороду и с силой ударяет головой о стол. От удара голова отклоняется обратно, из носа фонтаном бьет кровь. От боли и неожиданности мужчина вдруг заходится в высоком и тонком вое, очень неожиданным при такой тучности. Вся закусочная замирает и провожает Харпера глазами, однако он уже направляется к вращающейся двери.

Хозяин закусочной с усами, на этот раз сильно поседевшими, выходит из-за стойки с криками:

– Убирайтесь! Слышите, вы! Убирайтесь отсюда! До Харпера они уже не доносятся – он спешит по адресу, указанному на зажатом в руке листочке.

Рейчел

13 июня 1993

По тканому коврику у входной двери разбросаны осколки выбитого окна. Прислоненные к стене холсты без рам порезаны с какой-то дикой жестокостью единым и резким росчерком лезвия.

В кухне балерины Дега и островитянки Гогена одинаково равнодушно взирают с дверей подвесной полки на раскиданные по полу разнородные вещи из опрокинутых и перевернутых коробок.

На рабочем столе валяется распахнутый фотоальбом. Однако снимков в нем нет: вытащенные и разорванные на мелкие кусочки, они усеяли пол толстым ковром конфетти. Прямо по щурящемуся на солнце лицу разорвана фотография молодой женщины в белом купальнике.

В гостиной, как огромная перевернутая вверх лапами черепаха, валяется круглый полированный столик 1970-х годов. Лежавшие на нем раньше книги по искусству, журналы и безделушки теперь тоже разбросаны по полу. Бронзовая дамочка с колокольчиком под юбкой опрокинута набок и лежит рядом с китайской фарфоровой птичкой, у которой на месте головы зияет неровная дырка с рваными краями. Отбитая птичья голова тупо рассматривает худосочных девиц в уродливых одеждах на развороте журнала мод.

Диван вспорот, из-под длинных фиолетовых полос обшивки проглядывает мягкая синтетическая набивка и остов каркаса.

Дверь в спальню на втором этаже распахнута. На туалетном столике черные чернила заливают листы бумаги, на которых до безобразия пытливая утка расспрашивает скелет мертвого енота в желудке у медведя. Еще можно разглядеть некоторые рукописные слова:

Все это так печально. И мне так грустно.

Но я благодарен за все, что у меня было.

Разноцветные стеклянные подвески на окне легко покачиваются и в свете солнца отбрасывают на разоренную комнату странные движущиеся пятна.

На доносящийся из дома шум соседи не реагируют.

Кирби

13 июня 1993

– Приветик! – отрывается Чет от комикса «Черная орхидея» с лиловой девицей на обложке. – Я тут нашел кое-что обалденное и вполне перекликающееся с твоей бейсбольной карточкой. Посмотри-ка.

Чет откладывает в сторону комикс и достает распечатку микрофиши, датированной 1951 годом.

– Это был настоящий скандал! Транссексуал бросился с крыши «Конгресс-отеля», и никто до вскрытия даже не догадывался, что «она» была «он». Но самое интересное – то, что самоубийца держит в руке. – Чет показывает фотографию безжизненной женской руки, виднеющейся из-под наброшенной кем-то куртки. Рядом с ней едва различимый пластмассовый кружочек. – В точности похож на упаковку сегодняшних противозачаточных таблеток, ты не находишь?

– Или на милое складное зеркальце с узором из бусинок, – возражает Дэн. У Кирби и так голову сносит, опять оседлает своего конька.

– Сделай лучше доброе дело: найди мне все, что сможешь, по «Хасбро»: когда они пустили в производство серию лошадок-пони и вообще по патентам на игрушки.

– Похоже, кто-то встал не с той стороны футона.

– Скорее, не в той стороне страны, – ворчит Дэн.

– Чет, пожалуйста, – вмешивается Кирби. – Начиная с 1974 года и до наших дней. Это правда важно!

– Ну хорошо, хорошо. Начну с их рекламы, там есть вся исходная информация. Между прочим, ты только что пропустила первоклассного чувака, который тебя спрашивал.

– Меня спрашивал?

– И очень настойчиво. Но пончиков не принес. Скажи ему, чтобы в следующий раз не забыл. Такой уровень дурости можно компенсировать лишь высококалорийным подношением.

– Как он выглядел? – вскидывает голову Дэн.

– Даже не знаю… Типичный псих. Хотя одет прилично. Темная спортивная куртка, джинсы. Сухощавого телосложения. Синие глаза. Спрашивал что-то о списке лучших спортсменов. Хромал.

– Вот черт! – не верит своим ушам Дэн.

Кирби соображает быстрее: недаром она ждет его уже четыре года.

– Когда он ушел? – Кирби сильно побледнела, так что ее веснушки еще сильнее проступают на лице.

– Что это с вами?

– Черт возьми, когда он ушел?

– Пять минут назад.

– Кирби, подожди, – Дэн протягивает руку, но Кирби уже выскакивает за дверь и бежит по лестнице. – Черт, черт! Звони в полицию, Анвар. Пригласи Энди Диггза или – как там его – Амато. Который занимается убийством кореянки.

– И что сказать?

– Что хочешь, лишь бы они приехали сюда!

Кирби стремглав спускается по лестнице и выбегает на улицу. В какую сторону бежать? Устремляется к Северному Вабашу и вскоре останавливается на мосту, пытаясь в толпе разглядеть его.

Река сегодня ярко-бирюзового цвета Средиземного моря – точно такого, как тент на остроносом прогулочном катере, с которого из громкоговорителя доносится рассказ о двух зданиях в форме кукурузных початков – одной из достопримечательностей района Марина-сити.

Вдоль реки, по дорожке прогуливаются туристы, которых легко узнать по панамам, шортам и висящим на груди фотоаппаратам. Вот клерк с закатанными рукавами пиджака сидит на красной перекладине перил и ест сэндвич, покачивая ногой, чтобы отогнать нахальную чайку. Люди идут по пешеходному переходу, четко и организованно, подчиняясь ритму звукового сигнала светофора, но, как только оказываются на нужной стороне улицы, расходятся в разные стороны. Никого не разглядеть в этой беспорядочной толпе. Кирби напряженно всматривается, стараясь не задерживаться на неподходящих силуэтах. Черный парень. Женщина. Женщина. Толстяк. Мужчина в наушниках. Парень с длинными волосами. Парень в офисном костюме. Парень в ярко-красной футболке. Еще костюм. Видимо, время к обеду. Коричневая кожаная куртка. Черная застегнутая доверху рубашка. Синий спортивный костюм. Зеленые полоски. Черная футболка. Черная футболка. Инвалидная коляска. Костюм. Это все не он. Ушел.

– Твою мать! – кричит Кирби, задрав голову.

Парень с сэндвичем вздрагивает, чайка взлетает с резким тревожным криком.

Мимо проезжает автобус № 124 и перекрывает ей вид. Она словно перезагружается – ив следующую секунду видит его. Неровно покачивается бейсбольная кепка, как бывает при хромоте. Кирби бросается бежать. Не слышит, как ее зовет Дэн.

Бело-бежевое такси резко заносит в сторону, чудом не наехав на Кирби, пока та, ничего не замечая вокруг, бежит через дорогу. Водителю с трудом удается остановить автомобиль; не снимая руку с гудка, он опускает стекло и начинает орать на нее под дружное возмущенное гудение соседних машин.

– Ты что, совсем сдурела? Чуть не размазал! – Женщина в блестящих брючках хватает ее за руку и затаскивает на тротуар.

– Пусти! – резко отталкивает ее Кирби. Она пробирается через полуденную расслабленную толпу, стараясь не упустить его из вида, с трудом увернувшись от пары с малышом в коляске в тень железнодорожной эстакады. Неожиданная прохлада и темнота заставляют ее вздрогнуть. Пока глаза привыкают к другому освещению, она теряет его.

В отчаянии Кирби оглядывается вокруг, быстро рассматривая лица людей. Взгляд привлекает яркий цвет вывески «Макдоналдса». Она поднимает глаза выше, на лестницу, ведущую к наземке, и успевает разглядеть только джинсы, но уверена, что не ошиблась благодаря особенно заметной на ступенях хромоте.

