Любомир Николов

Червь на осеннем ветру

ПОВЕСТЬ

ЕВГЕНИИ — ЗА ВСЕ

Бабочкой ему уже

Никогда не стать. Дрожит напрасно

Червь на осеннем ветру.

Старинное японское хокку[1]

ОТ АВТОРА

Вначале была старинная японская хокку. Потом из нее родилось заглавие, не соотнесенное с определенной темой, с каким-либо содержанием, — оно просто жило во мне, и я искал ему применения. Наконец возникла идея, причем настолько прочно слитая с заглавием и с хокку, словно она-то всему и предшествовала, а не наоборот.

Прежде чем написать первую строчку этой книги, мне надо было решить далеко не новую, но сложную задачу: связать в одно целое две параллельно развивающиеся линии событий. Логично было бы изложить их в последовательно чередующихся главах, но тогда вторая линия очень скоро лишила бы первую всей загадочности. Разделить повесть на две отдельные части? Но тогда вторая половина выйдет несколько сухой и скучной и вряд ли вызовет интерес у читателей.

После долгих колебаний я решил все-таки остановиться на втором варианте, объединив финал обеих событийных линий в короткой третьей части. На тех любителей приключенческой литературы, которые пропустят вторую часть и прямо перейдут к финалу, я сердиться не стану — напряженный сюжет от этого ничего не утратит. Тем не менее вторая часть необходима, чтобы книга стала по-настоящему научной фантастикой, как та, что писал когда-то Жюль Верн, и та, что создают в наши дни братья Стругацкие или Артур Кларк.

Понимаю, что такое решение не всем придется по нраву — как, впрочем, и любое другое решение. Мне же оно кажется наиболее удачным. И надеюсь, что книга, несмотря ни на что, вам понравится.

Перевод Сергея Бару[2]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХОД ПЕШКОЙ

1

…и одиночество.

В старом доме было тепло и по-особенному уютно, как бывает только в деревянных домах в плохие промозглые дни. В воздухе висел едва уловимый запах пыли, пробуждавший воспоминания о давно прошедших мгновениях покоя и умиротворения. По зачерненным ночью стеклам окон бесшумно струилась серебристая влага. Зато в крышу дождь лупил вовсю, будто задавая ритм ветру, с истошным воем метавшемуся меж редкими деревьями. Горизонт время от времени расцвечивали молнии.

Но и молнии, и сам горизонт были так недосягаемо далеки, что раскаты грома умирали где-то на полпути к дому.

Монотонная дробь дождевых капель почти заглушала тихое потрескивание догорающих в камине дров. Время от времени рдеющие головешки вдруг выбрасывали голубоватые язычки пламени, рождая на бревенчатых стенах тревожные тени.

В такие вечера одиночество ощущалось особенно остро. Оно угадывалось в сумерках, лениво колыхаясь, словно старое вино в бокале темного стекла, слегка приоткрой губы — и оно вольется в тебя.

Никто не постучится в двери, не прильнет лицом к окну, никто не нарушит тишины. Потому что единственный человек этого мира был здесь, в этой комнате. Смакуя свое одиночество, наслаждается мгновениями, у которых нет ни конца, ни начала. Блаженное вневременье!

Из кухни доносились пряные ароматы трав. Что за удовольствие расслабиться в кресле в предвкушении чашки чаю! И уже чувствуешь, как губы коснутся фарфора, как побежит огненный ручеек любимого напитка, заполняя глубины твоего существа… Дверь распахнулась, и терпкое благоухание заполнило комнату, дотянувшись до самых дальних ее уголков, обволокло кресло и сидящего в нем человека.

— Дебора, — с нежностью прошептал он, не открывая глаз. Аромат кружил голову, становясь все более густым и влажным. Скрипнула половица. Хотя нет, это не Дебора. Ее движения всегда бесшумны.

Гибкое мускулистое тело скользнуло к нему на колени. Шершавые подушечки лап коснулись руки, лишь на миг обнажив острые когти.

Грэм Троол разлепил веки и глянул вниз. Пантера, расположившаяся на его коленях, казалась в полумраке смутной черной тенью, и только пара зеленых глаз — чистой воды изумруды! — фосфоресцировали, отражая язычки каминного пламени.

К креслу подкатился маленький кухонный робот, держа в манипуляторах поднос. Ага, вот, значит, кто скрипел половицами.

Чтобы дотянуться до чашки, Грэму пришлось слегка сдвинуть Дебору в сторону (ух, тяжелая, однако!). Какое-то мгновение он наслаждался, держа чашку перед лицом и втягивая носом душистый пар. И только после этого сделал первый глоток. Пантера внимательно следила за его движениями, громко урча. А это означало, что Дебора бесконечно счастлива, ведь ей удалось подарить, хоть и при помощи робота, приятные минуты единственному другу. Свернувшись клубком на коленях человека, она осторожно, сдерживая природную силу, выпускала и снова втягивала стальные когти. Если счастье и в самом деле существует, то смело можно утверждать: Грэм и Дебора были абсолютно счастливы в этот вечер. Больше всего на свете Грэм ценил уединенность и покой. Быть может, потому, что нечасто удавалось насладиться ими. И он старался впитать каждую минуту тишины, оказываясь здесь, вдалеке-далёке от людей, от изнурительных миссий…

Миссии… Слово, родившись в мозгу, сработало как пароль, пробудив память. Грэм Троол — командир и единственный участник Исследовательской группы № 7. Единственный, ведь Дебора не являлась штатным членом команды. Мысли текли, перебирая четки воспоминаний… Одиннадцать миссий на планеты Дальнего Космоса… Новые цивилизации, и не всегда гуманоидные… Смертельная опасность… и безумное напряжение…

Дебора мягко спрыгнула с коленей и улеглась у камина, положив голову на лапы. Замерев, она всматривалась в мерцающие угли под тонким покровом пепла. Грэм сделал еще глоток, но прежнего удовольствия не получил. Робот, забрав чашку, неспешно покатил к выходу. Мягко и ритмично хлестала по полу хвостом Дебора, а Грэм, всматриваясь в отсветы огня, пляшущие на гладкой, блестящей шерсти пантеры, безуспешно пытался обрести вдруг исчезнувшее чувство безмятежности. Непонятная тревога овладела его существом, не давая расслабиться. Но только что это? В чем источник внезапной тревоги?

Ах да! Воспоминания!

Странно, человек тащит за собой груз своего прошлого, даже не ощущая тяжести. Даже пытаясь что-то вспомнить, он, чаще всего, просто перебирает заметки, за которыми скрываются собственно воспоминания — яркие и выцветшие, а то и вовсе стершиеся, от которых лишь и осталось ни о чем не говорящее название. Следом за самым первым школьным днем ведь был и второй, но в памяти почему-то отпечатывается именно тот, первый, — с улыбающимися учителями, букетами цветов и традиционным медным колокольчиком, А кто-нибудь сможет вспомнить в деталях следующий день, уже будничный? Вместо воспоминаний сохранился лишь потертый ярлычок с сухой надписью: «Мой второй учебный день». Да разве ж дело только в школе?.. В конечном итоге, человеческий мозг — не бездонный колодец, а способность забывать — скорее счастье, чем беда.

Грэм поднялся и в сладостной истоме потянулся — так, что даже затрещали мышцы его двухметрового тела. Надо бы освежиться — расслабленное состояние дурно влияет на его помять. Грэм испытывал странное чувство, будто реальна только эта комната, а сонм воспоминаний, теснящихся в голове, — всего лишь иллюзорные ярлычки, за которыми нет содержания. Такая вот иллюзия — и, вероятнее всего, совершенно безвредная. Порожденная одиночеством и полумраком. Зато чувство раздраженности было более чем реальным. Отдых перестал приносить ему удовлетворение.

Приблизившись к окну, он широко распахнул створки. В комнату проникла освежающая влага, а следом — удивительные запахи мокрой земли и листьев.

Ледяные капли дождя обожгли разгоряченное лицо. Вот она — зримая и осязаемая реальность окружающего мира, где ночь стремится, но не в силах до конца растворить в себе силуэты могучих деревьев, где небо обрушивается на землю водой, превращая почву в хлюпающее, чавкающее месиво, где новорожденные потоки, бурля и пенясь, устремляются вниз по склонам.

Прохлада, словно ножом, срезала пелену наваждения.

— Холодно, Грэм, — с ленивым кокетством промурлыкала за спиной Дебора.

Не оборачиваясь, он улыбнулся. Столь внезапно пробудившаяся память, словно вымаливая прощения, напомнила ему забавный эпизод. Дебора, тогда еще совсем юный чертенок с крохотным хвостиком и приплюснутой мордочкой, ерзает у него на руках, пытаясь покрепче ухватить пока еще неловкими передними лапами бутылочку с соской. А по каюте расплываются белые молочные пузыри. Лицо и руки Грэма в молоке, ему так хочется помочь этому славному черному котенку, но чем больше он старается, тем почему-то больше новых молочных шариков разлетается по отсеку. Молоко никак не желает перетекать из бутылочки в пасть. Зажмурившись, зверушка морщится и недовольно ворчит: «Мааа… бббб… глллл…»

— Вот дьявол! — не выдержала пантера. — Ты решил меня заморозить? Я же простужусь!

Грэм промолчал. Тогда она грациозной поступью хищника приблизилась к окну, встала на задние лапы и прикрыла створки. Но защелку повернуть не смогла. Пришлось это сделать Грэму. Он прислонился спиной к стене, с удовольствием наблюдая, как прошествовала Дебора на свое место у камина. Да, это изящное существо совсем не похоже на того неуклюжего и очень несчастного малыша, которого когда-то Грэм забрал из Института сапиенсологии. Дочь Великого Трефа, одного из первых наделенных разумом леопардов, и обыкновенной черной пантеры. От отца она унаследовала разум, а от матери — умопомрачительное антрацитно-черное тело.

Чутье подсказывало самке, что за обычной внешностью ее первенца кроется нечто странное, пугающее. Целую неделю она отказывалась кормить своего детеныша. Именно тогда и увидел ее Грэм.

Очень скоро ажиотаж вокруг потомков разумных леопардов пошел на убыль, поэтому сотрудники института даже обрадовались, когда появилась возможность переложить бремя забот о беспомощном звереныше на кого-то другого. Так маленькая Дебора оказалась в космосе. Она быстро привыкла к невесомости и перегрузкам и даже научилась самостоятельно влезать в специально для нее сконструированный скафандр. В глубине души она верила, что Грэм ее отец, а может, даже и брат (эти люди на многое способны!).

Грэм вышел из комнаты, оставив пантеру у тлеющего камина. Он не стал зажигать свет в коридоре — темнота ему не помеха в знакомом с младых лет старом доме, построенном еще отцом. Он мог бы обойти все коридоры и комнаты дома с закрытыми глазами, ни разу не ударившись об углы.

Пол под ногами нещадно скрипел, но каждая доска его обладала своим голосом и выводила собственную грустную мелодию. В солнечные деньки половицы скрипели, пожалуй, немного веселее. Но едва небо затягивали тучи, звук менялся, становился протяжнее и глуше, будто коридор по-стариковски жаловался на мерзкую погоду…

Дверь тоже отворилась со старческим скрипом. Но мелодия ржавых петель нравилась Грэму, поэтому он их никогда не смазывал. Они первыми приветствовали его по возвращении из миссий, они же провожали в дальний путь, когда предстояла долгая разлука с любимым домом. Грэм улыбнулся, ласково провел ладонью по грубому дереву и уселся на приступок.

«Древнее родовое гнездо, — с иронией подумал он. — Целая планета, отданная во владение последнему из рода Троолов. Хм, прямо-таки аристократическая история!»

Конечно же, аристократизм тут ни при чем. Просто планета находилась в стороне от основных космических трасс и вдобавок была напрочь лишена каких-либо полезных ископаемых. Так что для колонизации она ровным счетом не представляла никакого интереса. Она удивительно напоминала Землю той эпохи, когда человечество только выбралось из колыбели. Да и только. Подобных планет в Галактике тысячи. Так что единственное богатство этого мира — его уединенность, а ценителей одиночества во Вселенной вряд ли много сыщется…

Старый, тихий, хорошо знакомый мир… Всю планету не обойдешь, и все-таки Грэм постарался узнать о ней как можно больше. До чего же приятно вот так сидеть на крыльце в дождливую ночь и перелистывать в памяти те давние путешествия по планете — сначала в одиночку, потом вместе с Деборой… Тело вдруг вновь ощутило ту ломящую усталость, которую он когда-то испытывал после долгих переходов, а перед глазами зримо проявились залитые солнцем девственные поляны.

«Странный сегодня вечер», — подумал Грэм. И в самом деле, странный. Калейдоскоп воспоминаний закружил в голове, кадры полузабытого прошлого становились все отчетливее и ярче… Гигантский горный водопад, ревущий далеко на западе отсюда. Вода с грохотом и шипением рушится с высоты, а между скалами зависло сверкающее на солнце облако водяной пыльцы. И трава вокруг такая мокрая, словно после дождя, а Грэм стоит под вечной радугой и, задрав голову, втягивает в легкие насыщенный влагой воздух… За плечами тяжелый ранец, внизу, в ущелье, клокочет, пенится река. Зато чуть дальше, среди скал, царит в мире густой тени и ковров шикарного зеленого мха, где краски теряют свою яркость, а оттенки наполняются таинственностью.

Водопад остался за спиной, перед Грэмом было единственное здесь яркое пятно — мелкие красные ягоды, облепившие узловатые ветви приземистого корявого дерева… И вот— без всякого перехода — Грэм уже на одном из многих своих привалов. Поляна в вековом лесу, кроны деревьев тронуты первыми утренними лучами, кофейник дымится на костре, который он разложил в кругу вчерашнего пепла…

Это было похоже на опьянение. Он вновь переживал почти забытые мгновения, и это было так явственно, так зримо! Из одной сцены прошлого он переносился в другую за долю секунды. Лето на берегу полноводной реки. Почерневший от загара Грэм нагишом блаженно растянулся на раскаленном песке. Перед лицом торчит одинокая травинка, по которой сползает какое-то рыжее насекомое. Внезапно по разгоряченной спине полоснуло холодным, и Грэм, будто распрямившаяся пружина, вскакивает на ноги. Дебора — совсем еще котенок — ужасно довольна, она жмурится на солнце и смеется, выставляя на обозрение острые зубы и розовое, все в бороздках, небо. Бросив взгляд на ее мокрый хвост, Грэму становится все ясно, и он со смехом бросается на юную пантеру, тащит ее к реке, а та отчаянно колотит его в грудь мягкими лапами, делая над собой усилие, чтобы не выпустить когти, но вырваться ей все равно не удается… Бескрайние степи. Вдвоем они продираются сквозь заросли высоченной травы. У Деборы на спине тоже ранец. Если равенство — так уж во всем, пусть даже пантера еще совсем ребенок и ей не по душе обязанности. Солнце катится к зеленому горизонту. Легкая синева окрашивает траву, скоро можно будет устроить привал и поужинать… Возвращение домой, лучи заходящего солнца бьют в глаза, и ступени веранды приходится нащупывать, темнота же в коридоре поначалу просто непроницаема, но это их дом, где все знакомо до последнего закоулка, он пахнет деревом и пылью. И вот они уже внутри, Дебора программирует кухонного робота на приготовление большущего омлета, а Грэм складывает ранцы и снаряжение в кладовку, в которой царит тот особый бардак, в котором можно сразу же отыскать все необходимое; после обеда Дебора спит, но не по-кошачьи, а на спине — лапами кверху. И вот — следующий год. Дебора тогда сломала переднюю лапу. Грэм бережно несет пантеру на руках, чтобы наложить шину, а Дебора, забыв от боли человеческую речь, упирается ему лапами в грудь и жалобно скулит; но все это уже в прошлом, лапа зажила, а они прогуливаются теплым осенним вечером вокруг дома, под ногами шуршит разноцветная листва, и первые бледные звезды медленно проявляются на все еще светлом небе…

Такое было с ним впервые, когда воспоминания ворвались в него стремительным, сокрушающим все на своем пути потоком. Но это не вызвало каких-то неприятных ощущений. Напротив, в суматошной цепочке видений он обнаружил некое очарование, ему хотелось вспоминать еще и еще. Вытянув ноги, он так и сидел на пороге веранды, пока воспо…

2

…проснулся. Мягкое и теплое тело Деборы прижималось к его спине. Но вставать он не спешил, хотя солнце было уже высоко и его лучи, просачиваясь сквозь пыльные стекла, ложились на пол светлыми прямоугольниками. «Надо будет помыть окна», — лениво подумал Грэм. Мысли о какой-нибудь работе очень способствуют получению особого удовольствия от ничегонеделания. Нет ничего приятнее на свете, чем знать, что у тебя есть масса дел, но спешить некуда — еще успеется. Наступит день, и, когда зуд хозяйственности вконец достанет тебя, ты в считаные часы переделаешь все, что так долго откладывал, вылижешь весь дом — от чердака до прихожей, а потом растянешься на диване, наслаждаясь истомой в натруженных мышцах.

Он бесшумно соскользнул с кровати и накрыл Дебору одеялом. Пантера даже не проснулась, лишь что-то промурлыкала сквозь сон. Двигаясь сквозь танцующие в потоке солнечных лучей пылинки, он старался не наступать на скрипучие доски. Он вошел в гостиную. Из погасшего камина доносился запах холодных углей. Матово светился в углу экран галактической связи. В полумраке прятались любительские картины, написанные Грэмом. Может, они и не являлись шедеврами изобразительного искусства, но ему все равно нравились, тем более что других зрителей здесь все равно не было. Кроме Деборы, но ее пониманию недоступен даже сам факт существования такого искусства, как живопись.

Равноправие во всем… Этот девиз родился у них как-то сам по себе. И оба следовали ему неукоснительно. Грэм вошел в кухню. Так, вчера вечером Дебора угадала его гастрономические желания, и теперь его очередь. Впрочем, не так уж трудно угадать, чего хотелось бы получить на завтрак пантере. Он склонился над плоской спиной робота. Когда-то Грэм специально заказал робота с достаточно крупными и удобными кнопками на панели управления — чтобы и пантера могла управлять им. Он набрал на панели заказ: большой сочный бифштекс для Деборы, а себе — кофе и пончики с кремом. Робот ожил, деловито загудел, а Грэм отправился в душевую.

До завтрака он как раз успеет принять душ и побриться. Автоматически вспыхнул молочный шар светильника. Грэм извлек из небольшой ниши депилятор и несколькими ловкими движениями провел им по щекам. Из зеркала на него смотрел тридцатилетний атлетически сложенный русоволосый мужчина. Он улыбнулся своему отражению. Порой Грэму казалось, что зеркала как-то неуловимо меняют его физиономию. Красавцем он себя не считал, хотя кто-то мог бы с этим и поспорить. Скульптурно правильная форма головы, высокий гладкий лоб, подвижные брови, голубые глаза, крепкая, почти квадратная челюсть с волевым подбородком… Пожалуй, шея несколько мощнее, чем следовало бы, но этот недостаток вполне компенсировали широченные плечи.

Побрившись, он бросил в зеркало последний взгляд и отвернулся, испытывая смешанное чувство удовольствия и досады. В самом деле, что он тут устроил самолюбование!..

Сбросив пижаму, он шагнул в душевую кабину. Холодные колючие струи обожгли тело, прогоняя последние остатки сна. Грэм запрокинул лицо, подставляя его крепкой струе.

Несколькими минутами позже, закутанный в толстый махровый халат, он вышел из ванной комнаты и заглянул в гардероб. Его любимые, хотя и изрядно вылинявшие, синие штаны и бесформенный свитер автоматы за ночь тщательно вычистили. Быстро облачившись, он заглянул на кухню. Завтрак был на столе, робот деликатно отъехал в угол. Грэм составил блюда на большой поднос — в такое утро есть в помещении не хотелось.

Ловко балансируя подносом, он вышел на веранду и зажмурился от солнечного света. Поставив поднос на маленький деревянный столик, он огляделся. От веранды убегала по пологому травянистому склону едва заметная тропинка. Слева совсем близко подступал лес, после ночного дождя благоухающий свежей зеленью. Склон плавно переходил в бескрайнюю степь, залитую солнечным золотом. Безупречная синева неба сгущалась к горизонту, Грэм знал, что это всего лишь тени далеких гор.

Всего минуту-другую он с гордостью любовался на принадлежащий ему мир, а затем, обернувшись, он резким движением распахнул створки окна. Свежий утренний воздух влился в полумрак спальни, и Дебора сонно заворочалась под одеялом.

— Просыпайтесь, леди! — громко провозгласил Грэм. — Завтрак подан!

Глаза пантера открыла мгновенно — зеленые, внимательные, будто и не спала она вовсе, а только притворялась. Дебора грациозно спрыгнула с кровати и исполнила обязательный утренний ритуал: в струнку вытянув тело, припала грудью к полу, изящно приподняв заднюю часть. В сладком зевке раскрылась розовая пасть. Мгновение — и пантера бесшумно прыгнула в раскрытое окно, приземлившись у центрального столба, подпиравшего навес веранды. Дебора принялась сладострастно точить когти о дерево. Столб был испещрен глубокими бороздами, а посередине даже изрядно истончился, и Грэм все чаще подумывал о том, что пора бы сменить опору, а то — не ровен час — в один прекрасный день крыша веранды просто рухнет им на головы.

Покончив с гимнастикой, Дебора приблизилась к сервированному столику и, вытянув шею, втянула в себя аппетитный аромат жаркого. Розовый язык выскользнул из пасти и облизал морду.

— Мр-р, бифштекс просто восхитителен, — сладко промурлыкала пантера. — Грэм, ты настоящее сокровище!

Грэм пододвинул к столу кресло-качалку и поудобнее устроился в нем. Дебора уже придавила лапой кусок мяса и, боком повернув мордочку, с громким урчанием приступила к трапезе.

Пончики были великолепны. Как и кофе. Хотя чревоугодником Грэм не был, но погурманствовать иной раз очень даже любил. А этим утром он к тому же испытывал просто-таки зверский аппетит, что неудивительно, поскольку накануне вечером не ужинал. «М-да, странный выдался прошлый вечерок», — подумал он, отхлебывая горячий душистый кофе.

На какой-то миг нахлынуло неясное чувство тревоги. Вспомнилось, как он вышел на темную веранду… а что было дальше — он напрочь не помнит, будто воспоминания канули в бездонную пропасть. Но ощущение нежданной амнезии длилось лишь секунду. А потом — щелчок! — и все сразу вспомнилось: как вернулся в гостиную, где давно уже погас камин, как потрепал по холке Дебору и, охваченный навалившейся вдруг сонливостью, отправился спать. Все в порядке… Всего лишь временное «помутнение» памяти. Наверное, из-за вчерашнего «калейдоскопа» случился сбой. Да, память — не игрушка.

Доев последний пончик, он блаженно откинулся на спинку кресла. Неспешно, лениво подошла Дебора, явно намереваясь вспрыгнуть ему на колени.

— Пожалуйста, я попросил бы уважительнее относиться к моему пищеварению, — сказал Грэм.

Презрительно фыркнув, пантера растянулась на краю деревянной веранды. Воцарилась ленивая тишина. Солнце поднималось все выше, на человека и животное медленно наползала тень.

— Одного не понимаю, — нарушила молчание пантера. — Почему это до сих пор никто не позвонил и не нарушил наше сладостное безделье. Не к добру это…

Грэм пожал плечами.

— Ну, может, у них просто нет для нас поручений.

— Иди ты! Сам-то веришь в это?

И в самом деле, верится с трудом. В жизни Грэма была некая закономерность, которую он не мог понять: срочные спецзадания имели обыкновение сваливаться на него в самые неподходящие моменты. Обычно это случалось именно тогда, когда он только-только входил во вкус заслуженного отдыха. В доме внезапно раздавалась мелодичная трель галактической гиперсвязи, а на экране проявлялось вечно уставшее лицо легендарного Хуана Ивановича Смита. Как всегда, он сначала извинялся за прерванный отдых, а затем, без всякого перехода, излагал неожиданно возникшую очередную ужасную ситуацию, разрешить которую без помощи агента Троола ну никак не представлялось возможным, но, конечно, если он занят и не может, то… Грэм, естественно, мог и покорно принимался за дело, хотя про себя матерился самым отборным матом. Так всегда начинались их миссии.

Неужто о нем забыли? Хм, это даже смешно… С ощущением, что совершает нечто нелепое, Грэм нехотя поднялся с качалки и направился в дом. Экран по-прежнему мутно поблескивал в полумраке гостиной. Достаточно одного прикосновения к клавише — и гиперсигнал пронзит космическую бездну, в мгновение достигнув Центра.

Он прикоснулся к клавиатуре. Но ничего не произошло. Экран даже не загорелся. Несколько секунд Грэм смотрел на пустой монитор, ожидая, что вот сейчас появится картинка и связь установится. В глубине души он еще надеялся, что все дело в какой-нибудь пустяшной помехе.

— Я же тебе говорила, — донесся из-за спины вкрадчивый голос Деборы, — что-то здесь не то.

Все-таки Грэм предпринял еще несколько попыток подключиться к галактической связи. Впустую. Он уже и сам понимал, что космические помехи тут ни при чем. Махнув рукой, Грэм плюхнулся в кресло, не в силах представить, что могло оборвать невидимый луч гиперсвязи. Передатчик исправен — вся эта аппаратура в принципе вечная, никакое вмешательство извне, никакие «вирусы» не выведут ее из строя.

— Ну, хорошо, — наконец вымолвил он. — Раз уж ты накаркала на наши головы неприятности, нам не остается ничего другого, кроме как отправляться им навстречу. Все, вылетаем в Центр!

— Как скажешь… босс, — съязвила Дебора, явно недовольная решением напарника, и вышла из гостиной.

Тяжело вздохнув, Грэм отправился следом. Обогнув дом, они оказались на просторной площадке, приспособленной под небольшой космодром. Еще старик Балт Троол замостил ее обкатанными речными голышами. В бороздки между ними ветер нанес земли и семян, и теперь вся плоскость стартовой площадки заросла травой и полевыми цветами. Кажется, Природа посчитала вопросом чести доказать свою жизнестойкость в самом непригодном для этого месте. Даже толстые телескопические опоры приземлившегося здесь всего десять дней назад корабля уже обвивали вьюны.

Звездолет был невелик — чуть выше дома. Он имел форму необычного металлического гриба со сферической шляпкой, взгромоздившегося на три членистые лапки-опоры. К цилиндрической основе прилепилась лифтовая шахта, обрывающаяся под внешним люком у основания шаровидной кабины. Сверкающий металлом звездолет на фоне пасторального пейзажа выглядел чем-то чужеродным, но на Грэма его присутствие действовало успокаивающе, рядом с ним он ощущал свою защищенность. Он остановился у лифтовой кабины, запрокинул голову и долго любовался красавцем-кораблем.

И тут он заметил огоньки, похожие на пушистые семена земного чертополоха.

Они сверкали ослепительной зеркальной белизной, и во все стороны от них тянулись тонкие светящиеся нити. Центральное ядро каждого огонька было не больше ореха, но длинные сверкающие колючки занимали пространство размером с футбольный мяч.

Сотни таких светляков плавали в воздухе вокруг корабля. Казалось, прохладный ветерок крутит их в загадочном танце.

— Ох, не нравится мне все это, — в который уже раз произнесла Дебора. — Надо убираться отсюда, пока не поздно.

— Уберемся, — коротко отозвался Грэм. — Только на корабле.

Грэм шагнул вперед. Он успел сделать всего несколько шагов, как огоньки метнулись ему навстречу. Касаясь друг друга кончиками лучей, они образовали плотную преграду. Грэм в замешательстве остановился: не благоразумнее ли отступить? Все это слишком смахивает на осознанное противодействие. В то же время он понимал, что отступление ничего не изменит, интуиция подсказывала; огоньки не уберутся восвояси. В конце концов, у него не было ни малейшего желания ждать сложа руки, пока эти чертовы светляки позволят войти в его собственный корабль.

До лифтового столба было всего несколько метров, и Грэм решительно двинулся вперед, размахивая руками, словно отгоняя настырных комаров. Пальцы рук задели одного из светляков. Пронзительная боль мгновенно расползлась па нервам до самого плеча, и парализованная рука безжизненной плетью повисла вдоль тела. Он хрипло вскрикнул и отскочил назад. Что-то надо было делать, но в голове царила гулкая пустота, и он машинально продолжал пятиться назад. Краем глаза он заметил Дебору, которая, прижимаясь к земле, тоже отступала от звездолета. Она устрашающе скалилась и яростно рычала. Потом пантера резко развернулась и, трусливо поджав хвост, метнулась за дом.

Сверкающие блестки продолжали парить в воздухе, окружив звездолет плотным кольцом. Прислонившись к стене дома, Грэм массировал беспомощную руку. Он чувствовал, что начинает паниковать — что-то тут не так. И дело не в появлении этих странных огоньков. Точнее, не только в них. Что-то другое беспокоило его гораздо сильнее. Смутная тревога. Необъяснимая. Мысли путались, сплетаясь в тугие узлы, растекались вязкой жижей. Что же его так тревожит? Да, конечно, он напуган непонятным явлением. Так, так, именно это и было странно: он боялся огоньков, но что-то, не зависевшее от его воли, этот страх нагнетало. И пока он мучительно искал причину такого раздвоения, некая чужая воля заставила его наклониться и подобрать облепленный грязью камень размером с апельсин. Выпрямившись, Грэм взглянул на камень в своей ладони и понял, что надо делать. Нелепый, глупейший поступок для опытного космонавта, все его существо противилось, но тело почему-то не повиновалось ему. Неловкий взмах рукой — и булыжник полетел в ближайшего светляка. Сразу несколько его собратьев мгновенно устремились к летящему предмету и, остановив его в воздухе, облепили его. На секунду их свечение стало таким нестерпимым, что Грэму пришлось прикрыть глаза, а когда вновь открыл их, камень исчез.

