Сергей Зверев

Крестовый перевал

Часть I

Отпуск

Глава первая

Россия, Краснодарский край

Наше время

Трассу, соединяющую Ставрополь с Краснодаром, немного подлатали. Вероятно, сейчас, «в свете исполнения корпорацией «Олимпстрой» исторических решений членов Политбюро «Единой России», эта дорога вдруг стала нужной и важной.

Что ж, пусть так. Лишь бы было, потому что по-другому: нормально, по-деловому, без авралов, позерства и саморекламы — наши пока не умеют.

Сегодня моему подразделению предстоит нормальное мужское занятие или, как принято выражаться в нашей десантно-штурмовой бригаде, «работа по специальности». Дело в том, что после трагедии в пермской «Хромой лошади» господа пожарники из МЧС ринулись с проверками по клубам, кафе, ресторанам и прочим заведениям, где народ любит тусоваться в большом количестве и дергать конечностями в такт орущей музыке. Рейды с проверками, естественно, выявляют большие и малые недостатки. Как следствие — постановления о закрытии, а в лучшем случае — письменные замечания, предписания об их устранении в такой-то срок… Все это влечет потерю прибыли и закономерное негодование коммерсантов. А негодование, как известно, иногда выливается в рукоприкладство и прочий мордобой. Потому нас и взялись использовать в качестве весомого довеска к непроницаемым служителям Фемиды, торжественно именующим себя «судебными приставами». Под тяжелыми взглядами моих широкоплечих орлов коммерсанты шалить перестали и попритихли. В общем, реакция стала адекватной, но нам сия работенка по охране бабского и инфантильного мужского контингента все равно не нравилась. Не по нашему профилю эта работа, не для спецназа ВДВ…

А сегодня, стало быть, мчимся из Ставрополя в город Кропоткин. Едем отрабатывать по специальности — обезвреживать четверых ублюдков, за три дня до того расстрелявших пост ДПС на трассе «Дон». Это уже настоящее дело. Ребята из «конторы» расстарались: оперативно вычислили место отсидки бандюков с точностью до подъезда в десятиэтажном доме, обеспечили нас приличными машинами. Брать уродов в спальном райончике, расположенном на бойкой улице Красной, по соседству с лицеем, детским садом, аптекой и кафе, мы не решились. Обмозговав, предложили другой план. А начальство, для порядка приукрасив его генеральскими фантазиями, согласилось.

Едем на двух больших внедорожниках с наглухо тонированными стеклами. Сзади едва поспевают две бело-голубые «пятерки» дэпээсников с краснодарскими номерами — для них в нашем плане отведена небольшая, но важная роль.

Теперь сам план: марка машины, на которой бандюки приехали в Кропоткин и на которой, скорее всего, уедут, — нам известна. Это потрепанная «десятка» черной масти. Во дворе дома установлено круглосуточное наблюдение — ни один интересующий нас объект мимо не проскочит. Даже в том случае, если они попробуют рассосаться поодиночке, пешком и переодевшись. Устраивать маски-шоу во дворе, где полно машин, по лавкам вечно сидят бабки и с визгом носится детвора — тоже опасно, поэтому будем брать козлов на дороге. От дома имеется два выезда: западный и восточный. В центре двора магазин и уличное кафе, где «контора» расположила своих глазастых агентов и ждет лишь появления бандитов из подъезда. Отследив направление их движения, коллеги немедленно сообщат нам. Ну, а мы обязаны заранее занять удобную позицию для захвата и ждать…

За пару кварталов до места делимся на три группы: внедорожники встают в теньке, у небольшого проулка. Одна милицейская «пятерка» занимает пост на Красной возле налоговой инспекции — это восточнее нужного дома метров на триста. Сотрудники другой машины организуют дежурство по выборочной проверке документов немного западнее — ближе к крупной автомобильной развязке.

Мы уверены: четверка бандитов постарается выбраться на трассу Ростов — Владикавказ и прорваться по ней на юго-восток — как можно ближе к Чечне, Ингушетии или Дагестану. Вряд ли у них есть другой план, поскольку именно там плодятся обкуренные мстители и, словно тараканы, расползаются по стране для свершения своих «подвигов»…

* * *

Кропоткин хорош во всех отношениях. Тихий, утопающий в зелени садов райцентр на восемьдесят тысяч жителей. Шесть вузовских филиалов, чудесный Покровский собор и крупная железнодорожная станция. Город равноудален от Краснодара и Ставрополя, круглый год — прекрасный мягкий климат. Хотя бандитами этот чудный населенный пункт наверняка выбран по другим соображениям.

Во-первых, здесь проживает кто-то из их сообщников или единоверцев. Во-вторых, городок достаточно велик, чтобы его жители обращали внимание на каждого незнакомца, и в то же время достаточно мал для наличия мощных силовых структур, способных исправно отслеживать всех залетных горцев. И наконец, Кропоткин попросту оказался на пути бандитов, удиравших с места преступления.

На тенистой стоянке из машин не выходим — незачем своим видом распугивать мирных граждан. Я разрешаю слегка опустить тонированные стекла, чтобы не задохнуться от табачного дыма. Однако выкурить по сигарете не успеваем — в моем нагрудном кармане шипит рация:

— Палермо, ответь Орлану!

— Да, Орлан — Палермо на связи.

— Срочно двигай к восточному посту. Как понял?

— Понял! — Толкаю в бок водилу: — Заводи! — Для надежности переспрашиваю: — Орлан, это у налоговой?

— Да-да! «Десятка» с четырьмя пассажирами выехала со двора и повернула к налоговой…

Яснее некуда. От нашей позиции до восточного поста — два квартала.

Первый джип, в котором еду я, должен немного оторваться от второго.

Отрываемся.

— Вон они, — вглядывается вперед мой водитель.

— Где?

— Через три машины.

Все верно — через три машины в потоке едет темная «десятка». Едет аккуратно — на правила бандюкам сейчас плевать не резон.

И мы аккуратны — никаких резких и подозрительных телодвижений: следуем точно в потоке, попутных автомобилей не обгоняем. Куда нам спешить?…

На ближайшем перекрестке разделяющие нас машины сворачивают с трассы на поперечную улицу, и мы следуем за черной «десяткой». Это они — сомнений быть не может — регистрационный номер нам успели сообщить фээсбэшники.

Держим дистанцию в тридцать метров и приближаемся к восточному посту ДПС.

— Готово, — цедит сидящий сзади старшина Павлов — мой давний боевой товарищ по кличке Бивень.

Несгибаемый, надежный Бивень комментирует ленивый взмах полосатой палочки, приказывающей черной легковушке остановиться. Два безоружных дэпээсника неплохо справляются со своей ролью: лениво слоняются по пыльной обочине и выглядят вполне безобидно. Да и ситуация заурядная — из разряда профилактических проверок. Поэтому «десятка» моргает поворотником, принимает вправо и спокойно тормозит.

Сработало.

Бандитским водителем занимается сержант милиции. Второй мент — младший офицер — согласно задумке машет палкой нашему внедорожнику.

Мы останавливаемся впереди «десятки» — так, чтобы, в случае чего, она не смогла одним движением рвануть дальше по трассе. Мои ребята на другом внедорожнике заезжают на тротуар, не доехав до восточного поста сотни метров. Они наблюдают в четыре пары глаз, слушают рацию и контролируют ситуацию с помощью трех «Винторезов» с хорошей оптикой. Старший второй группы — капитан Лешка Топорков одет в гражданку. У него тоже имеется автоматическая винтовочка с убойными боеприпасами, но сегодня он обойдется без нее.

Сержант вальяжно подходит к «десятке», представляется. Глядя вслед проносящимся мимо авто, просит предъявить документы…

Ознакомившись с ними, о чем-то говорит с водителем. Улыбается, кивает. И опять озирается на проезжающие машины… Хорошо играет — непринужденно, правдоподобно.

Наконец — апофеоз. Офицер, остановивший нашу машину, тоже делает вид, будто занят проверкой документов и внешним осмотром нашего солидного авто. Потом машет напарнику и зовет его. Сержант с правами водителя черной «десятки» делает несколько шагов в сторону…

Нарочито громкий диалог меж дэпээсниками длится несколько секунд. Офицеру нужны два понятых для проведения досмотра внедорожника — дескать, его владелец требует все сделать согласно букве закона.

Сержант возвращается к «десятке» и просит водителя помочь. Дело-то плевое, не отнимет и минуты: показаться несговорчивому законнику и расписаться в протоколе.

После короткой паузы кавказец нехотя выбирается из салона, мельком оглядывается по сторонам и вместе с сержантом направляется к нам.

Это сигнал Топоркову. Он должен быть где-то рядом — в трех шагах.

Все сидящие в нашей машине в полной готовности.

Сзади раздается громкий хлопок — Леша Топорков закинул в салон «десятки» шумовую гранату.

Оглашаю салон привычной командой:

— Работаем!

В одну секунду мы оказываемся под палящим солнцем: те, что с левого борта, навалились на водителя-кавказца; я с Бивнем в три прыжка оказываюсь у «десятки». Здесь же и Топорков.

Двое из второго внедорожника обязаны держать ситуацию на прицеле — это наше старое отработанное правило. По большому счету, оставшиеся в «десятке» приговорены нами к смерти. Это означает, что если операция в какой-то момент сорвется и пойдет наперекосяк, то мои снайперы хладнокровно изрешетят из «Винторезов» бандитскую машину до состояния изъеденного молью шерстяного носка. Расстреляют, как учил товарищ Берия — без лишних церемоний. Собственно, потому сержант заранее и выманил из темной легковушки водителя. Его одного вполне достаточно для дачи показаний в Федеральной службе безопасности о террористическом акте на трассе «Дон», а нам — для отчета об успешно проведенной операции.

Короче, обошлось почти без эксцессов.

Три пассажира сами вываливаются из «десятки» — оглушенные, задыхающиеся и орущие от страха за свои жизни. Двоих — мордами в асфальт, руки в наручники. Третий, стреляя во все стороны из пистолета, стремглав бросается сквозь автомобильное движение через дорогу.

Крутанувшись, я присаживаюсь на колено, вскидываю автомат, совмещаю линию прицела с затылком угребка. И жду ровно одну секунду…

Кто-то из моих снайперов успевает сделать выстрел первым.

Готов. Убежал недалеко. Ноги кавказца несуразно заплетаются; тело складывается пополам и безжизненно шмякается на проезжую часть — аккурат поперек разделительной полосы. И тут же по его башке с визгом покрышек пролетает какая-то иномарка.

— Не стоит бегать от снайпера — умрешь уставшим, — ворчу я, защелкивая наручники на запястьях лежащего «духа». Тот податлив и что-то ласково шепчет по-басурмански — верно, предлагает большие деньги или читает молитву…

Встаю, отряхиваюсь. Гляжу по сторонам — нет ли пострадавших от беспорядочной стрельбы. Кажется, нет. Прохожие напуганы: жмутся к домам и стараются скоренько проскочить место скоротечной перестрелки.

Резко скрипит тормозами машина с фээсбэшниками. Через пару секунд откуда-то появляется вторая, за ней останавливается «Скорая помощь»…

Дело сделано. В общем-то, хорошо. Если не сказать: стерильно.

Вечереет. Ищу взглядом координатора операции — генерала ФСБ. Пора докладывать о завершении операции и сматываться домой…

* * *

Мчимся по той же трассе в сторону Ставрополя. Дорога домой всегда веселее и воспринимается легче. Особенно после удачно выполненной работы.

Взятых кавказцев сдали на руки фээсбэшникам: трех здоровых и одного, еще тепленького. Мой снайпер слегка расстроился: целил в башку, а попал в шею. Те же фээсбэшники развернули свои навороченные машины, взамен подогнали наши старые «УАЗы». Мы люди не гордые, крутых из себя не корчим — что Родина-мать дала, на том и ездим.