– Эй! – кричит Кирби, но ее голос тонет в реве машин и грохоте подъезжающего к платформе наверху поезда.

Она кидается вверх по лестнице, на ходу шаря в кармане в поисках жетона. Затем просто перепрыгивает через турникет, несется по ступенькам к платформе и втискивается между закрывающимися дверями электрички, даже не взглянув на указанное направление.

Она с трудом переводит дыхание. Не решается оторвать глаз от своих ботинок, боясь, что он стоит прямо здесь. «Ну же! – злится на саму себя. – Давай!» Все-таки резко вскидывает голову и осматривает вагон. Пассажиры стараются на нее не реагировать, даже те, что удивленно наблюдали, как она протискивается в закрывающиеся двери. Только мальчонка в синей камуфляжной курточке откровенно ее разглядывает с чисто детским интересом. Ну прямо маленький солдатик, вдруг с каким-то облегчением улыбается Кирби.

Его здесь нет. Наверное, она все-таки ошиблась. Или он сел на другой поезд. Сердце уходит в пятки. Кирби медленно пробирается по трясущемуся вагону к стеклянным дверям в следующий, стараясь удержаться на ногах, когда состав круто поворачивает. За много лет стены вагона разрисовали многочисленные пассажиры – даже не граффити, а царапинами от лезвия ножа или бритвы.

Она осторожно заглядывает через стеклянную дверь в соседний вагон и тут же отклоняется назад: он стоит совсем рядом, в низко надвинутой на глаза бейсболке, держится рукой за поручень. Кирби безошибочно узнает его по фигуре, опущенным плечам, скосу челюсти и неровному профилю. Он отвернулся в другую сторону, рассматривает крыши проносящихся мимо домов.

Кирби подается немного вглубь вагона, в голове бешено пляшут мысли. Достает из рюкзака пиджак Дэна, накидывает его на плечи. Снимает с шеи шарф и по-старушечьи повязывает им голову. Замаскировалась подручными средствами. На него старается не смотреть, но наблюдает боковым зрением, чтобы выйти следом.

Дэн

13 июня 1993

Дэн теряет Кирби из вида в районе улицы Рэндольф. Не помня себя, он кидается вслед за ней через дорогу, вызвав еще один сбой в дорожном движении, но дальше бежать не может. Облокачивается о зеленый мусорный бак, характерный для Чикаго тех времен, когда улицы еще освещались газовыми фонарями с лампами, похожими на надутые воздухом презервативы. Он задыхается. Чувствует, как острые когти сжали грудь. Над головой проносится поезд с таким грохотом и вызывает такую тряску, что кажется, сейчас вылетят все пломбы из зубов.

Если Кирби и была здесь, ее уже нет.

Почему-то ему кажется, что надо идти к озеру Мичиган. Дэн держится за бок и еле переводит дыхание. Боже, какой же он жалкий! Его тошнит от страха за Кирби и от бешенства на свое бессилие. Может, она лежит мертвая где-то здесь, за кучей мусора. Может, он как раз проходит мимо нее. Они никогда не поймают этого ублюдка. Поставить бы в городе камеры на каждом углу – поставили же автозаправки.

Господи, пожалуйста! Он обещает, что займется своим здоровьем. Будет есть овощи. Пойдет в церковь на службу, исповедуется и покается, сходит к матери на могилу. Только бы с Кирби все было в порядке! Ведь это не такое невозможное желание в масштабе мироздания, правда?

Дэн возвращается в редакцию: копы еще не появились. Чет в приступе уязвленной гордости пытается объяснить происходящее Хэррисону. Приходит Ричи, бледный и возбужденный, сообщает новость об утреннем убийстве молодой девушки: заколота ножом в фармацевтической лаборатории в Вест-Сайде. Способ убийства тот же. Только хуже. Подробности ужасны. А приятельница убитой наркоманки сообщает, что накануне убийства о ней спрашивал мужчина, который заметно хромал.

Дэн понимает, что все пребывают в страшной растерянности. Может, она с самого начала была права насчет этого ублюдка? И он приходил искать ее здесь?!

Дэн идет в магазин электроники и покупает пейджер. Вынужден взять розового цвета, так как его выставили на витрину и полностью готов к употреблению. Вручает его Чету вместе с подробными инструкциями и настоятельной просьбой немедленно прислать ему сообщение, как только что-нибудь прояснится, особенно с Кирби. Старается не поддаваться панике. Она отступит сама собой, как только он займется конкретным делом.

Забирает машину, кое-что из дома. Добирается до Викер-парка и проникает в ее квартиру. Она в еще большем беспорядке, чем раньше. Похоже, вся одежда перекочевала в гостиную и оккупировала все предметы мебели. Дэн смущенно отводит глаза от пары вывернутых наизнанку трусиков, расположившихся на спинке стула.

Судя по всему, она вела серьезное расследование. Всюду разбросаны предметы из коробок с вещественными доказательствами. К двери кладовки прикреплена карта города. На ней красными точками обозначены места заколотых ножом женщин за последние двадцать лет.

И таких точек на карте очень много…

Дэн открывает папку, лежащую на грубо сколоченном деревянном столе. В ней стопка распечатанных свидетельских показаний, все тщательно пронумерованы и датированы; скреплены с соответствующими газетными вырезками об убийстве. Он понимает, что это беседы с членами семей погибших женщин. Множество людей, которых она нашла и расспрашивала. Она же говорила, что занимается этим целый год. И очень целенаправленно.

Дэн тяжело опускается на раскрашенный стул и перелистывает свидетельские показания.

«Я не „потеряла“ ее. Потерять можно ключи от двери. Ее у меня отобрали.

Я каждый день думаю, как именно отреагирую, когда его поймают. И знаете, всегда по-разному. Иногда мне кажется, что я хочу замучить его до смерти. Иногда я думаю, что готова простить его. Это будет самая страшная пытка…

Они украли мои инвестиции в будущее. Вам эти слова кажутся странными?

В фильмах такие сцены почему-то делают сексуально-привлекательными.

Это покажется вам диким, но в определенной степени я испытала облегчение. Ведь, если у вас единственный ребенок, вы точно знаете, что в вашей жизни никогда больше не будет такого звонка».

Харпер

13 июня 1993

У Харпера от бешенства перед глазами чернеет. Нужно было убить мальчишку-индуса в редакции! Выволочь к окну и вышвырнуть на улицу. Строил из себя важную птицу. Подсмеивался над ним, как над придурком из психушки «Мантено» с текущими слюнями и обосранными штанами.

Пришлось собрать всю волю в кулак, строить из себя порядочного и задавать благовидные вопросы. Но как она осталась жива и где эта сука? Будьте добры, мне нужно увидеть ее, поговорить о спортсменах, представленных к награде. Его очень интересует эта тема. Она в редакции? Можно с ней встретиться?

Он явно перестарался. Высокомерное равнодушие парня сменилось настороженной опаской. «Я сейчас попрошу охрану вызвать ее к вам», – предложил он, и Харпер все понял правильно.

– Пожалуй, не стоит. Просто передайте, что я спрашивал о ней. Я приду в другой раз.

Какая глупая и грубая ошибка! На всякий случай прямо на улице Харпер покупает белую бейсболку. Тут же натягивает на самые глаза: очень может быть, что проклятый парень позвонит в полицию. Направляется прямо к электричке метро. Надо вернуться в Дом и все хорошенько обдумать.

Будет намного труднее ее найти, если девица занервничает. Но какой соблазн! Пусть она знает. Пусть побегает. Пусть даже попрячется. А уж он-то знает, как вытащить ее словно крольчиху из ямы, прямо за шарф на шее. Совсем недолго придется извиваться и вопить, прежде чем он перережет ей горло.

Смотря, как город проносится мимо в окне поезда, он трогает себя через брюки. Но он слишком нервничает, не может сосредоточиться. Все из-за нее! Следовало прийти за ней, когда рядом не было собаки. Были же подходящие моменты.