Из-за угла выскочила Дебора, припадая на левую лапу. Сначала Грэм подумал, что она ранена, но, приглядевшись, успокоился: правой передней лапой пантера прижимала к груди какую-то блестящую трубу. Грэм растерянно вглядывался в незнакомый металлический предмет. Никогда не видел ничего подобного. «Нет, видел, — ответил ему кто-то чужой в его мозгу. — Это же атомный карабин!» Да какого черта он ему здесь нужен, где даже хищники не водятся?! Откуда взялась эта штуковина в их доме?! Он мог поклясться, что атомного карабина у него никогда не было, он даже не знал, как эта чудовищная техника работает.

Ответы слегка запаздывали. Вероятно, он сам ответил на свои вопросы, ведь рядом не было никого, кто растолковал бы ему суть происходящего, и все-таки всплывшие в голове мысли-подсказки были явно чужие. Ага, стало быть, атомный карабин. Работает он… Хотя это не имеет значения. В сознании вспыхивали какие-то обрывки воспоминаний, как из прошлой экспедиции он привез карабин и оставил его в темном углу гостиной. А ведь всего минуту назад он готов был поклясться, что в том углу никогда никакого карабина не стояло!

Это сражение с непокорной памятью оказалось столь мучительным, что он напрочь позабыл о Деборе. Спохватившись, он поискал ее глазами. Пантера зря времени не теряла — она уже пристроила карабин на большом валуне у границы стартовой площадки и целилась в безмятежно парящие огоньки. Грэм понимал, что палить по этим светлякам — еще одна глупость и пантеру следовало бы остановить, но вместо этого взмахнул рукой и дико заорал:

— Давай, Дебора! Покажи этим засранцам, чего мы стоим!

Труба выплюнула тонкий, ослепительно белый луч, и светляки бросились врассыпную. Водя лучом, Дебора пыталась сразить хоть одну из сонма мельтешащих мишеней. Увлекшись, она не заметила что светляки сменили тактику; описав высокуюдугу, они устремились на пантеру сверху. Невидимая сила отбросила животное назад, а огоньки тут же облепили карабин. Когда они снова взмыли в небо, от оружия не осталось и следа.

Все это время Грэм стоял, машинально продолжая массировать руку, хотя паралич давно уже отпустил. Наконец он словно пришел в себя и приблизился к пантере, которая с трудом, пошатываясь, поднималась на лапы.

Что, черт возьми, что происходит?! Всего за одни сутки так много произошло в его некогда спокойной жизни. Взрыв памяти накануне вечером… Нарушенная связь с Землей… Вторжение светляков… Невесть откуда взявшийся атомный карабин… Чужая воля, контролирующая его мысли и поступки…

Кто вторгся в его жизнь, кто так бесстыдно управляет им? Светляки? Нет, это, пожалуй, слишком просто, Он чувствовал, что тайна скрывается в нем самом. Атомный карабин — всего лишь финальное звено в некой цепи. Атомный карабин… Он напряг память. Значит, где он видел это оружие? Мутным, ускользающим клубком зашевелились в мозгу воспоминания и вдруг прорвались, как гнойный прыщик, понеслись лавиной. Его первая экспедиция… Облаченный в скафандр, он спускается по трапу звездолета. Вокруг колышется прозрачный, зеленоватый туман, в зеленое небо вздымаются высокие острые скалы, изъеденные эрозией. В руках он сжимает атомный карабин. А как он ощущает себя в тяжелом, неповоротливом скафандре? Этот вопрос, обращенный к памяти, он задает молниеносно, поскольку испытывает недоверие к ставшим вдруг послушными воспоминаниям. В скафандре уютно и тепло. Кислород поступает в шлем с тихим шипением. А что еще? В тумане двигались смутные тени. А еще? Быстро! Как действует атомный карабин? Ядерный заряд… Квантовая фокусировка… Глупости! Что еще за квантовая фокусировка?! Силовое поле… Чушь, чушь, чушь! Источник атомной энергии? Да не может он этого знать! Как не может просто так, НИОТКУДА возникнуть атомный карабин!

Грэм даже не осознавал, отчего вдруг так исступленно выискивает слабые звенья собственной памяти, но продолжал терзать ее, будто допрашивал подследственного, а не самого себя. Но ответов по-прежнему не было, память трепетала под жестким напором, растягиваясь в тонкую, готовую в любой момент лопнуть пленку. Как работает квантовая фокусировка? Какой принцип в ее основе? Квантовая фокусировка работает… работает…

Что за идиотизм?! Какая квантовая фокусировка?! Что еще за атомный карабин?! Такого оружия в природе не существует! Тогда из чего только что отстреливалась Дебора? Да нет, Дебора не стреляла, нет же ничего на камне. Но ведь это огоньки уничтожили карабин… Ничего они не уничтожали, потому что их тоже нет!

Воспоминания стали распадаться. Пытаясь удержать остатки памяти, Грэм подошел к Деборе, чтобы увести ее в до…

3

…лицу текли струйки пота. В спешке он накинул лямки ранца и только теперь почувствовал, как ноют натертые плечи. Не останавливаясь, Грэм подтянул ремни.

Ноги утопали в плотном ковре прошлогодней листвы. Приходилось ступать с предельной осторожностью, чтобы не поскользнуться на крутом склоне. Они медленно шагали в окружении поросших мхом мощных стволов вековых деревьев. Дебора немного отстала — долгий путь в гору даже пантеру изрядно вымотал, ее черная шерсть лоснилась от пота. Хорошо еще было не так жарко — высокие кроны деревьев отбрасывали прохладную тень. Лучи полуденного солнца не могли пробиться сквозь них, поэтому в лесу царил мягкий зеленоватый сумрак.

Память снова начала давать сбои. Впрочем, это не слишком беспокоило Грэма, он уже знал: как только ему понадобится, она его не подведет. Такое уже было за прошедшие сутки. Стоило ему сосредоточиться на событиях, которые, казалось, бесследно выпали, тут же все прояснялось. Вот они, миленькие, тут, словно никуда и не «убегали». После неудачной попытки обстрелять светляков… Да нет же, никто не стрелял… Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Когда Грэм понял, что попасть на свой корабль ему не удастся, он вдруг вспомнил о старом звездолете Балта Троола, брошенном на дальних южных равнинах. Занятно… Но ведь прежде он никогда не слышал об этом звездолете. Хотя, возможно, Грэм просто запамятовал. Ну да, так и есть! Отец любил свой звездолет и всю жизнь на нем летал, пока не вышел на покой и не осел на этой планете. С тех пор старый космический корабль ржавеет где-то в степи. Грэм недоверчиво усмехнулся и покачал головой. Разве такое можно вдруг забыть?! Щекочущее чувство неясной тревоги вновь вернулось — он мог поклясться, что раньше ничего не знал о звездолете отца.

Лес поредел, и вскоре человек и пантера вышли на альпийский луг. До перевала оставалось рукой подать. Взбираясь в гору, Грэм пытался восстановить оборвавшуюся нить воспоминаний. Итак, он решил отправиться к старому звездолету Балта Троола. Огоньки не нападали, пока он собирался, и позволили беспрепятственно покинуть дом. Когда они перевалят через горы, их ждет еще очень долгий путь к звездолету. А пока — еще несколько часов подъема, и они на вершине.

Время старательно отшлифовало белые камни, среди которых почти не росла трава. В лицо хлестал пронизывающий горный ветер. Последние несколько шагов до вершины горы, и Грэм выпрямился в полный рост. Отсюда казалось, что горы разделили мир надвое — от горизонта до горизонта. Далеко слева через хребет лениво переползали тучи, чтобы затем серым водопадом обрушиться вниз. Справа в небо вонзался высокий, увенчанный голубовато-белой шапкой снега пик. Названия у него не было — Грэм не любил давать названия. Имена нужны для общения, но совершенно бесполезны, когда ты единственный хозяин целого мира.

Он еще немного постоял, вдыхая холодный чистый воздух и любуясь крутыми склонами неприступной вершины, а затем перевел взгляд на раскинувшуюся далеко внизу гладкую равнину, так напоминавшую ту, что видна из окна его дома. С одной лишь разницей — эту долину, залитую солнцем, изрезала широкая, полноводная река.

— Идем, Дебора, — сказал Грэм и первым зашагал вниз по склону.

Их снова встретил дремучий лес узловатых, искалеченных зимними бурями деревьев и стариков-великанов в десять обхватов. Ветер улегся, и теперь кругом властвовали тишина и спокойствие, от земли шел запах прелой листвы. Местами подпочвенные воды превратили землю в черную глину. Воды на этом склоне было в изобилии. Бессчетное число ручейков упрямо стремились вниз, к долине, большинство из них так и уйдут снова в землю, не набрав силы. Но временами им приходилось преодолевать и более серьезные потоки, сумевшие проложить собственное русло, засыпанное обломками сухих ветвей. Дебора с легкостью перепрыгивала препятствия, а вот Грэму пришлось попотеть, пробираясь через сплетения ветвей.

Они уже прошли половину пути, когда решили наконец сделать привал и пообедать на широкой поляне у бурного горного ручья. Дебора самостоятельно извлекла из ранца мясные консервы; подцепив когтем колечко, ловко сорвала крышку и, разлегшись на траве, с блаженным видом принялась трапезничать.

Устроившись на берегу под высоким, похожим на папоротник кустом, Грэм задумчиво смотрел на ручей, теребя в пальцах надкушенную галету. Прозрачные струи весело бились о камни, перепрыгивали их и неслись дальше, тут и там вскипали холодной белой пеной многочисленные миниатюрные водовороты. Над чистым песчаным дном кружили мелкие рыбешки.

Внезапное бегство нарушило привычное течение жизни Грэма. Впервые он отчетливо осознал, что без звездолета и связи подобен жертве кораблекрушения, оказавшейся на необитаемом острове. Десятки световых лет отделяли его от самых близких людей. Спокойная, такая знакомая и понятная планета в одночасье превратилась в ловушку. Одна надежда на отцовский звездолет.

Едва подумав о звездолете, он снова почувствовал прикосновение тревоги: может, память опять ему бесстыже изменяет? И в ту же секунду корабль встал перед его мысленным взором с почти голографической отчетливостью — таким, каким он запомнил его несколько лет назад. Гигантское архаичное веретено из черного металла, опираясь на массивные стабилизаторы, целилось в голубое небо заостренной верхушкой. Грэм снова ощутил тот трепет, охвативший его тогда, в шахте подъемника. Автоматика за несколько десятилетий пребывания под открытым небом ничуть не испортилась и послушно доставила его к люку. Мрачные коридоры, освещенные лишь тусклыми аварийными лампами, недружелюбно встретили непрошеного гостя в легкомысленных шортах и пестрой майке. Воздух внутри пропитался запахами старого металла и давно бездействующих механизмов. Но звездолет был жив, он лишь дремал и в любой момент был готов подчиниться команде пилота. И тогда он пронзит тонкую пленку атмосферы и вырвется в родную стихию.

«Даже теперь вряд ли что-то изменилось», — подумал Грэм. Однако воспоминания не на шутку его растревожили. Приступов амнезии больше не было, но слишком уж послушно, как по заказу, память воспроизводила нужные кадры. Но больше всего Грэма беспокоило то, что это были не обыкновенные воспоминания. Время словно бы возвращалось вспять, и Грэм заново и слишком отчетливо переживал тот миг, о котором подумалось, — во всех мельчайших подробностях: с ароматами, звуками, зрительными образами и даже тактильными ощущениями… Как много странностей за один день!

Он поморщился, склонил голову и наткнулся взглядом на недоеденную галету. Аппетита не было, поэтому он просто выбросил галетку в ручей, и плывшие по течению рыбешки тут же устремились к еде.

Грэм встал и принялся собирать ранец. Дебора все еще грелась на солнышке. Казалось, она дремлет, но на самом деле ни одно движение друга не ускользало от ее внимания.

— Грэм, ну, может, еще чуток отдохнем? — умоляюще протянула пантера.

— Нет, нам пора, — сказал Грэм, закидывая ранец на спину. — У нас слишком мало времени.

Он боялся признаться даже самому себе, но вовсе не загадочные огоньки внушали ему опасения. Во время выполнения миссий он влипал и не в такие передряги. Возможно, лучшим было остаться дома и подождать, как будут развиваться дальнейшие события. Логика и опыт подсказывали, что именно так он и должен был поступить. Настоящий ужас пробуждал в нем тот бардак, воцарившийся в его сознании. Он пытался убедить себя в том, что странные срывы памяти устроили огоньки, но что-то внутри подсказывало: «Все дело в тебе самом, внешние обстоятельства тут ни при чем».

Он где-то читал, что, когда человек сходит с ума, он не отдает себе в этом отчета. «Развинтившееся» сознание объясняет симптомы болезни исключительно внешними обстоятельствами. Конечно, в отличие от сумасшедшего он отдавал себе отчет в том, что с его сознанием что-то происходит, да только что с того?

Склон постепенно становился более пологим. Время от времени в лесу встречались поляны, с которых хорошо просматривалась равнина. Направление Грэм выбрал правильное, так что спускались они как раз к берегу реки. Лес закончился на краю широкой полосы песчаных наносов. Кое-где из песка торчали оголенные весенним половодьем корни деревьев.

Сбросив ношу на песок, Грэм извлек прикрепленный к ранцу миниатюрный виброрезак. Критически оглядел его — пожалуй, не самое лучшее орудие для валки леса. Ну ничего, на этот случай он припас кое-что другое.

Несколько минут спустя ствол выбранного Грэмом дерева захлестнула тонкая металлическая нить, связанная с вибратором и дополнительной ручкой. Надавив красную кнопку, Грэм почувствовал мелкую, едва уловимую вибрацию зажатого в руке приспособления и медленно потянул на себя нить. Она вошла в ствол как нож в масло и вышла наружу с другой стороны. Дерево осталось на прежнем месте, но, стоило Грэму с Деборой упереться в ствол, крона заволновалась и великан стал медленно крениться.

Вскоре с десяток мощных деревьев уже лежало, подмяв под себя подлесок. Переключив резак в другой режим, Грэм принялся освобождать стволы от веток. Наконец вместе с Деборой они откатили готовые бревна к воде и приступили к сооружению плота. Пантера оказалась незаменимой помощницей: улегшись поперек бревен, она впивалась в них когтями и плотно притягивала друг к другу, пока Грэм обматывал их тонким синтетическим фалом.

К четырем часам плот был готов — шесть метров на четыре, посередине большой шалаш и очаг из обмазанных глиной камней. С большим трудом они столкнули свое творение на воду и прыгнули на влажные, терпко пахнущие смолой бревна. Широко расставив ноги, Грэм уперся длинным шестом в дно и вывел плот на середину реки. Поначалу едва заметно, а затем все быстрее и быстрее течение понесло их самопальный «ковчег» к цели. Отныне руководство дальнейшим путешествием брала на себя река. Грэм положил шест и только теперь обнаружил, что вымок до нитки. Он разделся и распластал одежду на стенках шалаша, после чего с чувством выполненного долга извлек из ранца складной спиннинг.

Дебора улеглась рядом и принялась вылизывать мокрую шерстку, однако не забывая поглядывать на красный поплавок, волочившийся за плотом. Но рыба отказывалась клевать. Разморенный Грэм сидел на краю плота, свесив ноги в прохладную воду. К нему наконец вернулось почти забытое за день ощущение покоя. Думать о неприятностях не хотелось. Река поможет.

И вдруг леска вздрогнула и натянулась. В двух метрах за кормой дернулся и скрылся под водой поплавок. Охваченный азартом заправского рыболова, Грэм тут же подсек. Рыбина попалась крупная. Рыба отчаянно боролась за жизнь, но постепенно слабела, и Грэм стал подтягивать ее к поверхности. Крупное серебристое тело мелькнуло рядом с плотом, скрылось, снова показалось. Припав животом к бревнам, Дебора подползла к самому краю плота, и, когда в воде снова блеснула спина рыбы, пантера стремительно выбросила вперед черную лапу. Сигарообразное тело рыбины шлепнулось на бревна.

Через некоторое время в импровизированном очаге уже полыхало буйное пламя. Грэм ворошил сучья, чтобы они поскорее превращались в угли, Дебора лапой придерживала все еще трепыхающуюся добычу.

Наконец огонь погас и в очаге остался лишь толстый слой угольев, подернутых легким серым пеплом. Грэм выпотрошил рыбу и зарыл ее в жар. Отряхнув руки, он ощупал разложенную на шалаше одежду. Все уже высохло. Облачившись, Грэм вернулся к очагу.

Наступил тот предшествующий вечеру час, когда все в природе затихает. Река словно застыла в своем безмолвном движении, красные, как осенние листья, блики легли на воду. Ничто не шевельнется в степях по обе стороны реки. На горизонте солнце окуналось в медно-желтые перины облаков. Даже соблазнительный аромат, струящийся от очага, казалось, неподвижно повис в воздухе. Легкий ветерок, вечный спутник реки, прервал свое незримое движение и замер. Опустившаяся на мир благодать вытравила из Грэма все желания, кроме одного — вечно плыть вот так, в кротости и безмолвии.

Но прежде чем окончательно потонула в облаках багровая горбушка солнца, миг тишины истек, и наступила первая секунда вечера. Последний мутноватый луч, будто прощаясь, прорвался сквозь крошечное оконце в завесе облаков и — погас. В ту же секунду отяжелели тени на берегах, и все крутом накрыла синева, вдалеке зашуршала тронутая легким ветром трава, едва слышно отозвался плеск воды.

Медленно текло время, и медленно проплывали мимо однообразные берега. Рыба испеклась. Они с аппетитом поглощали ее горячей, вместе с прилипшей кое-где золой. Насытившись, они молча улеглись под темнеющим небом, отдаваясь пленительной власти ленивого вечера. Последние красные отблески заката растворялись на западе.

— Будет гроза, — зевнув, промурлыкала Дебора.

— Ага, — согласился Грэм. — Надо бы покрыть шалаш.

Пантера утвердительно рыкнула, но никто из них даже и не подумал вставать. Они еще долго вот так лежали на теплых бревнах, слушая музыку тихого вечера. И, лишь когда тьма сгустилась над ними, они наконец заставили себя подняться и растянуть над шалашом полотнище из водоотталкивающей синтетики.

Заметив на берегу небольшую рощицу, они решили сделать остановку, чтобы пополнить запас хвороста для догоравшего костра; в полной темноте человек и пантера натаскали на плот охапки ломких сучьев и снова двинулись в путь по течению.

Ночная мгла со всех сторон обхватила светлый круг, растекшийся вокруг очага. Лишь повернувшись к нему спиной, можно было различить крупные звезды, сверкающей крупой рассыпавшиеся по небу. С берега долетали тревожные голоса ночных птиц.

Подойдя к краю плота, Дебора всматривалась во тьму. Казалось, она внимательно вслушивалась в какие-то только ей доступные звуки загадочной жизни ночи. Наконец, стряхнув оцепенение, пантера вернулась к очагу и устроилась у ног Грэма.

— Что-нибудь не так? — вяло спросил он.

— Все нормально, — не открывая глаз, пробормотала Дебора. — Вы, люди, давно утратили инстинкт, наследственную память… Вам не понять таинство ночи, не увидеть духов, что бродят во мраке. В отличие от тебя, Грэм, я ближе к природе, ко многим ее тайнам… Твои предки, должно быть, вот так же вглядывались в темноту и жались поближе к огню, сами не ведая, почему они так поступают. А ты, человек техногенной цивилизации, безмятежно лежишь, не ощущая страха…

— Хм, страха во мне, пожалуй, и в самом деле нет, — согласился Грэм.

— А жаль… Конечно, многое обрел человеческий род, избавившись от фантомов ночи и суеверий. Но ведь и утратил немало… Инстинкты… Вот, черт! Даже не знаю, как объяснить все это тебе? Если бы только мог инстинкт слиться с разумом, не раствориться в мысли, а смиренно подчиниться ее гнету… вы бы стали тогда несравнимо богаче, сильнее…

Грэм подбросил в огонь веток и привлек голову пантеры к себе.

— Интересно говоришь… Порой я жалею, что мне не дано испытать твои чувства. Вот что ты ощущала минуту назад?

— Словами этого не передашь. Разум, который вы мне дали, вытесняет инстинкт… Но не только. Он понемногу просачивается в само мое существо, подменяя животный инстинкт человеческой мистикой. Если бы я была настоящей пантерой, никогда бы не испытывала подобные чувства. Лишь форма осталась прежней, — чутье, позволяющее уловить некую далекую и неясную угрозу, разлитую во тьме. Да, она далека… и в то же время она здесь, рядом. Но разум подсознательно навязывает мне свое частичное объяснение, а в результате я воспринимаю окружающий мир как непроницаемую ширму, скрывающую неведомую, могущественную силу. Мы для нее всего лишь марионетки в сложной, непонятной нам игре, опутавшей все мироздание. Она контролирует наши поступки, подбрасывая нам лишь иллюзию свободы выбора. Не знаю, может, я начинаю, подобно вашим пращурам, персонифицировать, обожествлять стихии…

Похолодало, и они забрались в шалаш. Лапа раскинувшегося зверя легла человеку на грудь. Вскоре дыхание пантеры было уже глубоким и безмятежным. Лишь время от времени она поскуливала во сне и нервно вздрагивала, но уже через мгновение засыпала еще крепче.

О полотнище, накрывавшее шалаш, разбились первые крупные капли дождя. Огонь в очаге сердито зашипел, будто предчувствуя уготованную ему судьбу. Грэм лежал с открытыми глазами, голова была как никогда ясна. Спать совершенно не хотелось. И он вновь и вновь мысленно проговаривал слова Деборы. Неведомая, могущественная сила… Хм, может, пантера и права и они в самом деле встретят на своем пути нечто тысячекратно могущественнее человека. До сих пор, избороздив Вселенную вдоль и поперек, человек так и не обнаружил никаких следов гипотетических сверхцивилизаций, хотя логика упрямо настаивала на том, что где-то они все-таки существуют. Должны существовать! Глупо даже предполагать, будто среди миллиардов планет Галактики именно Земля разродилась разумом. Еще более нелепо считать, что этот разум занимает высшую ступень развития. Скорее всего, если встреча с предполагаемой сверхцивилизацией все-таки однажды произойдет, это не будет Контакт. Для нас эта встреча обернется потрясением, ведь мы столкнемся с чем-то загадочным, непостижимым, чье могущество выходит далеко за пределы человеческого понимания.

Незаметно для себя Грэм впал в дрему, в то зыбкое состояние между бодрствованием и сном, придающее мыслям прозрачность и растворяющее логику. Так рождаются сновидения… Все глубже погружаясь в сон, он машинально погладил лапу Деборы и, прежде чем окончательно провалиться в уютное небытие, успел флегматично подумать: «До чего же мягкие у нее подушечки»…

Из бездонного черного сна без сновидений он вынырнул в такой же черный мрак. За стенами шалаша завывал ветер и молотил дождь. Тяжелая лапа Деборы все так же лежала у него на груди, и он случайно ее задел. Пальцы коснулись шершавых, загрубевших подушечек. От неожиданности он отдернул руку, затем провел ею по собственному лицу, словно проверяя, не обманывают ли его органы чувств, и снова ощупал лапу. Все правильно: подушечки на лапах грубы и шершавы, каковыми и полагается им быть. Значит, накануне ему примерещилось, что лапы взрослой пантеры вдруг стали невероятно мягкими. Или же… к списку загадочных фактов придется добавить и этот случай с переменчивостью тактильных ощущений?

Снаружи раскатисто громыхал гром. Грэм приподнял полотнище, закрывающее вход в шалаш, и высунул голову. Ветер швырнул ему в лицо пригоршню воды. Над равниной бушевала гроза. Несколькими километрами ниже по течению черное небо раскроила молния, ее острие впилось в землю. В секундной вспышке Грэм разглядел блестящие от дождя бревна плота. Но уже через миг тьма вновь схлопнулась, и ветер опять затянул свою заунывную песню. С опозданием докатился жуткий гром, разодрал небо. Снова полыхнула молния, ударив в то же самое место далеко впереди. Всего мгновение мрака — и третья вспышка осветила черную, влажную хлябь.

И вдруг Грэма осенило. Ну, конечно же — корабль! Вот что, подобно громоотводу, притягивает к себе молнии в совершенно голой степи!

Он выскочил наружу, не обращая внимания на пронизывающий ветер и ледяные струи дождя, плетьми хлещущие по телу. Грэм нагнулся, пытаясь в полной темноте нащупать шест, но, поскользнувшись, растянулся на мокрых бревнах. Выругавшись сквозь зубы, он поднялся. Тьма кругом — хоть глаз выколи! Лишь при свете очередного всполоха ему удалось обнаружить и схватить шест. Однако толку от шеста оказалось мало — река в этом месте оказалась слишком глубокой. Отбросив шест, Грэм, рискуя сломать ногу на скользких бревнах, побежал к корме и вцепился в рулевое весло. Ледяного водопада, низвергавшегося с небес, он уже не чувствовал и яростно, широко расставив ноги, правил к левому берегу.

Грэм не знал, как долго продолжалась эта отчаянная борьба со стихией и взбесившейся рекой. Продрогший до костей, с прилипшими к лицу волосами, он сросся с веслом, пытаясь удержать плот в нужном направлении, а течение стремилось вырвать руль из рук. Медленно, но неумолимо плот приближался к той точке, куда методично били молнии, и в их пронзительном свете уже можно было различить блестящее от влаги черное гигантское веретено, вызывающе устремленное в бушующее небо. Плот ударился во что-то мягкое, вздрогнул и замер. Грэм опустил в воду кормовое весло, и оно вязко вошло в илистое дно. Значит, они у берега.

Грэм спрыгнул в реку и, упершись руками в плот, стал выталкивать его на берег. Волны то и дело накрывали человека с головой, усложняя работу. С большим трудом Грэму все-таки удалось вытолкнуть плот с мелководья на берег. В полном изнеможении он на ощупь добрался до шалаша и заполз внутрь. После холодного ветра ему показалось тут необычайно тепло. Стянув с себя прилипающую к телу одежду, он достал из ранца одеяло и, закутавшись в него, улегся рядом с Деборой.

Урча, пантера зашевелилась во сне и шершавыми подушечками лап провела по груди Грэма. Заснуть, несмотря на чудовищную усталость, не удавалось. Мысли роились в голове и никак не хотели отпускать его в пленительное путешествие по миру сновидений. Если в его жизнь действительно вмешивается некая внешняя сила, тогда, может статься, именно происходящие вокруг странности помогут ему до этой силы добраться. Ну, вот хотя бы те два срыва памяти, случившиеся на веранде и на углу дома… А что будет, если попытаться еще раз?

Он понимал, что ведет себя глупо, и все-таки мысленно представил себе лапу Деборы. Он прикоснулся к ней перед тем, как заснуть, и подушечки были мягки и нежны. А теперь… Сейчас же ворвалась память, категорично твердя, что Грэм ошибается, мягкими подушечки были давным-давно — в младенческие годы Деборы, когда она была забавным пушистым комочком с куцым хвостиком и смешной приплюснутой мордочкой. Потом подушечки загрубели. Тогда почему вчера вечером они вновь были мягкими, как у младенца? Нет, тебе показалось, настаивал незнакомый чужой голос внутри его. Нет, не показалось. Зная, что за этим последует, он нарочно принялся пролистывать воспоминание за воспоминанием — без разбору, первые, до которых дотягивалась бестелесная рука сознания. Все быстрее и быстрее прокручивал он пленку памяти. Вихрем налетали бессвязные кадры его первых экспедиций, непродолжительных отпусков, мелькнула недавняя встреча с огоньками, Земля, чужие планеты, кабинет Хуана Ивановича Смита, старый космический корабль в степи…

И тогда не выдержала перегруженная память, затрещали под спиной бревна плота, стены шалаша зашатал…

4

…каких намеков на ночную грозу. Грэм сидел на краю плота и смотрел на черный, отливающий металлом колосс корабля, вздымавшийся над степью. Он был уже совсем близко — не больше километра.

— Консервы будешь? — спросила за спиной Дебора.

— Давай, — меланхолично ответил Грэм, не сводя глаз со звездолета.

Небо, отмытое ночным дождем, было изумительно синее, ни единого облачка. Медленно плыли в вышине несколько белых птиц. Грэм перевел взор на реку. Взбаламученная глинистая вода несла листья, обломки веток и даже целые деревья, вырванные из подмытых берегов. Время от времени на поверхность выпрыгивали серебристые рыбы и, проделав причудливые пируэты в воздухе, с громкими шлепками плюхались обратно. Эх, сейчас порыбачить бы, да некогда — надо спешить.

Подкатив к колену Грэма консервную банку, пантера ловко вскрыла ее, подцепив когтем кольцо. Секундой спустя банка издала короткий писк, извещающий о том, что пища подогрета и готова к употреблению, и над мясом поднялся ароматный парок.

Завтракали молча, сосредоточенно. Грэм думал о звездолете. Ему не верилось, что таинственный противник вот так запросто позволит им покинуть планету. Эти тревожные мысли не покинули его даже тогда, когда, собрав все необходимое, они шагали по степи к гигантскому черному веретену. Трава была все еще мокрой. Всего за несколько минут штаны Грэма вымокли до самых колен, а бредущая позади Дебора то и дело останавливалась и отряхивалась, поднимая тучи холодных брызг. За ними оставалась тропа примятой травы.