Среди моих ребят потерь нет и это особенно приятно. Парни расслабились: кто спит, кто бездумно уставился на красивые пейзажи правобережья Кубани, подсвеченные оранжево-синими вечерними сумерками. Парням хорошо — приедут и завалятся спать. А мне еще сочинять письменный отчет, копию которого я пообещал генералу ФСБ выслать электронкой к завтрашнему полудню.

Устало смотрю на бегущее навстречу дорожное полотно. Водила включил габаритные огни с фарами, но мощный ксеноновый свет все равно становится серым на новеньком асфальте…

Итак, согласно всем удостоверяющим мою личность документам я — Павел Аркадьевич Белозеров. Подполковник, заместитель командира отдельной десантно-штурмовой бригады. Русский, тридцати шести лет от роду. Высок, статен, сероглаз, на здоровье не жалуюсь. Большинство баб считает мою наружность располагающей. Возможно, так и есть — им виднее. Более всего ненавижу зависимость. Именно поэтому, почувствовав однажды, что основательно подсел на «палочки смерти», резко бросил курить и с тех пор дымлю в очень редкие моменты — когда очень хорошо или когда совсем плохо. По той же причине я никогда не пробовал наркотиков и спокойно отношусь к алкоголю. Как к лекарству: легко накачу стакан водки после боя или рюмку-другую «за свиданьице» с милой барышней. Для потенции, так сказать, и длительности оргазма.

Кстати, о барышнях. Не женат я до сих пор тоже из-за любви к свободе. И еще благодаря абсолютной убежденности в том, что деньги на шлюх, бухло, закусь и прочие «невинные мужские шалости» не должны скапливаться в кошельке одной-единственной женщины. Неправильно это. Они должны использоваться по своему прямому назначению.

Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще, я окончил Рязанское десантное училище. А десятью годами позже — Военную академию имени М.В. Фрунзе. Всю сознательную жизнь, за исключением моментов ее нетрезвого восприятия, я готовил себя к борьбе с врагами Отечества: дрался, выживал, зализывал раны, умирал на тренировках Кочергина и Шеменёва, убивал, калечил сам и снова зализывал раны… Однако, как доказывает многолетняя практика, Родину гораздо труднее защищать от своих, нежели от чужих.

«Свои» ударными темпами разворовали закрома, потом затеяли чумовые реформы: образования, ЖКХ, судебную, административную… В довершение всего в пух и прах разгромили наши Вооруженные Силы. «Свои» — что тут скажешь…

Спору нет — реформы нужны. Только не такие, от которых молодежь тупеет и спивается, армия чиновников растет, а из настоящей армии людей гонят на улицу. Эти «свои» убивают военную науку: закрывают НИИ, академии и лаборатории. Гробят целые рода войск — от трех высших вертолетных училищ планируют оставить крохотный и единственный факультет в Краснодаре. Добрались и до элитных войск спецназа: одним росчерком пера уничтожена Бердская бригада, та же участь уготована и нашему соединению. Половину личного состава моей бригады сократили, оставшихся перебросили под Ставрополь ожидать приказа и приведения к новому штату. Чует мое сердце, что останется от бригады меньше батальона.

Такие вот пироги с керамзитом.

Конечно, «маршал Табуреткин» тут ни при чем. Человек, «притянутый за уши» в руководство Вооруженных Сил из мебельного отдела Питерского военторга, не в состоянии замыслить ничего масштабнее смены гарнитура в своей приемной и ничего глупее заказа новой армейской формы у Юдашкина. Понятно, что по голове этого «плюшевого мишки» стучат сверху и каждым его движением рулит кукловод. Но людям-то от этого не легче…

Подъезжаем.

Глубокая ночь. В салоне темно и уютно. Внутреннее пространство лишь чуть-чуть освещается приятной подсветкой приборов. С заднего сиденья доносится жизнеутверждающий храп двух молодых бугаев. Спят так крепко, что нам с водилой завидно…

С трассы свернули полчаса назад и последние километры до гарнизона не спеша пробираемся по разбитой грунтовке. Торопиться нам некуда — в столовую к ужину опоздали, а до завтрака еще несколько часов.

Узнав наши машины, дежурный с КПП поднимает шлагбаум, и вскоре «УАЗы» тормозят у моего дома.

— Не забудьте сдать, — киваю на свое оружие с боеприпасами и пожимаю ладони сонным парням.

— Не забудем, командир. Не волнуйся, — сладко зевает старшина Павлов.

Бивень — человек слова. Сказал — сделает.

Машу рукой пассажирам второй машины и захожу в сумрачное нутро подъезда. Старые щербатые ступени двух лестничных пролетов. Второй этаж, слева — дверь со сломанной ручкой. Роюсь в кармане в поисках ключей…

И натыкаюсь взглядом на торчащую в щели записку.

Открываю замок, захожу в квартиру, включаю свет.

Разворачиваю листок, читаю: «Подполковнику Белозерову П.А. срочно прибыть в строевой отдел для оформления отпускного билета и проездных документов. Начальник штаба отдельной десантно-штурмовой бригады подполковник…»

— Какая прелесть. — Бросаю послание и достаю из холодильника початую бутыль. Хлопнув водочки, чешу сморщенный лоб: с одной стороны, отпуск — это хорошо. Родной город, мама, чистое постельное бельишко; два месяца беззаботной жизни с домашним борщом на обед и холодным пивом на завтрак. И опять же — отчет сочинять не придется. А с другой стороны, отпуск — жутко плохая примета.

«Почему?» — определенно, кто-то спросит меня.

А потому что долги по отпускам заставляют догуливать перед увольнением.

Глава вторая

Россия, Саратов

Наше время

Юрка Ткач готовился к архиважному делу.

Обычно насмешливое или откровенно издевательское выражение лица сменилось сосредоточенной серьезностью, взгляд горел азартом. Движения были нетерпеливы, но точны. В задумчивости он разгуливал по хорошо отремонтированной комнате, обставленной современной мебелью в стиле хай-тек; изредка присаживался на диван, хватал белоснежный ноутбук и торопливо стучал по клавишам. Потом откладывал компьютер, листал какой-то справочник и что-то записывал в блокноте. Затем вскакивал и опять нервно вышагивал от лоджии до запертой двери. Его тетка — Дарья Семеновна — пожилая, суетливая женщина, несколько раз робко стучала, звала обедать. Он морщился и, повысив голос, отказывался…

Юрка был беспринципным и циничным пацаном, рано лишившимся родительской заботы и ласки. Худенький молодой человек с темными непослушными вихрами и вздернутым носом. Мелковатость и щуплое телосложение, однако, не мешали ему быть отчаянно дерзким, неуступчивым и заводным. Завод, правда, действовал строго до определенного предела, в силу крайне низкого болевого порога. Ткач отлично учился в одной из сильнейших школ города, выигрывал олимпиады по математике, физике, информатике. Он очень любил точные науки и радовал старшее поколение надеждами. В положенный срок получил аттестат особого образца с золотой медалью и без экзаменов определился в престижный московский вуз на факультет информационных систем и защиты информации. Начав учебу в столице, Юрка по привычке погрузился в науку, причем серьезно, с головой и со всем ее содержимым. Но выдержки, увы, хватило ненадолго — Москва не тихая провинция: бешеный темп жизни, широчайшие возможности, космические цены. Стипендия хоть и звалась «повышенной», но вызывала только усмешку…

Внезапно в тишине запищал мобильник.

— Да, — приглушенно ответил Юрка. Выслушав абонента, кивнул: — Понял-понял. Как у вас? Ага… А с формой? Ясно. Да… Немного осталось. Почти. Масло поменял? Отлично… Нет, сейчас поеду. Давай, до связи…

Телефон мягко упал на диван. Ткач вздохнул, сладко потянулся, глядя в залитое солнцем окно, и отправился на кухню обедать…

Своих детей у Дарьи Семеновны не было. Видимо, поэтому после смерти родной сестры она без раздумий забрала к себе одного из племянников. Старший — Андрей к тому моменту успел получить офицерские погоны, а вот Юрия органы опеки и попечительства могли определить в интернат. Позже, когда Андрей пропал без вести, она изрядно сдала, но нашла в себе силы оправиться от горя. Надо было жить ради младшего. Впахивая бухгалтером в трех организациях, тетя раз в месяц отправляла в Москву немалый, по меркам Саратова, денежный перевод. Этих средств юному дарованию хватало на скромный ежедневный ужин в дешевом кафе и на самый незамысловатый прикид китайского производства. А вокруг кипела такая сладкая жизнь! Сокурсники регулярно устраивали попойки, хорошо одевались, встречались со смазливыми телками, кое-кто из парней гонял на дорогих тачках…

В течение первых двух лет учебы Юрка старался подрабатывать относительно честными способами. К примеру, решал за приятелей контрольные и курсовые, выполнял сложнейшие трехмерные чертежи в навороченных компьютерных программах. Нет, на протяжении первого семестра он помогал безвозмездно — в качестве дружеской помощи. Потом жизнь прижала. А сильнее всего кольнула самолюбие фраза одной симпатичной девчонки, которую он пригласил посидеть в кафе. Своих денег рассчитаться за посиделки ему не хватило — подружка употребляла исключительно дорогие напитки. Протянув Юрке тысячную купюру, она ехидно бросила:

— Ума нет — считай копейки…

Это было очень обидно! Уж чего-чего, а ума у него было с избытком.

После тех посиделок он всерьез призадумался и очень скоро раскрыл секрет успеха. Взрослые в далеком детстве учили: трудись, Юрочка, не покладая рук, и обязательно добьешься уважения и достатка. «Бред! Чистой воды бред!» — решил он про себя и начал искать способы, чтобы как можно меньше работать и как можно больше получать. Порвав с «чистоплюйством», он стал действовать по принципу: «Чем умнее человек, тем честнее и виртуознее он должен обманывать окружающих».

Иногда, изрядно осерчав с голодухи, он наказывал туповатую «золотую молодежь» с особой изощренностью, бросая свои математические способности на суконные поля карточных сражений. Никакого зеленого сукна в общаге, конечно, не водилось, но азарта от этого у молодых студентов не убавлялось. А Юрке — игроку от бога — азарт соперников был только на руку. Щуплый гроссмейстер в непревзойденной и элегантной манере «раздевал» кого угодно: и начинающих первокурсников, и середнячков, и мастеров с последнего этажа общаги, где обитали аспиранты. Лафа, правда, закончилась быстро. Где-то к середине второго курса народ осознал недосягаемость его класса игры с невозможностью реванша и стал играть с ним только в приличном подпитии, когда чувство самосохранения засыпало, свернувшись клубочком в дальнем углу. И нищему Юрке опять приходилось тренировать изобретательность…

Однажды по коридору общаги промчался сынок банкира Брагин. Заглядывая в нужные комнаты, он оповещал:

— Парни, Ткач нажрался! Сидит на кухне пьяный в жопу!..

Это была великолепная новость. Считая человеческие слабости первопричиной всех неудач и принципиально не поддаваясь вредным привычкам, Юрка не курил, никогда не прикасался к наркоте и практически не пил. И вдруг пьяный в хлам!

На кухню тотчас отправилась делегация реваншистов.

Уговаривали долго. Юрка икал, пускал слюни, бормотал что-то несвязное, дважды чуть не упал с подоконника и, мотая башкой, наотрез отказывался играть. Реваншисты напирали. Особенно упорствовал Брагин, льстиво уверяя, что великим игрокам стакан водки — не помеха…

Юрка долго сопротивлялся, но, в конце концов, сдался. Его дотащили до стола, усадили; торопливо начертили таблицу. Едва не засыпая, пьяный гроссмейстер предложил партнерам расписывать пулю по минимальной, почти детской ставке. Но где там! Не для того богатые отпрыски все это затевали! В результате перед стартом игры цена за вист была установлена на дьявольски высоком уровне.

Раздали карты. Ткач взял свои, сел поудобнее на стуле и… ласково оглядел партнеров.

И в этот миг партнеры с ужасом обнаружили за столом совершенно трезвого товарища, не имевшего ничего общего с тем аморфным телом, которое он весьма правдоподобно изображал минуту назад. Сейчас перед ними сидел расчетливый, сосредоточенный и безжалостный боец.