Как же ему одиноко… Вот бы всадить сейчас нож кому-нибудь в харю, чтобы не чувствовать, как сжимаются сосуды за глазными яблоками. Нужно поскорее вернуться в Дом и все хорошенько продумать. А потом он вернется, найдет ее и исправит свою ошибку. Последовательность звезд должна быть восстановлена.

Кирби он не видит. Даже когда выходит из поезда.

Кирби

13 июня 1993

Нужно уходить и позвонить в полицию. Она чувствует это спинным мозгом. Она же нашла его и знает, где он. Но не дает покоя «если». А если это уловка? Судя по внешнему виду, дом заброшен. Таких в районе несколько. Если он специально зашел туда, зная, что она идет следом? Здесь она не очень хорошо ориентируется. Может, он устроил засаду и поджидает ее?

От волнения пальцы немеют и все тело трясется. Идиотка, звони в полицию! Уж они-то справятся. Ты уже прошла два телефонных автомата. Да, но оба не работают. Стекло разбито и трубки сорваны. Кирби засовывает руки в подмышки. Она встает под деревом, которых в Инглвуде сохранилось больше, чем в Вест-Сайде. Он точно не видит ее, потому что и ей не видны разбитые окна на втором этаже. Но вдруг наблюдает в щель между досками, которыми забиты окна первого этажа, а то и хуже – сидит, ждет ее на крыльце у входа?

Правда, простая и горькая, заключается в том, что если она уйдет, то потеряет его.

Черт-черт-черт-черт…

– Так ты пойдешь туда? – раздается голос у нее за спиной.

– О, господи! – вздрагивает от неожиданности Кирби.

Перед ней возникает бездомный парень; слегка припухшие глаза придают ему простодушный и участливый вид. Половины зубов нет. Одет в выцветшую футболку с изображением Крисс Кросса и красный берет, несмотря на жару.

– Я бы на твоем месте не ходил. Я сам не сразу понял, где он живет. Пришлось следить. Он выходит всегда в разное время, одет смешно. Со стороны и не скажешь, но внутри дом очень хороший. Хочешь посмотреть? Тогда тебе нужен входной билет. – Парень показывает мятую бумажку, так что Кирби даже не сразу понимает, что это деньги. – Я продам тебе билет за сто баксов. Иначе никак не попадешь.

Слава богу, парень просто ку-ку.

– Я дам двадцать, если ты мне скажешь, как это сделать.

Парень вдруг пугается:

– Не-не, подожди. Я там был, это плохое место. Проклятое, с привидениями. Обитель дьявола. Не ходи туда! Давай свои двадцать за хороший совет и не ходи. Слышишь?

– Мне нужно. – Помоги, Господи!

Однако в кошельке удается наскрести всего лишь семнадцать долларов с мелочью. Парень явно расстраивается, но все-таки ведет ее к пожарной зигзагообразной деревянной лестнице на задней стене дома.

– Ты все равно ничего не увидишь. У тебя же нет билета. Может, это и хорошо, безопаснее. Но, если что, не говори, что я тебя не предупреждал.

– Хорошо, а теперь давай потише.

Кирби перекидывает пиджак Дэна через колючую проволоку, обмотанную вокруг нижних ступеней лестницы как раз для того, чтобы отпугнуть желающих залезть в дом таким способом. «Извини, Дэн, кажется, рукав порвался. Ладно, тебе все равно давно пора обновить гардеробчик».

Ступени лестницы подгнившие, кое-где сломанные, краска сходит слоями. Скрипят при каждом шаге, пока она продвигается к зияющему черной дырой окну на первом этаже. Карниз весь усыпан осколками разбитого стекла – грязными, с разводами от дождя.

– Это ты разбил окно? – свесив голову вниз, интересуется Кирби у парня.

– А что ты меня спрашиваешь? – дуется тот. – Ты хотела залезть – залезай, я тут ни при чем.

Вот черт! Внутри темно, но благодаря открытому окну она видит, что помещение разрушено. Оно явно служило пристанищем для наркоманов. Доски пола вырваны, как и трубы; стены обвалились или разобраны по кирпичам до основания. Через дверь на другой стороне виден разбитый туалет. Унитаз сорван, расколотая раковина валяется на полу. Не может он здесь прятаться. Ее, что ли, дожидается? Кирби подходит к краю и шепчет:

– Ты сможешь позвонить в полицию?

– Нет, мэм.

– Если он убьет меня, – прозвучало у Кирби как-то совсем просто.

– Ты там не первая будешь, – шипит в ответ Мэл.

– Пожалуйста, сообщи им адрес.

– Ладно… Но я не собираюсь все время здесь торчать.

– Это понятно, – бурчит Кирби себе под нос. Больше она не оглядывается. Кладет пиджак Дэна поверх разбитого стекла на подоконник. Что-то топорщится в кармане. Ах да, лошадка! Кирби оказывается внутри дома.

Кирби и Харпер

22 ноября 1931

Со временем залечиваются все раны. Даже шрамы и рубцы.

По ту сторону окна лежит совершенно другой мир. Кажется, она сходит с ума.

Будто она так и лежит в птичьем заповеднике, лишенная способности мыслить; рядом со своей собакой, которая привязана за горло проволокой к дереву и истекает кровью.

Она раздвигает тяжелые шторы, которых раньше здесь не было, и оказывается в просторной гостиной с новой, но старомодной обстановкой. В камине потрескивает огонь. Рядом с бархатным креслом стоит столик, на нем – хрустальный графин с виски.

Мужчина, преследуя которого она оказалась здесь, уже ушел. Харпер вышел в 9 сентября 1980 года и следит за маленькой Кирби со стоянки на заправке. Он потягивает кока-колу из банки, потому что ему необходимо держаться за что-нибудь, чтобы не кинуться через дорогу и не схватить ребенка за горло с такой силой, чтобы сбить с ног, и всаживать в нее нож снова, снова и снова, у всех на виду.

Тем временем Кирби поднимается на второй этаж и проходит в спальню, украшенную предметами, отобранными у умерших девушек, которые и не умерли еще, но уже обречены. Предметы слегка покачиваются и все время меняют очертания, становясь более-менее четкими. Три из них относятся к ней. Пластмассовая лошадка-пони, черная с серебром зажигалка и теннисный мяч, при виде которого шрамы начинают гореть, а голова кружиться.

Вдруг во входной двери поворачивается ключ. Кирби охватывает паника. Бежать некуда. Она бросается к окну, но то не поддается. Кирби в ужасе залезает в шкаф и сворачивается там клубком, стараясь не думать. Стараясь удержаться от крика.

– Со za wkurwiajace gowno!

Это инженер-поляк, опьяненный крупным выигрышем и изрядной порцией алкоголя, возится на кухне. В кармане его пальто еще лежит ключ, но истекают последние минуты. Входная дверь снова открывается – это из 23 марта 1989 года возвращается Харпер; на его джинсах еще свежая кровь Кирби, в руке зажат искусанный теннисный мячик.

Пока Харпер внизу расправляется с Бартеком, забивая его до смерти, она сидит в шкафу, крепко зажав рот рукой. Когда раздаются крики, она не может сдержать тихий стон.

И вот Харпер поднимается по лестнице, каждый его шаг сопровождается стуком костыля. Цок-цок. И неважно, что все это было раньше, – ведь их прошлое, настоящее и будущее сложены как оригами.

Харпер доходит до порога спальни, и Кирби так сильно прикусывает язык, что идет кровь. Во рту сушь и вкус железа. Но он проходит мимо.

Она подается вперед и напряженно вслушивается. Какой-то шум усиливается. Это же ее собственное дыхание: она дышит слишком часто и шумно. Нужно успокоиться и взять себя в руки.

Судя по характерному звуку, он поднимает сиденье унитаза. Писает. Шумит вода из крана – он моет руки. Тихо ругается. Потом какой-то шорох. А вот звякает пряжка брючного ремня о кафельную плитку. Включается душ. Задергивается штора.

Вот он, твой единственный шанс! Нужно войти в ванную, взять костыль и ударить по голове. Сбить его с ног, связать. И вызвать полицию. Однако она понимает – он или увернется, или уже не встанет никогда. Ее мозг перестал управлять телом, Кирби не сможет даже открыть дверцу шкафа.