Наконец их накрыла остроконечная тень корабля. Аромат влажных трав, казалось, усилился. Какой-то мелкий зверек выскочил прямо из-под ног Грэма и сломя голову бросился прочь.

Кабина подъемника была внизу и, судя по всему, исправна. Как и много лет тому назад, когда он в последний раз посещал это место. Решетчатая шахта тянулась вдоль массивного стабилизатора до самого люка. Грэм и Дебора подошли к кабине. Казалось невероятным, что, простояв в бездействии бог знает сколько времени, техника все еще функционировала. Грэм шагнул в кабину и махнул рукой Деборе. Одним прыжком пантера оказалась рядом с ним. Прежде чем он протянул руку к двери, она затворила ее, зацепив когтем. Грэм откинул щиток пульта и вдавил клавишу «ПУСК». Кабина со скрежетом поползла вдоль титанического черного корпуса. Что ж, старые автоматы с честью выдержали испытание временем.

Степь под ногами стремительно удалялась. Трава сливалась в золотисто-зеленый ковер, в километре от корабля ртутной жилкой извивалась река. Дебора не сводила глаз с раскинувшегося под ними пейзажа и нетерпеливо молотила хвостом о металлические решетки пола. Но Грэм демонстративно повернулся спиной к сказочным видам утренней степи. Сейчас его волновало совсем другое. Он осматривал темную броню корабля и чувствовал, как испаряется его недоверие. Конечно, самое место этому древнему гиганту в каком-нибудь музее истории космонавтики. Это ж не просто звездолет, это — корабль-крепость, корабль-убежище, реликвия тех былинных времен, когда полеты к звездам неизменно были сопряжены со смертельным риском. Что ж, в нынешних обстоятельствах это очень кстати. Пятидесятисантиметровая ситановая броня обеспечивала почти полную безопасность, да еще какую! Лучшей защиты не придумаешь. Воистину, за этой броней, как за каменной стеной — ни один враг не страшен.

Дернувшись, подъемник замер. В обшивке прорезалась едва заметная щель, которая стремительно расширялась. Наконец тяжелая заслонка с шипением исчезла в обшивке корабля. Шагнув в образовавшийся проем, Грэм на мгновение замер, бросив через плечо последний взгляд на залитую солнцем утреннюю степь. Там по-прежнему царил покой. Испарялась роса, курилась над травами клочками тумана. Но покой оказался мнимым. Грэм не сразу их заметил в лучах солнца. Рой огоньков парил в воздухе, стремительно приближаясь к кораблю.

«А вот и опоздали! — со злорадством подумал Грэм, скрываясь в чреве корабля. — Этот звездолет вам не по зубам».

Следом за Грэмом в корабль проскользнула Дебора, и он кулаком шарахнул по расположенной над люком кнопке задраивания. Словно подхваченная взрывом, массивная заслонка с оглушительным грохотом плотно вогналась в паз.

Грэм быстрым шагом двигался по слабо освещенному аварийными лампами коридору. Ничего здесь не изменилось со времен последнего посещения корабля. Все та же гнетущая застоявшаяся тишина, все тот же запах старого металла с легкой примесью горелой изоляции… Затягивавший пол пластик утратил эластичность, не пружинил под ногами и кое-где покрылся мелкой сетью трещинок.

Под ногами что-то прошуршало. Грэм от неожиданности вздрогнул и опустил глаза. Это оказался всего лишь серебристый кибер-уборщик. Остановившись, он деловито принялся чистить обувь человека: ловко собрал все травинки и комочки грязи, счистил невидимые пылинки, всосав их своим рыльцем-хоботом, а потом переключил свое внимание на пантеру. Дебора с отвращением оттолкнула его лапой. Кибер-сороконожка не стал настаивать и проворно шмыгнул в какой-то люк.

По ходу восстанавливая в памяти планировку звездолета, Грэм уверенно зашагал в темноту. Лампы аварийного освещения не везде могли справиться с мраком. Минуту спустя они добрались до центральной лифтовой шахты. Едва они шагнули в кабину, как ее залил ярко-оранжевый свет. Любезный баритон откуда-то с потолка произнес:

— Добро пожаловать, капитан. На какой вам ярус?

— В навигационный отсек, — сухо бросил Грэм. — И поскорее!

Автоматика восприняла команду буквально, и Грэм едва не рухнул на пол кабины от навалившейся перегрузки. Через несколько секунд дверь с легким шипением ушла в стену, и они шагнули в кольцеобразную навигационную рубку, по центру которой проходила, будто пронзая, лифтовая шахта.

Грэм рванул рубильник электроснабжения. Аварийные лампы жалобно мигнули, и помещение озарилось живым ярким светом. Теперь перед Грэмом стояла конкретная задача, и он ощутил прилив счастья, оказавшись в родной обстановке. На осмотр рубки ему понадобилось всего несколько секунд. По радиусу вокруг шахты располагалось пять кресел-ложементов: для второго пилота, штурмана-космогатора, связиста, канонира. Ложемент капитана скользил по монорельсу вдоль панели управления, опоясывающей всю рубку. Над пультом матово поблескивали пока не разбуженные окна больших и малых терминалов.

Грэм блаженно вздохнул: «Экая очаровательная старина!»

— Давай, Дебора, выбирай себе кресло по душе, — великодушно произнес Грэм. — Конечно, с твоим эти древние ложементы не сравнишь, ну да как-нибудь устроишься.

Пантера оставила слова напарника без комментариев и молча вспрыгнула на одно из кресел. Грэм внимательно изучал пульт. На штатную процедуру старта времени не было. Ничего, корабль хоть куда, выдержит и экстренный взлет. Только вот где здесь… ага, вот он! Грэм устроился в капитанском кресле и, не пристегиваясь, подкатил к блоку запуска. Откинул прозрачный колпак аварийного табло, пробежался по клавиатуре. Реактор запущен… Стартовая готовность… Готовность всех систем.

Корабль ожил. Тысячи систем пробуждались от затянувшегося сна с грохотом, гудением, шипением и едва уловимым писком. Панель управления вспыхнула многоцветием огоньков, механические голоса автоматов наперебой рапортовали: «Реакторный отсек — двухминутная готовность… четвертый сектор — готовность… двигатели в предстартовой готовности… криосектор — ожида…» Один за другим над пультом вспыхивали экраны кругового обзора. Теперь Грэм видел все, что происходило по ту и эту стороны ситановой брони, — степь вокруг корабля, ярко освещенные коридоры, служебные помещения, технические ярусы, корпус снаружи и изнутри…

Корпус снаружи…

Увиденное на мониторе внешнего обзора заставило его остолбенеть. Нет-нет, этого не может быть, просто у него что-то с глазами или визор глючит.

По обшивке звездолета сновали яйцевидные зеленые киберы-многоножки. А вокруг корабля струились стайки огоньков. Но не это поразило больше всего Грэма. Манипуляторы киберов заканчивались мощными клешнями, и вот ими-то они крошили сверхпрочный ситан, словно обыкновенный графит!

Послышался сухой треск, и экран справа от Грэма осыпался мелкими осколками. За ним обнаружилась зияющая дыра в бронированной обшивке. Сначала появилась клешня, а потом и зеленое яйцеобразное тело. В динамиках механический голос монотонно бубнил: «Нарушена герметичность, нарушена…» Его перебил другой: «Система защиты активизирована!»

Зеленый кибер медленно, будто опасаясь подвоха, протискивался в рубку. Добрая половина мониторов погасла, но и оставшихся вполне было достаточно, чтобы получить полное представление о вспыхнувшей битве. В корпусе атакованного звездолета разом открылись прежде невидимые люки и лючки, из которых выпростались гибкие щупальца, заканчивающиеся бластерами. Сотни молний заструились по черной броне. Разбитые, смятые, обгоревшие киберы посыпались, как семечки, на землю. На короткое мгновение душу Грэма окатила теплая волна надежды. Но зеленая напасть не отступала — эти дьявольские киберы, погибая, рождались заново из ничего. Хотя это только так казалось. Приглядевшись, Грэм понял, что полчища зеленых тварей возникают прямо из неуязвимых огоньков, беззаботно исполнявших свой танец победителей в теплом воздухе. Все новые и новые киберы появлялись у корабельной кормы и, ловко перебирая конечностями с присосками, устремлялись по броне вверх. Другие атаковали опорные колоны.

Первое зеленое яйцо наконец втиснулось в брешь на месте монитора и легко спрыгнуло на пол. Широко расставив манипуляторы с клешнями, кибер воинственно застыл против Грэма. Человек тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Оставался всего один путь к спасению.

— Дебора! За мной! — крикнул Грэм, бросая могучее тело к открытому лифту.

Пантера мгновенно выскользнула из кресла и одним прыжком очутилась в кабине.

— К униходу! Быстро! — выдохнул Грэм.

Дверь закрылась перед вытянутыми клешнями зеленого кибера, кабина дрогнула, и пол кабины будто провалился. Грэм знал, что они спускаются на скорости почти свободного падения, и все же ему казалось, что прошло несколько вязких минут, прежде чем лифт остановился. Дверь отъехала, и их взорам предстала зловещая картина. В стенах просторного ангара зияли рваные дыры. В ангаре копошилось несколько киберов, с легкостью крушивших складированные здесь механизмы. Но униход был цел. Пока…

Гигантскими прыжками Грэм понесся к спасательной машине. Один из киберов пытался было преградить ему дорогу, но Грэм отбросил его одним пинком, даже не сбавляя шага. Другая тварь, изловчившись, ухватила его клешней за свитер. Треск рвущейся шерсти — и Грэм мчится дальше. Человек и пантера одновременно вскочили на широкое крыло унихода. Фонарь кабины откинулся, и Дебора скользнула на заднее сиденье, а Грэм прыгнул на место пилота и, еще не коснувшись кресла, обрушил кулак на стекло, закрывавшее кнопку экстренного взлета.

Что-то хрустнуло — то ли кнопка, то ли кулак, — и стена напротив внезапно обрушилась, сметенная взрывом. Взвыли в форсаже двигатели, сминая и опрокидывая зеленых киберов, и выбросили униход прямо в дымовую завесу взрыва. Сквозь дымные хлопья прорезалась полоска синего неба. Грэм отключил автопилот и направил машину свечой ввысь. Обернулся он лишь однажды и увидел, как огромное черное веретено звездолета, подсвеченное вспышками бластеров, накренилось, чтобы в течение бесконечно долгого мгновения рухнуть на зеленую равнину. Звездолет погибал, как вековой дуб, — даже в смерти не признавая себя побежденным. Даже поверженный, он продолжал защищаться, сжигая копошащихся зеленых тварей плевками лучеметов.

Слева по борту неожиданно вынырнула стайка огоньков, устремившихся наперерез. Их скорость значительно превышала скорость унихода. Грэм положил машину на крыло, резко забирая вправо. И вдруг один светляк отделился от стаи и спикировал на машину. Он скользнул вдоль фюзеляжа, и Грэм с ужасом увидел, как левое крыло бесшумно отделяется от корпуса.

С трудом, но Грэму удалось выровнять аппарат. От левого крыла остался обрубок не шире метра с гладким, будто бритвой срезанным сколом. Униход пока слушался, и Грэм бросил его в пике. Стремительно приближалась широкая и прямая на этом участке лента реки.

Из пике он вышел уже над самой водой. В глазах помутилось от перегрузки, зато от преследователей они, похоже, оторвались. Днище машины ударилось о речную поверхность, подняв гигантскую тучу брызг и пены. Пелена перед глазами постепенно рассеивалась, теперь Грэм ясно различал береговую границу.

Сенсорный пульт управления безукоризненно слушался любого движения руки Грэма. Он слегка сдвинул указательный палец, и пиропатроны с хлопком отстрелили ненужные теперь крылья. Униход трансформировался в катер. Реактивная тяга работала исправно; задрав нос, машина с бешеной скоростью летела вперед, таща за собой шлейф воды и пара.

Прямой участок закончился. Дальше река петляла — сплошные излучины. Ясное дело, при такой скорости, да еще на воде, устаревший униход будет капризничать, поэтому Грэм покрепче ухватился за штурвал. Не оборачиваясь, он бросил Деборе:

— Следи за небом. Как там светляки?

Дебора не отвечала. Поворот. Впереди — скалы, у подножия которых кипела белая пена. Поворот, еще поворот, еще и еще… Теперь снова прямая. Короткая передышка.

— Небо чистое, — наконец отозвалась Дебора. — Ни одного светляка.

Грэм бегло глянул вверх. Действительно, если не считать редких барашков облачков, все чисто. Он скосил глаза и чуть не охнул…

Параллельно им по берегам неслись полчища зеленых киберов. Будто стая голодных волков, учуявших запах крови, они поддерживали одну и ту же скорость, не увеличивая, но и не сокращая дистанции, даже когда приходилось преодолевать возвышения и низины.

«Интересно, далеко отсюда до моря? — встревоженно подумал Грэм. — Триста, четыреста километров? Как минимум — час полного хода… Ну ничего, дайте только добраться… Там-то вы отстанете».

На горизонте обозначились горы. Это уже серьезное препятствие. По равнине река течет широко и привольно, ее излучины плавны, и преодолевать их — сущий пустяк. Другое дело маневрировать среди скал. Хуже всего то, что придется сбросить скорость. Остается уповать на то, что горный рельеф послужит помехой и для зеленой ватаги киберов.

Прежде он в этих местах не ходил, так что горная гряда известна ему лишь по картам. Да и чем тут было соблазниться? На сотни километров тянулись голые, бесплодные каменные массивы, рассеченные ущельем, за миллионы лет продолбленным в них рекою.

Скалистый хребет впереди рос на глазах, заслоняя собою часть неба. Наконец в мрачной зазубренной громаде открылся проход, в который и скользнул серебристый корпус машины. Стремительно убегали назад отвесные, поросшие мхом и жесткой травой стены. Тот тут, тот там встречались выбоины и целые пещеры. Грэм отмечал только важные детали — например, торчащие над водой рифы, водовороты — метки подводных рифов. На любование пейзажем — кустами, мертвой хваткой вцепившимися в камни, какими-то серыми птицами, свившими гнезда на скальных уступах, — времени не было. Грэм превратился в автомат: слился со штурвалом, стал непосредственным продолжением двигателей. Раз за разом он бросал униход в нескончаемые излучины, в опасной близости минуя природные ловушки. Прямо по курсу пенной полосой обозначился порог. Что ж, безопасного маршрута тут не наблюдается. Грэм решительно направил аппарат на середину реки. Несколько раз корпус дернуло, что-то зловеще заскрежетало под днищем — и порог уже позади.

Метнув на небо и на каменные стены фотографический взгляд, Грэм облегченно вздохнул: ни одного яйцевидного силуэта глаза не зафиксировали. Значит, он их все-таки опередил. Но скорость сбрасывать не стоит. «Вот выберемся снова на равнину — а там и до моря рукой подать… Только бы сохранить за собой фору».

Отвлекшись на мысли, он едва не пропустил крутой поворот. Руки вцепились в штурвал. Подняв облако водяной пыли, униход обогнул скалу, едва не чиркнув бортом о камень. Но вдруг стены расступились, и Грэм обнаружил, что они несутся прямиком к водопаду, до которого оставалось каких-нибудь двадцать метров. Над его пенной кромкой голубело чистое небо. Любой маневр неминуемо обрекал их на гибель, и Грэм принял единственно возможное в данной ситуации решение: довериться машине. Униход, не сбавляя скорости, несся к губительной пропасти. У них оставался лишь один шанс… маленький, крохотный шансик.

Под днищем сверкнул и исчез, провалился в пустоту водопад. Мгновение униход парил в воздухе, прежде чем рухнуть с двадцатиметровой высоты.

Низвергающаяся вода яростно кипела внизу, будто в гигантском котле, а дальше разливалась спокойным прозрачным озером, в самом центре которого возвышалась одинокая островерхая скала. На то, чтобы попытаться отвести от нее нос унихода, Грэму судьба отвела микроскопические доли секунды. И в какой-то миг ему даже показалось, что этот рисковый маневр удастся…

— Держись! — успел выкрикнуть Грэм.

Удар пришелся по правому борту, риф разодрал обшивку аппарата и зашвырнул его к скальным вертикалям. Звон, скрежет и хруст смешались в одну чудовищную какофонию. Раздолбанный униход крутануло сразу в двух плоскостях: вокруг собственной оси и перпендикулярно ей. Небо исчезло, все заволокло пеной. Грэма мотало, будто тряпичную куклу, он по-прежнему сжимал штурвал, но уже не столько для того, чтобы управлять машиной, сколько для того, чтобы просто удержаться и не вылететь сквозь плексигласовый колпак. В какой-то момент его все-таки швырнуло плечом о фонарь, тот отскочил, и волны ворвались в кокпит. Горло сдавил спазм, в глазах потемнело…

Очнулся он в озере. Как выбрался из кабины, не помнил. Из воды у скал торчал изуродованный корпус унихода. Над его умолкшими двигателями поднималось облако пара. Прижав уши и старательно держа голову над водой, плыла к песчаному берегу Дебора.

Выбравшись на сушу, Грэм осмотрел каменистый обрыв. Не слишком удобно для подъема, но выбраться можно: есть расщелина, по которой какой-то буйный поток вливается в реку.

— Вперед, Дебора! — сказал Грэм. — Мокрому вода не помеха.

Вжавшись в узкий каменный коридор, они стали взбираться, обдирая тело об острые углы и сколы, поскальзываясь на позеленевших от влаги валунах. Поток безжалостно хлестал, будто стремился смыть их обратно вниз, в скованное скалами озеро. Но они не сдавались, упрямо карабкаясь вверх — все дальше и дальше от места катастрофы..

В конце концов им удалось преодолеть ручей. Выбравшись на плато, Грэм и Дебора глянули вниз, где водопад, срываясь с уступа, обрушивался в озеро. Пантера растянулась на камнях и принялась вылизывать всклокоченную шерсть.

— Нет времени, подруга, — довольно грубо заметил Грэм. — Нужно уносить поскорее ноги, пока нас не догнали эти зеленые твари.

Дебора недовольно рыкнула, но все-таки поднялась. Грэм пытался оценить обстановку. Они стояли на обрывающемся в ущелье краю однообразного каменистого плато, его противоположная сторона вздымалась крутым, лишенным зелени склоном. Лишь одинокий ручей, по руслу которого они сюда взобрались, хоть как-то украшал пустынный ландшафт.

Наконец Грэм принял решение двигаться вдоль потока — до склона здесь не более двух километров. А уж в горах они сумеют как-нибудь укрыться от преследователей.

Солнце уже вознеслось к зениту и быстро высушило одежду. Под ногами скрипел песок. Они двигались всего в паре метров от русла, но влаги для этой каменистой местности явно было недостаточно, почва оставалась сухой и бесплодной. В воздухе стоял тяжелый, душный зной. Ни ветерка. Безоблачное небо казалось почти лиловым, раскаленное добела солнце нещадно дубасило жгучими лучами по одиноким путникам.

Дебора подскочила к воде и с жадностью принялась лакать живительную влагу. Грэм тоже присел на колени у ручья и напился, потом плеснул на лицо и на одежду. Немного полегчало.

Спустя час они достигли цели. У подножия горы торчали крупные скалистые монолиты. Над ними хорошенько потрудились стихии, изваяв причудливые фигуры, казавшиеся какими-то фантастическими животными. Природные произведения искусства затрудняли подъем, приходилось все время лавировать, и Грэм надеялся, что эти каменные изваяния станут помехой для преследователей, не так-то просто будет обнаружить человека с пантерой в таком-то лабиринте.

Они взобрались уже достаточно высоко. Грэм остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся назад, бросая взор на пройденный путь. Дебора улеглась было, но через мгновение вдруг вскочила с диким ревом:

— Пауки!!!

Теперь и Грэм заметил их; группка зеленых киберов-многоножек пробиралась к ним со стороны теснины, служившей ложем реке. Пока они были еще далеко, но равномерный, уверенный механический темп их движения не оставлял иллюзий: очень скоро они настигнут беглецов.

— Вперед! — выдохнул Грэм и устремился вверх по склону.

Он не выбирал маршрут, просто бежал вперед, уже не зная, куда мчится и зачем. Вся эта история была лишена всяческого смысла. Во всяком случае, он, как ни пытался, не мог постичь его. На него нападали — он отбивался. Его догоняли — он убегал. Он просто спасал свою жизнь. Вот и весь смысл. Выиграть бы хоть еще немного времени, чтобы серьезно все обмозговать… Может, тогда ему удастся найти какой-нибудь выход… Он надеялся на это. Но преследователи не оставляли ему ни малейшего шанса.

Не сбавляя темпа, они добрались до расселины, в глубине которой брал начало их ручей. И куда теперь? Никакого плана в запасе у Грэма не имелось. Уйти от роботов он уже не надеялся. Свитер насквозь пропитался потом и неприятно лип к телу, дыхание со свистом рвалось из груди, С морды пантеры срывались хлопья пены. И ничего кругом, что могло бы их спасти. Ничего. Лишь вздымающийся к стеклянному небу иссохший склон.

Преодолев кручу, они оказались на небольшом каменистом плато, чья неровная поверхность была усеяна скалистыми обломками самых необычных форм. Грэм огляделся кругом. На много километров окрест горы лежали, как на ладони. Отсюда видна была даже степь и спокойный участок реки, холмистая равнина и безжизненно лежащий на ней веретенообразный колосс корабля…

Киберы уже добрались до подошвы вершины.

Грэм, чувствуя, как паника захватывает все его существо, дико озирался на крошечной скалистой площадке. Положение безнадежное. Абсолютно. Вот она, беспощадная правда реальности: старуха Мойра выделила ему ничтожный клочок пространства и куцый отрезок времени для того, чтобы он вступил в борьбу, которая неизбежно будет проиграна. Грэм не тешил себя пустыми надеждами. У него оставалось лишь одно право: не сдаваться!

Киберы, копошащиеся внизу, явно не спешили, будто понимали, что загнали своих жертв в ловушку. Их было много — не меньше сотни, а то и больше. Рассыпавшись цепью, они окружали гору. Несколькими минутами позже их авангард вышел в долину, в которую упирался противоположный склон. И кольцо вокруг последнего оплота Грэма и Деборы сомкнулось.

— Просто так мы не сдадимся, Дебора, верно? — нарушил молчание Грэм. Он надеялся, что это прозвучало достаточно беззаботно, но в пересохшем горле голос предательски дрожал. — Мы попробуем победить. Мы должны попытаться… хотя бы… Давай дуй на ту сторону. Выбери обломки, которые можно скатить. Попробуешь организовать лавину?

— Мы порвем их в клочья, дружище! — решительно прорычала пантера и, не тратя времени на лишние слова, отправилась занимать оборону.

Грэм остался на прежней позиции, сознательно выбрав самое рискованное направление. Скорее всего, решил он, основной отряд киберов попрет именно сюда: есть такой психологический стереотип, заставляющий держать ударный кулак в арьергарде. Во всяком случае, это было бы логично.

«Логика! — со злостью подумал Грэм, пытаясь раскачать одну из скал. Она поддалась натиску, и, удовлетворенный результатом, он до поры оставил ее в покое. — Какая, к черту, тут логика?! Вот мы и столкнулись с чем-то неизведанным, могущественным; возможно, за всем этим стоит даже сверхцивилизация. И что?! НАШЕЙ логики это НЕЧТО напрочь не признает! ОНО просто насмехается над ней. НЕЧТО с легкостью влезает в мои мозги, управляет моими мыслями, лишает меня памяти или навязывает новые воспоминания. Лихо? Еще бы! И в то же время не брезгует использовать и вполне примитивные методы — тех же светляков, например, а то и вовсе банальные механизмы. Где тут логика?! Оно не ищет простого и рационального решения, оно забавляется, играет с нами в кошки-мышки… Ага! Значит, кошка решила поиграть с мышкой? Может, в этом все дело? Что ж, отдадим им (ей? ему?) должное: игра получилась эффектная, просто-таки шахматный этюд! Гомо сапиенс против тупых механизмов. Ну-ну, раз нас тут держат за пешек, попытаемся хотя бы испортить игру. Придется попотеть невидимым игрокам в эндшпиле, а там хоть потоп!»

За вершиной со стороны седловины раздался грохот обрушивающихся камней. Ага, это Дебора действует. Но уточнить, что именно творится на той стороне маленького плато, у Грэма не осталось времени: перед ним возникли два кибера, а метрах в восьми за ними подбирался еще один.

Отскочив за расшатанную скалу, Грэм спиной уперся в горячий камень, от натуги затрещал позвоночник. Под кожей вздулись мышцы, готовые вот-вот лопнуть, легкие работали, как кузнечные мехи. Наконец скала накренилась и с ужасающим грохотом рухнула. Кровь шумела в ушах, но победный рев Деборы он услышал:

— Один готов, Грэм! Один готов! В лепешку!

Скала плашмя обрушилась в щебень, подскочила и покатилась. Обернувшись, Грэм разглядел сквозь пелену пота, застлавшую глаза, как каменный монолит расплющил первого из киберов. Второй пытался было отскочить, но не успел — эти механизмы оказались на редкость медлительны. Скала зацепила его краем и со скрежетом потащила вниз.

Однако третий кибер успел подобраться достаточно близко. Он сноровисто карабкался по неровному склону, широко расставив манипуляторы. На то, чтобы раскачивать новую скалу, времени не было. И тогда Грэм схватил здоровенный булыжник и с размаху метнул в приближающуюся зеленую многоножку. Металлический панцирь хрустнул, и в стороны брызнули зеленые осколки.

Грэм пытался унять дрожь в руках, вызванную напряжением мышц. Но расслабиться все не получалось, Крутом валялись разбросанные останки трех киберов: раздавленные и раздробленные зеленые скорлупы, изуродованные до неузнаваемости блоки и платы…

Из горла Грэма выполз нервный смех. До чего глупо получается: киберы, с легкостью крошившие суперпрочный ситан, разваливаются на мелкие кусочки от одного удара камнем! Где тут логика?! Сплошная нелепость, а не сверхцивилизация!

Это глупо, если, конечно…

Ага!

…если это не входит в правила игры.

Грэма окатила холодная ненависть к невидимым игрокам. Он вдруг понял, что все роли в этой партии давно распределены, они с Деборой — две ничтожные фигурки, две пешки — были обречены с самого начала. Для игроков они представляли ценность лишь до тех пор, пока не исчерпаются последние резервы их сил, способностей и надежд. Этот мир получал садистское удовольствие, загоняя их в ситуации, за фронтиром которых они неизбежно сломаются. Предел есть у всего… и особенно у человеческих сил.

Снова появились киберы. Теперь они шли цепью, держа дистанцию в два-три метра. С противоположной стороны вершины не смолкал грохот срывающихся камней. Дебора все время что-то истошно кричала, но Грэм не вслушивался. Он вообще перестал рассуждать. В нем пробудился и вытеснил цивилизованного человека сражающийся за свою жизнь первобытный дикарь. Одну за другой он обрушивал обломки скал на зеленые панцири бездушных механизмов. Но вскоре пришлось отказаться от этой тактики — времени уже не оставалось на то, чтобы прыгать с места на место и предугадывать прихотливую траекторию падения обломков. Роботы подобрались слишком близко, они лезли отовсюду, и Грэм с хрипом и диким ревом без разбору хватал каменюки и, не целясь, швырял в удивительно хрупкие тела атакующих. Он ни о чем не думал, мозг фиксировал только физические ощущения: боль в яростно сжатых челюстях, колючую твердость камня, впивающегося в окровавленные ладони, наждак пыли в горле и легких, шершавость распухшего языка… Ему казалось, что время закольцевалось и один и тот же миг сражения повторяется бесконечно. Киберов не становилось меньше, хотя груды их останков росли. Волна зеленой саранчи грозила накрыть его с головой, так что и камни уже некогда было подбирать. Грэм просто хватал ближайшего кибера и с силой швырял его в других, не особенно заботясь кучностью «обстрела».

Он даже не сразу заметил, что механизмы оттеснили его к центру площадки. А заметив, он почему-то не испытал отчаяния. Наступил миг просветления, когда с глаз спала пелена ярости и он смог ясно воспринимать происходящее. Где-то на периферии сознания скользнула мысль, что такие просветления случаются перед смертью.

Камни закончились. Пятачок вершины сдавило зеленое многоножное ожерелье. Отступала, теснясь к Грэму, прихрамывающая Дебора. К ней подкрался один из киберов и тупой частью клешни нанес молниеносный удар по затылку. Из горла пантеры вырвался почти человеческий стон, и из последних сил, в невероятном прыжке она преодолела остаток расстояния до Грэма. Она рухнула у его ног, судорожно дернулась и замерла, потеряв сознание.

Грэм не сомневался, что ему суждено погибнуть здесь. Совершенно бессмысленный конец на безымянной горе… Но хуже всего было то, что он так и не узнает, кто и для чего затеял всю эту непонятную игру. Фигуру просто смахнут с доски за ненадобностью… Но сначала он все-таки даст этим гадам последний бой!

Киберы-многоножки медленно стягивали кольцо вокруг человека и лежащей у его ног пантеры. Исцарапанный, в висящей лохмотьями разодранной одежде, Грэм неподвижно застыл. Он чувствовал, что смертельно устал. Сил больше не было. И только холодная ярость полыхала в груди. Кто та сволочь, что уготовила ему и Деборе столь унизительную погибель? Зачем его, ЧЕЛОВЕКА, заставляют вести игру с безмозглыми механическими тварями? Почему их хозяева сами не рискнули сразиться с ним? Брезгуют или боятся, а?