— Раз, — ровным голосом объявил Юрка.

И последовала жуткая карточная бойня, какой еще не бывало на факультете информационных систем и защиты информации…

* * *

Покончив с обедом, Юрка поблагодарил тетю Дашу, вернулся в комнату и вставил в белый ноутбук флешку. Перекинув на нее с десяток файлов, переоделся, схватил мобильник и выскочил из дома.

На углу Московской и Рахова ему пришлось простоять минут десять, прежде чем рядом затормозила новенькая белая «Шевроле Нива».

— Привет! — довольно глянул поверх темных очков давний дружок Базылев — полноватый молодой человек с вечным румянцем на щеках и бесцветным бобриком на голове.

Юрка сел рядом.

— Здорово.

— Эскизы сделал?

— Yes it is. Гони к Башке в типографию…

Пробившись сквозь жуткие пробки, «Нива» подъехала к бывшему «Полиграфкомбинату». Подкинув и ловко поймав флешку, Ткач хитро подмигнул товарищу и отправился на встречу с Башкой — неуклюжим увальнем, изредка, во внеурочное время, выполняющим за хорошие бабки левые заказы…

Мы, русские, подчиняемся правилам и законам лишь в той степени, в которой нас к этому принуждают. Не более. Вот и Ткач решил пересмотреть некоторые постулаты, «инфицировавшие» его организм вместе с материнским молоком. Ему было жутко стыдно перед образом пожилой матери, ни разу в жизни не позарившейся на чужое, совестно перед памятью старшего брата — капитана спецназа, героически погибшего в горах Кавказа близ грузинской границы. Однако нищета с постоянно ноющим от голода желудком вконец измучили его.

Впервые он свернул с прямой дорожки на втором курсе, когда народ стал шарахаться, завидев в его руках колоду игральных карт. Поднаторев к тому времени со взломом нехитрых кодов, записанных на магнитных полосках банковских кредитных карт, Юрка насобачился обчищать счета рассеянных студентов-первокурсников. Сделать это было просто: стипендии перечислялись на вышеозначенные карточки, а их беспечные владельцы частенько хлопали ушами. Оставалось только раздобыть пароли…

Приворовывать у товарищей было делом противным, а главное — опасным. При определенных обстоятельствах разработчика и главного исполнителя могли схватить за руку. И не сотрудники правоохранительных органов, а сами однокурсники, что грозило болезненным судом Линча.

В общем, пораскинув мозгами, Юрка уяснил еще одно правило: результаты его усилий должны с лихвой оправдывать риск провала. Потому с кражами крохотных студенческих стипендий он решил раз и навсегда завязать. И вправду — сколько можно заниматься ерундой?…

Через пару месяцев подоспело предложение «инициативной группы товарищей» принять участие в потрошении банкомата на территории соседнего НИИ. Ткач нутром ощущал идиотизм затеи, но перебороть себя не смог. Ночью компания из семи человек вооружилась крепкими инструментами и отправилась на дело. Около четырех утра они проникли за забор режимного объекта и раскурочили правую нижнюю часть банкомата, где покоились лотки с купюрами. В целом операция удалась, хотя суммой завладели отнюдь не астрономической — после подсчета и дележа на каждого вышло около ста двадцати тысяч. За тяжелой ночкой последовало нервное утро и не менее напряженный день…

С неделю Юрка не прикасался к своей доле и ожидал появления в общаге ментов или целой опергруппы.

Пронесло. Но он зарекся участвовать в групповых делишках.

* * *

Юрка вернулся из «Полиграфа» минут через тридцать.

— Чего так долго? — взволнованно прошипел Базылев.

— Долго?! Скажи спасибо, что за полчаса управился!

— Башка не хотел брать заказ?

— Он не любит работать с пластиком и не соглашался помочь, пока не я не показал аванс наличными.

— Фу-ух. Значит, напечатает?

— Сделает, — уверенно кивнул Ткач. — Только сомневается насчет сроков. Поехали отсюда…

«Нива» плавно тронулась в сторону центра. Стараясь избегать пробок, Базылев лавировал по узким саратовским улочкам и молча курил.

— Ты чего такой хмурый? — прервал паузу Юрка.

— Не… Я счастлив, как дегустатор с ликеро-водочного завода. Ведь скоро все изменится, правда?

— Писаться от радости пока рановато, но и расстраиваться — не вижу повода. А счастливы будем, когда вернемся.

— Из Москвы?

— Баз! — недовольно посмотрел Юрка на друга.

Вспомнив об уговоре не называть имен, названий населенных пунктов и прочих «говорящих» деталей из предстоящей операции, тот скорчил виноватую рожу.

Ткач дал себе слово больше никогда не участвовать в групповых преступлениях. Во-первых, чем больше народу задействовано в деле, тем больше вероятность утечки информации. Во-вторых, это было чертовски опасно. В-третьих, за групповые преступления давали гораздо бoльший срок.

Но так уж случилось, что вскоре позвонила тетя Даша и сквозь слезы поведала о несчастье с Андреем. Потом закончились экспроприированные у банкомата деньжата, наступила суровая зима… В общем, пришлось вновь напрягать темными замыслами светлую головушку. Ведь чтобы удобно жить, надо просто работать. А чтобы быстро разбогатеть и жить хорошо — надо шевелить мозгами совсем в другом направлении.

И Ткач организовывал, подкупал, блефовал, спекулировал и изобретал… Фантазия всегда была движущей силой в его жизни. Люди с удовольствием включались в придуманную им игру и даже благодарили, не замечая, что работают на него. У Юрки же появлялись свободное время и кое-какие средства, которые он с удовольствием тратил на воплощение своих желаний. Но все это были цветочки. Ягодки созрели к середине четвертого курса.

Несколько дней наш юный герой корпел над написанием собственной троянской программы. И в одно прекрасное морозное утро сервер известного московского банка, повинуясь алгоритму трояна, без боя сдал информацию о логинах и паролях клиентских кредитных карт. К слову, того самого банка, где в совете директоров числился папаша сокурсника Брагина. Не теряя времени, гений информационных технологий скопировал логины на магнитные полосы заранее приготовленных карт, распечатал список паролей и бросился к ближайшей станции метро.

Полдня он мотался по окраинным районам столицы. Подыскивая банкоматы в относительно спокойных местах, Юрка пихал в них по очереди две-три карты, проверял состояние счета и тут же безжалостно их опустошал. Потраченные усилия окупились: в тот фартовый день он стал богаче на два миллиона восемьсот тринадцать тысяч. Рублевый барыш еле уместился в карманы джинсов и легкой спортивной куртки…

Простота и доступность технологии пришлись ему по вкусу, и молодой оболтус капитально подсел на «распробованный наркотик». А почему бы нет? Ведь отныне и ему стали доступны дорогие шмотки, навороченная машина, самые красивые телки с курса и походы с ними в крутые кабаки. Теперь не нужно было ждать перевода из Саратова, теперь он сам мог послать тете Даше деньжат. А самое главное — он не опасался за ненадежных партнеров, способных по пьяни разболтать о содеянном или совершить другую глупость. Этих партнеров попросту не осталось.

Отлично понимая, что с некоторых пор понятие приватности в Интернете стало анахронизмом, Ткач старался действовать осторожно: никогда не повторялся, с очисткой чужих счетов от лишних денег не частил, а для выхода в сеть использовал интернет-кафе, расположенные в разных концах Москвы. Результат ошеломил: сотрудники Управления «К», равно как и хваленая банковская защита, были им легко обмануты.

Тем не менее закончилось все банально.

Как большинство талантливых людей, Юрка был до крайности наивен в простых житейских вопросах. Эта наивность и сыграла роковую роль: он отчего-то уверовал в то, что никто из сокурсников не догадывается, из каких недр и какими способами черпаются немалые средства. А зря…

Как-то раз на одной из пьяных вечеринок вдруг зашел разговор о ненадежности электронных систем безопасности. И тут Брагин случайно или с умыслом обмолвился о старом немецком сейфе, стоявшем в кабинете его папаши. Дескать, старшекурсникам компьютерного факультета ничего не стоит сочинить троянскую программку для получения доступа к закрытой информации, а вот справиться с таким сейфом — истинный подвиг! Ведь эта громадина наводит ужас одним своим видом: вес стальной двери — около двухсот килограммов, общая масса сейфа — под тонну; мудреный механизм замка имеет троекратную секретность…

Это была свежо и необычно. Азартный от природы Юрка в миг запал на идею попробовать силы в борьбе с механическим устройством. Пусть немецким и очень хитрым, но механическим, а не электронным.

Несколько недель он с упоением шерстил всемирную сеть в поисках подходящего материала; анализировал его и изучал с таким рвением, будто от этих знаний зависел цвет будущего диплома. Он нашел все, что было нужно, и даже потренировался в гараже у однокурсника, прадед которого приволок настоящий фашистский сейф с войны в качестве трофея. Сейф хоть и оказался небольшим, но сделан был на совесть и обладал стандартным набором фирменных немецких секретов.

Короче говоря, ровно через месяц Юрка отправился на дело.

Апартаменты старшего Брагина находились вне банка — мощного противодействия не предвиделось. Тридцати минут хватило, чтобы проникнуть на второй этаж охраняемого офиса, отключить простенькую сигнализацию и справиться с замком двери в кабинет. И около трех часов ушло на дебютный поединок с произведением настоящих немецких мастеров сейфового дела.

Он его открыл. И от мягко выехавшей из проема массивной двери внезапно испытал несравнимо больший трепет, чем от первой удачно написанной программы.

Ценностей внутри стального монстра не оказалось. На полках вообще не было ничего, кроме пары стопок старых бухгалтерских бумаг. Ткача это не расстроило — отныне он мог считать себя не только талантливым хакером, но и настоящим медвежатником.

Правда, радость от обретения столь уважаемой в криминальной среде специальности была недолгой — на выходе из кабинета его терпеливо поджидали охранники. Как позже выяснилось, Брагины догадывались, кто экспроприировал часть денег со счетов банка, и попросту заманили Юрку в заранее подготовленный капкан. Изящненько, так сказать, отомстили…

Уголовное дело продвигалось быстро. А благодаря громкому процессу о новоиспеченном медвежатнике вскоре узнала вся Москва. Еще бы! Неслыханное меценатство! И столь же неслыханная дурость: взять и задаром вскрыть раритетный германский сейф, ключи от которого давным-давно потерялись, а несколько приглашенных ранее специалистов хором предлагали исключительно радикальный путь решения проблемы — мощный газовый резак.

В общем, он тогда здорово прославился. Но за славу пришлось дорого заплатить. Судебное разбирательство подытожил ледяной голос неприятной сухощавой дамы средних лет, одетой в черную судейскую мантию:

— Подсудимый Ткач Юрий Сергеевич признан виновным по статье 158, часть 4, пункт «в» Уголовного кодекса Российской Федерации «Кража, совершенная в особо крупных размерах» и приговаривается к отбыванию наказания в виде исправительных работ в колонии общего режима сроком на пять лет…

Пробираясь в сопровождении конвоя сквозь толпу к выходу из зала суда, Юрка больше всего боялся встретиться взглядом с тетей Дашей — единственным, близким человеком на этом свете. А средь сумбура в голове вертелась фраза из какого-то старого фильма про пионерский лагерь: «А чо вы здесь делаете? А? Кино-то уже кончилось!..»

Глава третья

Россия, Саратов

Наше время

Пока все складывается идеально. Собираясь пару дней назад со своими орлами в Кропоткин, я и предположить не мог такого скоротечного сценария. Вернувшись, переночевал в служебной квартирке, поутру явился на общее построение, после которого в приватной беседе с командиром услышал лестное пожелание отправляться на все четыре стороны — в отпуск.

— Неужели все так плохо? — интересуюсь я на прощание.

Сергей Ильич горько усмехается.

— Вчера весь день донимали звонками из штаба округа: сначала приказали отправить в отпуска треть личного состава, потом подкорректировали до половины… Короче, отгуляешь из заместителей первым. Вернешься и останешься за меня. Добро?