Шум воды стихает – она упустила момент. Сейчас он выйдет из ванной и подойдет к шкафу взять чистую одежду. Лучше кинуться на него сейчас, оттолкнуть в сторону и побежать. Кафель мокрый и скользкий. Может, есть надежда?

Но вот снова включается душ. Вода бежит по трубам. Или он специально сбивает ее с толку. «Ну давай! Нужно что-то делать. Давай!» Она толкает дверцу шкафа ногой и выбирается на пол.

Надо что-то взять с собой. То, что может стать уликой. Хватает с полки зажигалку. Такую же в точности. Как такое возможно?

Она тихонько выходит в коридор. Дверь в ванную открыта. Слышно, как он насвистывает мелодию, стоя под душем. Мелодия нежная и светлая. Прямо расплакаться хочется! Если бы были силы хотя бы перевести дух…

Прижимаясь спиной к стене, Кирби продвигается к лестнице и так крепко сжимает зажигалку, что руке больно. Но она этого даже не замечает. Еще один шажок. А теперь следующий. Ну вот, получается! Еще и еще. Заставляет себя не смотреть на мужчину с проломленной головой в гостиной на полу, на разбрызганные кругом кровь и мозги.

Шум воды прекращается, когда она еще на лестнице. Кирби кидается к входной двери. Пытается перешагнуть через тело поляка, но в спешке наступает на его руку. Даже через ботинок Кирби чувствует, какая она безжизненно-мягкая; у нее бегут мурашки по коже. Недумайнедумайнедумай…

Она дергает дверь. И та открывается.

Дэн

13 июня 1993

– Сюда, пожалуйста, – приглашает Дэна владелец «Финмарк дейли» в небольшой кабинет. – Она была в ужасном состоянии, когда я ее нашел.

Дэн видит Кирби через стекло в двери: она сидит в кресле из искусственной кожи на колесиках и с высокой спинкой за столом из клееной фанеры. У нее над головой висит календарь с художественными репродукциями: сейчас это картина Моне. Или Мане. Дэн никогда не разбирался. Но претензии на хороший вкус сводятся на нет висящим на противоположной стене плакатом, где изображена девица с голой грудью верхом на «дукати». Кирби очень бледная и сидит, ссутулившись, будто ей хочется стать маленькой и незаметной. Рука, сжатая в кулак, лежит на коленях. Она тихо разговаривает по телефону:

– Я рада, мама, что ты в порядке. Нет, пожалуйста, не нужно приезжать! Правда, не нужно.

– Думаете, это попадет в вечерние новости?

– Что?

– Тогда мне лучше побриться. На случай, если у меня будут брать интервью.

– А вам не хочется? – Дэн понимает, что, если парень сейчас не заткнется, он даст ему в морду.

– Да нет. Обычные нормы поведения.

– На самом деле он хочет, чтобы вы оставили нас вдвоем, – вмешивается Кирби, вешая трубку.

– А-а-а! Но ведь это мой кабинет.

– И мы очень вам признательны за то, что вы даете нам возможность побыть наедине, – вытесняет Дэн несговорчивого хозяина из кабинета.

– Ты представляешь, он даже не сразу разрешил мне позвонить, – признается Кирби, едва сдерживая слезы.

– Как же я испугался, – Дэн целует ее в голову, глупо улыбаясь.

– Я тоже, – Кирби пытается улыбнуться в ответ, но получается не очень.

– Полиция уже здесь.

– Я знаю. Я разговаривала с мамой. Представляешь, этот ублюдок залез к ней в дом.

– О, господи!

– Перевернул все вверх дном.

– Искал что-нибудь?

– Меня. Но я была с тобой. А Рейчел уехала к своему старинному ухажеру. Она узнала, только когда вернулась и все увидела сама. Хочет приехать сюда. Спрашивает, поймали ли его.

– Нам всем уже не терпится. Она тебя любит.

– Я так и не могу прийти в себя.

– Но тебе придется его опознать. В отделении. Выдержишь?

Кирби кивает. Ее кудри сейчас слабые и мягкие от пота.

– А тебе идет, – поддразнивает Дэн, поднимая ей волосы на затылок. – У тебя хорошо получается гоняться за убийцами.

– И это не конец. Еще будет суд.

– Да, тебе придется присутствовать. Но сейчас можно убежать от всех. Сделать официальное заявление и уехать из города. Бывала в Калифорнии?

– Да уж.

– Ах да, я забыл.

– И правильно сделал.

– О, господи! Как же я испугался.

– Ты говорил, – теперь Кирби действительно улыбается.

Устало, но по-настоящему. Он не может больше терпеть и сдерживаться – целует ее. Она затягивает его всего, целиком. Ее губы невыразимо мягкие, теплые и отзывчивые. Кирби отвечает на поцелуй.

– Гм, – раздается голос хозяина кабинета.

Кирби прикрывает рот ладошкой и отводит взгляд.

– Рог Dios!![14] А стучать вас не учили? – возмущается Дэн.

– Там, гм… детектив спрашивает. – Он смущенно переводит глаза с одного на другого, прикидывая, как эта реплика может прозвучать в теленовостях. – Я подожду, э-э-э, снаружи.

Кирби кладет руку на ямочку между ключицами, в задумчивости потирает большим пальцем шрам.

– Дэн.

Его волнует даже то, как она произносит его имя.

– Можешь ничего не говорить. Ты не должна ничего говорить. Не надо.

– Я не могу сейчас. Понимаешь?

– Я понимаю. Прости меня. Я просто… Вот черт! – Даже предложение не может составить. Это в такой-то момент! Глупее не придумаешь.

– Ну да, – она даже не смотрит на него. – Знаешь, я рада, что ты рядом. – Кирби легко бьет его по руке кулачком. Это жест отказа. У него внутри что-то обрывается – как легко и решительно она сделала это.

Раздается резкий стук в дверь, и на пороге появляется детектив Амато:

– Мисс Мазрачи. Мистер…

– Веласкес. – Дэн прислоняется к стене, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что уходить не собирается.

– Вы взяли его? Где он? – Кирби со страхом смотрит на черно-белый экран, соединенный с камерой наблюдения магазина.

Детектив Амато присаживается на край письменного стола. Дэну это кажется излишне фамильярным: будто они по-прежнему не принимают ее всерьез.

Амато прокашливается и сочувственно произносит:

– Наглость какая, ведь прямо в редакцию пришел.

– А дом?

Детектив отводит глаза:

– Послушайте, вы пережили такой стресс. Было очень храбро, но глупо идти за ним самой.

– Что вы говорите?

– Легко заблудиться. Ведь района вы не знаете.

– Вы не нашли его? – побелев от гнева, вскакивает Кирби. – Я же дала вам адрес! Я что, должна упаковать его и положить вам под елочку?

– Успокойтесь, мисс.

– Я совершенно спокойна, – кричит Кирби.

– Давайте действительно все успокоимся, – вмешивается Дэн. – Мы вместе делаем одно дело, не так ли?

– Нам не удалось найти наркомана, с которым вы разговаривали. Мои люди еще осматривают район.

– А что дом?

– Ну как сказать? Он брошенный. Разрушенный. Трубы сняты, медные провода вырваны, доски на полу вывернуты. Все, что представляло хоть какую-нибудь ценность, украдено; остальное сломано. Там точно никого нет. Может, молодежь заглядывает покурить и развлечься. Наверху мы нашли матрац.

– Вы же были внутри, – недоумевает Кирби.

– Ну конечно. Что вы хотите сказать?

– И видели только разрушенную часть?

– Успокойтесь, леди. Мы понимаем, как вам сейчас тяжело. И вы не виноваты, если перепутали что-нибудь. Естественно, вы очень болезненно все воспринимаете. Многие люди и в обычной ситуации дают сбивчивые показания, что уж говорить, если видели человека, который пытался их убить.

– Особенно если он возвращается, чтобы довести начатое до конца.

– И каковы дальнейшие действия? – уточняет Дэн.

– Мы осматриваем каждый дом. Ищем который соответствует описанию. Надеемся найти того наркомана, чтобы он привел нас прямо к месту.

– К нужному месту, – с горечью поправляет Кирби. – А потом?