Стиснув кулаки и откинув голову, он с гневом во взоре всматривался в пустое небо, будто бросая вызов невидимым игрокам. Он молчал, с потрескавшихся губ не слетело ни звука. Ладно, пусть игру он проиграл, но всегда остается последний шанс. Он готов был умереть, если бы ему дали возможность сомкнуть пальцы на горле игроков. Да, ради этого стоит умереть!

На какой-то миг его душу обдало холодной пустотой. Грэм словно превратился в полую фигурку, в пыльном и темном нутре которой настырным червячком шевельнулась чья-то чужая мысль. Она была почти неразличима: «Не надо… Зачем?.. Не все еще потеряно… Спасение еще может прийти… Оно непременно придет… Должно, потому что…»

«Потому что почему?!» — мысленно прорычал Грэм. Но чужая мысль не ответила. Может, потому что не могла, не имела права ответить?..

Грэм дико, во все горло, расхохотался. Он вдруг понял: ОНИ его боятся. Боятся, потому что знают, какой путь он может избрать. Киберы были уже совсем близко, но он больше не обращал на них внимания. Мозг работал с небывалой скоростью. Он призывал воспоминания: сначала дождливую ночь на веранде, затем вторжение светляков, шалаш на плоту.

«Нет! — в истерике взмолилась чужая мысль. — Это гибель!.. Спасение принесет…»

Силой воли Грэм привел в движение калейдоскоп воспоминаний. Вот оно, слабое место тех, кто прячется за границей его мира! Вот чего ОНИ боятся! Переплетаясь, перемешиваясь, будто в бесплотной бетономешалке, замелькали давно забытые картины: пятилетний Грэм сидит у отца на коленях в его старом звездолете; Балт Троол учит сына различать основные блоки управления… пальчик малыша слишком слаб, красная кнопка не поддается, и отец помогает ему, надавливая сверху загрубевшим большим пальцем. Грэму больно, но он терпит и зачарованно наблюдает чудо — вереницу вспыхивающих на панели световых сигналов… Точно такие же загорались во время его первого самостоятельного полета, совершенного в канун четырнадцатилетия; Балт Троол, чья борода уже окрасилась серебром, устроился в соседнем кресле и одобрительно кивает. Таким он его и запомнил, а еще отложились в памяти похороны отца, горы живых цветов на свежей могиле, незнакомые, инопланетные ароматы, светлые дорожки слез на багровом, морщинистом лице незнакомого старика, и как сам он изо всех сил пытается не пустить наружу горький ком, рвущийся из горла… И вот он уже в кабинете Хуана Ивановича Смита — в тот самый день, когда юному Грэму доверили выполнить важную для всей Галактики миссию… А теперь он снова мальчишка, карабкающийся на дерево у недавно выстроенного отцом дома; даже сюда, на самую верхушку дерева, доносится запах смолы от дощатых стен; кора под руками шершавая, но все равно чуточку скользит от наслоившейся пыли — уже много недель не было дождя; Балт Троол сидит на веранде в кресле-качалке и лениво потягивает сок, задрав лохматую бороду к небу; при этом он не забывает время от времени с напускной сердитостью покрикивать: «Осторожнее, Грэм, ты слишком высоко забрался!»; ноги теряют опору, руки хватаются за воздух, но он успевает сделать кувырок, в груди и животе какой-то свинцовый шар, мгновение он видит тревожный блеск отцовских глаз, но движения точны — пальцы мертвой хваткой впиваются в ветку, и Балт Троол с облегчением смеется: «Ну, Марта, космонавт из парня выйдет что надо — реакция у него прямо-таки кошачья!» — а гордый собою Грэм ловко соскальзывает по толстому стволу…

Бешено вращалась мельница воспоминаний. На секунду сквозь это мельтешение, словно нарисованная на прозрачной пластинке, проявилась неясная картина реального мира: раскаленное солнце, голая вершина, Дебора, вытянувшаяся у его ног, и неподвижно застывшие киберы — возможно, отключенные своими хозяевами, которые и сами теперь оказались в опасности. Но Грэм решительно зашторил ненужную сейчас картину и продолжал швырять все новые и новые воспоминания в бездонную, как у наказанных данаид, бочку… Да вот только оказалась она вовсе не бездонной, она стремительно вздувалась, уже был близок тот момент, когда она вот-вот взорвется от пе… ре…

5

…груз…

Грэм был уже ничем. Лишь искрой во мраке.

«Нет!!!» — возопила искорка.

…ки. На миг сбавив скорость, карусель вновь принялась набирать обороты.

Окружающий мир пошатнулся. Раскачивались устои мироздания, не в силах противостоять доведенной до отчаяния человеческой мысли. С безупречно чистого летнего неба посыпали хлопья снега, из безжизненной каменистой почвы пробивались к свету и через секунду снова исчезали деревья, где-то далеко, на равнине, ожил вулкан, извергая из себя черный пепел и лаву.

Мир утратил контроль.

Где-то во мраке, по другую сторону равнин и скал, за небесным пределом, вне времени и пространства Грэм открыл бушующую силу, что управляла миром последние несколько дней. Он не знал, какова эта сила, не мог постичь ее, ибо для нее оказалось убийственным само его приближение. Неясное ощущение всеобъемлющего механического разума, лишенного эмоций, зато способного к бесконечным играм с вероятностями. Достаточно всемогущего для тотального контроля над этим миром: и падение каждого отдельного листочка, и стрекот насекомых, и бесформенные тени облаков, и капли дождя, и смена дня и ночи… Все это он.

Без неведомого разума мир расшатался, покатился в бездну первичного хаоса. Сила этого разума таяла, подобно кусочку льда, и взамен нее в НИЧТО оставалось пустое гнездо, бывшее вместилищем разума этого мира.

Не раздумывая, Грэм влил в эту дыру свое сознание.

И тогда узрел он свой мир.

Увидел спекшуюся на солнце вершину, на которой стоял он сам, окруженный зелеными киберами, а в ногах лежала, слабо подрагивая, Дебора. На мгновение его охватила острая жалость, но времени на чувства не было. Он видел скалистое плато, каждую травинку в степи и огромное черное тело звездолета, изуродованное клешнями киберов. Он увидел все до самого горизонта. И даже дальше. Казалось, это было его новое тело — огромный круг мира радиусом в тридцать километров.

«Всего тридцать километров?» — вопросило неудовлетворенное сознание.

Это не предел… Можно и больше. Он теперь мог все. Он был всем! Но это потом, сначала надо закончить одно важное дело.

Он был молнией… множеством молний, рожденных в безоблачном небе, их ослепительные кинжальные удары обрушивались на киберов, неподвижно застывших у вершины. Затем уничтожил и других — тех, что остались у разрушенного звездолета. Встревоженные светляки роились в воздухе. Грэм не знал, как поступить с ними, поэтому просто обратил их в облачко прозрачного пара и рассеял а по ветру.

Что ж, противник был уничтожен…

Что дальше? Снова вернуться в прежнее тело, добраться до дому и покинуть эту планету? Нет, еще не время. Частью своего всеобъемлющего сознания он вернулся в свое тело, заставил его поудобнее сесть на плоском камне. После чего еще раз окинул взглядом окружающее пространство — до самого горизонта.

Заглянул и за линию горизонта.

Это оказалось проще простого. Все равно что расправить плечи после утомительно долгого сидения в пилотском кресле. Он был степью и рекой, плато и горной вершиной — единой окружностью, и границы окружности все раздвигались, захватывая все новые и новые пространства. Тридцать пять километров… сорок… вот уже весь горный массив внутри окружности, отворилась пещера, и взор вышел на новую равнину, по которой разлилась полноводная река. С двух других сторон вставали все новые и новые выжженные солнцем вершины, а прямо перед собой он увидел те самые поросшие лесом горы, которые он преодолевал вчера… Сорок пять километров… пятьдесят…

На самом ли деле он ощутил слабость или это только показалось? Едва уловимый чужой голос просочился в его сознание: «Не надо… это катастрофа… вернись…»

— Кто ты? — вопросил Грэм.

Над безлюдными горами и долами голос его прокатился подобно раскату грома. Чужак не откликнулся. Наверное, сил не хватило, а может, просто испугался. И Грэм, опьяненный собственным могуществом, продолжал расширяться во всех направлениях. Он не верил мольбам и предупреждениям. Чужак уже столько раз проявлял свое коварство.

Силы иссякли внезапно. И он остановился, когда охватил собой пространство радиусом в шестьдесят километров. Каким-то невообразимым образом он видел ВСЕ на этой огромной территории. До мельчайших подробностей. И именно детали давили на него колоссальным грузом — каждая травинка, комочек земли, отблеск солнца на покрытой рябью реке, каждое насекомое в траве и животное в лесу, птицы, облака, игра ветра в степи… Шатаясь под этой тяжестью, он заглянул за ПРЕДЕЛ.

Там не было ничего!

И Грэма внезапно осенило, что истина еще страшнее, чем он предполагал: сначала чужой разум, а теперь и он сам творили этот мир, и за пределами подвижной окружности ничего нет. Пустота. А сам он…

А кто такой он сам?

Нет ответа. Но НИЧТО гипнотизировало его, лишало сил, и он не удержал на своих плечах глыбу мира, оступился и рухнул вместе с мирозданием, которое, лишившись опоры и организующего начала, стало рассыпаться.

Сознание Грэма покатилось куда-то в пропасть и снова очутилось в старом теле. Горы вокруг него таяли, подобно куску сахара в воде, обнажались гранитные скалы, странные черно-белые линии расчерчивали небо, в далекой степи полыхал гигантский пожар. Камни под ногами вдруг стали менять цвета — из серых сначала превратились в красные, а потом в желтые. С неба срывался оглушительный треск и вой, словно за дрожащими полосами скрывались поврежденные динамики. Солнце было едва различимо, и почему-то оно превратилось в квадрат, вокруг которого сиял квадратный же ореол. Откуда-то с дальних вершин налетел ураган, таща за собой черные грозовые тучи. Грэм ничком бросился на камни, с усилием сопротивляясь попыткам шквального ветра оторвать его от почвы. Пришла в себя Дебора и поспешила укрыться за высоким камнем. Перед самым лицом Грэма из скалы возник плотный ковер фиалок, ветер подхватил их душистый аромат и унес прочь. Далекие вершины таяли, и в наступившем мраке между ними мельтешили огненные шары. Сквозь дикий вой урагана неведомо откуда прорезались звуки бессмысленно веселого марша. Далеко в степи маршировала армия зеленых киберов и исчезала в пламени бушующего пожара. Затрепетал воздух над ущельем, из ничего возникли переплетения стального моста, по которому промчался старинный локомотив с высокой трубой, выплевывающей тучи пара и искр. Рельсы бежали перед ним по каменистому плато, а потом земля вдруг разверзлась и поглотила обезумевшую машину.

Огромная ослепительная молния разодрала небо и землю, и, сопровождаемый оглушительным грохотом, целый мир полетел в НИЧТО.

В последний раз Грэм оказался во всеобъемлющем вместилище и лицезрел, как все распадается. Перед его взором мелькали разорванные, не связанные между собой картины: в сотые доли секунды водоворот уничтожения всасывал в себя пилотские ложементы, ранцы, деревья, дисплеи, капли воды, запах омлета, нечто мягкое и теплое, звездные атласы, звон гитарных струн, дружеские взгляды, листву, скалы, инструменты… Все исчезало в какой-то бездне, и сам Грэм летел, падал в ничто, навстречу смерти. Вокруг не было даже мрака, ибо мрак — это все-таки нечто, а водоворот поглотил и его. Ощущая себя бесплотным облачком, лишенным сознания, Грэм даже не помышлял о спасении. Но спасение пришло само. Где-то там, где только что находилось вместилище чужого разума, появился проем… Что за проем? Куда он ведет? В иное пространство? В другую вселенную? Грэму это было неведомо. Он тоже начал распадаться, и последним усилием собрал себя по атомам и швырнул в проем, где наверняка его ожидала погибель.

Где-то в НИЧТО он услышал жалобный плач беспомощной малютки Деборы, оставшейся без соски и ласки. Сам не зная как (ведь он не имел теперь ни рук, ни даже тела), Грэм подхватил ее, и они перевалились за границу распавшегося мироздания. В последний миг Грэм успел увидеть, как водоворот превратился в яркую точку, которая — ЩЕЛК! — вдруг сжалась и погасла. Это означало конец его мира. Закрылись врата, ведущие в мир Грэма. А может, в НИЧТО? А впрочем, теперь это не имело значения, ведь сам он был уже бесконечно далеко, ибо он…

Он?..

Кем был он? Облаком разрозненных атомов, неясной туманностью рассеявшимся в пространстве… хотя нет, в каком-то туннеле, проложенном сквозь пространство. Облаком микроскопических светящихся искорок, все еще слабо связанных между собой, но заключающих в себе его личность, медленно текущие, ленивые его мысли. Ни зрения, ни слуха, ни осязания, никаких других человеческих ощущений больше не было. Осталось лишь самоосознание.

Я…

Грэм…

Троол…

Но было и еще что-то, в чем он не мог разобраться, и это нечто заменило собой исчезнувшие чувства.

Именно оно позволяло ему осознавать себя горстью ничтожных пылинок, несущейся с сумасшедшей скоростью сквозь туннель, — бескрайний, как Вселенная, и в то же время имеющий свои вполне определенные границы. Где-то здесь же, рядом или далеко, летела испуганная Дебора, вновь обратившаяся младенцем, молящая могучего и надежного Грэма — брата и отца — о ласке и заступничестве. Она даже не пыталась понять, почему вдруг тело ее превратилось в бесплотное облако. Она просто верила в силу человека. Грэм поможет, Грэм спасет и защитит.

А что же человек?

Грэм ничего не понимал. Некая властная, непреодолимая сила, которая, возможно, неразрывно связана с его новой сущностью, увлекала их все дальше и дальше в головокружительном падении, растягивала их призрачные тела на сотни, тысячи километров. Навстречу им неслись, подобные невероятно густым метеоритным потокам, другие облака частиц, пронзали их и в стотысячные доли секунды исчезали вдали. Свободно пронзали их… и все-таки отдельные искорки сшибались друг с другом, и эти микрокатастрофы порождали видения.

На их пути возникали и тут же исчезали розовые, поющие серебряным звоном горы, осыпанные тополиным пухом; их проглатывала сине-зеленая морская пучина, кишащая многоокими дельфинами, русалками и плетущими фантастическую сеть подводными пауками; в сумрачной воде шествовала с факелами армия шутов, облаченных в красное. Огромный пенистый водопад обрушивался с тысячекилометровой высоты, и в его бурлении неожиданно прорезался детский смех… Человек и пантера пронзали их, прорываясь в темно-синее небо, усыпанное золотыми звездами. Темное небесное полотнище с треском разодралось перед ними, и их взорам предстали горы несметных сокровищ, а потом они катились вниз по склону сквозь завесу пламени, болезненные ожоги покрыли их тела, но пропахший мятой ветерок касался их, и боль быстро отступала…

«Галлюцинации…» — мысль с трудом просочилась сквозь частицы, бывшие нынешним Грэмом.

О да, это были галлюцинации, но до чего же они достоверны. Абсолютно реальными казались незнакомая бодрая песня, разлившаяся в пространстве, холодный зеленый туман, который на мгновение обволок их и тут же рассеялся, рой многоцветных лент, развевавшихся позади двух стремительных облаков, некогда бывших человеком и пантерой. Огромные орхидеи чувственно раскрывали перед ними свои надменные цветы, которые тут же накрывали мозолистые ладони сторуких титанов, подпиравших плечами небесный свод; пурпурный дождь обрушивался на них звонким вихрем…

Да что же это такое?! Откуда?! Грэм уже догадался, что галлюцинации возникают в результате столкновения несущихся навстречу частиц с частицами его распавшегося мозга. Но что это за частицы и что за поток, бешено мчащий его в неведомость?! В нынешнем своем состоянии Грэм не мог исследовать окружающее пространство и те, без сомнения реальные, темные пятна, мимо которых они то и дело пролетали.

Да-да, эти темные пятна! В самом деле, что они такое? Ощущая себя в кошмаре, Грэм мучительно соображал. Мысли были тяжелы и вязки. Где-то он уже видел такие пятна. Но вот где? Память ползла медленно, как черепаха. Пятна появлялись и уносились прочь. Каждое из них проглатывало часть потока микроскопических частиц…

Понимание пришло неожиданно. Ну конечно же, он видел подобные пятна… Совсем недавно… Когда вырвался из распадающегося мира… Значит… Ну да, пятна — это другие миры!.. Какие? Хотя это не имеет значения… Реальные миры… Настоящие… Не то что этот бесконечный туннель, наполненный лишь видениями да безумно циркулирующими частицами материи…

Пролетая сквозь серебристые перья и небесно-голубой сладкий снег, сквозь взрывающиеся солнца и квакающие серые скалы, Грэм высматривал окошки-порталы в другие миры. Поначалу он не успевал даже изготовиться к прыжку — слишком быстро он мчался, и порталы, мелькнув, уже оставались за сотню километров позади. Но потом он сообразил, что надо делать. Растянув себя и Дебору в бесконечно длинные нити, он максимально сконцентрировался…

И миг наступил.

Треть его существа уже вырвалась вперед, но Грэм все-таки успел просочиться в черное пятно. Растянувшееся «тело» трепетало, готовое вот-вот рассыпаться, и все-таки связи между искорками выдержали. Два светлых облака бок о бок летели в потоке других частиц по новому, более узкому туннелю, но это продолжалось какую-то долю секунды, а потом Грэм ощутил, что нечто упругое противостоит им, пытается оттолкнуть назад. Казалось, что они врезались в сетку, но скорость их была слишком огромна, и препона, лопнув, пропустила их в реальный мир.

Скатившись по какой-то мягкой плоскости, они вновь обрели свои прежние тела. Нечто жилистое и густое поглотило инерцию, остановило падение, приняло их в свои объятия…

Грэм медленно поднялся. Вокруг стоял голубоватый предрассветный полумрак. Со всех сторон их окружала никогда не знавшая косы высокая, буйная сочно-зеленая трава. Вдалеке змеилась томная, спокойная река, а позади них поднимался девственный лес, широколиственные деревья соседствовали с исполинскими соснами и елями.

Представшая их глазам картина поражала величавым спокойствием. Здесь царили насыщенные, густые цвета. Воздух был неподвижен, не тронутый ветром, лес задумчиво молчал под постепенно бледнеющими крупными звездами.

Грэма охватила смертельная усталость. А вместе с ней пришла боль, разливаясь по всему телу. Ему хотелось только одного — отдохнуть, выспаться, утонув в густой траве этого спокойного луга.

Он сел, потом медленно опрокинулся на спину, и мягкая трава сомкнулась над ним, пуховиком легла под натруженные плечи, закрыла его от внешнего мира. Бледные звезды нежно, не мигая взирали на него с такого далекого неба.

Это было истинное блаженство. Досадный вопрос «где я?» прокрался было в мозг, но Грэм лениво отогнал его. Зачем спешить?.. Каким бы ни был этот мир, сегодня он дарил Грэму сладостный отдых. Утро вечера мудре…

Грэм спал.

6

Какой кошмар…

Грэм заворочался, и откинутые мягкие пледы легли рядом. Наверное, было уже поздно, потому что он почувствовал на лице тепло солнечных лучей, проникающих сквозь оконное стекло. Поблизости сонно промурлыкала Дебора.

— Спи, спи, — пробормотал Грэм. — Нам некуда спешить.

И открыл глаза.

Реальность окатила его, как ушат холодной воды. Он приподнялся на локтях, сел и осмотрел незнакомую поляну, лес, речку вдали…

Значит, это был вовсе не кошмар!

Сейчас он вспомнил все, что с ним происходило, — погоню, последнюю, отчаянную схватку с роботами, смерть чужого разума, крушение мира… Вспоминал спокойно, без излишних подробностей, которые довели его до катастрофы. Наверно, даже если напрячь всю память, он не смог бы заново пережить полет сквозь пространственный туннель и фантастические галлюцинации, порождаемые столкновением с встречными потоками.

Этот мир встретил его гостеприимно. Может быть, хоть здесь он обретет покой. Но куда он попал? На какую планету? Есть ли тут люди, есть ли связь с Землей? Странно, но это его не волновало. Какая-то другая, неясная тревога была разлита вокруг. Что-то было не так в этом тихом, спокойном мире. Он опять испытал мучительное чувство, что реальность — всего лишь занавес, скрывающий истинную сущность бытия. Подсознание улавливало какую-то несообразность во всем, что его окружало. Но что именно было не так? Пейзаж выглядел таким мирным, неспособным породить какую бы то ни было угрозу…

Словно нарочно, чтобы развеять его сомнения, с неба долетел хриплый, злобный старческий смех. Грэм вскочил на ноги, повернулся и застыл на месте, не веря собственным глазам.

Низко над верхушками гигантских елей летела деревянная ступа — огромный стакан, выдолбленный из неотесанного цельного пня. Внутри его сидела сухощавая старушенция, давно перемахнувшая столетний рубеж, одетая в рваное черное платье в заплатках и засаленную дубленую жилетку. Запавший беззубый рот был почти незаметен на ее потемневшем от грязи лице, но зато костлявый подбородок, усеянный жидкими седыми волосками, воинственно торчал, накрываемый сверху огромным горбатым носом, украшенным бородавкой величиной с виноградную косточку. Свалявшиеся сивые волосы выбивались из-под грязного платка, развеваясь на ветру. Под темным кустарником бровей блестели маленькие глазки, полные хитрой злобы и радостного предвкушения какой-нибудь скорой пакости. Двумя костлявыми руками старуха крепко держала длинную, изрядно потрепанную метлу, энергично размахивая ею, как гребец на байдарке-каноэ. Вопреки всем ожиданиям, этого движения было вполне достаточно, чтобы придать ступе приличную скорость, сравнимую со скоростью самолета.

«Невероятно! — изумился Грэм. — Какая-то немыслимая, первобытная антигравитационная система!»

Фантастическое видение длилось всего несколько секунд. Старушенция перекинула метлу по другую сторону летательного аппарата, ловко загребла и скрылась за кронами деревьев. Издали в последний раз донесся ее смех, и над поляной вновь воцарилось спокойствие.

Внезапно Грэм понял, что же все-таки было не так. Цвета! Никогда прежде он не видел пейзаж со столь чистыми, яркими цветами — как на картинке в детской книжке. Небо ослепительно синее, совершенно одного и того же тона повсюду, даже у горизонта, где оно должно быть явно темнее. Трава, словно омытая недавним дождем, блестела неправдоподобной, изумрудной зеленью. Темно-зелеными были тенистые ели в лесу, словно тщательно нарисованные масляными красками. Река вдалеке не отличалась теми характерными для реальной воды серо-коричнево-зелеными оттенками, а сияла чистой синевой почти того же тона, что и небо.

Даже солнце! — неожиданно заметил Грэм. Оно грело, но не слепило глаза. Его можно было рассматривать — бело-желтый шар на плотной синеве небес, окруженный лучистой короной из оранжевых языков пламени.

Дебора опять замурлыкала и потянулась в траве возле его ног. Грэм бросил взгляд в ее сторону и не сумел сдержать удивленного восклицания. Что стало с Деборой! Ее длинное черное тело было таким же, как всегда, но лишь на первый взгляд. Неизвестный художник прошелся кистью по телу пантеры. Сейчас ее шерсть утратила блеск и выглядела насыщенно черной — как ночь, как сажа. Несколько штрихов превратили Дебору в шарж, в гениальный эскиз симпатичного, ловкого хищника, не имеющего ничего общего с реальностью.

И лишь теперь Грэм решил оглядеть собственное тело. Он уже был готов к тому, что заметит что-то необычное, но, несмотря на это, вздрогнул, увидев собственные ноги в узких зеленых брюках и остроносых, красных сапогах из хромовой кожи до середины голени. Сверху на нем была надета зеленая рубаха, подпоясанная широким кожаным ремнем с большой лимонно-желтой пряжкой. На плечах лежал красный зубчатый воротник, переходящий в висящий за спиной капюшон.

Поблизости синел небольшой пруд, обросший нереальным нарисованным камышом. В несколько прыжков Грэм подскочил к пруду, раздвинул жилистые зеленые стебли и наклонился над водой. Неподвижная, гладкая синеватая поверхность отразила его лицо — знакомое и незнакомое, смесь стилизованных черт, которые превращали его в сказочного героя — русоволосого, смелого, решительного…

Не зная, каким образом, Грэм напряг волю и увидел в водном зеркале, как постепенно исчезает дорисованное и появляется его прежнее, настоящее, хорошо знакомое лицо. Отражение задрожало, зеленая рубаха опять превратилась в драный красный свитер, брюки стали синими, сапоги — коричневыми, из искусственной кожи с магнитными «молниями»… Но ненадолго. Достаточно было ослабить напряжение мысли, как нарисованный образ появлялся опять с наглостью назойливой мухи. Можно было снова его прогнать, но Грэм лишь махнул рукой и вернулся к Деборе. Если и в этом мире есть «чужак», то лучше всего вступить с ним в игру, пока не станет ясно, что к чему.

Пантера открыла глаза, и Грэм неожиданно заметил, что они утратили свой фосфоресцирующий блеск. Сейчас возле ее черных зрачков была яркая, но непрозрачная зеленая окантовка.

— Где мы? — спросила Дебора. Слава богу, голос у нее был прежним.

Грэм пожал плечами.

— Не знаю. В каком-то рисованном мире… Не спрашивай меня ни о чем. Я сам ничего не понимаю. Кто-то с нами играет, Дебора… Может быть, сверхцивилизация или… или что-то, чего мы не можем себе представить.

Она повела своим графитовым телом и встала.

— Значит, так… Я это предчувствовала, Грэм. Помнишь? В тот вечер, на плоту. И теперь чувствую, хотя и едва уловимо… Что будем делать?

— Ждать.

Неожиданно в конце леса, метрах в ста от них, стало заметно какое-то движение. Из-за деревьев выскочили две маленькие фигурки и с пронзительным поросячьим визгом побежали по поляне. Грэм прищурил глаза, чтобы лучше их рассмотреть, и тут же сморщился. Этот мир предлагал какую-то ерунду… Или, может быть, в ней была какая-то непонятная пока логика?

В высокой траве отчаянно бегали два одинаково розовых поросенка. Один был одет в синюю матроску, а на голове у него чудом держалась бескозырка с длинными черными ленточками. Второй был в пиджачке и брючках в желтую с красным клетку, а на голове подпрыгивала смешная зеленая шляпа. Похоже, поросята были музыкантами, потому что тот, который в матроске, тащил за собой по траве скрипку, а другой нес на плече длинную флейту, похожую на старинный мушкет.

Из леса донесся свирепый, кровожадный рев. Дебора напряглась, навострила уши и уставилась на новую фигуру, появившуюся на поляне. Но это был всего лишь очередной гротескный герой этого мира. Его можно было бы принять за волка, если бы не синие брюки-клеш, красные сапоги со шпорами, пиратская бандана на голове и широкий пояс, за который были заткнуты огромный кривой, щербатый нож и ржавый пистолет с расширяющимся в форме кулька дулом.

При его появлении поросята завизжали еще громче и забегали еще быстрее. Но волк оказался хитрей. Он бросился за испуганными до смерти жертвами и почти догнал их на середине склона низкого пологого холма. Поросята бежали мимо высокой, раскидистой яблони. Поглощенный духом погони, волк не успел сориентироваться и со всего маху врезался в дерево. Пока он падал на землю, возле его головы кружили ярко-желтые звездочки, а с зеленой яблони лавиной сыпались крупные ярко-красные яблоки.

Продолжая визжать, поросята поднялись на вершину холма и исчезли. Все еще окруженный звездочками, волк, пошатываясь, побрел за ними вслед.

Несколько секунд Грэм продолжал смотреть на опустевший холм. Ему не хотелось размышлять. Логика не могла ему помочь в этом мире условностей. Раз над лесом летают грязные старухи в антигравитационных пнях, а одетые волки гоняются за одетыми музыкантами-поросятами, значит, здесь это в порядке вещей.

Вдруг его взгляд упал на кучу яблок под деревом, и Грэм почувствовал, что голоден. Сколько времени он не ел? Они позавтракали на плоту, перед тем как плыть к кораблю. Сейчас снова утро…

— Пошли, Дебора, — бросил он и пошел в сторону холма.

Вблизи яблоки выглядели ненастоящими, как и все остальное в этой стране. Их цвет просто бил в глаза, они скорее были похожи на зрелые помидоры. Размеры тоже были ненормальные — яблоко едва могло бы уместиться в горсти. И больше всего поражала их форма — яблоки были более сплющенными, чем известные Грэму фрукты.

Грэм взял яблоко и недоверчиво надкусил. Раздался неправдоподобно звонкий хруст, и во рту остался привкус не фрукта, а скорее приторного теста. Ничего, есть можно. Даже приятно. Он быстро сгрыз яблоко и потянулся за вторым.

— Я тоже голодная, — недовольно напомнила о себе Дебора. — Только вегетарианское меню меня совершенно не устраивает.

Словно уличенный в неприличном поступке, Грэм бросил новое яблоко в кучу и повернулся к пантере.

— Ты права… Пошли. Будем надеяться, что-нибудь и для тебя найдется.