— Куда ж мне, смертному, деваться? Мужик ты, Сергей Ильич, отличный — сколько бы я ни обращался по личным вопросам, ты никогда не отказывал… Добро, — жму его широкую ладонь. — Пошел собираться.

Отчет для фээсбэшников я заставил сочинять Топоркова. С головой Лешка дружит — пусть учится и нарабатывает связи в «конторе». Короткие и прочные связи всегда пригодятся. Особенно сейчас, когда мы без пяти минут безработные.

На сборы ушло полдня. Два часа получал документы и деньги. «Камасутра» с ремнем генератора в моем автомобиле занимает полтора часа. Меньше всего времени отнимает Наташкин прощальный поцелуй взасос…

И вот я уже мчу по трассе М-154 на северо-восток.

У меня отличный автомобиль — пятилетний Opel Astra. Хэтчбек с двухлитровым движком и ручной шестиступенчатой механической коробкой. Он резв и послушен; управлять им одно удовольствие — на нем не едешь, а словно плывешь над хорошей дорогой. Достался он мне отнюдь не за бесплатно: чтобы накопить на него, пришлось пять лет батрачить в командировках. Около тридцати боевых операций, три ранения… Нет, конечно, денег за свои командировки я получил больше, чем стоил новый «Опель», но ведь надо было еще и на что-то жить. Подкупал кое-какую мебель в свою однокомнатную квартирку, одежду для себя, обувь; периодически помогал маме, отправляя небольшие переводы. Да, в нормальной стране за столь долгое участие в войне, за ранения, за нечеловеческие бытовые условия — я стал бы миллионером. Но я никогда не жалею о том «счастье, что могло бы быть, но не случилось». Так или иначе, но иногда в моей жизни происходят незабываемые позитивные моменты. К примеру, та же покупка машины, о которой мечтал несколько лет. Или начало долгожданного отпуска. Или замечательные женские голоса, льющиеся из шести колонок и поднимающие мое и без того отличное настроение. В моей машине имеется целая коллекция по-настоящему замечательных голосов: Девятова, Пелагея, Смольянинова…

Ночь застает на подъезде к Элисте. Темное время суток меня не смущает — я люблю ездить по ночной прохладе, когда легковушки расползаются по городам и весям, оставляя дороги вереницам грузовиков дальнобойщиков. В Элисте планирую остановиться и поужинать, потом предприму рывок до Волгограда. Где-нибудь в тех краях позавтракаю, часиков пять посплю и снова в путь. От Волгограда до Саратова — пять часов, не нарушая скоростного режима…

* * *

Торчу в пробке на спуске с Алтынной горы и нервно барабаню пальцами по рулевому сектору. Чего я нервничаю? И куда спешу? Я же в отпуске!

Издали и сверху Саратов чертовски красив: белоснежные новостройки, красно-зеленые крыши домов, величавая темно-синяя Волга с похожими на крылья чаек пролетами знаменитого автодорожного моста. Однако любование и гордость вмиг улетучиваются, стоит настрадавшемуся в дороге путнику въехать на узкие неудобные городские улицы. Дороги — у нильского крокодила спина ровнее; теснота, затоптанные и заезженные псевдогазоны, нагромождение запрещающих знаков, отсутствие развязок, вездесущие «зебры» вместо подземных переходов… Первая мысль: местная власть просто в сговоре с ментами! Подлые чиновники нарочно не расширяют дорог, не строят стоянок и парковочных карманов; а менты с надменными рожами зарабатывают на этом беспределе, частично делясь с бюджетом.

Какая прелесть. Здравствуй, малая Родина!

Прав был юморист Хазанов, первым сравнив Саратов с Гадюкино. Конечно, прав, если сейчас мой город этим обидным словцом не назовет только слепой. И отнюдь не из-за хладнокровных гадин — здесь их не намного больше, чем в других местах. А потому, что здесь ровным счетом ничего не меняется в лучшую сторону. НИ-ЧЕ-ГО! Разруха — как после мировой войны. Электричество гаснет каждую неделю, воду отключают трижды в год, улицы не убирают. Всюду грязные ларьки, торгующие «джентльменским набором гопника»: пивом, сигаретами, жвачкой и презервативами. Да и чего ждать от саратовской власти, где вместо профессионализма процветает кумовство? Где культурой заведует бывший мент на пару с женой губернатора, а транспортом — пищевик, бывший директор пивного завода?… Хорошо, хоть Швондеры в жилых домах не устраивают певческих концертов. Видать, расползлись по администрациям: районным, городским, областным — там и распевают всласть вместо работы.

Матерюсь, как на Кавказской войне, и медленно продираюсь сквозь бесконечные заторы на железнодорожных переездах, на светофорах и еще черт знает где…

Детство и почти всю юность я прожил в старом, тихом центре — в сумрачной коммуналке с длинным Г-образным коридором, пропахшим мышами и хозяйственным мылом. Когда мне исполнилось шестнадцать, отцу — начальнику цеха авиационного завода неожиданно вручили ключи от новенькой трехкомнатной квартирки. Нас не смутило расположение новостройки — мы были счастливы переехать куда угодно, лишь бы пожить отдельно от соседей. Микрорайон с теплым и светлым названием «Солнечный», выросший на бугристом городском отшибе, сыграл в моей судьбе решающую роль. Здесь я нашел настоящих друзей, встретил первую любовь и стал мужчиной — буквально и в образном смысле. Потом приключилась жестокая история, в которой наша молодежная группировка в массовой драке якобы замочила Хлебопека — лидера досаждавшей нам банды. Короче, мы все оказались в следственном изоляторе. Тогда, признаюсь, я подумал, что жизнь моя закончилась… Но мир не без добрых людей — скоро меня вытащили из СИЗО и избавили от сомнительной чести быть даже свидетелем по громкому уголовному делу. Той же ночью состоялся долгий и тяжелый разговор с родителями — пока я торчал в СИЗО, они все выяснили о наших похождениях… Решение вызревало долго. И лишь ранним, промозглым утром, повинуясь этому решению, они помогли мне собрать необходимые вещи и отправились провожать на вокзал. Спустя час я трясся в холодном плацкартном вагоне в сторону Рязани — к милой старой бабушке, беззаветно любившей единственного внука. Там, под ее теплой опекой и мягким покровительством, предстояло подготовиться и сдать экзамены за курс средней школы. И та дорога была такой же бесконечной и мучительной. Ночь я не спал — тревожили мысли об оставленных в беде друзьях; из холодного мрака, как и сегодня, издевательски скалилась неизвестность… Да-а… Усмехнувшись, сворачиваю на Белоглинскую. Если бы не решение родителей отправить меня заканчивать выпускной класс в Рязани, то неизвестно, кем бы я стал…

Болезненного урока мне хватило с лихвой. В Рязани я быстро встал на путь истинный и выправил положение: подготовился и сдал экзамены в новой школе, прошел кучу комиссий по линии военкомата, подал документы для поступления в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. С той поры и началась моя вторая жизнь…

Вот и старенький пятиэтажный дом, куда мне пришлось перевезти маму после скоропостижной смерти отца. Его — внешне всегда здорового, уверенного человека, скрутило быстро и серьезно. Тревожная весть от мамы нашла меня в Чечне, в каком-то затяжном, бесполезном рейде по пограничным районам. Попутной «вертушкой» я вернулся в гарнизон, собрал все свои сбережения, назанимал у друзей и помчался в Саратов — для срочной операции требовались очень большие деньги. Привезенная сумма оказалась недостаточной, и мы с мамой вновь кинулись занимать… Не успели. Мой отец — умница, трудяга и балагур, способный уладить любой человеческий конфликт, умер, так и не дождавшись помощи от барыги-хирурга. Позже, когда мы немного пришли в себя, мама попросила подыскать ей в центре небольшую квартирку. Оставаться в «Солнечном» — в доме, где прожил последние годы ее любимый и единственный муж, она не хотела…

Почти приехал. Узкий дворик дома на Белоглинской. Внутри двора почти образцовый порядок, поддерживаемый жильцами пятиэтажки. Чистые, утопающие в тени тополей тротуары; ухоженные газоны с разномастными цветочными кустами. Разноцветные деревянные лавочки с неизменными пенсионерами…

Мамы среди них быть не может — она не терпит сплетен и разговоров о болячках. А цветы разводит исключительно дома — зимой на подоконниках, летом — на балконе.

Ищу местечко для парковки. С трудом втискиваюсь меж двух машин, выхожу и замечаю тетрадный листок, пришпиленный к стволу дерева. На листке кривыми каракулями начертано: «Машины против подъезда не ставить! Штраф — лопатой по лобовому стеклу».

О, это тоже по-нашему. Сорвав листок, направляюсь к подъезду. На траверзе примолкших бабулек замедляю шаг.

— Здравствуйте. Не в курсе, кто автор этого «федерального закона»?

Мои габариты вкупе с грозным командным голосом действуют безотказно. Старушки бесплатно и наперебой сдают всех — начиная от безбожно пьющего дворника и заканчивая сочувствующими ГКЧП. Оказывается, «против подъезда» вьется тропинка к водопроводному крану, куда регулярно шастает дворник — асфальт из шланга сбрызнуть или утолить похмельную жажду. Оттого и устанавливает местные законы.

Взлетаю на третий этаж. На секунду замираю с ладонью у кнопки звонка.

Звоню. Прислушиваюсь… Дома? Или пошла за продуктами на рынок?…

Наконец, слышу за дверью торопливые шаги. И родной голос:

— Кто там?…

* * *

За прошедший год мама почти не изменилась: такая же улыбчивая, неунывающая, работящая; всегда всем довольна, все еще верит в светлое будущее. Поддерживать форму, как она уверяет, помогает крохотный участок в четыре сотки на левом берегу Волги.

В первый день моего приезда улыбка лишь однажды сошла с ее губ. Вздохнув, мама призналась:

— Пенсию вот на днях прибавили. Правительство подбросило нам на бедность, а за квартиру на столько же и повысили. И продукты каждый месяц дорожают. Уж не знаю, откуда они берут инфляцию в десять процентов. Будто про другую страну говорят…

Я вынимаю из бумажника часть отпускных и кладу на полку старого серванта.

— Мама, это на продукты и на все прочее. Спокойно бери, сколько нужно…

Пару суток я не выхожу из дома: отсыпаюсь, отъедаюсь, обмениваюсь с мамой новостями. На третий день отправляюсь с ней на рынок за продуктами, а по дороге созваниваюсь с младшим братом моего лучшего друга и договариваюсь о встрече.

Пора вспомнить Андрея…

Я жил в самом центре почти миллионного города, Андрюха на его окраине — в Заводском районе. Видимо, поэтому довелось познакомиться лишь в Рязани, при прохождении медицинской комиссии. Сошлись, сдружились очень быстро и все четыре курса уже не расставались. Получив лейтенантские погоны, попали в одну часть, потом вместе перевелись в другую. Позже опять бок о бок воевали в Чечне… В общем, наши с Андрюхой жизненные пути настолько переплелись и сроднились, что мы считали себя уже не друзьями, а братьями.

Четыре года назад мы еще носили погоны младших офицеров.

Очередная командировка. Ханкала. Назревает масштабная операция по ликвидации крупной банды близ грузинской границы. А меня с небольшой группой отправляют в Ингушетию, где при штурме бункера, в котором укрылся главный представитель «Аль-Каиды» на Северном Кавказе — Абу Дзейт, я получаю приличную контузию от взрыва фугаса, пяток мелких осколков в нижние конечности и оказываюсь в больничной палате. Короче говоря, о затяжном бое на перевале, о гибели наших товарищей, о пропаже без вести Андрея Ткача с двумя молодыми бойцами я узнал гораздо позже. Хотелось выть, крошить кулаками стены и убивать, убивать, убивать… покуда не останется никого из этих полоумных бородатых фанатиков…

За время службы я хорошо узнал семью друга. Андрей с младшим братом рано лишились родителей. Старший к тому времени носил офицерские погоны, а младший переехал в дом к родной тетке, оформившей над ним опекунство. Признаться, Юрка никогда не вызывал у меня симпатии из-за набора качеств, мягко говоря, презираемых в армии. Ехидный, циничный жлоб, склонный к обману и авантюрам, с отвратительной привычкой спорить по любому поводу. И это притом, что фигура его напоминала «могучее» телосложение кенийского стайера.