– Ориентировки разосланы всем постам. Мы находим его и берем. Мы делаем свою работу.

– Вопрос, когда вы ее сделаете.

– Поможете ей справиться? – обращается Амато к Дэну.

– Кирби…

– Я поняла, – отмахивается та.

– Вам есть где остановиться сегодня на ночь? Я могу приставить к вам офицера.

– Она может остаться у меня. – Дэна бросает в краску при виде того, как удивленно смотрит на него Амато. – У меня есть свободный диван. Естественно, я буду спать там.

– Вы поймали его? Где он? – громогласно вопрошает Рейчел, моментально заполняя маленькое помещение гневом и запахом пачули.

– Мама! Я же просила тебя не приезжать.

– Я сейчас выцарапаю ему глаза! У нас в Чикаго еще действует смертная казнь? Я сама подключу ток! – Она рвет и мечет, но Дэн понимает, что женщина на грани срыва. Глаза горят бешеным огнем. Руки трясутся. А само ее присутствие здесь бесит Кирби.

– Миссис Мазрачи, присаживайтесь, – Дэн легонько подталкивает ее к стулу.

– Вижу, стервятники уже слетелись, – бросает она гневный взгляд на Дэна. – Кирби, я забираю тебя домой.

– Рейчел!

Детектив недовольно поджимает губы, понимая, что теперь ему придется урезонивать сразу двух ненормальных женщин.

– Мадам, возвращаться домой крайне нежелательно. Никто не может поручиться, что он не повторит попытку найти вас там. Вам лучше провести ночь в отеле. И нужно обратиться за профессиональной медицинской помощью: вы обе крайне утомлены. Например, работает круглосуточный кабинет при скорой помощи. Или позвоните по этому телефону: личные связи и большой опыт работы с жертвами преступлений.

– А что насчет самого преступника? – не скрывает бешенства Кирби.

– Оставьте эту работу нам. Вы лучше позаботьтесь о своей матери. Не нужно пытаться все делать самой, – хмурится детектив. Ему явно не нравится такой расклад. – Я сейчас пришлю художника, чтобы составить фоторобот, еще нужно просмотреть фотографии. А затем вы встречаетесь с психологом, снимаете номер в отеле и принимаете снотворное. И постарайтесь сегодня больше не думать об этом. Понятно?

– Так точно, сэр! – для проформы отвечает Кирби.

– Вот и умница, – устало вторит ей Амато. И никто не имеет в виду то, что сказал.

– Самодовольный болван! – усаживается Рейчел в освободившееся кресло. – Что он о себе возомнил? Даже работу свою делать не умеет.

– Мама, тебе лучше уехать отсюда. Ты выбиваешь меня из колеи.

– Я сама выбита из колеи!

– Да, но тебе не приходится тесно сотрудничать с полицией. А это действительно важно. Мне так нужно, чтобы все поскорее закончилось. Очень тебя прошу! Я позвоню тебе.

– Я позабочусь о ней, миссис Мазрачи.

– Кто бы говорил! – фыркает Рейчел.

– Мама! Пожалуйста!

– Здесь недалеко есть приличная гостиница – «Дейс Инн». Я останавливался там, когда разводился. Чисто и цены разумные. Офицер вас отвезет.

– Хорошо. А потом и вы туда приедете? – сдается Рейчел.

– Ну конечно, – Кирби ведет мать к дверям. – Не волнуйся! Скоро увидимся.

Как только Рейчел выходит, атмосфера в комнате сразу меняется. Кажется, что становится прохладнее и дышать легче. Однако возросло напряжение другого рода, и Дэн уже знает, что за этим последует.

– Нет!

– Ты думаешь, что сможешь меня остановить? – Такой беспристрастно-решительной Дэн еще никогда ее не видел.

– Включи голову. Уже совсем темно, а у тебя нет ни фонарика, ни ружья.

– И что?

– У меня в машине есть и то и другое.

Кирби смеется с облегчением и впервые после того, как покинула Дом, разжимает кулак. У нее в руке черная с серебром зажигалка: «Ронсон принцесс делайт» в стиле арт-деко.

– Еще одна?

Кирби отрицательно мотает головой.

– Не из вещественных доказательств?

Кирби снова мотает головой:

– Это та же самая. Я не понимаю, как такое возможно.

– И ты не показала ее полиции?

– А какой смысл? Я сама себе не верю. Ничего не могу понять. Внутри дом совсем другой. Я очень боюсь, что, когда мы туда доберемся, ты ничего не увидишь.

Дэн берет ее руку с зажигалкой в свою:

– Я верю тебе, малыш.

Кирби и Дэн

13 июня 1993

Пока они едут в машине, Кирби очень напряжена. Щелкает зажигалкой. Щелк. Щелк-щелк-щелк. Ее можно понять, но это становится невыносимо. Щелк. Загоняет сама себя в угол. Автомобильная авария в замедленной съемке. И не просто столкновение, а груда наехавших друг на друга машин на автостраде, вертолеты и пожарные машины, толпа рыдающих людей вдоль обочины. Щелк. Щелк. Щелк.

– Ты не можешь перестать щелкать? Или прикури сигарету. Я бы не отказался. – Дэн старается не думать, как потом будет объясняться с Рейчел.

– А у тебя есть? – оживляется Кирби.

– Посмотри в бардачке.

Она отодвигает задвижку, и ей на колени выпадает куча всякой всячины. Разносортные ручки, пакетики с приправами из «Эльз-биф», расплющенная банка из-под содовой. А вот и пачка «Мальборо-лайтс», но пустая.

– Нет сигарет. Извини.

– Вот черт!

– А ты знаешь, что в легких сигаретах ничуть не меньше веществ, вызывающих рак?

– Что я знаю, так это то, что не рак меня убьет.

– А где твой пистолет?

– Под сиденьем.

– А вдруг он выстрелит, если ты наедешь на какую-нибудь колдобину?

– Обычно я не вожу его с собой.

– Типа сейчас особые обстоятельства?

– Боишься?

– Ужасно. Голову сносит. Дэн, у меня всю жизнь так. И выбора нет.

– Мы сейчас набираем добровольцев?

– Мне нужно вернуться, и точка! Если уж полиция не может.

– А я думал, что это мы возвращаемся, дружище. Ты ведь и меня вовлекла в это дело.

– Вовлекла – сильное слово.

– Как и самосуд.

– Ты теперь мой Робин? Не думаю, что тебе пойдет желтое трико.

– Нет, не так. Я – Бэтмен. Следовательно, Робин – ты.

– Но мне всегда больше нравился Джокер.

– Еще бы, у вас с ним много общего. Жуткие волосы, например.

– Дэн? – произносит Кирби, глядя из окна в темноту, заполнившую пустые парковки, заколоченные досками дома и разрушенную кирпичную кладку. Она снова щелкает зажигалкой, и от пламени ее лицо дрожит на оконном стекле.

– Да, детка?

– Ты все-таки Робин.

Они сворачивают в узкий переулок, который кажется совершенно пустым и странным даже в этом заброшенном районе. Тут-то Дэн и понимает, почему детектив Амато недоволен.

– Останови здесь, – говорит Кирби.

Дэн выключает зажигание, и машина подкатывает к старому, сильно покосившемуся деревянному забору.

– Это здесь? – Дэн оглядывает ряд заброшенных домов. Заколоченные досками окна, все заросло травой и сорняками. Всюду следы полного запустения и никаких следов человеческого пребывания, не то что тайного притона антикварной роскоши. Но сомнения Дэн старается держать при себе.

– Пойдем, – Кирби открывает дверцу и выбирается из машины.

– Погоди-ка. – Дэн наклоняется к водительскому сиденью и, делая вид, что завязывает шнурки, достает револьвер «дэн-вессон». Ему понравилось имя, а Беатрис оружие ненавидела. Как и саму мысль, что оно может понадобиться.

Он выпрямляется, и его ослепляет вспышка яркого заходящего солнца, отразившегося в переднем стекле.

– А мы не могли сделать это часов в одиннадцать утра солнечным деньком?

– Пошли уже.