Шагая рядом, они взобрались на холм и осмотрели равнину по другую его сторону. Неподалеку от реки высился маленький белый домик с красной черепичной крышей, зеленой дверью и зелеными деревянными ставенками на окнах. Волк ходил вокруг домика, останавливаясь время от времени, раздуваясь и начиная дуть на стены, словно мощный компрессор. В воздухе кружились листья, травинки, веточки, но, судя по всему, этот искусственный ураган выглядел не слишком опасным для каменной кладки.

— Может, стоит ему помочь? — промолвила Дебора и мечтательно добавила: — С удовольствием бы съела свиную отбивную.

— Боюсь, что это будет расценено как каннибализм, — мрачно ответил Грэм. — Лучше тебе поискать другой способ питания.

По равнине пролегала утрамбованная проселочная дорога с многочисленными поворотами, хотя могла бы быть гораздо более прямой. Примерно в километре от холма дорога упиралась в деревянный мост через реку, а потом бежала к горизонту, где высились какие-то высотные здания.

— Это город, — указал рукой Грэм. — Пошли туда. В городе, по крайней мере, должны быть рестораны.

Они спустились с холма и пошли в направлении дороги. Над их головами, в синем небе, плыли белые нарисованные облака с отчетливо очерченными контурами.

Едва они сделали несколько шагов по гладкой, укатанной дороге, как сзади раздался звук тромбона. Они отскочили в сторону и обернулись.

Допотопный красный кабриолет медленно подъехал к ним и остановился. Шофер приподнялся с сиденья, и Грэм удивленно моргнул. Это был не человек, хотя его тело походило на карикатуру человека. Голова была черная, с двумя большими круглыми черными ушами, белой мордочкой и носиком, который по форме и цвету напоминал маслину. Единственная одежда существа состояла из пары широких белых перчаток и пышных коротких штанишек на бретельках с большими желтыми пуговицами.

— Эй, привет! — гордо воскликнуло существо тоненьким веселым голоском. — Давайте знакомиться! Я — Микки. А вы кто?

— Я — Грэм Троол, — серьезно произнес Грэм. — Это моя подруга Дебора.

— Ах, тролль! — рассмеялся Микки. — Я давно знал, что в заколдованном лесу живут колдуньи, лешие, тролли и феи. А куда ты идешь, тролль?

— В город… — смущенно проговорил Грэм. — Мы ищем ресторан, потому что хотим есть…

— Подождите! Я вас сейчас накормлю. Микки никогда не бросал друзей в беде.

С этими словами существо ловко выскочило из машины, отбежало назад и вытащило из багажника большую плетеную корзину, завернутую в белую скатерть. Дебора понюхала воздух и облизнулась. Не обращая на нее внимания, Микки подбежал к машине спереди, поднял капот, обнажая нарисованный двигатель, который, по всем правилам механики, не должен был работать. Но работал. Торчащая спереди лопасть вентилятора быстро вертелась. Микки сдернул скатерть, расстелил ее на траве у дороги и положил на нее французский батон, кусок колбасы и пакетик желтоватого масла.

— Вы любите бутерброды? — спросил он.

Парочка не ответила, а Микки и не ждал ответа. Жестом фокусника он сунул батон между лопастями вентилятора. Нарезанные кусочки хлеба полетели в воздух, описывая дугу. Микки ловко собрал их в подставленную ладонь, разложил на скатерти и потянулся за маслом.

— Нет! — воскликнул Грэм. — Это невозможно!

— Все возможно, друзья! — радостно ответил Микки, засовывая масло в вентилятор.

Тоненькие кусочки масла полетели, словно выстреленные из пулемета. Проявляя чудеса ловкости, Микки хватал кусочки хлеба со скатерти, ловил на них масло, укладывая одной рукой на скатерть, а другой подставляя хлеб под масло. А потом проделал ту же манипуляцию с колбасой.

— Как хорошо, что я вас встретил, — удовлетворенно произнес Микки без малейшей тени усталости. — Моему мотору давно была нужна смазка. А теперь ешьте, не стесняйтесь.

Дебора не стала ждать повторного приглашения и набросилась на бутерброды. Грэм последовал ее примеру. А Микки вытащил из багажника паяльную лампу и большой початок кукурузы. Пошарил в бездонном кармане своих штанов, вытащил оттуда спичку и изящным жестом шаркнул ею о свою торчащую попу. Спичка вспыхнула с сухим треском. Микки поднес ее к паяльной лампе. Из дырчатой трубы вылетел длинный красный язык пламени.

С надкусанным бутербродом в руке Грэм следил за новым приемом изобретателя. Микки почувствовал это и действовал с гордой небрежностью. Поднял паяльную лампу над салфеткой и поднес початок к пламени. Желтые зернышки с оглушительным треском превратились в поп-корн.

— Вот и все, в этом деле главное — ловкость рук, — сказал Микки, потушил лампу и убрал ее в багажник вместе с пустой корзиной.

Бутерброды закончились. Микки ссыпал воздушную кукурузу в большой бумажный пакет, потом сложил скатерть и положил ее в «бардачок» машины.

— Хотите, отвезу вас в Диснейленд?

— Хотим, — согласился Грэм.

Вскоре старый автомобиль, тяжело пыхтя, полетел по шоссе. Грэм и Микки сидели спереди, Дебора растянулась на заднем сиденье. Странное существо управляло одной рукой, а другой ловко подбрасывало поп-корн из бумажного пакета, ловя его ртом. Грэм с тревогой следил за этими беззаботными манипуляциями. Похоже, Микки заметил настроение спутника, потому что его рот растянулся в широкой улыбке аж до самых ушей.

— Не волнуйся, тролль. Я лучший шофер в Диснейленде! Сейчас вы побываете у меня в гостях, а потом, я надеюсь, пригласите меня в волшебный лес.

Грэм не хотел врать, а потому только кивнул.

Вдруг его охватило чувство, до чего смешно и бессмысленно все это. Он, Грэм Троол, опытный космонавт и исследователь, сидел в какой-то старинной машине рядом с воображаемым существом и послушно играл роль тролля из волшебного леса.

«Ну а что мне остается? — подумал он. — Что мне остается, кроме как покориться той воле, которая играет со мной? Однажды я попробовал сопротивляться и разрушил свой мир. Хорошо, предположим, я снова начну борьбу и опять разрушу этот мир. Смогу я понять «игроков»? Или произойдет всего лишь еще одно «бессмысленное уничтожение»?»

Он не знал. Это было самое худшее. Чтобы нанести удар, надо знать, когда и где ударить. А до тех пор… Ну, до тех пор придется покориться обстоятельствам и соблюдать те правила игры, которые ему навязывались.

Автомобиль пересек равнину, доехал до реки и покатил по деревянному мосту. Они постепенно спускались вниз, шоссе становилось все круче и уже, по обеим его сторонам появились насыпи. Неожиданно Микки подскочил на сиденье и театрально воскликнул:

— Тормоза отказали!

Он несколько раз всей своей тяжестью надавил на педали, но скорость продолжала расти. Навстречу, из-за поворота показалась смешная маленькая машинка, которую вел белый утенок в синем костюмчике и синей бескозырке. Похоже, подобный наряд пользовался здесь успехом.

Увидев летящую навстречу машину, утенок подскочил и прежде всего схватился за голову своими необычными ручками-крылышками. Бескозырка взлетела вверх. Потом он поднялся над лобовым стеклом, оживленно размахивая крылом, и закричал квакающим голосом:

— Посторонись! Посторонись!

Микки с удовольствием бы выполнил эту просьбу, но машина потеряла управление. Утенок резко прижался к насыпи. Красный кабриолет пронесся мимо, раздался треск, и сидящая в машине троица подпрыгнула. Грэм увидел, как левое переднее колесо отлетает назад. Катастрофа, казалось, неминуема, но Микки впился в руль и выдернул его, потом перевесился через кузов машины и поставил руль на место отскочившего колеса. Замена была неравноценной, но как-то решала проблему. Машина, подпрыгивая, продолжала нестись дальше.

От руля теперь остался только короткий железный штырь, конец которого торчал на высоте нескольких сантиметров над панелью управления.

Микки крепко сжал его обеими руками и повернул. Машина сделала поворот, из-за которого выскочил утенок. Впереди показались первые улицы Диснейленда.

Под колеса попал камешек, и машина затряслась. Крышка «бардачка» открылась, и оттуда выпала скатерть. Встречный ветер поднял ее и накрыл лицо Микки.

Следующая минута была неописуемой. Оставшись без управления, машина виляла с бешеной скоростью между высокими зданиями. Встречные машины панически отскакивали в стороны, какие-то врезались в стены, другие сносили фонарные столбы, влетали в широкие витрины. Микки боролся с непокорной скатертью, наконец справился с ней и моментально оценил ситуацию. С изумительной реакцией сунул руку под сиденье, вытащил оттуда большую металлическую тарелку и надел ее вместо руля на торчащий железный штырь.

Импровизированный руль несколько облегчил положение. Машина протарахтела по улицам, задела бульдога в полицейской форме, разметала, словно кегли, урны с мусором и въехала в более спокойный квартал. Домики здесь были одноэтажные, с широкими дворами, огороженными цветными деревянными заборами и живыми изгородями. В одном из дворов какая-то странная собака в бриджах для гольфа, черном жилете и помятой шляпе сгребала скошенную траву и, чтобы лучше ее утрамбовать, полезла на верхушку стога. Увидев машину, собака замахала граблями и весело закричала:

— Привет, Микки!

— Привет, Гуффи! — сердечно ответил юный шофер. — Кажется, мы едем к тебе в гости.

— Ну, тогда добро пожа…

Не успел пес закончить фразу, как красный автомобиль снес ограду, проехал по двору и остановился, врезавшись в стог и раскидав в разные стороны сено. Гуффи взлетел вверх, сделал в воздухе сальто и упал прямо на колени Грэму.

— Вот мы и приехали! — сказал Микки. — Я живу в соседнем доме.

Гуффи, как бы извиняясь, приподнял помятую шляпу и выбрался из машины. Микки последовал за ним. Оставшись в машине, Грэм смотрел им вслед, пытаясь справиться с обуревающим его гневом. Что ему тут надо, в этом карикатурном мире, заселенном примитивными, недоразвитыми существами? «Игроки»? Здесь он их не найдет. Лучше попытаться отыскать их где-то в другом мире. Может быть, ему улыбнется счастье.

Гуффи и Микки скрылись за домиком. Грэм напряг память. Он уже знал, что надо делать — складировать воспоминание за воспоминанием, чтобы потом скопом обрушить умственное напряжение на неизвестного «игрока», перегрузить его и подавить.

Да, это было так просто.

И он обрушил этот мир…

Вот он снова маленький, карабкается на дерево возле старого дома, который не старый, а совсем новый, потому что отец построил ее несколько месяцев назад, и даже здесь, на высоте, ощущается запах смолы от дощатых стен, а кора под ладонями шершавая и немного скользкая от осевшей на ней пыли, потому что дождя не было уже много недель, и внизу на веранде Балт Троол, задрав лохматую бородку, пьет апельсиновый сок, сидя с закатанными рукавами в кресле-качалке. «Осторожней, Грэм, ты уже слишком высоко забрался!» Опора уплывает из-под ног, но он уже не на дереве, а в кабине космического корабля. Дебора, еще маленькая черная чертовка с коротким хвостиком, вертится у него на руках и пытается неловкими передними лапами половчее схватить соску. От ее тупой мордочки отделяются белые шарики молока и медленно плывут в невесомости кабины. Его первая экспедиция… Он выходит из корабля, одетый в скафандр. Рядом дрожит прозрачный зеленоватый туман, высокие острые скалы, разъеденные эрозией, вздымаются к зеленому небу…

Рисованный мир не хотел исчезать. Напротив Грэма красноватая собака с длинными ушами и глупой физиономией перепрыгнула через ограду и направилась к тыльной части домика. Из-за угла долетел крик Микки:

— Спокойно, Плут, спокойно!

Плуту, видимо, не хотелось вести себя спокойно, потому что за углом что-то зашумело, загремело, и Гуффи взревел трагикомическим голосом.

Грэм стоял неподвижно, с бессильно опущенными руками, медленно осознавая, что же произошло. Мельница воспоминаний не хотела работать.

Неужели он осужден до конца дней оставаться в плену этой нелепой имитации действительности? Нет! Он снова напряг память, и воспоминания покорно потянулись чередой. Вот он впервые в кабинете Хуана Ивановича Смита, ему хотят доверить важную галактическую задачу. Потом пошло лето на берегу реки. Загорелый раздетый Грэм лежит на обжигающем песке. Возле его лица по травинке ползет какая-то красная букашка. Внезапно пробежавший по спине холод заставляет его испуганно подскочить, и он видит Дебору, еще совсем молодую, смеющуюся довольно, обнажающую в смехе острые клыки и розоватое гофрированное небо.

Вдруг он понял, откуда идет это ощущение чего-то знакомого. Не оттого, что это его воспоминания о пережитом им лично. Не только это — просто он уже пользовался этими воспоминаниями. Вечер на веранде, грозовая ночь у реки, появление светлячков, сражение с киберами… Все то же самое, ничего нового. Почему? Им овладевало неясное, ужасное предчувствие. В голове царила пустота. Ему казалось, что он превращается в ящик картотеки, заполненный карточками, называемыми воспоминаниями, и только изредка между этими карточками воткнуты редкие фотографии. Где же его воспоминания? О чем же ему вспомнить? О старом Балте Трооле? Вот он, внизу на веранде пьет апельсиновый сок, сидя с закатанными рукавами в кресле-качалке… Нет, к черту, не то! Хорошо, вот это, вот он держит маленького Грэма на коленях в кабине пилота старого корабля и нажимает на его палец своим кривым указательным пальцем… Нет, надо что-то еще! Балт Троол с уже седеющей бородой сидит рядом с четырнадцатилетним Грэмом и одобрительно кивает головой… Еще! На свежую могилу сыплются комья земли, в воздухе разносится странный, инопланетный аромат, а по красноватому, сморщенному лицу незнакомого пожилого мужчины…

Еще?

Иного не дано!

Отчаянно, лихорадочно Грэм перетряхивал память до самого дна, очень мелкого дна. И все время повторялось одно и то же — шли воспоминания лишь последних двух дней, лишь то, о чем он думал или что вспоминал после того странного дождливого вечера. Иного не дано.

От внезапно нахлынувшей слабости у него подкосились ноги. Он сел и прислонился спиной к неестественно красной кирпичной стене. Он-то думал, что нашел оружие против всемогущих «игроков», а оказалось, они всего лишь играли с ним, а когда им это надоело — отняли у него память. Чего же им надо? Окончательно сломить его личность, превратить его в бездушную куклу? Может быть, это от него и требовалось — безропотно воспринимать любую игру, любое надругательство над телом и душой? Приспосабливаться к той жизни и оставаться там, куда его отправят, если понадобится — навсегда смириться с образом тролля в зеленом костюме с красным капюшоном и удовлетвориться компанией Микки и Гуффи, поросят и волка, злобной летающей старушенции… Тогда, наверное, и воспоминания появятся, наверное, его оставят в покое, насколько это возможно, пока играют другие фигуры, а он ждет своего хода.

«Ну и что? — с горечью подумал он. — Это тоже жизнь». Надо только сдаться и поверить в то, что он действительно тролль, а все остальное — сон, давнее видение. Нет космических кораблей и далеких планет, нет миссии и кабинета Хуана Ивановича Смита. Он — тролль Грэм, родившийся в этом лесу…

Да, он родился в сказочном лесу, во мраке густых сосновых чащ, и ласковый ветер качал его хрустальную колыбель. Огромный черный кот пел ему колыбельные песенки, а маленький тролль тянул ручонки к кусочку голубого неба над головой, и вечерами нежная фея-мама сыпала ему в колыбель горсти звезд, он их сосал, и у них был вкус мятных конфет. Когда он немного подрос, старый, грузный, но добрый отец водил его по лесу, волоча по земле длинную седую бороду. Духи подземелья распахивали двери ревниво охраняемых сокровищниц, чтобы поприветствовать престолонаследника леса, и даже злобная Баба Яга (да, так зовут летающую старуху) умилялась и беззубо гукала, рассказывая ему сказку про избушку на курьих ножках…

Ха!

Что-то неуловимо знакомое шевельнулось где-то в глубине. Грэм взревел злобно, торжествующе и вскочил на ноги. Вот так! А теперь еще воспоминания, еще!

И опять чей-то испуганный голос советовал ему остановиться, но карусель воспоминаний набирала обороты. Кто-то упорно не хотел давать ему эти эрзац-воспоминания, но не имел власти остановить начавшийся процесс. Таков был закон этих миров — они должны были или обеспечить Грэма памятью, или хотя бы чем-то ее заменить. Перед его мысленным взором замелькали сказочные поляны, домики гномов, кроткие красавицы, изгнанные коварными мачехами, старые мудрые короли, добродушные и хитрые крестьяне, злые великаны, храбрые рыцари, дриады и наяды, прячущиеся в озерах и лесах, дороги, ведущие в далекий Диснейленд, где живут Микки и Мини, кот Феликс, матрос Папай, глупый пес Гуффи и утенок Дональд, но это был город двадцатого века. А есть и более старые города, в них живут принцы и короли, там Золушка и Снегурочка, Кот в сапогах и Бременские музыканты, а вот опять лес, в нем порхают, перелетая с цветка на цветок, эльфы с радужными длинными крылышками, и Красная Шапочка идет в гости к бабушке…

Его память была похожа на сосуд с водой, висящий на тоненькой нитке. Каждая новая капля усиливала натяжение нити. Он чувствовал, как каждый новый образ натягивает ее еще, еще чуть-чуть…

Наконец нитка не выдержала и оборва…

7

…доски пола гудели у него под ногами, а он все бежал, бежал, бежал в толпе странно одетых людей. Все неслись ему навстречу, к… (куда? к перронам вокзала Виктория?). Грэм не знал, куда он попал после нового перелета сквозь пространство, после бесчисленных галлюцинаций. В голове тупо пульсировала какая-то неясная мысль, что-то захлестываемое смутной злобой. Он должен был спешить, и он спешил, расшвыривая локтями устремленную навстречу толпу. Дамы в длинных, до пят, платьях и замысловатых шляпках возмущенно чирикали ему вслед, господа в цилиндрах или котелках злобно грозили тросточками. Он не обращал на них внимания. Он бежал.

Попытался остановить чье-то тело, но не успел. Его охватил страх. Впервые он попадал под действие сил, с которыми не мог совладать хоть сколько-нибудь. Словно несся в колеснице с взбесившимися конями, и ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда закончится этот сумасшедший бег сквозь толпу, к выходу из огромного старого здания.

Рубаха стала мокрой от пота, жгучая влага пропитывала подкладку его нелепого серого костюма, серый цилиндр чудом держался на голове. Перед зыбким, словно чужим взглядом мелькали отрывочные картины — спешащие пассажиры с пухлыми кожаными чемоданами, мрачные носильщики, согнувшиеся под тяжестью багажа, закопченные стеклянные своды высоко вверху, маленькие магазинчики по углам, витрины, за которыми люди в старинных костюмах пили чай или, смущаясь присутствием посторонних, жевали бутерброды…

Толпа поредела. Невероятным усилием воли Грэму удалось взглянуть в сторону, и он увидел бегущего рядом с собой огромного черного датского дога. В морде собаки, в очертаниях тела животного было что-то знакомое, и, скорее интуицией, чем разумом, он почувствовал, что это Дебора.

По широким стертым каменным ступеням он выскочил на улицу, на кишащую народом привокзальную площадь. На брусчатке ждали десятки черных экипажей, запряженные двойкой лошадей. Грэму они показались просто смешными, но тот, другой, в теле которого он сейчас пребывал, находил их самым лучшим транспортным средством. В несколько прыжков он очутился у ближайшего… (как его там? кэба?) и юркнул в купе. Дог с высунутым языком расположился у него в ногах.

Извозчик наклонился с козел и лениво осведомился:

— Куда едем, сэр?

Не переведя толком дух, Грэм уже сообщал, почти крича, знакомо-незнакомый адрес, хрипло добавляя:

— Получишь гинею, если поторопишься!

Длинная плеть хлестнула лошадей. Кэб затрясся и понесся вперед по неровной брусчатке. Колеса оглушительно тарахтели, вся повозка тряслась, но тем не менее привычному к космическим скоростям Грэму казалось, что они летят вперед со страшной скоростью. За стеклами окон мелькали старинные здания, трех- или четырехэтажные, построенные из камня или кирпича, на перекрестках стояли полицейские в смешных яйцевидных шлемах.

Здесь ничто не было ему знакомо. Костюмы, фасады, средства передвижения — все выглядело странным и невиданным. И все же это была Земля. Может быть, Земля какой-то другой эпохи, но это не имело такого уж большого значения. Если неведомые силы перестанут мотать его по разным пространствам, а начнут лишь менять эпохи, у него останется шанс рано или поздно вернуться в свой мир, в мир, который он знал.

Он попытался проникнуть в мысли того, другого. Мыслей не было… Как его зовут? Да, вот его имя. Джон… Джон Уилбери…

Джон Уилбери сидел на жесткой скамье, бессильно откинувшись назад, и трясся вместе с кэбом. В голове у него все смешалось — отчаяние и гнев, злоба и бессилие, надежда и страх. Он не мог думать, не мог даже пошевелиться. Его парализовало ожидание чего-то неизбежного.

Экипаж подскочил на каком-то ухабе. Откинутая назад голова пассажира качнулась, и на мгновение Грэм увидел в стекле справа свое прозрачное отражение. Что-то из его привычного облика было в образе Джона Уилбери. Блондин, широкоплечий, с волевым лицом и вздернутым подбородком, с голубыми глазами, помутневшими сейчас из-за близкого к шоковому состояния. Рост немного ниже метра восьмидесяти пяти, но это, наверное, издержки эпохи. Все равно он выглядел настоящим гигантом среди мелких обитателей исторического… да, Лондона.

Грэм чувствовал, как его собственные мысли затягивает, словно зловонная трясина, чужая апатия. Чувства Джона Уилбери были ему незнакомы. Да, гнев, да, злоба, да, отчаяние — но совсем не такие! Неужели сквозь подобные ужасы разума пришлось пройти человеческой цивилизации, чтобы достичь своего безоблачного будущего?

Он не знал, сколько времени провел в дороге, не знал, по каким улицам ехал кэб. Все сливалось в общую мозаику из людей и домов, мелькающих за пыльными стеклами безучастного взгляда Джона Уилбери. Быстрее, быстрее… Дома поредели, стали ниже, возле них появлялись тенистые сады и массивные ограды из камня или железные решетки. Бородатое лицо извозчика повисло в верхней части стекла. Его губы шевелились, но звук не доходил до затуманенного ума пассажира. Прошло несколько секунд, прежде чем Уилбери понял, что они приехали.

Он медленно открыл дверцу и вышел. Не глядя, вытащил из кармана несколько монет, бросил их извозчику. Плеть щелкнула, стук колес затихал за его спиной, а он оставался неподвижным, глядя под откос улицы. Дома были такими знакомыми, каждый день, из года в год он их видел. А тот, в конце…

Это был его дом. Дом Джона Уилбери.

Он зашагал вперед, как заведенная кукла, лишенная собственной воли. В голове проносились отрывочные мысли. Вокзал… Ожидание поезда… Джулия… она утверждала, что приедет ее мать… настаивала, чтобы Джон во что бы то ни стало ее встретил… усадил в кэб… нет, нет, потом он может не беспокоиться… Утреннее заседание парламента, дорогой! Нет, ни в коем случае нельзя пропускать… Да, конечно, ничего важного, но твоя репутация…

Он остановился у решетки. Знал, что может его ожидать. Калитка была заперта. Некоторые остатки приличия заставили его оглянуться. Улица была пуста. Он подскочил, схватился за верхушку ограды и подтянулся. Хорошо натренированное тело (он регулярно занимался боксом, верховой ездой и греблей) не подвело. Через секунду он оказался внутри и спрыгнул. Ему показалось, что песок под ногами хрустнул, как оглушительный взрыв. Нет, все было спокойно. Он отбежал в сторону, ступил на газон и, прячась в тени деревьев, побежал вперед вдоль аллеи.

Фасад дома был уже совсем близко. Джон Уилбери бросился вперед, опять пересек проклятый песок, поднялся по ступеням и, запыхавшись, остановился перед массивной дверью. Заперта! Руки дрожали, он ругался шепотом, нащупывая какие-то мелочи… А, вот и ключ!

Ключ вошел наполовину и во что-то уперся. Дверь заперта на ключ изнутри.

Он развернулся, привалился спиной к двери и на секунду задержал взгляд на серых облаках в небе. Такое он тоже предполагал. Предполагал, черт возьми! Но убедиться воочию… Вот оно, подтверждение тех унизительных, несуразных мелочей, которые он молча подмечал и которые копились день за днем в течение месяцев.

Его охватило такое чувство, которое он испытал лишь однажды — когда сэр Грэй во время товарищеской встречи по боксу нанес ему удар ниже пояса. Гнев его оглушил, ослепил, и он, ничего не видя перед собой, побежал вдоль фасада, завернул за один угол, потом за другой… Пальцы его впились в водосточную трубу, тело подтянулось вверх. Какая-то скоба разорвала дорогую брючную ткань. Пачкаясь о стены, он поднимался вверх, пока не достиг карниза. Встал на ненадежную опору и, кое-как удерживая равновесие, размахнулся и вышиб оконную раму.

Резко прорезался слух, в голове раздался звон сотен осколков, треск сломанного дерева. Джон Уилбери соскочил вниз, сделал несколько шагов через путающиеся под ногами портьеры. Ему казалось, что он превратился в каменное изваяние, или нет… в сгусток ярости от пульсирующей в висках крови.

С широкой кровати поднималась Джулия в полуспущенной ночной кружевной сорочке. Чуть в сторонке, возле туалетного столика, старый Гендон, перестав одеваться, пытался что-то сказать. Слова его медленно доходили до ушей окаменевшего Уилбери.

— Уилбери! Дорогой Уилбери! Что это такое, старик? Почему вы не позвонили? Я вот тут пришел, чтобы проконсультировать миссис Уилбери по вопросу об одном наследстве…

Продолжая говорить, Гендон схватил оставшуюся одежду и с поразительной для его лет ловкостью ретировался к двери. Из коридора донеслись его последние слова:

— …она дала слугам выходной, а вы подумали…

Джон с удивлением обнаружил, что Джулия стоит рядом и гладит его по голове. Ее лицо опухло, словно она проплакала несколько часов.

— Я давно знал, дорогая… — медленно произнес он и поволочил ноги к выходу.

Прошел по коридору, спустился по лестнице. Где-то наверху Джулия выкрикивала его имя, не пытаясь догнать. Не мельтешили слуги — наверное, им выпал один из тех неожиданно свободных дней, которые столь щедро раздавала его жена. Дверь в сад была широко распахнута. Внизу, на дорожке аллеи, на песке отпечатались следы Гендона. Уилбери спустился вниз и пошел вдоль этих следов. Теперь он мог не спешить, «скрипеть» сколько ему вздумается… Железная калитка была распахнута. Что ж, этого следовало ожидать, у негодяя есть ключ.

Гендон… Господи всемогущий, Гендон! И Джулия, утонченная, прекрасная Джулия, которая и после шести лет брака не переставала клясться ему в вечной любви. А он знал, еще четыре месяца назад все понял. Думал об этом — и упрекал себя, ненавидел за эти чудовищные мысли. С мучительным стыдом искал он мелкие улики. Находил. Табачный пепел там, где с утра чистила безукоризненная Сара… седые волосы на пеньюаре Джулии… забытую щеточку для чистки трубки (сам он курил только сигары)… незнакомые украшения в шкатулке, довольно безвкусные («О, Джон, не знаю, что мне взбрело в голову их купить. Сначала вроде понравились»)… и еще… и еще…

Что ему теперь оставалось делать? Отправиться в Индию? Наверное, без труда нашлось бы место в колониальной администрации. В парламенте у него достаточно знакомых, которые могли бы дать рекомендации. А карьера… К черту карьеру! Какой смысл слушать, да и самому произносить глупые, напыщенные речи после всего случившегося? И почти ежедневно — хочешь не хочешь — сталкиваться с наглой физиономией Гендона…

Он опомнился за стаканом бренди в сумрачном трактире на берегу Темзы. Сжимал зубами размягченный конец давно погасшей сигары. Высоко вверху сквозь малюсенькое окошко пробивался свет, но мутные лучи едва пробивали дорогу сквозь дым бесчисленных трубок. Сидя за грязными дубовыми столами, матросы и докеры с ближайшей пристани пили пиво, бренди, джин… Между ними лениво шлялись женщины в обвисших платьях, с растрепанными прическами, некоторые даже без шляпок.

Что-то теплое и влажное скользнуло по его провисшей кисти. Уилбери поднял глаза и увидел дога. Лежащий у него в ногах огромный зверь смотрел на него грустно и с сочувствием. Шершавый широкий язык подрагивал в такт дыханию. Джон опустил руку и погладил массивный квадратный череп. Собака тихонько заскулила, словно разделяя горе своего хозяина.

Кто-то прошел мимо стола. Уилбери приподнялся. Перед ним стояла безликая уличная девчонка. Повинуясь какому-то неосознанному импульсу, он поискал свой бумажник, вытащил банкноту и сунул в руку незнакомки. Она вроде бы смутилась, но потом смекнула и попыталась сесть к нему на колени. Резким жестом Уилбери оттолкнул ее на соседний табурет.

— Как тебя зовут?

— Мэри, милорд… — Она слегка улыбнулась. — Тут нас почти всех зовут Мэри.