Но, как бы там ни было, — после несчастья с Андреем мне пришлось закрыть глаза на свою неприязнь. Четыре года подряд, приезжая в отпуска в Саратов, я регулярно наведываюсь к суетливой тете Даше и к ее гениальному племяннику, норовящему опозорить криминальными выходками честное имя старшего брата.

— Приветствую героического майора! — скалит ровные зубы Юрка.

— Здорово, пионер лагерный! — Легонько шлепаю по хилому плечу и назидательно поправляю: — Не майора, а подполковника.

— Ты, Паша, наверное, дрожжи ешь на завтрак! Поздравляю…

Я знаю его с малых лет и разрешаю называть меня просто по имени. Правда, иногда он сам с подчеркнутой вежливостью обращается по отчеству. Обычно это означает недовольство.

Мы договорились встретиться у ресторанчика «Пивной завод», что между Горького и Вольской. Вроде самое пекло, а народу на центральной пешеходной зоне — не протолкнуться. Отошли в сторонку, закурили, перекинулись обычными в данной ситуации фразами…

Скоро топтаться на тротуаре надоело. Предлагаю:

— Давай присядем под каким-нибудь зонтом, отметим встречу?

— Действительно, почему бы двум благородным донам не пропустить пивка? — соглашается Юрка. — Только у меня времени не очень много…

По-моему, он немного нервничает и незаметно косит на циферблат часов. Упали под тентом ближайшего уличного кафе, заказали холодного пива.

— Работу нашел? — сверлю я балбеса взором расстрельной команды.

О его похождениях со взломами виртуальных цифровых паролей и вполне осязаемых стальных сейфов мне известно все, как и о двухлетнем пребывании в колонии, откуда за примерное поведение он был освобожден условно-досрочно. Но, в отличие от наивной Дарьи Семеновны, иллюзий по поводу исправления ее племянничка я не питаю.

— Давно! Устроился сисадмином в одну государственную контору.

— Ну и как? Зарплатой доволен?

— Ты же знаешь — мне много не надо: власть над миром и поесть чего-нибудь, — ржет молодой повеса и бодро затягивает заранее приготовленную песню: — Платят маловато, но жить можно; работа непыльная, коллектив нормальный, полная социалка и даже случаются премии. В общем, пашу, как вол…

Этот репертуар нам известен. Чем ленивее человек, тем больше его труд напоминает подвиг.

— Подружка-то есть?

— В каком смысле?

— В прямом.

— Сколько угодно! Хочешь, тебя познакомлю? С двумя, с тремя?… Качество гарантирую.

— Не понял. Ты сисадмин или сутенер?

— Одно другому не мешает.

— Жениться думаешь или…

— Хех! — без раздумий реагирует Юрка. — На фиг надо, Паша! Принцессы в каждой подворотне пиво хлещут, а нормальных пацанов вроде меня — раз-два и обчелся. Не-е-е, — мотает он башкой, будто отгоняет бешеных пчел. — Женщины как компьютеры — подождешь еще полгодика и поимеешь в два раза круче. К тому же у меня давний корешок есть — Базылев…

Я вскидываю на мальчишку беспокойный взгляд: неужто гомосятина?…

— …Знаешь, как он отзывается о своей теще?

Фу-ух, пронесло…

Пожимаю плечами: откуда мне знать о перлах какого-то Базылева?

— Моя теща, говорит он, малость смахивает на графа Дракулу: только клыки побольше, глаза поменьше и шерсть из ушей торчит, — громко хохочет Ткач. Потом долго смотрит вслед вихляющей задом красотке и философски замечает: — Да и вообще, Паша… рановато мне обручальное кольцо в нос вдевать.

Искоса поглядываю на ту же задницу и ловлю себя на мысли: мои убеждения относительно мужской свободы мало чем отличаются от Юркиных.

— Ладно, с бабами разбирайся сам. Ну, а что ты собираешься делать дальше?

Он удивленно замирает с поднесенным к губам бокалом. И сбивчиво лепечет:

— Мне надо… Я хотел успеть сегодня в одно место…

— Я в глобальном смысле: в следующем году, в ближайшей пятилетке?

— А-а, — откидывается тот на спинку пластикового стула, — это сложный вопрос. Намереваюсь заработать кучу денег и свалить в свободную страну с мягким субтропическим климатом…

Допиваю пиво, аккуратно ставлю пустую кружку на стол и знаком велю официанту повторить.

— А не боишься расшибить лоб из-за своих амбиций?

Он надменно скалится:

— Амбиций? Хех… Как бы объяснить, попроще?…

— Попробуй. А я уж напрягусь и постараюсь понять.

— Паша, дело в том, что твое поколение неверно толкует многие элементарные понятия.

— Мое поколение? Да ты младше меня и Андрея всего на десяток лет!

— Десять лет — это целая пропасть и достаточный срок для формирования колоссальной разницы во взглядах, — снисходительно замечает гений криминала. — Взять хотя бы такой пример: вы считаете слово «амбициозный» — негативным, ругательным. А здоровые амбиции — позитивное явление. Да и не только в языке дело. Тут и психология, и менталитет, и быстротечность трансформации нашего общества…

Он такой умный и начитанный, что порой тянет засветить в ухо. Но я не могу: общественность не поймет и внутренний голос осудит. Приходится сдерживаться.

— Знаешь, любезный, слово «гей» придумали обыкновенные пидарасы. Поэтому давай-ка по-простому, по-русски…

Мы заказываем еще пару кружек и лениво спорим. Я что-то говорю о неизменности духовных ценностей. Юрка доказывает необходимость их корректировать и все чаще посматривает на часы…

Допив пиво, прощаемся.

Пожимаю его узкую влажноватую ладонь и спрашиваю в упор:

— Ты ничего не забыл?

Молодой человек опять теряется, будто его застают за мастурбацией в общественном сортире.

— Нет… не знаю…

— А ты подумай. Включи свою феноменальную память.

Глазки беспокойно бегают, пальцы судорожно теребят кнопки мобильника…

И вдруг вспышка озарения.

— Как я мог забыть! — закатывает он глаза к синему небу. — Послезавтра же Андрюхина годовщина!..

— Вот-вот. Надо бы встретиться более основательно и вспомнить Андрея.

— Спасибо, что напомнил, Паша! Я все организую. И тетка будет довольна, и Серафима…

Хм… Иногда в глазах этого сорванца мелькает что-то человеческое.

Возвращаясь домой, несколько раз ловлю себя на одной и той же мысли: кажется, неугомонный Юрка затеял очередную авантюру.

Глава четвертая

Россия, Саратов

Наше время

К назначенному часу я приехал в Заводской район и стою перед дверью в квартирку своего армейского друга. Открывает Юрка; во взгляде смесь надменности и сарказма. Но сейчас не тот случай — он сдержанно кивает и приглашает войти.

В прихожей появляется Серафима — красивая статная брюнетка лет двадцати восьми, так и не успевшая стать законной женой Андрея. Тетя Даша прибежала с кухни на полминутки — обняла, расцеловала, всплакнула и снова отправилась к плите. Юрка подталкивает ко мне хрупкую, как апрельская сосулька, девушку. Коротко постриженные черные волосы, приятная смешливая мордашка с голубоватыми глазами, джинсовая юбчонка длиной «покуда мама разрешает», стройные босые ножки с ровным волжским загаром. Такое впечатление, будто из одежды на ней только юбочка да тонкая просвечивающая футболка. А вместо нижнего белья — заколка в волосах и ярко накрашенные губы. Типичная представительница «поколения Pepsi».

— Знакомься. Это моя новая блондинка.

Забыв о вечных Юркиных приколах, пытаюсь отыскать хотя бы одну прядь светлых волос на голове девушки. Тщетно. Темна, как украинская ночь.

— Она по содержанию блондинка, а не по форме, — подсказывает Ткач.

Посчитав знакомство состоявшимся, делаю шаг в сторону Серафимы: хочу расспросить ее о жизни, о новостях. Гражданскую жену Андрюхи я все-таки знаю давненько, а Юркин переменный состав меня интересует мало. Однако молоденькая «блондинка» взвешивает мою крупную фигуру уважительным взглядом и бодро протягивает руку.

— Я Ирэн. Юрец много о тебе рассказывал. И о старшем брате тоже.

— Да? — искренне удивляюсь, осторожно пожимая маленькую ладошку. — Стареет наш Юрец — раньше за ним сентиментальности не замечалось…

В прихожей, гостиной и крохотной кухне практически ничего не изменилось. Меньшую из двух отдельных комнат занимает Дарья Семеновна, бoльшую Андрей когда-то делил с младшим братом. И вот уже четыре года в ней безраздельно хозяйничает Юрка, сделавший неплохой ремонт и прикупивший дорогую мебель в современном стиле.

В левом углу гостиной, рядом с выходом на балкон, поблескивает черным лаком древнее пианино, принадлежащее хозяйке квартиры. Она давно не играет на нем, а чтобы племянник не доставал с требованием выкинуть ненужный инструмент, использует лакированные поверхности в качестве выставочной площадки. В обычные дни на крышке красуются портреты и групповые изображения далеких предков, родственников, одноклассников и подружек. Сегодня же на ней сиротливо стоят всего две рамки: с фотографиями покойной сестры и Андрея в офицерской форме.

В центре небольшого зала накрыт стол, вокруг несколько разномастных стульев. В углу работает допотопный телевизор, на экране которого поет и нескладно приплясывает какой-то пучеглазый мужик. Болгарин или цыган, один из мужей Аллы Борисовны. Его кордебалет не ко времени — я без раздумий щелкаю выключателем.

Серафима извиняется и уходит на кухню помогать тете Даше.

Потоптавшись в гостиной, перемещаюсь в Юркину комнату; молодежь лениво плетется следом. Комната преобразилась, претерпев качественный ремонт: ровные светлые стены, пластиковое окно, дорогой ламинат, натяжной потолок; сверкающая хромом мебель и навороченная техника…

Оглядевшись, одобрительно ворчу:

— Неплохо живут системные администраторы, неплохо.

— Я всего лишь попросил у Бога денег, но скоро убедился, что это не его метод, — театрально вздыхает юный паяц и, увлекая за собой девицу, падает на роскошный диван. — Пришлось украсть деньги и попросить у Бога прощения. Представляешь, сработало!

Парочка ржет, я же выдерживаю вопросительную паузу.

— Шутка юмора, Паша, — дает отступного Юрка и демонстрирует холеные белые ладошки: — Все заработано вот этими мозолистыми пролетарскими руками. Не веришь — спроси у тетки…

— Если и верится, то с большим трудом.

— Паша, раз меня выпустили досрочно из зоны, значит, сочли, что я перевоспитался и с прошлым завязал.

— Видишь ли, Юрий… Верить в чудеса я перестал в старшей группе детского сада, когда мы с другом Максом увидели после утренника пьяного Деда Мороза, дравшего на кухонном столе нашу повариху, тетю Асю.

— Представляю вашу трагедию, — прыскает Юрка.

На него находит озарение: шутки сыплются одна за другой. Ирэн самозабвенно слушает бойфренда…

Под его треп я продолжаю беглый осмотр достопримечательностей и замечаю на письменном столе два ноутбука: новенький, ослепительно белый — закрыт крышкой; старенький — привычной черной масти — раскрыт и мерно урчит винтом и кулером. На его экране темнеет страничка с ярко-бирюзовыми надписями. Сверху на стилизованном изображении старинной щеколды слепит яркое название сайта «Клуб любителей замков и накладок»; чуть ниже анонс: «От деревянных ключей египетских фараонов и медных замков древнего Китая до современных кодовых и дактилоскопических панелей электронных замков».