Кирби направляется через заросли травы к хлипкой зигзагообразной лестнице на задней стене дома. Он держит револьвер у бедра, чтобы его не увидел случайный прохожий. Хотя со случайным прохожим было бы спокойнее: абсолютная уединенность этого места сильно действует на нервы.

Кирби снимает пиджак и накидывает его на колючую проволоку, перекрывающую доступ к выходу на лестницу.

– Дай, я сам.

Дэн топчется ногами прямо по пиджаку, чтобы колючки согнулись, потом помогает Кирби перелезть. За ней подтягивается сам и сдергивает изрядно пострадавший пиджак.

– Ну и бог с ним. Купил его на распродаже, взял первый, который подошел по размеру. – Дэн понимает, что пытается словами замаскировать волнение. Особой болтливостью он никогда не отличался, но и таскаться ночами по заброшенным домам ему тоже не приходилось.

Они стоят на заднем крыльце. Зияющее окно словно приглашает в преисподнюю; в тусклом зеленоватом свете проступают следы полного разрушения: осколки, обломки, лохмотья. Будто краска со стен вся облупилась и усыпала мелким конфетти пол.

Кирби закидывает ногу на подоконник.

– Не волнуйся.

Кирби подтягивается и исчезает в окне. Буквально! Вот ее силуэт выделяется на фоне окна, а вот ее уже нет.

– Кирби!

Дэн устремляется к окну, хватается за подоконник и нарывается рукой на острый обломок непонятно как уцелевшего стекла.

– Вот черт, господи ты боже мой!

Кирби возвращается и хватает его за руку. Дэн спотыкается и вваливается вслед за ней внутрь.

Ничего себе!

Потрясенный увиденным, он застывает посреди гостиной. Ощущение точно после сильного удара: оглушен и ослеплен. Кирби помнит, как сама была ошеломлена.

– Пойдем, – шепчет она.

– Ты постоянно это повторяешь, – его собственный голос звучит низко и будто издалека. Он часто моргает. Кровь с ладони капает на пол, но Дэн ее не замечает. Камин отбрасывает неровные оранжевые пятна на доски пола в темном коридоре. Однако ни следа мертвеца, через которого ей пришлось перешагивать в прошлый раз.

– Дэн, очнись! Ты мне нужен.

– Что это?

– Не понимаю. Но я точно знаю, что все настоящее, – лукавит Кирби, которая сомневалась до самой этой минуты.

И до самой этой минуты думала, что, может, они все правы, и она действительно одержима навязчивой идеей, ей место в психушке, в палате с видом на парк через решетку. Какое облегчение – Дэн видит все своими глазами!

– А еще я знаю, что у тебя идет кровь. Дай мне пистолет.

– Невозможно, ты неуравновешенная, – отшучивается, хотя и не глядя ей в глаза, Дэн. Он проводит рукой по тисненым обоям, словно желая убедиться, что они настоящие. – Говоришь, он наверху?

– Был наверху. Три часа назад. Дэн, подожди.

– Что?

Кирби медленно и с трудом произносит:

– Я не могу идти туда.

– Хорошо.

Дэн делает шаг к гостиной, и у нее сердце замирает. «А если он сидит там и ждет?» Однако Дэн благополучно возвращается, держа в руке тяжелую черную кочергу. Достает пистолет:

– Оставайся здесь. Если он войдет, стреляй.

– Давай уже.

Дэн протягивает ей оружие. Оно намного тяжелее, чем она думала. Руки ходят ходуном.

– Следи за дверями. Держи двумя руками. Предохранителя здесь нет. Просто целься и стреляй. Только не в меня, хорошо?

– Договорились, – произносит Кирби дрожащим голосом.

Дэн начинает подниматься по лестнице, держа кочергу как бейсбольную биту.

Кирби прижимается лопатками к стене. Это как играть в пул: прицелиться, выдохнуть и сделать удар. «Я точно смогу», – думает Кирби с ненавистью.

В двери поворачивается ключ.

Она нажимает на курок в тот самый момент, когда дверь распахивается. Но ублюдок успевает наклониться, и пуля задевает дверной косяк, расщепляя дерево. (Она прошивает 1980 год и просверливает окно дома напротив, застряв в стене, рядом с изображением Девы Марии.)

Выстрел на Харпера не производит ровно никакого действия.

– Дорогуша, а я как раз искал тебя. – Он достает нож. – А ты тут как тут!

Кирби скашивает глаза на револьвер, на долю секунды, чтобы посмотреть, нужно ли перезарядить или повернуть барабан. Шесть отверстий для патронов. Пять осталось. Когда она поднимает глаза, Дэн уже на середине комнаты. Прямо на линии огня.

– Уйди с дороги!

Дэн с силой швыряет кочергу, но более опытный Харпер закрывается рукой, и ему силой удара ломает кость. Харпер ревет от боли, но успевает полоснуть ножом Дэна по груди. Фонтаном брызжет кровь. В следующую секунду оба мужчины оказываются у двери. Она не заперта. Выбивая своей тяжестью прибитые доски, они вместе падают в другое время. Дверь захлопывается.

– Дэн!

До нее всего-то несколько шагов, а кажется, проходит вечность. Может, так и есть. Когда Кирби открывает дверь, она оказывается в том самом летнем вечере, откуда они пришли. Больше ничего и никого.

Дэн

3 декабря 1929

Крепко обнявшись, словно любовники, они скатываются по ступенькам переднего крыльца в холодное и темное раннее утро. Лежит снег, что очень странно. Дэн сильно ударяется о землю. Рывком колена сбрасывает с себя психа и на четвереньках, будто собака, передвигается вглубь улицы, стараясь удалиться от Харпера как можно дальше.

Вокруг творится какая-то чертовщина: на бывшем пустыре громоздятся складские помещения, и он решает постучать и попросить о помощи. Но видит на двери замок на тяжелой цепи. Окна забиты досками. А вот краска довольно свежая. Бред какой-то! Сочащаяся кровь, снег – притом что полчаса назад был июнь.

Из-за мокрой рубашки Дэн особенно остро ощущает холод. Кровь стекает по руке, капает с пальцев на землю и скатывается в яркие неровные бляшки. Теперь уже непонятно, откуда она идет: из раны на груди или из пореза на руке. Все тело окоченело и онемело. Ухватившись за перила, убийца поднимается на ноги, все еще держа в руке нож. Как надоел Дэну этот нож!

– Тебе конец, дружище, – ковыляет к нему по снегу Харпер.

У него нож, а у Дэна, конечно, никакого оружия. Он пытается подняться с колен, но руки скользят по снегу.

– Хочешь, чтобы было еще хуже? – Речь у мужика странная. Старомодная.

– Я не допущу, чтобы ты причинил ей вред еще раз.

Вблизи видно, что у этой скотины разбита губа, и зубы красные от крови.

– Я должен замкнуть круг.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – подтягивается на руках Дэн, – но меня это бесит.

Он переносит вес тела на правую сторону, стараясь не обращать внимания на боль в боку и все больше свирепея. Плотный комок снега у него между пальцами сплющился и стал похож на четырехшовный бейсбольный мяч. Дэн подтягивает колено, разводит руки, поворачивая бедра, приподнимается на опорной ноге и метко запускает снежок:

– Vete pa’l carajo, hijo’е puta![15]

Этот самодельный мяч звонко описывает в воздухе абсолютно точную дугу (сам Бешеный Пес Мэддокс позавидовал бы такой подаче!) и попадает прямо Харперу в лицо.

От неожиданности убийца отклоняется назад, трясет головой и смахивает белую пелену. Дэн в это время наскакивает на него и яростно бьет кулаком в нос. Он специально метит пониже, чтобы сломать перегородку. Однако ублюдку удается увернуться, и удар Дэна приходится на скулу; тут уже дикую боль испытывает не только Харпер. Puneta.[16]

Дэн подается назад, уворачиваясь от лезвия ножа, и перекидывается на спину, как краб. Быстро перекатывается, лягается и попадает во что-то твердое. Жаль, что это не колено и не яйца: скорее всего, бедро противника.