Девушка протянула руку к его груди, и он инстинктивно отпрянул, хотя это было ни к чему. Она просто хотела отряхнуть побелку с его костюма.

Возможно, ему показалось, а может быть, действительно в ее лице сохранились следы порядочности и доброты. Да какая разница! Это его не интересовало.

— Мэри…

Ее руки перестали отряхивать его костюм.

— Да, милорд?

— Вот ты женщина… Ты могла бы себе представить, почему какая-то другая женщина… изменяет… своему мужу?

Она подняла голову, взглянула ему прямо в глаза, и взгляд у нее был серьезным и немного усталым.

— Может быть, милорд, вам не понравится, что я скажу… но виноват всегда мужчина. Если она это сделала… ну, значит, вы недостаточно мужчина в одном из трех — любви, работе или деньгах.

Его рука машинально замахнулась, но внезапно остановилась. Разве виновата девушка, что она с ним искренна?

— Проваливай! — глухо произнес он.

Мэри поднялась и грустно покачала головой.

— Не сто́ит, милорд. Поверьте, все мы одинаковые…

Через миг ее неясный силуэт исчез в табачном дыму. Уилбери посидел еще немного, потом бросил на стол несколько монет рядом с недопитым бренди и тоже вышел. Голова у него кружилась, но не от выпитого.

Дог покорно пошел к выходу. На улице шел мелкий, моросящий дождь, но Уилбери не обращал на него внимания. Смеркалось. Не разбирая дороги, он бесцельно бродил по серым улицам, проходя мимо домов и магазинов. Время от времени хмурые полицейские провожали его подозрительным взглядом.

В одном из трех… в любви, работе или деньгах…

Он и сам знал, что с деньгами ему никогда не везло. Мизерный счет в Королевском банке и целая куча долгов… Но, в конце концов, разве не так жили сотни других аристократов? Долги давно превратились в мерило общественного престижа. Если умело с ними управляться, можно прожить так всю жизнь и оставить их вместо наследства. А Уилбери никогда не стремился тратить чужие деньги.

Работа… Эта уличная девка даже не подозревала, насколько была близка к истине. Живой интерес Джулии к его карьере в парламенте… Долгие годы неудач… Фамильярный интерес, проявляемый в последние месяцы Гендоном к своему молодому коллеге… «Я познакомлю вас с Дизраели, приятель… Поговорите с ним по балканскому вопросу, он это любит…» Ему никогда не нравился Гендон, порой он его просто ненавидел, не выносил его вульгарную манеру одеваться, его плоские шутки, пренебрежение ко всякого рода идеалам… Он отлично знал, что Гендон никогда ничего не дает даром — об этом свидетельствовали его разоренные должники… Но, господи, кому же не хочется верить в себя? Кто не принимает, как нечто вполне заслуженное, интерес к своей персоне, признание таланта, даже когда это исходит от такого старого негодяя, как Гендон?

И вот… В последние месяцы в парламенте заговорили «о том талантливом мальчике, молодом Уилбери»… Сам знаменитый Дизраели несколько раз намекнул, что верит в его блестящую карьеру… А он раздувался, как павлин, рассчитывая на свой талант… и лишь в потаенных уголках сознания мелькала мысль, что Гендон слишком часто покидает парламент… что в те же самые дни Джулия отпускает прислугу… что все в те же дни находит для него какие-то странные поручения типа сегодняшнего — встретить ее мать на вокзале Виктория… Якобы та прислала по этому поводу письмо, сама она письма не видела, но так сказали на почте… «Нет, сэр, мы не доставляли писем миссис Джулии Уилбери»…

Погруженный в свои мысли, он не замечал, куда идет, и лишь когда над головой зазвенел колокольчик, он понял, что заходит в плохо освещенный магазинчик. Хозяин — горбатый старик в очках и засаленном костюме — дохромал до прилавка. У него на рукавах были крошки, наверное, ужинал в задней комнатке.

— Что желаете, сэр?

Уилбери скользнул рассеянным взглядом по полкам. Странное дело — он попал в охотничий магазин. Желтоватые лучи керосиновой лампы бросали длинные отблески на стальные дула.

Не смущаясь тем, что клиент молчит, горбатый продавец протянул руку к выставленным ружьям.

— Могу предложить вам великолепный винчестер. Автоматическая зарядка, высокая точность, дальность стрельбы… Или вот это… Специально для охоты на оленя. Взгляните на приклад. Настоящее чудо, инкрустирован серебром… А вот крупнокалиберная винтовка, если захотите поехать в Африку, поохотиться на слонов… Нет, нет, посмотрите вот это. Может, не слишком красивое, но это оружие для знатоков, сэр. Настоящие охотники не признают другие модели…

Уилбери поднял руку, указал в сторону. Брови продавца удивленно подскочили, но тут же его лицо постаралось изобразить понимание. Он взял с полки миниатюрный револьвер и осторожно положил его на прилавок. Это было совсем маленькое оружие, короткое дуло чуть-чуть высовывалось над барабаном.

— Это оружие для дам и джентльменов, сэр, — бормотал горбатый старик. — Конечно, точность не та, что у «смит-вессона», но в радиусе пятидесяти футов спокойно убивает грабителей и всякого рода злодеев… А немного тренировки, и может посоперничать с лучшими моделями… Не знаю, говорил ли я, это марка «бульдог»… Кусается, сэр… хе-хе-хе… Укусит сильнее вашего четвероногого друга…

— Зарядите, — сухо прервал Уилбери его словесный поток.

— Конечно, конечно… — угоднически закланялся продавец. — Что-нибудь еще? Патроны?

Уилбери покачал головой и стал наблюдать, как костлявые пальцы старика ловко вставляют смертоносные кусочки свинца в барабан. Пять патронов… Больше не надо, и этого более чем достаточно…

Он заплатил, положил револьвер в карман и, сопровождаемый бурчанием продавца, вышел на улицу. Туман стал еще гуще. В нем размывался свет уличных фонарей, подобно теням мелькали каменные сфинксы на парапетах пристаней. Он спустился вниз по скользким каменным ступеням. Гранитные глыбы были мокрыми. Где-то вдали раздалась корабельная сирена. В нескольких футах от его ног плескалась вода.

Уилбери пробрал холод. Он сунул руку в карман и нащупал согретый теплом тела револьвер. В радиусе пятидесяти футов спокойно убивает… Ему не нужно будет стрелять на столь дальнее расстояние…

Что же все-таки делать дальше? Пойти к Гендону? Сказать ему, что он грязная свинья, и разрядить барабан ему в живот? Или…

Он вынул револьвер и прислонил его к виску. Как там сказал продавец?.. Кусается, сэр… Да, это как укус ядовитой змеи… А потом… Потом, по словам Шекспира… Усни, и пусть тебе приснится…

Тяжелое тело дога обрушилось на него и выбило из его рук пистолет. Уилбери упал, приподнялся на локте…

Это был уже не Уилбери. Он опять превращался в Грэма Троола.

— Дебора… — нежно пробормотал он. — Чертова кошка… Ты тоже в плену, как и я?

Дог запрыгал, заскулил, задвигал челюстями в отчаянном усилии животного, лишенного дара слова.

— Ничего, Дебора, — сказал Грэм. — Не беспокойся. Может быть, это Земля, но здесь нет места таким, как мы. Сейчас мы станем такими же, какими были.

Он поднялся, осмотрелся в ночи и напряг свою волю. Он не Джон Уилбери. Его зовут Грэм Троол, он — космонавт из будущего в этом проклятом мире. И окружающий мир, сначала неуверенно, потом все более покорно, начал ему подчиняться. Тело его росло, с треском лопалась по швам чужая одежда. Запачканный штукатуркой и грязью костюм исчез, превратившись в знакомые синие брюки и красный свитер. У его ног опять крутилась Дебора, возбужденная предстоящим бегством.

А теперь — воспоминания. Не собственные, он уже знал, что неизвестные «игроки» их у него отняли. Придется воспользоваться воспоминаниями Джона Уилбери.

В последний момент его охватил страх. Было нечто опасное в той силе, с которой образ Уилбери подавлял его собственную личность. Но другого выхода не было, и Грэм начал вспоминать эпизод за эпизодом, воскрешая в мозгу память другого человека — несчастного, жестоко битого жизнью. Мир закачался, но это его не пугало — он подозревал, что вынужден бороздить фальшивые, искусственные миры, подобные мыльным пузырям, которые возникают на секунду, переливаясь всеми цветами радуги, перед тем…

8

…и он уже с трудом мог сказать, которая из бесконечного числа личностей — его настоящая личность. Он переносился из мира в мир, преодолевая бескрайние, наполненные галлюцинациями пространства. Чтобы найти… Что?

В его голове мелькали обрывки воспоминаний — воспоминаний незнакомых людей, марионеток из каких-то непонятных спектаклей, в которых он был вынужден участвовать. Каждый мир навязывал ему новый облик и новые чувства. Это напоминало ему безумный, бессмысленный театр, главную роль в котором играл Грэм Троол под десятками разных имен — Джон Уилбери, Ганс Кайфер, Рагнар-викинг, кроманьолец Рам…

И каждый раз он вживался в роль. Вспоминал, как, леденея от ужаса, бежал по зыбким берегам в последний день Атлантиды, чтобы добраться до спасательного корабля.

Помнил, как он — кроманьолец Рам — вышел один на один с косматыми людьми и те с ревом и ругательствами на своем примитивном языке набросились на него. Перед его глазами еще играли размахивающиеся каменные топоры, летящие копья, оскаленные полуобезьяньи лица. Его ноздри до сих пор ощущали тяжелый кисловатый запах грязных косматых тел. И еще… Он вспоминал, как дрался жестоко, безжалостно — в нем бушевал кроманьолец Рам, и космонавт Грэм ушел глубоко на дно, захлестнутый простыми законами каменной эры — убей или убьют тебя.

Он помнил ледяные просторы Аляски, по которым едва тащился, натягивая на шее ремень, а на плече у него лежал полумертвый друг. Собак не было — их давно съели. Десны его кровоточили, распухшие от цинги. Он спотыкался на каждом шагу, на каждом десятом падал, а потом долго отдыхал, вдыхая сильно обжигающий ледяной воздух. Их единственной надеждой был далекий порт Юкон, но дотуда было еще сто двадцать миль — сто двадцать убийственных миль под безразличной улыбкой северного сияния…

Помнил безмолвную командную рубку полуразбитой субмарины, привязанных матросов, сидящих на полу, среди струек воды, протекающих через невидимые в красноватом полумраке трещины. В наушниках гудели моторы немецких кораблей, время от времени дальние взрывы жестоко отдавались в барабанных перепонках. Они не смели даже дышать, потому что в этом была единственная надежда — безмолвно лежать на дне и надеяться на выпущенную через торпедный люк «куклу», состоящую из смеси солярки, мятой бумаги, кусочка дерева и рваных матросских тельняшек.

Помнил то раннее, кровавое утро, когда он повел свою сельскую дружину против крестоносцев. Узкое каменное ущелье разрывалось от криков и звона стали, тяжело цокали копыта облаченных в доспехи коней, и с треском падали на землю самоуверенные, надменные рыцари. Страшным был тот день, и немногим из воинства Христова удалось спастись, чтобы рассказать, как мстит отчаявшийся народ за сожженные села, разграбленные амбары и вытоптанные пашни.

Помнил каждый из этих искусственных, бутафорных миров — сейчас он был уверен в том, что они искусственные. Помнил, как снова и снова прибегал к чужим воспоминаниям, только бы не оказаться опять в роли капитана Строгова, римского легионера Луциуса, еретика Джорджо и найти новый мир, может быть, единственный, настоящий, тот, в котором не надо будет играть по правилам, навязываемым ему чужой волей.

В который раз Грэм преодолел еще одну черную дыру, и в глаза ему хлынул яркий свет. Он сжал веки, потом медленно и осторожно разжал их. Новый мир… Но какой? Бессмысленный, как Диснейленд? Жестокий, как старинный Лондон? Или что-то новое?

Его действия стали уже машинальными. Сначала он напрягал память, навязанную ему «игроками», потом ее перезагружал, разрушая старый мир и превращаясь в облако частиц, чтобы пересечь загадочное пространство, преодолеть облака галлюцинаций и открыть окно в новое бытие.

Сейчас он увидит, куда попал.

Радость вспыхнула в его сердце еще до того, как он осознал, где находится. По всему телу разлилось тепло, томление от ощущения, что он вернулся домой.

Он хорошо, очень хорошо знал эту круглую кабину, белый подковообразный пульт, низкие кресла, экраны, циферблаты… Наконец-то он избавился от кошмара и опять попал в свой мир, в свой корабль, в свой космос. Может быть, «игроки», устав от непрерывного сопротивления, решили вернуть ему свободу? Значит, они были не всесильны! Значит, человек мог их победить! Теперь он не боялся ничего. Оставалось лишь проверить координаты корабля, задать ему курс к Земле и доложить о случившемся. Земные специалисты в состоянии дать объяснение эт…

— Добрый день, — иронично произнес кто-то у него за спиной. — Чем обязан встрече с вами?

Он подскочил, оборачиваясь. У двери шлюзовой камеры стоял двухметровый блондин атлетического сложения, одетый в белый скафандр без шлема. У его ног скалилась молодая черная пантера в кожаном ошейнике. Секунду-другую Грэм удивленно присматривался к обоим, потом вдруг все понял.

Это был он сам! В ином варианте!

Прижавшись к его ногам, Дебора злобно рычала на своего двойника. Грэм опустил руку и схватил ее за шкирку. Попытался улыбнуться.

— Я понимаю, что мое появление полная неожиданность для вас… или для тебя… Не знаю, как и сказать. Попробую прояснить ситуацию. Произошло нечто из ряда вон выходящее.

Двойник улыбнулся без напряжения, но в уголках его глаз таилась коварная настороженность.

— Зачем же… Мне кажется, все ясно. Если не ошибаюсь… ты… послан… — голос его стал вдруг резким, как удар хлыста. — …с Черной планеты! Держи, Дебора!

Тело пантеры в ошейнике мелькнуло в воздухе, но Дебора, настоящая Дебора, успела броситься ей навстречу. Изумленный, ничего не понимающий Грэм потерял несколько секунд и лишь смотрел круглыми глазами на ревущий черный шар на полу кабины. Когда он оторвал взгляд от разъяренных пантер, двойник направил на него дуло бластера.[3]

Грэм молниеносно оценил ситуацию. Пока он будет убеждать этого идиота, что он не с Черной планеты, Деборы загрызут друг друга насмерть. Надо было действовать. И он бросился вперед и в сторону. Луч бластера скользнул по его плечу, опалив свитер, но Грэм уже был в ногах у своего противника, применяя прием, с помощью которого только и можно было обезвредить вооруженного человека, ибо вооруженный перестает думать о чем-либо, кроме собственной шкуры. Двойник взмахнул руками и рухнул на спину. Бластер вылетел из его рук, и Грэм ногой отпихнул его в сторону. Противник уже поднимался с пола и летел ему навстречу. Грэм взмахнул кулаком, но промазал. Удар в солнечное сплетение заставил его сложиться пополам. Новый удар, на этот раз в челюсть. У него посыпались искры из глаз. Тогда он, нащупав чужое тело, вцепился в него, и оба покатились по полу кабины. Они толкали друг друга, били наугад, но двойник оказался менее ловким, ему мешал скафандр, и Грэм не преминул этим воспользоваться. Ему удалось высвободиться из железных объятий буквально на секунду, но этого хватило, чтобы изо всей силы ударить в выступающую челюсть. Противник обмяк. Грэм, обессилев, поднялся и посмотрел назад.

Пантера в ошейнике лежала неподвижно в луже черной крови. Возле нее Дебора, скуля, пыталась подняться на скользящие лапы.

— Грэм… — едва слышно произнесла она.

— Да, Дебора…

Он покачнулся, сделал шаг вперед, протянул руки…

В кабине раздался яростный, нечеловеческий крик. На Дебору обрушилась молния, черное блестящее тело взметнулось и съежилось. Грэм в бешенстве развернулся, полетел назад, выбил бластер из рук двойника и снова ударил — жестоко, первобытно.

Много позже он сидел в кресле с бластером в руке. Две мертвые пантеры лежали рядом. Совершенно одинаковые, словно сестры. Позади них двойник медленно вставал, ощупывая свое распухшее лицо. Он выглядел побежденным, но глаза оставались холодными и взгляд расчетливым. По блеску в его глазах Грэм понял, что тот оценивает возможность отнять оружие.

— Не приближайся, — устало произнес Грэм. — Ты хоть немного подумай! Или… тебе мало этого? — он мрачно кивнул на распростертые тела Дебор.

Тот, похоже, отказался от планов нападения. Лишь стоял у двери шлюзового отсека, сжимая кулаки и челюсти.

— Чего мне думать? Ты — с Черной планеты.

От отчаяния Грэм был готов расплакаться.

— Пойми, парень, я даже не слышал никогда об этой Черной планете! Все гораздо серьезней!

Он начал рассказывать отрывочно, быстро. Мысли и воспоминания толкались, не успевая находить место среди слов. Хотелось рассказать все, объяснить, что это были за иные миры, что за «игроки», как он боролся и ними… Увлеченный собственным рассказом, он перестал следить за двойником, и когда опять обратил на него внимание, то чуть не застонал от горя. Перед ним сверкал непонимающий и саркастичный взгляд человека, вынужденного слушать всякую нелепицу, в которую он никогда не поверит.

Теперь ему стало ясно, что он заблуждался — это был не его мир. И двойник был просто куклой, фигурой из стратегии «игроков». Пешка без собственных мыслей и чувств, годных лишь на одно — безропотно делать ход за ходом в непонятной игре.

Теперь, перетряхнув крохи сохранившихся воспоминаний, Грэм понимал, что и накануне битвы с киберами он был точно такой же покорной фигурой. Его предыдущие приключения были выстроены на общей основе — только действие, без мысли, без рассуждений, без обсуждения будущих планов. Он реагировал в зависимости от обстоятельств. И до сих пор за ним все еще тянулся шлейф этой духовной пассивности.

Он опять взглянул на двойника. Тот выглядел таким реальным, таким живым… Ему не хватало лишь одного — способности перешагнуть через самого себя, выйти из тесного футляра роли, в который втиснут его ум.

Грэм покачал головой. Может быть, и сам он был фигурой, марионеткой среди бесчисленных марионеточных миров. Но каким-то чудом ему удалось маленькими шажками пешки добраться до края шахматной доски и превратиться в королеву. Теперь он хотел невозможного — стать «игроком».

Он знал, что это невозможно.

Но попробовать сто́ило.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАЗГОВОР В СТУДИИ

1

В пятнадцать лет гимназист Адам Лемхович увлекся космонавтикой. У него в комнате стали скапливаться модели ракет, книги о космосе и толстые папки с вырезками из газет и журналов. Вечерами молчаливый близорукий юноша запирался и часами рассматривал фотографии, преодолевшие невообразимые расстояния в миллионы километров. Безмолвные лунные кратеры, красные скалы и пески Марса, странные потоки на поверхности Энцелада, загадочная темная половина Япета, ледяные трещины Ганимеда — все это завораживало его. Парень прикрывал глаза и мечтал о межпланетных полетах, о славе и подвигах.

Время внесло некоторые прозаичные поправки. Пятнадцать лет спустя Лемховичу стало ясно, что он никогда не станет космонавтом, да и шанс совершить какой-нибудь подвиг ему уже не представится. От старой мечты осталось лишь ядро — жажда славы. Как у всякого молодого научного сотрудника, у него было несколько революционных идей, и он верил, что со временем они принесут ему Нобелевскую премию.

Идеи оказались несостоятельными. От них остался ряд статей, почти бесследно затерявшихся в море публикаций. И все же судьба проявила благосклонность к Адаму Лемховичу. В сорок пять его мечта сбылась самым блестящим образом — он не только получил Нобелевскую премию, но и утонул в волнах шумной и заслуженной (как ему тогда казалось) популярности.

В шестьдесят лет Адам Лемхович мечтал лишь об одном — быть обычным, никому не известным пенсионером.

Сидя в широком холле анонимного гостиничного номера, он печально покачал головой. Давно смирившись с неудобствами славы, он уже почти потерял надежду когда-нибудь с нею распроститься. Он был приговорен по гроб жизни влачить бремя мировой известности — Адам Лемхович, лауреат Нобелевской премии, Человек, Который Изменил Наш Мир, Открыватель Нового Искусства и прочее, и прочее… Он не жаловался — давно заметил, что окружающие воспринимают его жалобы как кокетство капризной знаменитости и вместо того, чтобы оставить его в покое, удваивают знаки внимания. Видимо, им трудно понять, что это такое — быть почти начисто лишенным личной жизни, бросить научную карьеру ради бессмысленных симпозиумов и коктейлей, отвечать в бесконечных интервью на одни и те же набившие оскомину вопросы. Мир нуждался в знаменитостях и, когда их не хватало, сам их создавал.

Тихий звонок телефона прервал его мысли. Лемхович, вздохнув, потянулся и нажал на кнопку. На экране появилась симпатичная молодая девушка в очках (в последнее время ретромода опять обратила внимание на очки).

— Ваш заказ на международный звонок…

— Да, да! — нетерпеливо воскликнул Лемхович. — Соедините!

Девушка кивнула, и изображение сменилось. На экране возникла знакомая гостиная в загородной вилле. На стенах висели фотографии спутников Юпитера — память о его детском увлечении. Марта сидела в старом кожаном кресле у телефона. Она была в своем любимом черном платье с белым кружевным воротничком — Лемхович шутил, когда она его надевала, что оно молодит ее по крайней мере лет на тридцать. Но сейчас Марта выглядела постаревшей и сгорбленной, будто невидимый груз давил на ее хрупкие плечи. Покрасневшие глаза выдавали, что она плакала. Она была неподвижна, лишь пальцы нервно теребили носовой платок.

Чтобы Марта и плакала! Лемхович был настолько поражен, что не успел придумать ничего лучше, чем начать разговор нарочито бодрым голосом.

— Привет, Марта! Что нового дома?

Она медленно подняла глаза — в них было такое смятение и отчаяние, что Лемхович вздрогнул. «Филипп! — пронеслось в уме. — Что-то случилось с Филиппом! Господи, мой мальчик!»

— Игна… — заикнулась Марта. — Игнасио болен…

Лемхович прикрыл глаза. Тяжело вздохнул, и ему показалось, что у этого вздоха нет конца. Игнасио… Конечно же, Игнасио. Он столько лет ждал этого. В конце концов, никто не бессмертен. И, несмотря ни на что, в глубине души он таил надежду, что Игнасио окажется вечным.

— Что случилось? — голос его глухо разнесся по комнате.

— Ты же знаешь, он ждал возвращения Хуана, — заговорила быстро Марта, словно ей не терпелось переложить на кого-то свою боль. — Три дня назад он решил пойти на причал. Вбил себе в голову, что корабль Хуана непременно вернется в этот день. Попал в грозу… Вернулся, промокший до костей… Вечером у него поднялась температура. Врач пришел лишь на следующий день… сказал, надежды нет… — Она вдруг всхлипнула. — Помоги ему, Адам! Ты должен ему помочь!

— Не могу, Марта. Ты же знаешь, что не могу. Никто не может. И вообще… Что это за грустные мысли? Только из-за того, что какой-то докторишка сказал, что надежды нет? Да будет тебе! Неужели ты думаешь, что простуда так страшна нашему старому авантюристу? Или ты не помнишь, как ему было плохо? Выкарабкается, Марта! Вытри глаза и перестань плакать.

Она посмотрела на него с некоторым облегчением. Лемхович криво усмехнулся. Яд всемирной популярности отравил даже Марту. Никто другой не мог бы предсказать судьбу Игнасио, но Марта верила, что Великий Лемхович не может ошибаться. Ну и что, пусть! Пусть верит, что Игнасио поправится, несмотря на прогнозы врача. Может, и правда поправится.

— Ты уверен? — Марта протерла очки помятым платочком и пригладила волосы с проседью. — А ты не обманываешь меня, Адам? Я так испугалась, увидев его в постели…

— Поправится! — решительно отрезал Лемхович. — Ведь это же Игнасио, а не какой-то там слабак из нынешних. Да ты только представь — умереть от простуды! Да ни за что!

— Спасибо, Адам! — теперь Марта действительно успокоилась. — Звони почаще. И приезжай скорей!

— Вылетаю через два дня. Если попытаются завалить тебя делами, отбивай атаки. Я решил по крайней мере месяц никуда не ездить.

— Хорошо бы! — Она недоверчиво покачала головой. — Жду тебя послезавтра. До свидания. Пойду проведаю Игнасио.

Экран погас. Лемхович рассеянно прошелся по холлу, потом подошел к широкому панорамному окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Он только теперь начал осознавать то, о чем услышал. Игнасио болен. Игнасио может умереть. А он… Что он ищет здесь, в этой дальней столице? Еще один научный конгресс, еще десять интервью, еще пятьдесят безликих встреч…

Внизу разливались огни вечернего города. Причудливо переплетались волнистые фасады зданий из стекла и металла, между ними темнели дремлющие массивы многоэтажных парков, по магистралям сновали машины. Вдалеке поблескивали оправленные в романтичные прямоугольники окна старых кварталов. Лемхович любил эту архитектуру прошлого века — строго функциональную, сдержанную, без модных строительных изысков. Было что-то аскетическое в некогда панельных зданиях, что-то спокойное и далекое от современной суеты.

Его взгляд скользнул за пределы старинных зданий, в направлении к темной горной цепи. На склонах поблескивали окна хижин и отелей, далеко справа, освещенная прожекторами, высилась башня старого телевизионного центра. Лемхович поморщился — картина напомнила ему о предстоящем интервью. И только он подумал, как в дверь постучали.

— Войдите! — громко произнес он.

В комнату вошла переводчица — высокая русая девушка, страшненькая, но с веселой улыбкой, которая скрадывала все остальные недостатки.

— Добрый вечер, господин Лемхович. Извините за беспокойство, я только хотела вам сказать, что мне звонили с телевидения. Машина будет ждать вас у гостиницы в десять часов утра.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно кивнул Лемхович. — Я как раз об этом думал. Не беспокойтесь, все будет в порядке. Уж что-что, а интервью я давать научился.

Переводчица смутилась, пожелала ему спокойной ночи и вышла. Лемхович устало опустился в кресло и машинально потянулся к столику, на котором лежала его любимая книга — «Классические японские танка». Раскрыл ее, не глядя в текст. Перед глазами танцевало загорелое на солнце, морщинистое лицо Игнасио.

И вдруг буквы странно проступили. Он открыл книгу на одной из танка[4] Басё.

Бабочкой ему уже

Никогда не стать. Дрожит напрасно

Червь на осеннем ветру.

Снаружи, за фасадом тридцатиэтажного отеля, свистел ветер.

2

Дорога вилась вверх, среди песчаных кустарников и залитых солнцем травянистых склонов, время от времени ныряя в тень буковых лесов и выныривая обратно. Наверху мелькали пестрые кабинки подъемников.

— Эта гора — истинное богатство вашего города, — сказал Лемхович. — Немногие столицы могут похвастать такими чудесными возможностями для туризма.

— Если останется время, мы можем поехать на экскурсию, хотите? — предложила переводчица. — Вы увидите, как здесь красиво. Сверху весь город как на ладони. А можно вечером подняться наверх — ночью картина просто фантастическая. Целое море света…

Машина последний раз повернула и остановилась у подножия телебашни. У входа их уже ждал ведущий программы — невысокий смуглый мужчина с вьющимися волосами и тонкими черными усиками. Пока они выходили из машины, он смотрел на них таким же взглядом, который вызвал у Лемховича раздражение во время их вчерашней встречи, — внимательным и слегка насмешливым. В изысканном темном костюме и с золотой булавкой на модном широком галстуке, он скорее был похож на важного торгового представителя, контролирующего доставку ценных товаров. «Специалист по провокационным интервью, — подумал Лемхович. — Будет пытаться любой ценой оживить беседу неожиданными вопросами. Поглядим, поглядим…»

Вместо раздражения эта мысль его развеселила. Давно прошло то время, когда он тушевался перед журналистами и что-то бормотал в ответ на их безудержное любопытство. Теперь он знал, как справиться с кем угодно из их братии. Если придется, он поставит на место этого самоуверенного парня, но, будем надеяться, до этого не дойдет. Наиболее подходящей в данный момент ему казалась нейтральная позиция — всемирно известный ученый благосклонно отвечает на вопросы журналиста и обходит нарочитым молчанием неудобные темы. А для разнообразия можно будет подбросить неожиданную оценку собственной роли в науке. Он любил пошатать перед публикой собственный пьедестал.

Ведущий манерно протянул руки и что-то проговорил.

— Добро пожаловать в наш телецентр, профессор Лемхович, — перевела девушка. — Съемочная группа готова. Пожалуйста, в студию.

Пока они шли по широкому фойе и поднимались по лестнице на второй этаж, ведущий продолжал говорить. По сути дела, в его речах не было ничего нового. Они еще вчера обговорили тему передачи. Лемхович будет беседовать с несколькими представителями из числа зрителей. Разговор будет протекать без предварительной подготовки, чтобы не нарушалось впечатление непосредственности и подлинности. Тележурналисты всегда любят говорить о непосредственности и подлинности, хотя редко могут объяснить, что конкретно имеют в виду.

Студия оказалась небольшим залом со стенами из меняющего цвет пластика типа «хамелеон». С потолка свисали десятки прожекторов с большими белыми номерами, между прожекторами спускались гибкие металлические щупы с миниатюрными камерами наверху. Лемхович сочувственно посмотрел на режиссера за пультом, отделенным от студии прозрачной стеной. Не позавидуешь — он из личного опыта знал, как трудно управлять этими манипуляторами, обладающими неограниченной степенью свободы.