Какая прелесть. Очень занимательная тема, учитывая не слишком честную натуру и наклонности младшего Ткача.

Заинтересовавшись страничкой, склоняюсь над экраном. Но Юрка оказывается рядом и довольно поспешно захлопывает крышку ноутбука.

Моя очередь включать иронию:

— Совершенствуешь навыки медвежатника?

— Паша, ты же знаешь: немецкие сейфы я вскрываю не корысти ради, а в качестве хобби. Из познавательного и спортивного интереса… — лопочет он. И стремительно переводит разговор на другое: — Пошли на балкон — покурим.

Возвращаемся в гостиную, выходим на узкий, но длинный балкон. Закуриваем. Юрка с Ирэн, которая по паспорту обычная Ирина, о чем-то спорят приглушенными голосами; я не вмешиваюсь — облокотившись на перила, затягиваюсь дымком и стараюсь думать о своем…

Не выходит. Шепот набирает децибелы и постепенно переходит в перебранку. Не слышать фраз, переключившись на созерцание дворовых достопримечательностей, попросту не получается.

— По-моему, наши отношения перестают развиваться.

— Ты права. Как насчет анального секса?

— Дурак…

Обычная светская болтовня о высоком.

Потом они вспоминают о Базылеве, выясняют отношения из-за какого-то бывшего футболиста… И мне становится очевидно следующее: наше юное дарование по фамилии Ткач давно уволено с нормальной работы и перебивается случайными или сомнительными заработками.

Затушив в пепельнице окурок, я решительно поворачиваюсь к Юрке:

— Значит, ты меня разводил, заливая про должность системного администратора?

— Та работа не стоила того хера, который я на нее положил! — в запале огрызается тот.

— Приручив собаку, человек навсегда потерял нюх. Теперь человек приручил компьютер и начинает терять мозг…

— Да пошел ты! — огрызается молодой засранец. — Чего ты лезешь в мою жизнь?!

Сплюнув вниз, интересуюсь:

— Какой у тебя этаж?

— Третий. А что, Павел Аркадьевич, с балкона меня выкинуть собираешься?

— Есть такая мыслишка. Но, думаю, низковато — разлет мозгов будет маленький. Не шедеврально.

— Не так страшна сила, как неадекватность ее владельца, — бурчит Юрка и на всякий случай отходит подальше.

Швырять его за борт я, конечно, не собирался, а вот хорошенько проучить за постоянное вранье и неуважение к старшим — страсть как охота. Расправу останавливает присутствие девицы да испуганные глазенки с тщедушным телосложением молодого авантюриста. Порой кажется, что его свалит легкий подзатыльник или безобидный щелбан. Еще в такие минуты мне вспоминается мать Андрея с Юркой — добрая, мужественная женщина, долгое время боровшаяся с раком и проигравшая эту борьбу.

— Ладно, на сегодня полет отменяется — зрителей многовато, — оглядываюсь на женские голоса, доносящиеся из комнаты. — Но учти на будущее, молокосос: выкинешь фортель — мозг буду чистить через нос. Или через левый глаз. Усек?

Молодежь в почтительном молчании проскальзывает мимо. У тети Даши что-то не клеится с приготовлением горячего блюда, и я, оставшись в одиночестве у перил с облупившейся коричневой краской, принимаюсь изучать прохожих под невеселые воспоминания чеченской войны…

* * *

За пару лет до начала второй чеченской кампании мы неплохо обжились в районе аэропорта Северный в Грозном. Состав нашей группы постоянно варьировался от тридцати до пятидесяти человек, и тем не менее нам отвели закуток в казарме для рядового и сержантского состава и три двухместных номера в общаге для офицеров. Официально здесь хозяйничала 46-я Отдельная бригада оперативного назначения. Мы, спецназ ВДВ, вроде сами по себе, но половину задач выполняли совместно с ними.

К 2005 году в обширном военном городке по соседству со штабом соединения постепенно отстроили казармы, офицерские общежития, кирпичную столовку и баню. К городку подвели электричество, газ, воду; открыли спортзал с современными тренажерами и даже возвели православную часовню.

Наш контингент регулярно менялся: честно отвоевавший три месяца народ убывал к месту постоянной дислокации десантно-штурмовой бригады — лечиться, отдыхать, продолжать службу. На смену приезжали свеженькие, полные сил и решимости ребята. Выполняемых здесь задач хватает: дежурства на КПП, заставах и взводных опорных пунктах; сопровождения транспортных колонн, ликвидация бандформирований и предотвращение терактов; разведывательные рейды и контроль обстановки в приграничных районах. Все это мы неоднократно проходили и отлично знаем…

Итак, в юном месяце феврале 2005 года мы с Андрюхой опять загремели в Чечню, на нашу обжитую базу в районе аэропорта. Холодное темно-серое небо, за окнами общаги носятся ветра и снежные плевки. Короче — тоска и вечное похмелье.

И вдруг навалилась неурочная работенка: по данным ФСБ, из Грузии на территорию Ингушетии собирается просочиться крупная банда кавказских отморозков, разбавленных арабскими наемниками. Командование объединенной группировки приказывает в кратчайший срок подготовиться и провести операцию по их перехвату и ликвидации на юге республики. Ликвидировать приказано пограничникам, подразделениям 46-й Отдельной бригады, и, в довесок, сватают нас.

Примерно в это же время и опять по линии ФСБ прилетела весть из другой части Ингушетии: на северо-западе республики у селения Кантышево засветился лидер ингушского джамаата, выходец из Кувейта — Абу Дзейт. По разведданным, ранее этот тип прошел подготовку в афганских учебных лагерях «Аль-Каиды» и был направлен в Боснию для организации серии терактов. Позже прибыл на Северный Кавказ. Здесь успел нарисоваться при нападении боевиков на Ингушетию. По некоторым сведениям, имеет косвенное отношение к теракту в Бесланской школе; участвовал в создании на Кавказе исламского «халифата». Короче говоря, международный террорист со стажем, координатор террористической деятельности на Северном Кавказе и просто большая сволочь, по которой давно плачет пуля со стальным сердечником.

У командиров шапки зашевелились — мозг начал работать. Натужно так, но уж как может. В общем, немного поскрипев извилинами, полководцы разбили нашу группу пополам: двадцать человек во главе с Андрюхой отправились к российско-грузинской границе, меня же послали с другой половиной ликвидировать Абу Дзейта…

16 февраля 2005 года рота внутренних войск, усиленная подразделением ОМОНа и моими парнями, окружила село Кантышево. Командовавшего операцией полковника постоянно дергало вышестоящее начальство — указания по радио сыпались одно за другим. В конце концов он послал всех в жопу, бросил рацию на сиденье «УАЗа» и начал действовать сам. И действовал, надо признать, грамотно: отрезал от Кантышево квартал с обозначенным на карте домом, перекрыл тяжелой техникой дороги, ведущие из села; выставил оцепление, кое-где разместил снайперов. Мне приказал под прикрытием омоновцев штурмовать строение с засевшими внутри бандитами.

Настоящий штурм состоялся позже. А ликвидация сподвижников Абу Дзейта, засевших в невзрачном кирпичном доме, оказалась делом быстрым и несложным. Трижды из дома шарахнули гранатометными зарядами, раз десять жахнули из СВД; потом были слышны исключительно автоматные очереди. Перестрелка длилась минут пятнадцать, после чего на любые наши действия ответом была тишина.

Ну и прекрасно.

Прошу у полковника БТР. Тот с пониманием задумки мигом его присылает. БТР таранит ворота с забором, а мои ребятки лихо просачиваются в окна и прочие дыры изрядно пострадавшего строения.

После ожесточенной перестрелки вдруг становится тихо. Только внутри дома слышатся крики.

На полу два окровавленных трупа. Третий «дух» схватился за живот, корчится на полу и орет, мешая чеченские и русские ругательства. Больше никого.

Сверяем рожи убитых и раненого с фото Абу Дзейта. Его среди них нет. Как сквозь землю провалился, сука…

— Мистика, — вытирает со лба пот полковник. — Не мог он проползти через наши кордоны!

Полковника немного жаль. Мужик вроде ничего: толковый, смелый — за спинами пацанов не прячется. Его ребята выносят на улицу мертвых, колют раненому «духу» сильное обезболивающее и укладывают затихшее тело на носилки. Орать и корчиться он перестал, но изредка посылает нам проклятия. Когда его проносят мимо, мой мозг отчего-то напрягается и с бешеным усилием роется в анналах памяти. И вдруг подсказывает: «Раскрой глаза пошире! Приглядись! Ты же видел эту смуглую бородатую рожу!»

Наморщив лоб, провожаю его взглядом и машинально делаю следом шаг… Меня осеняет в тот момент, когда замечаю окровавленную правую кисть, судорожно сжимающую рану на животе. На указательном и среднем пальцах кисти отсутствуют по две фаланги, и отсечены они не сейчас, не в этом бою, а гораздо раньше.

Эмоции от встречи со старым «знакомым» готовы вырваться наружу, но в ту секунду приходит другое озарение, помешавшее порадоваться встрече.

Наши парни бродят по дому, осматривают комнаты и мебель на предмет схронов и взрывоопасных сюрпризов. И вдруг мой слух улавливает особенность: в углу комнаты, где лежали трупы, имеется небольшое возвышение или приступок, покрытый ковриком — вероятно, место молитв Аллаху. Дважды бойцы ходили по этому возвышению, изучая стены и полки, а стук от каблуков тяжелых спецназовских берц становился звонче и отчетливее.

— А ну-ка, взялись! — Откинув коврик, хватаю за край приступка.

— Ого! — свистит полковник, обнаружив в приоткрывшейся черноте ступеньки. — Погреб, что ли?…

— Похоже…

Он хотел лезть первым. Но я остановил:

— Позвольте мне. Я все же помоложе.

Он повторил попытку стать на первую ступеньку. Я опять удержал.

— Ваш хлипкий бронник прошьет даже «ТТ». Подарите его своему начальству.

Невесело улыбнувшись, полковник уступил. А я направил ствол автомата вниз и начал осторожно нащупывать ногами темные ступеньки…

Секунд через пять внизу рванул фугас — так установили эксперты, изучавшие потом место подрыва. Под домом оказался специально оборудованный бункер для длительного проживания пяти-шести человек с соответствующим запасом провизии, воды, оружия и боеприпасов. Если бы мы не обнаружили странный приступок, то Абу Дзейт спокойно отсиделся бы в этом подземелье и, улучив удобный момент, ушел бы в горы к своим пособникам.

Мне повезло: до взрыва я не успел преодолеть и половины крутой лестницы. Или у араба раньше времени сдали нервы. В общем, осколками нашпиговало только мои ноги. Голова и ее содержимое получили приличную контузию от взрывной волны и обрушения внешней стены здания, но зато остались целыми.

Очнулся я на больничной койке на исходе вторых суток. О судьбе же второй группы и моего друга Андрея Ткача товарищи решились сообщить мне через пару недель — когда окончательно пошел на поправку…

* * *

Сидим дружной спаянной семейкой вокруг стола. Во главе Дарья Семеновна, довольная нашим вниманием и немного разрумянившаяся от рюмки водки. Юрка прикусил свой длинный язык и скорчил серьезную мину. Надолго ли?… Его подружка вся из себя воздушно-гламурная; говорит медленно, куртуазно и непременно оттопыривает мизинчик, поднося к губам рюмашку. Ну, вылитая Рената Литвинова, только помоложе… Серафима выбрала место рядом со мной. Она больше молчит, грустно рассматривая серебристые пузырьки по краям наполненного минералкой бокала.

— Ты разливай, Пашенька, разливай, — изредка спохватывается тетя Даша, убегает на кухню и возвращается с очередной емкостью салата или жареной рыбы в кляре. — Помянем нашего Андрюшеньку и маму его — сестричку мою ненаглядную.

Разговор за столом стихает, и мы неловко воротим взоры от вытирающей слезы женщины…

У меня сложное чувство по поводу поминок Андрея. Иногда я не верю в смерть своего друга и разговариваю с ним, как с живым. А порой с тяжелым сердцем осознаю, что никогда больше его не увижу.