Псих так и улыбается сквозь кровь, текущую из носа. У него в руке блестит лезвие ножа. Дэн вдруг чувствует тошноту и дикую усталость. Или это из-за потери крови? Судя по испачканному снегу, вытекло из него немало. Дэн с трудом поднимается на ноги. Совершенно непонятно, почему Кирби не может просто открыть дверь и пристрелить этого кретина.

Он не сводит глаз с ножа в руке убийцы. Может, ему удастся выбить его ногой? Как это делает мастер кунг-фу. Кого он обманывает? Потом Дэн принимает решение: кидается вперед, хватает Харпера за раненую руку, крепко ее сжимает и поворачивает, чтобы тот потерял равновесие, а кулаком другой руки наносит ублюдку удар в грудь.

Задыхаясь, Харпер издает удивленный стон. Он слегка отклоняется назад и увлекает за собой Дэна. Но он сильнее и опытнее, поэтому ему удается выхватить нож и всадить Дэну в живот. Он дергает его вверх рубящим движением, и раздается странный звук, словно мясо и бумага рвутся одновременно.

Дэн оседает на колени, сжимая руками живот. Потом падает на бок. Щеке так холодно от снега! Из брюха широким, жутким потоком хлещет кровь.

– Ее смерть будет еще страшнее, – дико ухмыляется ублюдок.

Он пинает Дэна в бок носком ботинка. Тот со стоном скатывается и переворачивается на спину, руками пытаясь прикрыть живот. Бесполезный жест. Что-то давит ему в спину из кармана пиджака. Эта идиотская лошадка…

Улицу перечеркивает свет фар выворачивающей из-за угла неуклюжей старомодной машины. В ее лучах кружатся падающие снежинки. Но их движение на фоне первых лучей рассвета замедляется, когда они натыкаются на препятствие: смертельно раненного, истекающего кровью Дэна и поспешно ковыляющего обратно к Дому Харпера с крепко зажатым в руке ножом.

– Помогите! – кричит Дэн в сторону автомобиля. В зеленовато-желтом свете круглых фар, похожих на очки, он не может разглядеть лицо водителя: только силуэт мужчины в шляпе. – Остановите его!

Машина тормозит перед ним, выбросы из выхлопной трубы на морозе превращаются в облачка углекислого газа. Вдруг мотор рокочет снова, и колеса крутятся, увлекая за собой в круговое движение льдинки с гравием, и автомобиль отъезжает, едва не переехав его.

– Ублюдок! – пытается кричать вслед Дэн. – Тварь! – Но вместо крика раздается лишь слабый хрип.

Дэн смотрит в сторону Дома. Убийца уже поднимается по ступенькам крыльца, протягивает руку к двери. Его трудно разглядеть, и не только из-за липнущего снега.

Как при катаракте, у Дэна размывается изображение по краям. Будто он падает в колодец, и зрачок становится все у́же и у́же.

Харпер и Кирби

13 июня 1993

Дверь открывается от пинка ногой, входит Харпер с ножом и ключом в руках, весь в крови и с безумной усмешкой на губах. Но улыбка тут же слетает с губ при виде того, что делает Кирби. Она стоит посередине комнаты и разбрызгивает горючую жидкость из зажигалки «Ронсон принсесс делайт» над грудой сваленных на полу вещей.

Сорванные с окон шторы в мокрых пятнах брошены сверху на матрац из свободной спальни наверху. Беспорядочно валяются пустые бутылки из-под керосина с кухни и из-под виски. Стул перевернут и вспорот, так что белая обивка топорщится во все стороны. Граммофон разбит на кусочки. Деревянные щепки, сотенные купюры, списки номеров лошадей с ипподрома запиханы в щербатый медный кубок. Все предметы из Комнаты тоже здесь: крылья бабочки, бейсбольная карточка, пластмассовая лошадка, кассета с размотанной черной пленкой, запутавшейся в браслете с подвесками; бейджик с именем работника лаборатории, значок с политическим лозунгом, заколка для волос с кроликом, противозачаточные пилюли, буква «З» из линотипного набора. Наконец, теннисный мячик со следами зубов.

– Где Дэн? – спрашивает Кирби. В отблеске огня из камина ее волосы выглядят как нимб.

– Умер, – отвечает Харпер под завывание снежной бури декабря 1929 года, доносящееся из открытой двери. – Что ты делаешь?

– А как ты думаешь? – передразнивает Кирби. – Чем мне было заняться, пока я сидела и ждала, когда ты вернешься?

– Не смей! – кричит Харпер, но Кирби щелкает зажигалкой.

Моментально поднимается золотой столб пламени. Кирби бросает зажигалку в кучу. Она вспыхивает через секунду, и смолянистый черный дым смешивается с оранжевыми язычками.

Харпер с диким воплем бросает к ней с ножом, но вдруг понимает, что не может сделать и шагу. Вместо этого он с грохотом падает на пол и роняет ключ: стоя на коленях, Дэн мертвой хваткой вцепился ему в ноги. Да, он жив, хотя кровь под ним скапливается черной густой лужицей. Он изо всех сил тянет убийцу за штанину, стараясь отодвинуть его как можно дальше от Кирби. Харпер отчаянно бьет Дэна ногой. От каблука ключ скользит по полу, тормозит в луже крови и останавливается у косяка перед самым порогом Дома.

Ботинок Харпера попадает Дэну в челюсть; взревев от боли, тот отпускает ногу. Освободившись, псих встает и торжествующе выставляет нож вперед. Сейчас он убьет ее, затем потушит огонь, а потом расправится с этим неугомонным дружком, причинившим ему столько неприятностей.

И вдруг он встречается глазами с Кирби, которая целится в него из револьвера. У нее за спиной поднимается ровное пламя. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последнее мгновение передумывает. Медленно выдыхает и нажимает на курок.

Харпер

13 июня 1993

Вспышка ослепляет. Ударом его отбрасывает к стене.

Харпер трогает дырку в груди, где расползается темное пятно. Первое мгновение он не чувствует вообще ничего. Затем приходит боль: оживился и заныл каждый нерв вокруг оставленного пулей отверстия. Харпер хочет рассмеяться, но вдох переходит во влажный хрип, потому что легкие начинают заполняться кровью.

– Ты не сможешь, – хрипит он.

– Правда?

Как же она красива! На губах улыбка, глаза блестят, волосы на голове как нимб. И светится…

Она снова нажимает на курок, непроизвольно вздрагивая от удара. А потом еще и еще раз. И еще. Пока не раздается щелчок опустевшего барабана. Но тело на пули почти не реагирует, будто он уже отделяется от него.

Кирби в отчаянии швыряет пистолет Харперу на грудь, опускается на колени и закрывает лицо руками. «Лучше бы покончила со мной, безмозглая сука», – думает Харпер. Он пытается подвинуться к ней, но тело ему больше не повинуется.

Перед глазами все размыто, перекошено и смещено под тупым углом. Комната начинает сдвигаться вниз, словно он поднимается на ней.

Девушка сидит, ее плечи трясутся; пламя обнимает стул, занавески, тотемы, и все окутывает черный едкий дым.

Крупный мужчина лежит на полу, ловит ртом воздух; его глаза закрыты, руки прижаты к животу и груди, по пальцам течет кровь.

Харпер видит, как стоит у стены. Как он может видеть себя со стороны? Он на все глядит с высоты, будто парит под потолком, хотя и связан с куском плоти внизу на полу. И вот его ноги подкашиваются, тело начинает медленно сползать по стене. От головы на кремовых обоях остаются сгустки крови и мозгового вещества.

Он чувствует, что связь ослабевает. И отключается.

Он не может поверить, кричит, ногтями цепляется, чтобы остаться. Но ухватиться нечем, рук уже нет. Он мертв. Лишь кусок плоти на полу.

Он вытягивается, стараясь уцепиться за что-нибудь. И находит Дом.

Напольные доски вместо костей. Стены вместо плоти.

Он еще может все вернуть и начать сначала. Вернуться назад. И не будет этого жара от пламени, удушающего дыма и вопящей ярости.

Это была не одержимость, а скорее инфекция.

Дом всегда принадлежал ему.

Он и был Домом.