За круглым столом уже сидели семеро приглашенных из числа зрителей, и ведущий представил каждого по очереди: крупный, широкоплечий механик строительных кранов; высокий и тщедушный социолог с длинными руками, длинным носом и давно не стриженными волосами; молодая домохозяйка с вечерней прической, одетая в свое лучшее платье (а как же, ведь все соседи будут смотреть на нее по телевизору!); артистично небрежный писатель в кожаном пиджаке и свитере с растянутым воротом; чертежница лет тридцати пяти с вечно ожидающим взглядом старой девы; коротко подстриженный школьник с вызывающе прищуренными глазами, одетый в строгий черный костюм (несомненно, навязанный ему родителями, но парнишка все же не отказал себе в удовольствии ослабить узел галстука и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки); и наконец — низенький, плотненький мужичок с жидкими седоватыми волосами, научный сотрудник Национального исследовательского центра видеоники. «Коллега, — подумал Лемхович. — Скромный, но тщеславный. Иначе какого черта ему очки с такими толстыми стеклами, давно бы сделал операцию».

Он кивнул гостям, опустился в кресло так, словно это было кресло стоматолога, прикрыл глаза и отдался во власть съемочной бригады. Уже сейчас ему становилось душно от софитов. Кто-то провел по его лицу губкой с гримом (чтобы лицо не выглядело красным на экране), другой быстро закрепил за ухом микрофон для синхронного перевода.

— Готовы? — раздался голос режиссера из репродуктора.

— Готовы! — ответил ведущий.

— Внимание! Прямой эфир. Тишина в студии!

Передача началась.

3

Ведущий привычным жестом откинулся в кресле, словно хотел обозначить дистанцию между собой и гостями. Его взгляд стал сосредоточенным, профессиональным. Он уже отрывался от людей и видел перед собой лишь объекты для беседы, которыми он будет манипулировать самым оригинальным способом. Подперев рукой слегка склоненную в сторону голову, он повернулся к камере.

— Добрый вечер, дорогие друзья телепередачи «Гость третьей программы». Прежде всего позвольте вас поблагодарить за сотни писем, которые мы получили на прошлой неделе. В них вы предлагаете разные темы для обсуждения в нашей программе. Но большинство из вас интересует тема, касающаяся нового вида искусства, охватившего за последние годы весь мир. Как вы понимаете, я имею в виду видеонику.

Лемхович улыбнулся. Начало было хорошим, только немного фальшивым. Вряд ли они ждали писем предыдущей недели, чтобы определить тему передачи. Во всяком случае, его пригласили месяц назад.

— Авторы самых интересных писем рядом со мной в студии, — продолжал ведущий. — Они — представители разных профессий (он быстро их перечислил). А теперь я с удовольствием сообщаю, что на наше приглашение любезно откликнулся сам профессор Адам Лемхович, создатель видеона. Мы рады приветствовать вас у нас в студии, профессор Лемхович. Могу вас заверить, что все присутствующие с интересом выслушают то, о чем, мы надеемся, вы нам расскажете.

Он выдержал короткую паузу, прищурил глаза и нанес первый удар.

— Итак, начнем с вопроса: кто такой профессор Лемхович?

«Хорошо, мой мальчик, — подумал Лемхович. — Давай попробуем пошатать пьедестал и посмотрим, что из этого выйдет».

— Вижу, вы любите «брать быка за рога», — сказал он с прекрасно разыгранной наивностью. — Ну, думаю, на этот вопрос можно ответить двумя словами. Кто такой профессор Лемхович? Очень просто — самозванец и узурпатор.

— Вы шутите, — стушевался ведущий. На мгновение он выпустил ситуацию из-под контроля и любой ценой должен был выиграть несколько секунд, чтобы восстановить этот контроль.

— Нет, отчего же… — Лемхович был сама святая невинность. — Конечно, Нобелевская премия, которую мне вручили пятнадцать лет назад, действует… мммм… гипнотически на широкие массы. Но множество известных ученых, которых я глубоко уважаю, придерживаются мнения, что я не кто иной, как узурпатор открытия, которое, если можно так выразиться, «витало в воздухе». И признаюсь, что их очень смущает, когда при личных встречах я сообщаю, что полностью с ними согласен.

Ведущий медленно приходил в себя.

— Вы хотите сказать, что на вашем месте любой другой открыл бы то же самое?

— Не только на моем месте. Вообще-то надо подчеркнуть, что в нашем двадцать первом веке новые открытия — действительно исключительная редкость. В этом смысле видеоника — не открытие. Если произвести серьезную оценку собственных заслуг, я бы сказал, что просто собрал вместе нужные элементы. Как делает, например, повар. Но не когда готовит какой-нибудь кулинарный шедевр, а когда варит самый элементарный бульон. Сам же шедевр, повторяю, обязан не мне, а историческому развитию электронных средств информации.

— И… часто вы высказываете подобные мысли? — осторожно прощупывал почву ведущий.

— Всякий раз, когда имею такую возможность. — Лемхович распалялся, как всегда, когда шла речь о его незаслуженной популярности. Знал, что это не имело смысла, и все же пытался объяснить, как обстоят дела. — Может быть, поэтому на Западе меня перестали приглашать на шумные симпозиумы. Я имею в виду не серьезные научные встречи, а те, которые проводятся больше в целях рекламы и пропагандистской шумихи, чем настоящей работы. Для таких симпозиумов, естественно, нужна гигантская фигура, какой-нибудь научный супермен или, по меньшей мере, что-то типа уэллсовского доктора Моро…

Писатель проявлял явное нетерпение. На лбу у него выступили капельки пота. Непрактичный человек — являться в студию в свитере и кожаном пиджаке. Наверное, ему хотелось их снять, но ведь нельзя же.

— Извините, я задам вопрос, на который вы можете не отвечать, — сказал он. — Почему с такими взглядами вы не отказались от Нобелевской премии?

Лемхович медленно кивнул. Когда-то он боялся этого вопроса. Журналисты всегда его задавали, и вначале он пытался уклониться от ответа. Позже он понял, что молчание бесполезно. Слава висела над ним подобно увеличительному стеклу, от которого никуда не деться. Откровенность, полная откровенность — это было единственным решением.

— Видите ли, все очень просто, — задумчиво начал он. — Я мог бы оправдаться, ссылаясь на скандальные последствия подобного отказа, на натиск со стороны научной общественности или на то, что находился под гипнозом огромного успеха. Но правда состоит в том, что я просто не мог победить собственное тщеславие. Такое бывает лишь один раз в жизни, и… кто безгрешен, пусть бросит в меня камень…

Он вновь вспомнил тот счастливый вечер пятнадцать лет назад, когда он бежал домой с бутылкой шампанского, возбужденный, опьяненный, ликующий. Наконец-то! Наконец! Марта поцеловала его на пороге, Филипп восторженно кричал из холла. Потом все бросились поднимать первый тост за Игнасио, с которого все и началось. Телефон обрывался — родные, коллеги и знакомые наперебой поздравляли виновника торжества. Как быстро узнали, удивлялся он и сиял в лучах славы — видный ученый, лауреат Нобелевской премии, гордость родной науки. Он и не подозревал тогда, что все закончится вот так — раздражением и усталостью, сожалением, что не подумал как следует, прежде чем принимать незаслуженные почести.

А теперь не хотел ничего другого, кроме одного — быть дома с Мартой и печься о здоровье Игнасио.

4

Предавшись воспоминаниям, он перестал прислушиваться к громкому голосу переводчицы, долетающему из наушников. Увидев, что все смотрят на него в ожидании, он улыбнулся, как бы извиняясь.

— Простите, отвлекся. Что вы сказали?

— Мне кажется, что вы слишком строги к себе, профессор, — повторила чертежница. — Во всяком случае, так это выглядит для тех, кто, как и я, не слишком сведущ в вопросах видеоники. Знаю лишь одно — что новый вид искусства охватил весь мир, в каждом доме есть видеон…

— У нас дома целых четыре! — вставила домохозяйка, глядя прямо в объектив камеры.

— …и что для меня это действительно эпохальное открытие, — поморщившись, продолжала чертежница. — Поэтому прошу вас объяснить более подробно, что вы имеете в виду, когда утверждаете, что идея видеона «витала в воздухе»?

Приступили к «научной части» беседы. В такие моменты Лемхович действительно начинал волноваться. Ему казалось, что он говорит слишком сухо, с излишними техническими подробностями. Но иного способа объяснить сущность видеоники не было. Он утешал себя тем, что хотя бы части зрителей будет полезно услышать, как создавался новый вид искусства.

— Хорошо, давайте начнем с самого начала. Что такое видеон? В общих чертах его можно было бы назвать бесконечно длинным фильмом. Если вспомнить историю кино, мы увидим, что продолжительность фильмов непрерывно растет — с нескольких минут до часа, полутора часов, потом двух-трех-пятисерийные… К середине прошлого века появляются телесериалы по 20, 30, даже по 100 серий. Это уже довольно близко к видеону, ведь так?

— Но не совсем! — с вызовом возразил школьник.

— Правильно, не совсем. И все же в то время довольно успешно создаются многосерийные телевизионные фильмы по крупнейшим произведениям классической литературы. Кинематограф, в силу ряда обстоятельств, не смог бы этого сделать.

— Приятно слышать добрые слова в адрес телевидения, — попытался завладеть беседой ведущий.

— И еще, — прервал его Лемхович. — Видеоника не могла бы появиться без телевидения. Да и что такое видеон, если не слегка видоизмененный телевизор?

Он оглядел присутствующих. Слава богу, все слушали с интересом. Не было необходимости наспех сворачивать тему и искать более примитивные примеры. Он не любил строить из себя шута перед публикой. В конце концов, его пригласили рассказать о видеонике, и поэтому подробности здесь вполне уместны.

Научный сотрудник придвинулся вперед, как бы давая понять, что ему удобнее общаться напрямую, не прибегая к переводу.

— Профессор, я хочу спросить вас как специалиста — какой момент в развитии телевидения вы считаете переломным на пути создания видеоники?

— Рискую вас удивить, коллега, но придется вернуться далеко назад. В 60-е годы прошлого века Советский Союз начал эксперимент по пересылке факсимиле газет из Москвы в Сибирь. Таким образом удавалось избежать дорогих транспортных расходов при перевозке печатной продукции самолетами. Чтобы улучшить качество передаваемых символов, сигнал пропускался через компьютер. Думаю, что начиная с этого момента можно говорить об исторической неизбежности видеона.

— Да, благодарю вас, — удовлетворенно кивнул собеседник.

Наступило короткое молчание. Потом механик, несколько смущенный, поднял руку, как школьник.

— Извините, вам, может быть, и ясно, но мне — не совсем. Почему использование компьютера означало, что сделан шаг к видеону? Насколько я знаю, сегодня каждый телевизор снабжен компьютером, но не имеет ничего общего с видеоном.

— «Ничего общего» — это сильно сказано, но в принципе вы правы, — согласился Лемхович. — Действительно, сегодняшние телевизоры снабжены мини-компьютерными блоками. И в этом смысле все они наследники того сибирского эксперимента. Позже, в 70-е и 80-е годы прошлого века, комбинация «телевизор — компьютер» применялась для получения телевизионного изображения при передаче картинки с борта космических станций. Таким способом были получены фотографии Марса, Меркурия, Венеры, Юпитера, Сатурна… одним словом, всех планет Солнечной системы и их спутников.

Он помолчал, вспоминая далекие годы, когда с жадностью рассматривал фотографии из космоса, не подозревая, что через десятилетия они определят его судьбу. Потом покачал головой и продолжил:

— А давайте поставим вопрос следующим образом: какова сегодня роль компьютерного блока при создании телевизионного изображения?

— Сохранение статического изображения! — выпалил школьник, словно боясь, что его могут опередить.

— Замечательно, молодой человек, — одобрительно улыбнулся ему Лемхович. — Ответ правильный. Вы, наверное, интересуетесь электроникой?

— Нет, просто по физике проходили. — Парень пытался говорить небрежно, но было видно, что он готов лопнуть от гордости. В его блаженном возрасте ему, видимо, не верилось, что у славы может быть и обратная сторона.

— Хорошо, вернемся к нашей теме. Мы дошли до статического изображения. Но прежде чем говорить об этом, давайте вернемся к истории телевидения. Довольно длительный период своего существования оно базировалось на передаче цельного изображения — по 25 раз в секунду передается весь кадр со всеми его подробностями, независимо от того, что он уже был показан за доли секунды до этого. Такой архаичный процесс называется динамическим принципом.

Он облокотился на стол и продолжил излагать свои тезисы медленно и спокойно, словно читал лекцию в Политехническом институте.

— А теперь — о сегодняшнем статическом принципе. В конце прошлого века возникла идея нового метода с использованием связи компьютер — телевизор. Вместо того чтобы непрерывно передавать весь кадр целиком, статические элементы запоминаются в памяти компьютера и непрерывно подаются на экран. В это время передающая станция передает только динамические изменения в кадре. Происходит экономия мощности передатчика, устраняются помехи.

Все за столом одобрительно закивали. «Хорошо, если поняли, — с надеждой подумал Лемхович. — А то слишком много появилось чудес техники, которые мы используем, ничего в них не понимая».

— Да, я читал о статическом принципе, — произнес социолог. — Но дело в том, что меня всегда занимал довольно наивный вопрос… Что произойдет, если включить телевизор в середине передачи? Ведь в памяти компьютера неоткуда взяться статическим элементам. Означает ли это, что мы увидим лишь движущееся изображение?

Лемхович открыл было рот, но ведущий, утомленный столь долгим молчанием, поспешил взять слово:

— Позвольте мне ответить. Чтобы избежать опасности «неполного» изображения, каждые две секунды передается весь кадр целиком. Фактически единственное неудобство — это почти незаметное отставание при появлении картинки…

Он самодовольно взглянул на Лемховича, словно хотел сказать: «Видите, мы тут тоже не лыком шиты!» Но именно в этот момент его прервал научный сотрудник:

— Подобное отставание было гораздо более заметным в старых телевизорах с электронно-лучевой трубкой.

— …Что же касается преимуществ, то они очевидны, — немного нервно продолжил ведущий. — Статические элементы передаются в 50 раз реже, и это позволяет уместить в передаче гораздо больше информации.

— Я видел изображение на экране музейного экспоната прошлого века, — вмешался школьник. — Как на старинной фотографии — сплошные точки и пятна.

Ведущий свирепо взглянул на него, но Лемхович, откинувшись в кресле, похлопал парня по плечу.

— Спасибо за поддержку. Будем считать, что со статическим принципом мы закончили. Добавлю лишь, что первые телевизоры нового типа обладали слишком массивным компьютерным блоком. Благодаря развитию электроники в начале нового века он стал приобретать все более компактные размеры, пока не стал таким, каким мы его видим сегодня — маленькая коробочка в почти плоском телевизионном приемнике.

Механик выглядел неудовлетворенным. Он крутился в кресле, переводя взгляд с одного собеседника на другого, и наконец не выдержал:

— Признаюсь, что мы узнали много нового… ну, по крайней мере, я. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Какая связь между статическим принципом и созданием видеона?

— Еще чуточку терпения, — успокоил его Лемхович. — Связь почти абсолютная. При статическом принципе компьютер берет на себя заботу о неподвижном изображении. Логично спросить — а не можем ли мы загрузить его и движущимся изображением?

— В этом ваша идея? — воскликнула чертежница.

— Увы, нет. Рискую разочаровать моих почитателей, но должен признаться, что и эта идея была высказана до меня. В 2003 году ее озвучил Шарль Терлье, а через несколько месяцев — Игорь Мостовский… Не говоря уже о многочисленных публикациях на подобную тему между 2010 и 2015 годом. Двадцать лет назад идея создания видеона уже существовала. И когда компьютерная техника шагнула далеко вперед, оставалось лишь кому-то подхватить идеи Терлье и Мостовского и применить их на практике. По чистой случайности первым оказался я. Вот и все.

Опять наступило молчание. Ведущий смотрел на Лемховича с кислой миной. Беседа пошла совсем не в том ключе, на который он рассчитывал.

— Профессор, вы первый открыватель, с которым я встречаюсь, — запнулась домохозяйка. — Извините за любопытство. Вы можете припомнить, как у вас возникла мысль о создании видеона?

— Конечно, помню… Это было очень давно. Но подождите, я должен рассказать вам об Игнасио…

5

Игнасио сидел у двери хижины и делал вид, что не имеет к происходящему никакого отношения. Даже не шевелился, лишь уголки его губ слегка подрагивали, но четверых солдат это не интересовало. Под руководством сержанта они перетряхивали бедные пожитки, перевернули старую дощатую кровать, разодрали соломенную подстилку и в смятении огляделись вокруг. В тесной хижине человеку скрыться негде.

— Здесь он! — взревел в бешенстве тучный сержант. — Проклятие, говорю я вам, он должен быть здесь!

Выскочив наружу, он схватил Игнасио за плечи и затряс его изо всей силы.

— Ты спрятал его, негодяй! Говори, где он, или я спалю тебя вместе с твоей хижиной!

— Воля ваша, господин сержант, — кротко опустил голову Игнасио. — Можете делать что хотите, но с полудня я не видал ни одной живой души. Послушайте, отвяжитесь от меня и поищите вашего раба в другом месте, пока он окончательно не дал деру.

Сержант зло сплюнул, вытер вспотевший лоб и опять зашел в хижину. Оттуда долетел его отчаянный голос:

— Он должен быть где-то здесь, должен! Мадре де диос, сеньор Мадейра взбесится, если узнает, что мы его проворонили! Что вы лыбитесь, идиоты? Может, думаете, вам это сойдет с рук?

— Господин сержант, этот человек, наверное, прав, — несмело проронил один из солдат. — Разве вы не видите — здесь никого нет.

Игнасио оглянулся. Стоя посреди хижины, сержант нервно кусал губы и не знал, что ему делать. Он не мог отделаться от чувства, что сбежавший раб спрятался где-то поблизости. Но каждая минута промедления умаляла шансы его найти.

— Сволочи! Все вы сволочи! — мрачно пробурчал сержант. — Ладно, пошли.

Впившись в него глазами, Игнасио не заметил, как за его спиной проползла змея и вползла под дощатый настил хижины.

— Дай пройти! — сердито крикнул сержант и столкнул Игнасио с деревянной ступеньки, хотя места было достаточно.

Один за другим солдаты вышли из хижины. На секунду сержант остановился и огляделся, выбирая, какой дорогой идти. Игнасио вздохнул с облегчением. Еще чуть-чуть, и он спасен, а дальше будет легче.

Внезапно из хижины донесся пронзительный крик. Солдаты удивленно оглянулись. Прямо у них на глазах доски пола взлетели вверх, и из образовавшейся дыры выскочил полуголый негр с посеревшим от страха лицом.

— Вот он! — торжественно взревел сержант.

Одним прыжком негр вылетел в дверь и побежал к кустам. Солдаты не успели опомниться и только смотрели ему вслед.

— Стреляйте, сволочи! — орал сержант. — Огонь!

Один из солдат поднял ружье и нажал на курок, не целясь. Прогремел выстрел, но негр продолжал бежать. Вторая пуля тоже его не догнала. До кустов оставалось шагов десять, когда раздался третий выстрел. Негр охнул, схватился за поясницу и рухнул на землю.

Сержант оглянулся. В его маленьких черных глазках блеснула радость. Он поднял руку и указал пальцем на Игнасио.

— Арестуйте этого человека!

Прозвучал финальный аккорд, телеэкран на секунду погас, потом появилась диктор и с улыбкой объявила:

— Дорогие зрители, вы смотрели седьмую серию кубинского телесериала «Жизнь Игнасио». Следующую, восьмую серию смотрите в среду, в…

— Черт! — воскликнул сидящий у телевизора мальчик.

— Филипп! — строго сказал Лемхович. — Сколько раз я просил тебя не ругаться?

— Это нечестно! — обиженно пробормотал мальчик.

Лемхович выключил телевизор — там пошла какая-то реклама — и обернулся к сыну.

— Что, по-твоему, нечестно?

— Ну, это… — Филипп неопределенно махнул рукой. — Почему Игнасио не обернулся? Только чуть-чуть глянул бы в сторону, увидел бы змею и прогнал. Тот, толстый, уже совсем уходил.

Отец пожал плечами.

— Ну, фильм уже снят, и ничего нельзя изменить. Он останется таким, какой есть, для всех зрителей, и всякий раз, когда его будут показывать. Можешь хоть десять раз смотреть, змея все равно вползет в хижину.

— Да знаю, знаю, — нетерпеливо кивнул мальчик. — Я — о другом. Неужели нет никакого способа освободить Игнасио?

Лемхович немного подумал. Он не был сторонником «потакания» детским капризам. Предпочитал разговаривать с сыном, как со взрослым. Марта иногда выговаривала ему за это, но Филиппу нравилось.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, сынок, но такого способа нет. В конце концов, Ингасио на экране всего лишь подвижный образ — лишенный собственной воли, способности принимать решения. И так ведь не только с ним одним, но с экранной действительностью вообще. Однажды зафиксированная, она не поддается изменению. За создание фильма мы платим высокую цену — отказываемся от случайностей, которые являются неотъемлемым элементом реальной жизни.

В глазах Филиппа вспыхнули воинственные огоньки.

— Слушай, пап, не вешай мне лапшу на уши! — не слишком почтительно заявил сын (во время спора ему это дозволялось). — Объясни по-человечески, почему мы не можем дать свободу Игнасио?

Лемхович вздохнул. И сегодня вечером ему, похоже, не удастся поработать. Статья не дописана, в редакции уже сердятся, а он спорит тут с сыном на какую-то бессмысленную тему.

В тот момент он не мог даже предположить, что через пять лет эта тема принесет ему Нобелевскую премию.

Сидя в студии, Лемхович вспомнил тот далекий вечер и свое смятение при споре с упрямым мальчишкой. Вспомнил, как долго вертелся в кровати, напрасно борясь с бессонницей. Где-то в полночь осторожно встал, чтобы не разбудить Марту, поднялся на антресоли и начал рыться в старых журналах. Что-то такое там было, он уверен. И он действительно нашел — пожелтевший, пыльный экземпляр «Журнала де ля електронисьен» 2003 года со статьей Шарля Терлье.

— На следующий день я принялся за общие вычисления, — продолжал он. — Просчитал, каким объемом памяти должен обладать компьютер, чтобы можно было разыграть историю Игнасио. Цифры получились чудовищными. Я уже был готов бросить это дело, но понимал, что овчинка стоит выделки. Если у меня выйдет, то мир получит новый вид искусства — телевизор, способный бесконечно долго разыгрывать любые истории, которые мы ему зададим. Кажется, именно тогда мне пришло в голову название «видеон». Может, не самое удачное, но как-то привилось.

Научный сотрудник кашлянул.

— Вы говорили, что столкнулись с трудностями, могу себе представить. Как вам удалось преодолеть препятствия?

— Видите ли, на начальной стадии работы я руководствовался простейшей принципиальной схемой будущего аппарата. Сейчас набросаю…

Лемхович достал из кармана листок бумаги и стал чертить.

Экран

Преобразователь информационных сигналов

Логический фильтр

Долговременная память

Генератор случайных чисел[5]

Одна из камер зависла над его плечом, чтобы показать схему.

— Угу! — понимающе кивнул научный сотрудник. — Этой схемой пользуются до сих пор.

— Да, она очень проста, чтобы меняться, хотя когда-нибудь, наверное, и это случится. Но главное заключалось в том, как все это реализовать на практике. В то время я работал в одной экспериментальной лаборатории. Руководство института заинтересовалось этой идеей и дало мне, как говорится, зеленую улицу. К тому времени как раз закончили создание долговременной памяти универсальных компьютеров космических станций. С огромным трудом нам удалось раздобыть одну из первых моделей, и, казалось, все решено. Но не тут-то было — трудности только начались.

Лемхович вновь вспомнил тот наивный энтузиазм, с которым они принялись за работу. Тогда он твердо верил, что все будет готово самое большое за шесть месяцев. А прошло больше двух лет, прежде чем в лаборатории появился первый видеон — машина величиной с гардероб и с маленьким экраном на передней стенке. Как всякий прототип, он был настоящим чудовищем по сравнению со своими нынешними правнуками. Но Лемхович любил старую примитивную машину — ведь именно с нее начиналась новая жизнь Игнасио!

— Да, забыл упомянуть! — спохватился он. — В качестве рабочей версии мы взяли именно этот фильм — «Жизнь Игнасио». В память модели заложили кучу информации по истории и географии Кубы, о физическом облике и характере действующих лиц и так далее. В качестве стартовой ситуации избрали тот момент, когда сбежавший раб появляется в хижине Игнасио. Как видно из схемы (он показал пальцем), ситуация проходит через логический фильтр, и преобразователь выдает ее на экран. Сразу же после этого вступает в действие генератор случайных чисел. Его действие во многом сходно с человеческой фантазией — по теории вероятности из памяти выбирается произвольная информация, которая согласуется с возникшей ситуацией, фильтр пропускает ее — и она появляется на экране. Или отбрасывается. Тогда генератор подбирает новую ситуацию. Таким образом получается настоящее, уникальное, непредсказуемое действие.

Он помолчал и тихо добавил:

— По сути дела, это и есть видеон.

6

Игнасио сидел у двери хижины и делал вид, что не имеет к происходящему никакого отношения. Даже не шевелился, лишь уголки его губ слегка подрагивали, но четверых солдат это не интересовало. Под руководством сержанта они перетряхивали бедные пожитки, перевернули старую дощатую кровать, разодрали соломенную подстилку и в смятении огляделись вокруг. В тесной хижине человеку скрыться негде.

— Здесь он! — взревел в бешенстве маленький тучный сержант. — Проклятие, не мог же он испариться!

— А может, он вообще здесь не появлялся, господин сержант? — несмело проговорил один из солдат.

Сержант развернулся, подскочил и изо всей силы врезал ему оплеуху. Сапоги его тяжело затопали по полу, и раздался треск. Сгнившие половые доски не выдержали тяжести. Сержант провалился по пояс и почувствовал под ногами что-то мягкое.

В тесном, мрачном пространстве хижины раб лежал ничком, оцепеневший от страха, с посеревшим лицом. Сержант топтался на его спине, беспомощно царапал ногтями доски и злобно сверкал глазами в сторону солдат, которые едва сдерживали улыбки. Игнасио бросил равнодушный взгляд через плечо и принял прежнюю позу. На мгновение из травы показалась змея, помотала головой и заползла обратно.

Наконец солдаты вытащили сержанта. Он отряхнул щепки, решил было заглянуть в дыру, но передумал и нарочито широким шагом направился к выходу. Мимоходом толкнул Игнасио, хотя места было достаточно.

— Ну, если окажется, что ты спрятал негра, мерзавец! Вернусь и подпалю тебя вместе с твоей хижиной!

Сержант остановился, огляделся, раздумывая, какой дорогой пойти. Потом повернулся спиной к Игнасио и повел четверых солдат к кустам.

Вздох облегчения Игнасио слился с восторженным возгласом столпившихся у видеона мужчин. Кто-то побежал к холодильнику за заготовленной бутылкой шампанского, остальные схватили в охапку Лемховича и начали подбрасывать его в воздух. Филипп (как особо приглашенный на первую пробу) скакал рядом и хрипло кричал:

— Я же говорил тебе, папа! Ведь говорил же! Видишь, вот мы и освободили Игнасио!

Это было восемнадцать лет назад…

Лемхович медленно расстался с грезами воспоминаний и повернулся к научному сотруднику, который как раз задавал вопрос:

— Сколько времени продолжалась работа над первым видеоном?

Пожилой человек невольно улыбнулся, потом представил себе Марту, с тревогой глядящую на экран старенького металлического шкафа. Улыбка исчезла с его лица..

— Понимаете, он все еще работает… Уже восемнадцать лет. Я храню его дома как память, хотя он занимает довольно много места. Игнасио стал почти что членом семьи… вы ведь знаете, как порой человек привязывается к героям видеона. Вообще-то он здорово постарел, отсидел два года в тюрьме в Гаване. Теперь главный герой — его сын, Хуан…

Он говорил, а перед глазами у него маячило белобородое лицо Игнасио. В памяти всплыли долгие одинокие вечера, когда он, сидя в холле, ждал звонка возмужавшего Филиппа, а на видеоне Игнасио напрасно надеялся получить весточку от Хуана. Оба они — экранный образ и его создатель — слились в одно целое, их судьбы переплелись на целых восемнадцать лет. Как описать ту близость, ту теплоту, с которой он следил за судьбой Игнасио? Лемхович вздохнул. Нет, лучше придерживаться академического тона. И он воспользовался вопросом социолога:

— Как шла работа после первого успеха?

Хорошо. На эту тему он мог говорить часами.

— Настоящая работа была первые два года. А потом… Потом победа была налицо, имя Лемхович загремело на весь мир, и я превратился в нечто подобное священной корове… Началась моя жизнь «на колесах». Встречи, симпозиумы, конгрессы… Работа продолжалась без меня — во многих странах. Началось массовое производство видеонов и их программного обеспечения. Знаете, как это теперь — выбираете героя, действие и покупаете программный блок, как пачку сигарет. Подключаете его к видеону. И герой появляется перед вами, живет среди вас — месяц за месяцем, год за годом. В соседней квартире может работать та же программа, но генератор случайных чисел гарантирует, что у вашего героя будет другая судьба… Но извините, я увлекся подробностями, известными каждому.