Из-за этой неопределенности мне не по душе это ежегодное мероприятие, смахивающее на поминки. Зачем поминать человека, если мертвым его не видели? Если нет свидетелей гибели и никто толком не знает, что произошло на перевале?

С другой стороны, останься он каким-то чудом в живых, — разве не подал бы весточки на протяжении четырех лет? Дарья Семеновна долго держалась и разделяла мои сомнения, но постепенно душевные силы иссякли, и ждать старшего из племянников она перестала. А возобновлять обсуждение столь тонкого вопроса не хочется — к чему расстраивать и ранить пожилую женщину? Потому я послушно наполняю рюмки с бокалами, но поминаю только маму Андрея и всех наших погибших товарищей.

— А как это случилось? — шепчет Ирэн, толкая Юрку в бок.

— Отвянь, — кривится тот.

— Ты мне никогда не рассказывал, как погиб твой брат.

— Ну и что! Тебе какое дело?…

Перепалка слышна всем присутствующим.

Удивляюсь бесцеремонности нынешней молодежи, но молчу — я здесь гость. Серафима вздыхает, нервничает и тоже молчит. Она тоже гость — все более редкий и менее значимый…

Наконец, подает голос мудрая тетя Даша:

— Павел, наш Юрий никогда не отличался деликатностью — Ирина, конечно же, ничего не знает. Ты не мог бы повторить свой рассказ о том дне, когда с Андреем произошло несчастье?

Я откладываю вилку, промокаю салфеткой губы и мельком гляжу на Серафиму. Не тяжело ли ей будет вторично услышать эту историю?

Словно отвечая на бессловесный вопрос, молодая женщина пристально смотрит на меня и кивает.

Соглашаюсь и я:

— Мог бы. Но хочу напомнить: меня в тот день рядом с Андреем не было. А эту историю мне довелось услышать от четверых выживших спецназовцев. Был еще пятый, но он… Он странным образом исчез.

Юрка морщит лоб:

— Э-э-э… Сейчас вспомню его фамилию…

На какой-то миг в гостиной тонкой стрункой натягивается тишина.

И вдруг, опережая мою мысль, в этой гулкой тишине звучит спокойный голос Серафимы. Она произносит фамилию так, будто только и делала, что повторяла ее каждый день.

— Волков. Фамилия того спецназовца — Волков.

Подивившись ее памяти, встаю из-за стола и, шагнув к открытой балконной двери, тяну из пачки сигарету.

— Точно — Волков. Был у нас такой старший сержант: здоровый, молчаливый, задумчивый. Надежный, как скала…

Младший Ткач огорчен сбоем в памяти и спешит реабилитироваться:

— Вспомнил! Сразу после той злополучной операции он написал заявление и уволился. Точно?

— Не совсем. Он не писал заявлений, а подал по команде рапорт. И уволился из армии не сразу, а месяца через три. С тех пор о нем ничего не известно. Ходили слухи, будто уехал к себе на родину и спился… Но это не имеет отношения к делу. Ладно, слушайте — рассказ долгий. Я бы назвал его проклятое место. Или день непредвиденных обстоятельств…

Глава пятая

Россия, Северный Кавказ,

район хребта Юкуруломдук

Февраль 2005 года

Человек романтичный сказал бы так: Крестовый перевал — это дорога, уходящее в небо.

Пунктуальный тип наверняка выразился бы суше и точнее: это один из наиболее удобных переходов через Водораздельный хребет Большого Кавказа. Территориально находится в Северной Грузии и соединяет долины рек Терек и Арагви. Название его пошло от креста на белокаменном постаменте, установленном в 1824 году на высоте 2379 метров.

Бог не наградил меня ни пунктуальностью, ни романтизмом. Поэтому скажу короче: Крестовый перевал — наивысшая точка Военно-Грузинской дороги. Это высокогорье, голые или заснеженные скалы, холод собачий, пронизывающий ветер и другие «прелести» для больных на голову любителей экстрима.

Впрочем, многочисленная банда из Грузии в Россию добираться по шоссе и не собиралась. Конечно, это решение показалось бы свежим и нетривиальным, но вместе с тем — чрезвычайно глупым. Банда планировала незаметно пересечь границу восточнее Военно-Грузинской дороги километров на десять-двенадцать по неглубокому ущелью Шан-чоч. Само по себе местечко на границе названия не имело, и, ломая голову над картами, кто-то из наших командиров наткнулся на крохотную надпись «Крестовый перевал». Чем не звучное название для предстоящей операции по ликвидации банды?

16 февраля 2005 года двадцать спецназовцев и стрелковую роту 46-й Отдельной бригады перебросили «вертушками» во Владикавказ; затем на закрытых грузовиках доставили по Военно-Грузинской дороге до окрестностей селения Джейрах. Оттуда наши ребята протопали пехом четыре часа по заснеженным тропам до точки встречи с пограничниками из Назрановского погранотряда. Воссоединившись, сборный отряд подбирался к нужному ущелью под покровом темноты и с максимальной осторожностью, выслав вперед две дозорные группы.

Прибыли затемно. Устали и прилично замерзли.

Ущелье довольно глубокое, его длина — полтора десятка километров. В низовьях покрыто смешанным лесом; по дну бежит узкая мелкая речушка, название которой по-ингушски звучит «Шан-хи», а официально на картах почему-то пишется «Шандой».

Разбили подобие лагеря. Расставив вокруг дозорные посты, передохнули, подкрепились и даже согрели чайку. Подполковник-пограничник собрал офицеров, кратко повторил задачу и, развернув карту, уточнил позиции для каждого подразделения. Судя по тому, как он жонглировал сложными в произношении местными названиями, эти края были ему хорошо знакомы. Он также поведал о датчиках движения, установленных рядом с тропой, посетовав при этом на зверье и погодные условия, часто становившиеся причинами ложных сигналов. Вкратце упомянул о тропах в соседних ущельях — Ляжги-чоч и Амаль-чоч; а также о необходимости послать в каждое ущелье по небольшой дозорной группе с рациями, чтобы иметь полную картину перед завтрашним боем. Говорил коротко, по делу и в целом производил впечатление грамотного профессионала.

17 февраля с первыми лучами солнца осмотрелись, нашли удобное место для встречи «гостей» — с прогалинами и обширными полянами средь смешанного лесочка на дне ущелья, с густым хвойником на обоих склонах. Слегка окопались в рыхлом снежке, навели марафет с маскировкой, а несколько малочисленных разведгрупп ушли к границе. Снайперы, расчеты ручных пулеметов и гранатометов «АГС-30» обустроили позиции, изучили секторы и прикинули дистанции до контрольных ориентиров. В общем, все по-деловому и буднично — как на учениях.

Задумка оригинальностью не отличалась. Да и чего ради городить огород, когда разведка предоставила исчерпывающие данные: «Банда пройдет ущельем Шан-чоч предположительно между семью и четырнадцатью часами 17 февраля сего года…» Все ясно, как божий день. Стрелковая рота в составе трех взводов растянулась на противоположных лесистых склонах. Два отделения пограничников для нейтрализации разведчиков из банды перекрыли ущелье севернее основной позиции, а остальные затаились на вершине гребня, почти у самого рубежа. Их задача — отрезать банде путь к отступлению в Грузию.

Ну, а мы — спецназовцы, почти сливаясь с небольшим выступом, остались с подполковником и двумя радистами, изображая из себя резерв ставки. На случай непредвиденных обстоятельств.

Капитану Ткачу скромная роль статиста в разгроме банды не нравилась. Не привык он — спецназовец до мозга костей — оставаться на вторых ролях, когда рядом решаются боевые задачи. Но приказ есть приказ, придется подчиниться. Ведь непредвиденные обстоятельства на самом деле случаются гораздо чаще, чем нам хотелось бы. Особенно на войне.

Так произошло и в этот раз.

Вначале операция развивалась согласно разработанному плану. Один из дозоров сообщил о появлении небольшой группы вооруженных людей со стороны грузинской территории.

— Это разведчики, — подмигнул Ткачу подполковник.

Скоро выяснились важные подробности: разведчики «духов» двигаются с юга на север по ущелью Шан-чоч; дистанция между ними и основными силами банды — около километра. Всего в караване насчитывается сто-сто двадцать человек и два десятка вьючных животных; вооружение преимущественно легкое стрелковое, замечено несколько гранатометов и ручных пулеметов.

Для надежности подполковник связался с дозорами, контролирующими тропы в соседних ущельях. Там все спокойно — ни души.

Напряженное ожидание. Томительный отсчет секунд… В зарослях едва заметно движение. Передовой отряд «духов». Этих не трогаем — пусть идут до встречи с пограничниками, перекрывшими ущелье.

Терпеливо ждем подхода основных сил. Наконец, на обрамляющих реку прогалинах появляются десятки боевиков. Шагают уверенно, спокойно — по два-три человека; в новенькой камуфлированной форме, оружие несут по-походному — за спинами или на плечах. Многие в темных очках, в кожаных перчаточках. Фраера недоделанные.

Это на руку — никто из них подвоха не чует.

Подполковник медленно подносит к губам микрофон небольшой рации…

Начали!

Первыми огонь открывают бойцы стрелковой роты, засевшие вдоль склонов. Залп ошеломляет — боевики мечутся по берегу и, не видя противника, лупят куда попало.

Растерянность длится минуты три-четыре, после чего их действия в обороне приобретают более организованный характер: передовая группа бандитов вернулась к основным силам, а те рассредоточились по берегу и заняли наиболее выгодные позиции в «зеленке».

С этого места и начался отсчет непредвиденных обстоятельств.

Взвод пограничников, что тихо сидел на вершине западного гребня у самой границы и должен был заткнуть пробку, в назначенное время скатился по крутому склону и ударил бандитам в спину. Хорошо ударил, грамотно. Да вот беда — минут через десять ударили уже в спины пограничников. Тоже грамотно и, главное — неожиданно.

Много позже, когда операцию разбирали по минутам, стало ясно: общая численность банды составляла более двухсот человек. На грузинской территории в самый последний момент полевой командир разделил ее на две части и велел им пересекать границу в разное время.

Наша разведка, конечно же, этого знать не могла, и очень скоро «затыкавшие пробку» погранцы оказались между молотом и наковальней: с севера огрызался арьергард боевиков, попавших в засаду, а юга всей мощью напирала свежая, только что подошедшая их сотня.

Через полчаса кто-то из младших офицеров сообщил: левый фланг стрелковой роты полностью уничтожен; боевики выходят из окружения через образовавшуюся брешь и поднимаются по восточному склону к вершине хребта Юкуруломдук.

И это стало вторым непредвиденным обстоятельством.

— Давай, капитан! Кроме твоих ребят, это уже никто сделать не успеет. Давай! — хлопнул по могучему плечу подполковник.

— Подъем, парни. За мной, — подхватил Ткач автомат и стал быстро взбираться по заснеженному склону.

Решение было следующим: спецназ поднимается на вершину узкого горного хребта Юкуруломдук и ввязывается в бой с вырвавшимися из окружения боевиками, чтобы не успели ускользнуть обратно в Грузию. Продержаться спецназу нужно всего минут двадцать-тридцать: за это время подполковник обещал перегруппировать силы и отправить наверх подкрепление.

Так замышлялось в идеале. А на самом деле все получилось наперекосяк.

Во-первых, чертов хребет состоял из череды трехтысячников, снег и ледяные шапки на которых не успевали таять даже летом. Во-вторых, эта зима особенно расщедрилась на осадки — толщина снежного покрова на склоне местами достигала полутора метров. И, что было хуже всего, боевики начали восхождение раньше и намного опередили спецназ…

Большие проблемы в тот день свалились не только на пограничников и бойцов левого фланга стрелковой роты. Стоило бойцам спецназа завершить тяжелое восхождение, как они тут же нарвались на «духов». Троих положили без особого труда, зато привлекли стрельбой остальных.