Кирби

13 июня 1993

В комнате становится очень жарко. С каждым всхлипом в легкие попадает дым. Она может умереть здесь. Просто закрыть глаза и больше никогда не подняться. Это будет легко. Она задохнется еще до того, как огонь доберется до нее. Просто нужно глубоко дышать. Вот так. И все…

Но что-то настойчиво теребит ее за руку. Как собака.

Не хочется, но Кирби открывает глаза. И видит Дэна, который сжимает ее ладонь. Он стоит на коленях, нагнувшись к ней. Его пальцы скользкие от крови.

– Нужна помощь? – хрипит он.

– О, господи! – Кирби трясется, плачет и кашляет. Обнимает Дэна, и он морщится от боли:

– О-о-о.

– Осторожно, надо снять пиджак.

Она помогает Дэну стянуть верхнюю одежду и как можно крепче завязывает рукава на талии, защищая рану. Ткань моментально становится мокрой от алого потока. Об этом лучше не думать. Кирби подползает ему под руку, упирается в пол и приподнимается. Но он слишком тяжелый, ей его не поднять. Нога скользит в крови.

– Осторожнее, черт возьми. – Дэн белый как полотно.

– Хорошо. Давай так. – Кирби подсовывает под него плечо, обхватывает и продвигает вперед.

У них за спиной трещит огонь, жадно облизывая стены. Обои чернеют и вспучиваются, дым черными жгутиками поднимается кверху.

Господи, помоги! Кирби чувствует, что он все еще здесь.

Они двигаются к двери: то ползут, то переваливаются. Слегка подавшись вперед, Кирби толкает ногой дверь, закрытую от холода и метели.

– Что ты делаешь?

– Хочу домой. – Кирби помогает ему встать на четвереньки. – Потерпи минуточку. Еще одну минуточку.

– А мне понравился наш поцелуй.

– Не разговаривай.

– Не уверен, что я такой же сильный, как ты.

– Если хочешь поцеловать меня еще раз, заткнись к чертовой матери и не вздумай умереть от потери крови.

– Ну хорошо, – выдыхает Дэн со слабой улыбкой на губах. И повторяет более уверенно: – Хорошо.

Кирби делает глубокий вдох и распахивает дверь. Летняя ночь встречает их воющими сиренами и мигающими лампочками полицейских машин.

Постскриптум

Бартек. 3 декабря 1929

Польский инженер проезжает на машине пару кварталов, останавливается и, не выключая мотор, обдумывает увиденное. Он прекрасно понимает: произошло что-то неприятное и трагическое. Хотя он ничего толком не разглядел. Просто посередине улицы лежал человек, истекая кровью. Поразительно – чуть не наехал на него! Хотя, по правде, он и не следил внимательно за дорогой. Просто рулил привычным маршрутом к дому, возвращался из «Цицерона».

Конечно, он слегка пьян, вернее, даже изрядно пьян. Когда он начинает проигрывать, джин незаметно появляется сам собой. А уж Луис постарался, чтобы бутылки сменялись всю ночь напролет, до раннего утра, и еще долго после того, как Бартек проиграл последнюю монету. Лу еще и в долг дал. Так что теперь он должен Коуэну 2000 долларов.

Вообще чудо, что он смог уехать на своей машине. Теперь, если не найти деньги к выходным, в воскресенье рано утром, прямо перед церковной службой, они придут за автомобилем. Отвратительно, конечно, но хорошо, что не за ним, хотя этого ждать недолго. Бриллиантовый Лу – человек серьезный, шутить не будет. Бартек играл в карты с известными гангстерами, здоровался с личными друзьями мистера Капоне. О чем он только думал? У него и так полно проблем, нечего в пять утра вмешиваться в кровавую разборку.

Однако он заинтригован. Свечением, которое отбрасывал на улицу разрушенный дом, и несказанной роскошью обстановки, которую Бартек успел разглядеть через открытую дверь. Нужно вернуться и помочь. Хотя бы просто пойти посмотреть. Если окажется что-нибудь серьезное, можно и полицию вызвать.

Он разворачивает автомобиль и едет обратно.

На переднем крыльце, у самого порога закрытой двери, весь заляпанный снегом и кровью, лежит ключ.

Примечания

1

Как и чуть раньше, в случае с Леди Шалот, здесь идет отсылка к знаменитому английскому поэту Викторианской эпохи Альфреду Теннисону (1809–1892). В первом упоминании картина навеяна стихотворением Теннисона «Леди Шалот» (в русском переводе также «Волшебница Шалот»), а во втором мать Кирби цитирует знаменитую строчку из поэмы Теннисона «In Memoriam» (здесь и далее прим. ред.).

2

Имеется в виду альбом Джэнис Джоплин «Pearl» 1971 года.

3

«Альфа Фи» – это международное женское студенческое сообщество, основанное еще в 1872 году. Сообщество проповедовало и проповедует личностный рост, сестринскую привязанность между членами клуба и социальное общение и поддержку участников. Девиз – «Вместе рука об руку».

4

Корейские лечебные средства из трав.

5

Закон Волстеда был введен в США в 1919 году для проведения в жизнь восемнадцатой поправки конституции США о «сухом законе» и принудительно вводил меры по запрещению производства, перевозки и продажи алкоголя.

6

Бог ты мой (исп.).

7

Деннис Рейдер – реально существовавший серийный убийца, известный под прозвищем БТК (англ. ВТК – аббревиатура от слов bind (связать), torture (пытать), kill (убить). Пойман в 2005 году, признался в 10 убийствах.

8

Кей-таун – крайне неблагополучный и криминализированный район Чикаго.

9

Зора цитирует припев песни, которую слышит: «Положи пистолет, детка, положи».

10

Билли Козел (англ.).

11

Что за говно? (Польск.)

12

Эй! Ты кто такой? Что ты здесь, сука, делаешь? Думаешь, можешь вот так взять и войти ко мне в дом? (Польск.)

13

Святый Боже, дай мне терпения (исп.).

14

Ради бога (исп.).

15

Пошел ты, сукин сын! (исп.)

16

Черт возьми! (исп.)

Content

Лорен Бьюкес
Сияющие

Харпер 17 июля 1974

Харпер 20 ноября 1931

Кирби 18 июля 1974

Харпер 22 ноября 1931

Кирби 9 сентября 1980

Харпер 22 ноября 1931

Кирби 30 июля 1984

Харпер 24 ноября 1931

Кирби 3 января 1992

Мэл 29 апреля 1988

Харпер 29 апреля 1988

Дэн 10 февраля 1992

Харпер 28 декабря 1931

Кирби 2 марта 1992

Харпер Любое время

Дэн 2 марта 1992

Зора 28 января 1943

Кирби 13 апреля 1992

Харпер 4 января 1932

Дэн 9 мая 1992

Вилли 15 октября 1954

Дэн 1 июня 1992

Харпер 26 февраля 1932

Кирби 23 марта 1989

Дэн 24 июля 1992

Кирби 24 июля 1992

Мэл 16 июля 1991

Кирби 22 ноября 1931

Харпер 22 ноября 1931

Харпер 20 ноября 1931

Кирби 2 августа 1992

Дэн 2 августа 1992

Харпер 16 октября 1954

Кирби 11 августа 1992

Харпер 24 марта 1989

Элис 4 июля 1940

Кирби 27 августа 1992

Харпер 10 апреля 1932

Дэн 11 сентября 1992

Харпер Вне времени

Марго 5 декабря 1972

Кирби 19 ноября 1992

Харпер 16 августа 1932

Кирби 14 января 1993

Харпер 1 мая 1993

Кэтрин 9 июня 1993

Джин-Сок 23 марта 1993

Кирби 23 марта 1993

Харпер 20 августа 1932

Элис 1 декабря 1951

Харпер 1 декабря 1951

Кирби 12 июня 1993

Харпер 28 марта 1987

Харпер 12 июня 1993

Дэн 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Рейчел 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Дэн 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Кирби и Харпер 22 ноября 1931

Дэн 13 июня 1993

Кирби и Дэн 13 июня 1993

Дэн 3 декабря 1929

Харпер и Кирби 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Постскриптум Бартек. 3 декабря 1929

Примечания