— Мой видеон про Рама, кроманьольца, — отреагировал школьник. — Иногда я задаю вопрос: а что будет, если в программе произойдет сбой? Скажем… если в небе над ним появится реактивный самолет, случайно попавший в программу?

Краем глаза Лемхович заметил, что ведущий зашевелился, готовый взять слово. Поспешив его опередить, он обернулся к научному сотруднику:

— Коллега, вы не могли бы ответить на этот вопрос?

— Подобный сбой почти невозможен, — уверенно заявил хрупкий близорукий мужчина. — Но если все же такое случится и если генератор случайных чисел изберет именно эту информацию, логический фильтр ее не пропустит. Если же все-таки произойдет невероятное и она дойдет до экрана, будет задействована обратная связь логического фильтра. Образно выражаясь, если все же в небе над кроманьольцем Рамом появится реактивный самолет, через секунду он будет превращен в нечто более соответствующее данной эпохе — в облако, орла, молнию…

— Еще один вопрос, — настаивал мальчишка. — Почему видеоны работают только от электросети?

Лемхович рассмеялся. Вспомнил, какого труда стоило ему отогнать Филиппа от экрана, на котором развивалось первое в мире действие видеона — судьба Игнасио. Даже сам он переживал едва ли не болезненную стадию неугасимого интереса к видеону. В то время ему даже случалось притворяться больным, лишь бы оставаться дома и не пропустить какое-либо из приключений любимого героя.

— Просто потому, что так лучше, — ответил он, улыбнувшись. — Насколько я знаю, в настоящее время усиленно разрабатывается возможность автономной запитки… но лично я остаюсь сторонником старой модели. На что это будет похоже, когда мы потащим с собой видеоны на вокзалы и в аэропорты…

Мальчик скорчил гримасу. Очевидно, что именно этого он бы и хотел.

Уже не раз писатель пытался во время очередной паузы задать вопрос, но все откладывал. Наконец решился.

— Профессор, меня всегда волновал вопрос об ответственности творца. Скажите, думали ли вы о возможных последствиях, когда приступили к созданию видеона?

Этот вопрос задавали ему столько раз, что Лемхович ответил не раздумывая.

— Вначале — нет. Думаю, это свойственно всем, кто начинает что-то изобретать. Создание чего-то нового настолько увлекательно, что забивает все остальные чувства. Но за те два года, пока создавался прототип, у меня было достаточно времени, чтобы подумать о будущем нового вида искусства. И я пришел к убеждению, что видеон будет полезен людям.

— Вы и теперь придерживаетесь этого мнения? — настаивал писатель.

— Да. Но здесь есть социолог. Думаю, он лучше меня сможет прокомментировать общественную роль видеона в современной жизни.

Лемхович откинулся в кресле и вдруг спросил себя: почему он пытается переадресовать задаваемый ему вопрос кому-то другому?

7

— Профессор Лемхович прав, — начал социолог. — Видеон оказался весьма полезным средством развлечения. Он нашел место в досуге личности — и более того. В годы так называемого видеонного бума на Западе раздавались голоса, предрекающие наступление кошмарного периода, когда люди начнут делить время единственно между работой и видеоном. Реальность же оказалась гораздо более спокойной.

— И все же огромная популярность видеоники порождает опасения, что новое искусство может вытеснить старое! — возразил писатель.

— Я не специалист в области искусств и могу судить лишь как обычный человек, — вмешался Лемхович. — Вспомните, после появления видеона многие утверждали, что телевидение исчезнет. Но мы встретились здесь, в студии, а не на улице, не правда ли?

— К счастью, да! — поспешил внедриться ведущий.

— Мое мнение таково, — горячо заявил Лемхович. — Да, видеон может конкурировать с фантазией писателя. Но означает ли это, что писатель проигрывает? Нет! Лично мне, а я уверен, и многим другим, книга часто доставляет гораздо больше удовольствия, чем видеон. Наверное, потому, что с помощью печатного слова человек чувствует себя сопричастным Творцу, его собственная фантазия доразвивает недосказанное. Не знаю, может быть, видеоника окажет воздействие на литературу. Возможно, уменьшится количество «описательных» романов и увеличится доля литературы, которая направлена на решение духовных проблем человека. Но это всегда было главной задачей писателей. Ведь так?

Писатель с неохотой кивнул.

— А как вы оцениваете некоторые оригинальные формы видеонных программ, которые появляются в последнее время? — спросил социолог.

Лемхович пожал плечами.

— Как и всякое новое искусство, видеон проходит этапы эксперимента и творческого поиска. Делаются попытки создания абстрактного видеона — непрерывной, случайной игры цветов и теней, линий и пятен. Несколько раз мне приходилось видеть подобные зрелища. Красиво… но начинает утомлять через какое-то время. Может быть, этот тип видеона в будущем найдет применение как предмет интерьера, нечто типа постоянно меняющейся абстрактной картины. Но давайте не будем опережать события…

Лемхович замолчал и слегка приподнял руку, чтобы незаметно взглянуть на часы. Беседа начинала его утомлять. Даже дуэль с ведущим перестала волновать. Ему казалось, что он поступал глупо, изливая на журналиста неприязнь к коллегам.

— Я слышал, что на Западе видеонные зрелища совсем другие, — колеблясь, спросил механик.

— Исходя из собственного опыта, скажу, что не вижу особой разницы, — возразил Лемхович. — И там все то же — герои, непредсказуемые действия…

Вообще-то до него тоже доходили отрывки со временного мифотворчества — слухи о необычных видеонах. Распространялись легенды, что кто-то из милиционеров дал задание разработать специальную программу, в которой человек, которого ненавидят, подвергался бы бесконечным адским мукам. Лемхович не знал, можно ли верить слухам. В принципе, разработка такой спецпрограммы не представляла особых трудностей, было бы кому ее оплатить. Но подобные детские игры лишь признак слабоумия и ничего больше.

Были слухи и другого рода — совсем уж невероятные. Из «осведомленных» источников следовало, что в некоторых странах с диктаторскими режимами с помощью сверхмощных видеонов якобы исследовались возможные варианты поведения противников власти. Лемхович неоднократно высказывался против такого глубоко укоренившегося заблуждения. Чтобы предусмотреть реакцию конкретного человека, нужно полностью скопировать его характер, а эта задача все еще не была решена даже в самых передовых психофизических лабораториях.

— Не буду скрывать общеизвестные факты, — продолжал Лемхович. — На Западе массово производятся видеонные программы, полные секса и насилия. Вот они действительно, можно сказать, отнимают хлеб у писателей этих жанров. Но согласитесь, искусством там и не пахнет, а значит, нет смысла привлекать подобные случаи к проблеме конфликта между видеоникой и другими видами искусств… Мне приходилось смотреть образцы видеонной порнографии. Да, они выходят за рамки вообразимого. И тем самым действуют скорее отталкивающе, чем интригующе, на нормального человека.

8

И наступил момент. С безошибочной интуицией, приобретенной в бесконечных интервью, Лемхович улавливал приближение самого важного вопроса, того, на который и сам не мог бы ответить. И действительно, чертежница, нервно ломая пальцы, заговорила:

— Понимаете, профессор, иногда я испытываю чувство, что герои у меня в видеоне живые. И тогда меня охватывает какое-то неясное чувство стыда, подлости с моей стороны… Они страдают, борются, радуются, а я как бы подглядываю за ними в замочную скважину…

Лемхович опять вздохнул. Да, эта стыдливая молодая дама имела право. Но что он может ей сказать? Поделиться собственными волнениями по поводу судьбы Игнасио, рассказать о ночном разговоре с Мартой? Или описать свои самые кошмарные тревоги, мысли о будущем мире, состоящем наполовину из людей, наполовину из призрачных друзей… Нет смысла.

— О, успокойтесь, прошу вас, — заявил он с фальшивой уверенностью, пытаясь выглядеть убедительным. — Подобное чувство ничем не оправдано. Во всяком случае, что касается видеона, это то же самое, что смотреть спектакль в кино или по телевизору.

— И все же… — неуверенно возразила чертежница.

— Хорошо, попробую убедить вас другим способом, — быстро перебил ее Лемхович. — Здесь мы довольно долго говорили о памяти и ее роли в создании видеонного действия. Как я уже объяснял, память должна содержать огромное количество информации об условиях в конкретной обстановке. Для описания характера действующих лиц остается одна четверть объема памяти. Поверьте мне на слово, для создания реальной видеонной личности объем долговременной памяти должен быть увеличен на два порядка, то есть в сто или несколько сотен раз. Но и тогда результат может быть отрицательным. Хотя, насколько мне известно, еще никто не пытался создавать видеон с таким объемом памяти и, скорей всего, не будет пытаться в течение ближайших десяти лет.

Говоря все это, Лемхович следил за лицом молодой дамы и видел, что она постепенно успокаивается. Он знал, что пытается обмануть не только ее, но и самого себя. Но придет день расплаты за осознанное заблуждение, ибо чем дольше откладываешь решение вопроса, тем труднее будет на него ответить.

И вдруг Лемхович вздрогнул. Несколько мрачных предчувствий ударили ему прямо в сердце, пока тщедушный научный сотрудник говорил что-то на незнакомом языке. Переводчица перевела:

— Здесь вы ошибаетесь, профессор. Всего несколько дней назад в нашем Национальном исследовательском центре по видеонике был проведен именно такой эксперимент.

Он несколько лет ждал того, что это произойдет именно так — неожиданно, во время случайного разговора. И все же, когда тревоги переросли в реальность, Лемхович не смог удержаться на высоте. Он в смятении поворачивался то к собеседнику, то к камере и говорил неясно, теряя нить беседы:

— Что?! Прошу прощения. Примите мои поздравления, коллега! Как вам удалось справиться с такой памятью?.. О, простите еще раз. Мне не хотелось бы утомлять зрителей беседой специалистов, но по окончании передачи я с удовольствием бы посетил ваш центр. А сейчас позволю себе задать вам еще один вопрос. Эксперимент прошел успешно?

Ведущий ничего не понимал. Понимал он лишь то, что Лемховича наконец прижали к стенке. Роли как будто поменялись. Профессор слушал с нетерпением, чуть ли не подпрыгивая в кресле, а научный сотрудник отвечал степенным, академичным тоном:

— К сожалению, ни да ни нет. За основу мы приняли стандартную научно-фантастическую программу «Грэм Троол, разведчик Галактики». Около полутора лет мы работали над совершенствованием образа, над разработкой дополнительных деталей. Несколько дней назад решили, что программа полностью готова, и включили видеон. Первые минуты все шло хорошо. Потом в видеоне возникли самовозбуждающиеся колебания, и логический фильтр вышел из строя. Мы опять включили видеон. И опять все было нормально. Лично я не видел столь хорошо работающей программы. Но спустя несколько часов опять появились помехи, и под конец логический фильтр не смог погасить колебания. Система перегрузилась, начала выдавать какую-то бессмыслицу… и не успели мы отключить ее на более длительное время, как основные блоки рассыпались. Просто не знаем, чем можно объяснить неудачу. Кто-то из коллег даже подкинул «бредовую идею», что якобы Грэм Троол взбунтовался против своих создателей…

Лемхович медленно приходил в себя. «В этот раз не вышло, — подумал он. — А в следующий? Или в следующий за следующим? Восемнадцать лет назад джинн был выпущен из бутылки, и никто не сможет загнать его обратно».

— Спасибо, — устало сказал он. — Я вижу, что вы работаете очень серьезно, и, наверное, через какое-то время вам удастся стабилизировать систему. Но до тех пор верю, что у нашей собеседницы нет оснований для беспокойства.

Внезапно, заглушая слова переводчицы, в наушники кто-то закричал:

— Стоп! Немедленно прекратите передачу! Вы что, не видите, что происходит? Отключитесь! Какой идиот подключил программу видеона к камерам в студии?

Оцепеневшие гости за столом оглядывались вокруг. Только ведущий проявил быстроту реакции. С профессиональной улыбкой он повернулся к одной из камер.

— Позвольте мне, дорогие телезрители, поблагодарить вас от имени профессора Лемховича за интересную беседу. Далее смотрите развлекательную программу из Будапешта.

Беседа закончилась.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БЕССИЛИЕ «ИГРОКОВ»

1

…Все новые и новые галлюцинации в бесконечном пространстве коридора, и бесчисленные новые миры, в которых он искал «игроков», так и не найдя. Но сейчас он впервые столкнулся с тем, что выходило за рамки знакомой утомительной бутафории. И прежде чем понять, что это такое, Грэм испытал дрожь. Он стоял и медленно озирался вокруг. Небольшой зал со стенами из меняющего цвет пластика типа «хамелеон». Над его головой висели десятки прожекторов с большими белыми номерами. Между ними с потолка спускались гибкие металлические щупальца с миниатюрными камерами наверху. Одна из коротких стен зала была стеклянной, и за нею виднелся огромный пульт, усеянный всевозможными ручками, кнопками и экранами. Возле пульта сидело несколько человек. Один из них нагнулся к встроенному микрофону и, запустив пальцы в свои реденькие волосы, кричал:

— Стоп! Немедленно прекратите передачу! Вы что, не видите, что происходит? Отключитесь! Какой идиот подключил программу видеона к камерам в студии?

— Позвольте мне, дорогие телезрители, поблагодарить вас от имени профессора Лемховича за интересную беседу, — произнес мягкий мужской голос за спиной Грэма. — Далее смотрите развлекательную программу из Будапешта.

Грэм резко обернулся. В другом конце зала металлические щупальца сгрудились над большим круглым столом. Объективы их камер были устремлены к сидевшим за столом восьми человекам — пятерым мужчинам, двум женщинам и мальчику. Судя по их одежде, он опять попал в какую-то прошлую эпоху. Но особенно странным выглядело то, что во всей обстановке не было той нарочитости, того ожидания чего-то необыкновенного, что было так характерно для миров, где командовали «игроки».

У него в душе возникло неясное предчувствие. Эти люди… Не похоже, что ими кто-то управляет. Жизнь, свобода, воля витали возле них. Они были невидимы, но ясно ощутимы, как тепло от раскаленного металла. Неужели он попал наконец в мир, над которым не властна чужая воля, где человек — это человек, а жизнь — это жизнь, такая, какой она и должна быть?

Непонятно почему, но они его не замечали. Может быть, потому, что их взгляды были устремлены куда-то в сторону, на установленные рядом один с другим древние плоские телевизоры. Чтобы посмотреть, что же их так заинтересовало, Грэм сделал несколько шагов к столу и тоже взглянул на экраны.

Ничего… Все экраны показывали одно и то же — группу за круглым столом, только с разных ракурсов. Обычная картина, никак не объясняющая вытянутые лица сидящих за столом людей.

И вдруг он понял. Они смотрели только на один экран — тот, на котором образ Грэма, стоящего у стола, закрывал часть изображения. Вздрогнув, он перевел взгляд с экрана на экран. На двух из них картина была такова, что Грэм не попадал в кадр. Но на остальных… Они вмещали стол, пространство вокруг стола, людей… Не хватало лишь одного.

Грэма.

Вновь и вновь его взгляд пробегал по экранам, подтверждая тревожную истину. На одном экране его образ присутствовал, другие два не захватывали пространство, в котором он находился, а для остальных пяти он был словно невидим.

— Что здесь происходит?.. — произнес он неузнаваемым хриплым голосом.

Люди вздрогнули, один из них приподнялся в кресле, но остальные продолжали смотреть на экраны, и никто не обратил свой взгляд в сторону Грэма. Там, за стеклянной стеной, мужчина с жидкими волосами двигал рукой на пульте. Красные лампочки миниатюрных камер гасли одна за другой, и вместе с ними гасли экраны.

Из-за стола поднялся пожилой мужчина в коричневом костюме с густой седой шевелюрой. Его рука, поднятая вверх, слегка дрожала.

— Прошу вас, не отключайте все! Оставьте эту камеру… да, третью. Пожалуйста…

Среди погасших матовых окошек экранов остался гореть только один белый прямоугольник — тот, на котором был виден образ Грэма. Люди за столом продолжали смотреть на него так, словно увидели нечто необыкновенное. Наверное, так оно и было… Человек, появившийся ниоткуда, должен был вызвать изумление, даже страх. Только вот экраны… с ними что-то было не в порядке. Может быть, техническая неисправность, с надеждой подумал Грэм. Но тогда почему не смотрели на него?

— Я спросил, что здесь происходит? — повторил он с гневом, вызванным страхом.

Они опять встрепенулись, опять уставились на единственный экран, словно не замечая, что живой человек стоит рядом с ними. Пожилой человек подался вперед и неуверенно спросил:

— С кем… с кем вы разговариваете?

— Смешно… — нервно проговорил сидящий рядом с ним молодой человек с вьющимися черными волосами, тонкими усиками и слишком самоуверенной физиономией. — Или вы не видите, что это всего лишь образ, фантом… Что вы хотите от меня услышать?

Ловким движением Грэм шагнул к усатому. Его подстегнула неожиданная догадка: может быть, это «игроки», а вслед за нею — злоба, гнев и желание проучить холодное насмешливое лицо. Он не станет сильно бить, будет достаточно спихнуть его со стула.

Он нагнулся к усатому, почувствовал пальцами ткань его костюма и дернул… На мгновение тело усатого приподнялось, покачнулось, и, как ожидал Грэм, должно было бы упасть назад. Но вместо этого невыносимая тяжесть рухнула ему на руки, отпихнула обратно чужое тело и вернула его на стул. Грэм вдохнул, повторил прием, но на сей раз ему даже не удалось растрясти противника. Словно за столом сидела каменная, вделанная в пол статуя.

Тогда что-то в нем оборвалось, и он перестал себя контролировать. Скрытое где-то в глубине мозга, его сознание отрывочно фиксировало, как оставшееся без управления извне тело мечется по студии, бьется о стены, людей, камеры, мебель, и ничто, даже мельчайшие предметы не реагируют на силу ударов. Материя замерзла, оставаясь неподвижной.

— Я же вам сказал, — долетели до него, словно с огромного расстояния, слова усатого молодого мужчины. — Это не более чем случайный видеонный образ. Возможно, техническая неисправность… или опять кто-то из технарей подключал свой домашний видеон…

Он обернулся назад. Эта насмешливая ухмылка!..

— Я не образ! — закричал Грэм. — Я такой же человек, как и вы! Что вы со мной сделали?

Одна из женщин прикрыла глаза растопыренной пятерней. На сей раз даже самоуверенный человек лишился бы покоя. Только мальчик не выглядел растерянным, он указал рукой на единственный светящийся экран и громко объявил:

— Я узнал его. Это Грэм Троол, разведчик Галактики. Только где же его пантера?

Грэм изо всех сил сжал кулаки. Его узнавали… Это хорошо. Может быть, ему удастся найти с ними общий язык. Может быть, все окажется простым недоразумением.

— Бессмыслица, — пробормотал усатый.

Кто-то зашикал. Пожилой мужчина в коричневом костюме оттолкнул усатого и, склонившись над столом, уставился на экран.

— Грэм… Грэм Троол… Вы слышите меня?

— Да, — мрачно сказал Грэм. — Слышу. Я здесь, черт побери! Почему вы не смотрите на меня?

— Но я смотрю! Вот сюда!

— Не на меня! — возразил нервно Грэм. — Что за ерунда, вы смотрите в свой идиотский телевизор и упрямо не хотите обернуться ко мне. Вы что, слепой? Я здесь, у стола!

Тот покорно завертел головой, словно кукла, и смотрел на Грэма слепым, невидящим взглядом. Глаза его блестели, лишенные всякого выражения, в течение нескольких секунд они пытались что-то разглядеть на уровне груди, потом опять обратились к экрану.

— Вы уверены, что вы здесь?

Грэм хотел ответить, но у него пропал голос. Он лишь сделал непонятное движение рукой, потом ощупал собственное тело, словно хотел удостовериться, что существует. Его собеседник не дождался ответа. Вместо этого он вдруг охнул и обернулся к своему соседу — низенькому полноватому мужчине с жидкими седыми волосами и в очках с толстыми стеклами.

— Ваш эксперимент… Кого, вы сказали, выбрали героем программы?

Тот, видимо, что-то понял, потому что лицо его побледнело и на лбу, словно кто-то смял гриб, заблестели капельки пота. Он поднял руку к экрану, потом бессильно опустил ее на стол. Голос его дрожал.

— Он… это… Грэм Троол… нет, это невозможно…

Грэм бросился к нему, хотел было дернуть его на себя, но, вспомнив недавнюю неудачу, лишь склонился над сжавшимся, дрожащим человеком. Сбоку его плечо уперлось в твердое, как камень, тело старика.

— Что вы обо мне знаете?

Но человек его не замечал. Он, словно зачарованный, смотрел на экран и бессвязно шептал:

— Грэм Троол… объем памяти… мы думали, что он сгорел… нет, это не он… это кто-то другой…

— Мне это надоело, — раздался голос усатого молодого мужчины.

Грэм увидел, как старик развернулся, схватил самоуверенного усача за плечо и затряс его изо всей силы, пока растерянный заканчивал фразу:

— …Я дам команду его вырубить…

— И будете иметь удовольствие быть битым лауреатом Нобелевской премии! — злобно прорычал старик. Он не выглядел человеком недюжинной физической силы, но в этот момент гнев наэлектризовал все его тело. — Сидите и захлопните свой проклятый рот! Он человек, такой же, как все мы!

— Чепуха! — упрямился усатый. — Какой человек…

— А вы знаете, что такое человек? Нет? Тогда помалкивайте и дайте сказать другим!

— Это не может быть наш Грэм… — продолжал шептать очкарик.

— Успокойтесь, коллега. Лучше спросить у него самого.

Сейчас старик выглядел почти спокойным. Он оправил костюм, сел на стул и обратился к экрану:

— Грэм… Вы, может быть, растеряны… Поверьте, мы смущены не меньше вашего. Но вы должны рассказать о себе все. Что с вами произошло, как вы попали сюда, что видели… Рассказывайте, прошу вас…

Со стеклянной стены раздался голос громкоговорителя:

— У нас нет времени. Студия нужна для…

— Замолчите! — властно поднял руку старик. — Замолчите и делайте видеозапись, если вы отключились. Здесь происходят гораздо более грандиозные вещи, чем вы в состоянии понять.

Потом он повернулся к экрану, и его лицо смягчилось.

— Говорите, Грэм. Мы вас слушаем.

— Хорошо, — сказал Грэм. — Я буду говорить. Все началось несколько дней назад. Был вечер, шел дождь…

2

Высокий блондин на экране замолчал, но все продолжали сидеть как оцепеневшие, словно ждали — он скажет им что-то очень, очень важное, что рассеет кошмар и ощущение какой-то страшной, неясной развязки. Им казалось, что стоит им повернуть головы, и они его увидят — здесь, возле стола; и в то же время понимали, что не могут увидеть, потому что он был не чем иным, кроме как образом, случайно попавшим на монитор в телестудии. Чертежница мяла платочек и обкусывала его краешек, научный сотрудник нервно шмыгал носом, ведущий непрерывно разминал плечи, словно слишком долго сидел на одном месте. Даже школьник утратил юношеский запал и неосознанно стремился сжаться в комочек, чтобы выглядеть поменьше, вернуться в тот возраст, когда «большие» принимают решения за него.

Лемхович тряс головой. Сейчас он выглядел лет на десять старше. Скептичная улыбка исчезла с его лица. Он повернулся к научному сотруднику и попытался заглянуть ему в глаза, но тот опустил их и не желал поднимать.

— Мне кажется, что все совпадает… коллега… — тихо проговорил Лемхович. — Перегрузки… обрывы, попытки логического фильтра исправить положение… удержать в цепи сознание, которое открывает свободу…

Плечи научного сотрудника подрагивали. Отраженный поверхностью стола, голос звучал до неузнаваемости глухо.

— Да, совпадает… Я это понял, с самого начала почувствовал… — Он вдруг распрямился с отчаянными, полными слез глазами и теперь почти кричал: — Ну и что? Что вы от меня хотите? Откуда я мог знать, что образ оживет? Знаете, сколько было попыток создания искусственного интеллекта? И ни одна… ни одна, вы слышите?!.

— Какой искусственный интеллект? — тревожно прогремел с экрана голос Грэма Троола. — Кто-нибудь объяснит мне наконец, что здесь происходит?

— Да, я могу, — деловито вызвался ведущий. — Коротко, в двух словах. Вы — образ, понимаете, образ! Ваше сознание, ваши миры не что иное, как комбинация сигналов компьютера, связанного с телевизором. И в виде такой комбинации сигналов вы путешествовали по проводникам электросети. Бесконечное пространство… коридоры… ха! Скажите проще — от розетки до розетки, от телевизора к…

Он не закончил. Тщедушный научный сотрудник вскочил с места и непостижимо точным ударом в подбородок повалил его на пол. Ведущий покатился, потом поднялся на локтях и рассеянно ощупал челюсть. Стоя над ним, научный сотрудник, совершенно растерянный, поднес кулак к глазам и рассматривал его с изумлением близорукого человека.

На экране Грэм Троол сжал руками виски. Словно хотел раздавить в голове чудовищную, невероятную весть, которая лишала его права на жизнь.

— Как вы можете… — бормотал по инерции Грэм. — Я искал… «игроков», а вы… Вы же люди! Сделайте же что-нибудь… или не можете?

— Мы бессильны, Грэм, — устало проговорил Лемхович. — Мы не «игроки»… И нет силы, способной преодолеть между нами преграду. Это наша вина… Моя… его… всех… Человек не может без искусства, да! Без зрелищ! И мы непрерывно совершенствуем зрелища. Сто пятьдесят лет назад создали кино — «великого немого». Потом дали ему голос, с годами создали цветное кино, панорамное кино… И все это привело нас к последнему порогу, где настоящие личности по-настоящему будут страдать на наших глазах. Ну, и чем мы тогда отличаемся от римлян с их кровавыми гладиаторскими игрищами, с их сладострастно опущенным пальцем? Чтоб черт нас побрал, любителей трагедий! Думали ли мы когда-нибудь о том, что происходит по ту сторону экрана, грампластинки, за страницами книг? Если бы могли это чувствовать, мы должны были бы стать в миллионы раз добрее! Убиваем Ромео и Джульетту стотысячным тиражом… ну, ладно бы только Ромео и Джульетту, но часто делаем это просто так, даже не в целях искусства, а просто для развлечения, чтобы потешить жаждущую публику мучениями Джона Уилбери и ему подобных. Если бы мы могли думать об образах, о словах как о крупице живого человеческого существа…

Чертежница всхлипывала уже не таясь, строитель стискивал зубы, писатель вертел ручку на столе, не замечая, что золотое перо давно сломалось…

— Кому вы все это говорите, профессор? — процедил разбитыми губами ведущий.

Лемхович провел рукой по лицу.

— Самому себе… и другим…

Он посмотрел на экран. Ему хотелось сказать что-то теплое, что-то более сильное, чем он мог придумать, но он так и остался сидеть с открытым ртом.

Экран погас, и он ничем не отличался от остальных семи прямоугольников.

Только где-то там, в его отражающей глубине, виднелись намеками, но достоверные стол, люди вокруг него, прожектора, стены студии, и, черт бы его побрал, Лемхович вздохнул, за этими отраженными стенами, наверное, есть мир, есть мир… есть мир… есть…

ЭПИЛОГ

Уважаемый профессор Гарбов!

Наверное, радостная весть дошла и до вас, но я предпочитаю перестраховаться и повторюсь — у нас вышло! Три дня назад мы в лаборатории синтезировали первую часть фильма. Можно сказать, что видеон создан и в самое ближайшее время завладеет миром. Жаль, что вас не было с нами, когда мы поняли, что это победа. Но, как говорится, здоровье прежде всего. Надеюсь, вы скоро вернетесь из санатория. Выздоравливайте скорее, потому что победа победой, но без вашей помощи практическая реализация может затянуться еще на два-три года.

Вы помните наш разговор об ответственности творца? Тогда видеон был просто мечтой, кипой листков со схемами и цифрами. Сегодня он становится действительностью, и дело становится много серьезней.

Надеюсь, что в санатории есть видеомагнитофон. Посылаю вам кассету с фильмом, который мы использовали при эксперименте с видеоном. Мне хотелось дать понять, что мы осознаем степень ответственности и понимаем, с какими столкнемся проблемами, не можем не столкнуться, если не будем нырять в кусты.

Я позволил себе использовать ваш образ в роли профессора Лемховича. Извините за шутку, мне казалось, что так будет убедительней.

Но фильм серьезный. Посмотрите его, профессор.

И подумайте.

Искренне ваш

ст. н. с. Любомир Николов.

Примечания

1

Классический перевод этого трёхстишия:

Бабочкой никогда

Он уж не станет… Напрасно дрожит

Червяк на осеннем ветру.

Перевод Веры Марковой

— Прим. mtvietnam

2

Воспроизводится по изданию: Любомир Николов. «Червь на осеннем ветру», София: София-Пресс, 1989; OCR & SpellCheck: Larisa_F. — Прим. mtvietnam

3

Лазерное оружие. — Прим. пер.

4

В данном случае следует читать «хокку» (нужно пояснить тонкости терминологии: танка — пятистишие, в то время как хокку (или хайку) — трёхстишие). Оригинал лишён этой путаницы. — Прим. mtvietnam

5

В оригинале приводилась подобная схема:

— Прим. mtvietnam

Content

Любомир Николов
Червь на осеннем ветру
ПОВЕСТЬ

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ХОД ПЕШКОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РАЗГОВОР В СТУДИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ БЕССИЛИЕ «ИГРОКОВ»

1

2

ЭПИЛОГ

Примечания