Судя по всему, возвращаться в Грузию бандиты и не думали. Прорвавшись на хребет, они хотели обойти наши подразделения и ударить сверху. По крайней мере, так подсказывали Андрею опыт и интуиция. Удайся им этот маневр, и на операции «Крестовый перевал» можно было поставить большой и жирный крест. А так весь удар приняли на себя спецназовцы.

Первый наскок отбили. Осмотрелись, рассредоточились. Живой силы противника на верхотуре собралось немного — человек пятнадцать. Но вскоре стало ясно, что снизу и с юга подтягиваются другие боевики.

— А где же наше подкрепление? — тоскливо спросил молодой лейтенант. — Подполковник же обещал…

Покусывая губы, Ткач приказал:

— Бери половину бойцов и занимай позицию здесь.

— Зачем?!

— Подкрепление, которое ты ждешь, полезет по протоптанной нами тропе. Понял?

— Понял. А вы?

— Надо растянуть позицию, чтоб нас не взяли в клещи. Мы отойдем немного к восточному склону, а ты постарайся удержать тропу. Просто удержи тропу, лейтенант, понял?

— Понял. Постараемся…

Андрей кликнул девятерых бойцов, и группа стала ползком перемещаться влево…

Перестрелка на вершине узкого горного хребта Юкуруломдук то угасала, то вспыхивала с новой силой. Лейтенант-то удержался, а вот Ткачу приходилось туго. Он потерял четверых, но не прекращал маневрировать, отвлекая на себя все больше и больше «духов». Позже завязалась рукопашная, в результате которой еще два спецназовца остались лежать на снегу. В какой-то момент остатки крохотного отряда оказались сначала сброшенными на восточный склон, а затем и плотно зажатыми в кольцо. Настолько зажатыми, что надежд на спасение практически не было.

А дальше случилось последнее из серии «непредвиденных обстоятельств»…

Подполковника, приведшего на вершину подкрепление, встретили четверо: лейтенант и три спеца из его группы.

Яркое солнце и слепящая белизна чистого снега, полный штиль и абсолютное безмолвие. Ни стрельбы, ни криков.

— Что? Что произошло?! — изумленно оглядывался вокруг подполковник.

Губы лейтенанта тряслись. То ли от холода, то ли от испуга.

— Лавина, — выдавил он севшим голосом. — Пару минут назад внизу грохнул взрыв, с вершины восточного склона сорвался огромный пласт снега и…

— Лавина?

— Так точно. Всех накрыло. Всех до одного… И наших парней, и «духов»…

Глава шестая

Россия, Саратов-Москва

Наше время

Справедливости ради следует уточнить: младший Ткач не был результатом эволюционного брака — быдлоподобным гопником или уродливым мужланом с запрограммированным сознанием антиобщественного элемента. Он уродился вполне нормальным человеком, а не с убеждениями профессионального преступника или тунеядца. Просто сильные духом способны не опускаться, несмотря на окружающий беспредел, и идти прямой дорогой. Другие же, поглядев вокруг, удивленно пожимают плечами: «а чем я хуже?» И покорно сворачивают налево…

Выйдя за ворота колонии и вдохнув пьянящий воздух свободы, Юрка вновь почувствовал себя молодым, талантливым и полным сил. Вернувшись в родной Саратов, он попытался восстановиться на неоконченный четвертый курс в один местный университет, во второй, в третий… Все усилия оказались тщетны. Зачем ректорам и деканам проблемные студенты с уголовным прошлым? Никого здесь не интересовали хорошие характеристики из зоны, условно-досрочное освобождение за примерное поведение и высокие показатели на производстве.

Поначалу его это не смутило.

В зоне была неплохая библиотека с возможностью выписывать свеженькую компьютерную литературу. Ткач ее регулярно почитывал и был в курсе всех новинок в области языков программирования, «железа» и софта. Спрос на программистов в колонии был слабоватым, поэтому пришлось освоить несколько смежных направлений. К примеру, специальности токаря и слесаря-инструментальщика. Новые профессии дались легко, ведь многое из данной области Юрка почерпнул при подготовке к взлому раритетного немецкого сейфа.

Кремировав идею закончить процесс получения высшего образования, он нашел в себе силы сделать второй шаг в правильном направлении: устроился в несколько государственных контор присматривать за работой серверов и сплетенных вокруг них сеток. Этаким приходящим системным администратором. Однако обязанностей навалили по уши, а платили гроши. Исходя из вышесказанного, Юрка усердствовал недолго.

Зачем? Ради чего?… Безраздельно властвуя в офисах с вверенными ему сетями, он частенько сталкивался с фактами, приводившими, мягко говоря, в изумление. Какие-то сорокалетние кобылицы из районной администрации с сомнительным образованием, не ведавшие разницы между принтером и сканером, спотыкавшиеся в действиях с простыми числами и не поднимавшие в своей жизни ничего тяжелее канцелярского степлера, ежемесячно «срубали» по тридцать-сорок тысяч и хвастали скорой льготной пенсией в размере восьмидесяти процентов от этих некислых зарплат. Такая благодать господня не снилась ни одному шахтеру с черными от угольной пыли лицами, ни заслуженному сталевару, полжизни «отзагоравшему» у мартеновской печи, ни одному профессору, воспитавшему плеяду блестящих ученых. И ни одному вояке, честно исполнявшему свой долг на Кавказе под бандитскими пулями.

Нет, конечно же, Ткач не был утопистом, не верил во всеобщую гармонию и отлично знал, что окружающий мир состоит из досадных парадоксов. Концлагеря, к примеру, придумали англичане, а в Нюрнберге за них судили немцев. Но это было далеко и давненько. А диссонанс несправедливого распределения материальных благ рвал и продолжает рвать на части собственную черепную коробку. Депутаты с чиновниками всех мастей нагло и цинично обворовывают его каждый день; жизнь уходит, а позитивных перемен не видно даже на уровне горизонта.

Вот и плюнул бедный Юрик на совесть, взяв на вооружение основное правило техники безопасности: «Не работай — не пострадаешь». Меньше всего он хотел следовать совету Дарьи Семеновны «поступать на должность» и превращаться с годами в обычного, обманутого всеми работягу — тощего мужика с залысинами, гастритом и долгами за коммунальные услуги. В пятницу Ткач представлял себя немного мусульманином, в субботу — немного иудеем, в воскресенье — немного христианином. В остальные дни недели просто не хотел честно трудиться.

В такой неопределенности и подвешенном состоянии он просуществовал около полугода — именно столько ему потребовалось времени, чтобы накопить на современный резвый ноутбук. А заполучив его, уже тертый хакер вновь вернулся к написанию троянских программ с последующими кражами с электронных счетов. Делал он это с хладнокровной осторожностью, не жадничая и не повторяясь; в недра крупных и влиятельных коммерческих структур не совался, слишком много не крал. Несколько раз для поддержания формы менял специализацию и вскрывал серьезные сейфы. Правда, теперь он ими занимался не ради спортивного интереса, а исключительно ради денег.

Сотрудники Управления «К» — специального подразделения по борьбе с преступлениями в области информационных технологий — не дремали. Постепенно город наводнился слухами о группе неуловимых саратовских хакеров и банде медвежатников, беспощадно расправляющихся с сейфами любой степени защиты. Далеко не глупый Юрка стал отчетливо осознавать, что если не сменить профиль своей криминальной деятельности, то в скором будущем появится реальный шанс вторично загреметь за решетку.

Приостановив свой промысел, он принялся размышлять…

Честно говоря, ему давно хотелось сорвать большой куш и надолго «залечь на дно», уехав в теплую европейскую страну. Однако сложность данного замысла заключалась в том, что украсть МНОГО без серьезных последствий было невозможно — «кашники» в первую очередь занимались крупными махинациями, в которых Юркины коллеги-хакеры из жадности лихо «нагревали» богатые организации, включая западные банки. Только скромность аппетита помогла ему оставаться в тени и до поры избегать заслуженного наказания. Та же скромность мешала и осуществить свою заветную мечту. Вот и гадал Юрка, как бы потехничнее обойти это противоречие…

Мучительные размышления завершились рождением весьма интересной идеи.

— А что если разок поступиться принципами и сколотить дружную команду для экспроприации очень большой денежной суммы? — тихо шептал он, расхаживая по своей комнате. — Причем сделать это нужно без помощи Интернета и, разумеется, не в нищем Саратове. Потом разбежаться в разные стороны и навсегда свалить из этой страны. Черт, хорошая мысль. Надо над ней поработать…

И он поработал. А ровно через неделю встретил в квартале от дома Базылева — давнего школьного дружка. Пообщавшись с ними часок за пивком, Юрка с радостью обнаружил, что нашел товарища по несчастью, единомышленника и верного кандидата на участие в предстоящей операции.

* * *

Базылев сидел за рулем новенькой белой «Нивы» и возбужденно рассказывал о чем-то малозначительном:

— …Мля, в той рекламе, наверное, двадцать пятый кадр мелькает, и мой мозг истошно захотел эту фигню — представляешь? Хорошо, что я его никогда не слушаю…

Юрка молчаливо смотрел на дорогу, делая вид, будто сопереживает другу. На самом деле его мозг напряженно работал, этап за этапом прогоняя разработанную операцию и отыскивая в ней малейшие недоработки.

Ткач с Базылевым учились в параллельных классах, жили в разных кварталах. Знали друг друга в лицо, много раз сталкивались в школьных коридорах и столовке, но по-настоящему познакомились и сдружились в областной инфекционной больнице, куда их обоих угораздило попасть с легкой формой гепатита. Базылев был немного полноват, неловок, учился кое-как и особенных талантов не выказывал. Юрка оценил его покладистый, мягкий характер, простоту и доверчивость и взялся помогать в решении самых трудных домашних заданий. Видимо, Ткач оказался одним из немногих, кто посчитал Базылева равным, не насмехался над неуклюжей фигурой и «успехами» в учебе. И тот отплатил Юрке привязанностью, а однажды, не побоявшись численного преимущества, кинулся в школьном дворе в драку за нового друга… После выпускного вечера их пути надолго разошлись. Базылев рано женился, окончил какие-то курсы и батрачил в двух местах, отрабатывая кредит, на который купил новую «Ниву». Семья ютилась в съемной комнатушке и перспектив в этом плане в ближайшие лет сто не имела. У нас ведь всегда рулят крайности: чтоб перебраться в новое хорошее жилье, нужно быть либо вором, либо святым, выносящим раненых из сошедшего с рельсов поезда. Третьего не дано.

Но Базылев оставался самим собой и не унывал. Он вообще мало изменился. Книг, как и прежде, не читал; в Интернет захаживал только за порнушкой; по телеку смотрел мультики и до сих пор считал Нидерланды с Голландией разными странами. Будто в Нидерландах — каналы, футбол и тюльпаны, а в Голландии — пиво, наркота и голубые. Юрке же пробелы в его образовании были до фонаря. Для него главным было то, что Базылев не умеет фальшивить и никогда не предаст.

— …У нас козел один поселился этажом выше и весь дом достал своей сигнализацией. Я недавно полночи слушал вой, а утром знаешь, что сделал?

— Бросил с балкона кирпич?

— Не, ну, какой из меня экстремист? — рассмеялся Баз. — Просто поставил на крышу его «десятки» открытую канистру с остатками бензина и положил рядом коробок спичек. Представляешь, подействовало! Теперь он паркует свою тачку в другом дворе.

— Символичность в сочетании обычных предметов дает устойчивый эффект. Это мне знакомо.

— Красиво излагаешь. У меня бы так не получилось.

Разговор прервался звонком сотового телефона. Ткач посмотрел на экран и не стал отвечать. Телефон замолк, но через минуту ожил снова, и хозяин попросту сбросил звонок.

Потом долго молчал и смотрел на дорогу…

— Кто это, Юр? — поинтересовался Баз.

— А-а… — поморщился тот. — Давний друг семьи. Приехал в отпуск и пытается меня перевоспитывать.

— Ясно. О чем задумался?

— Последние детали извилинами полирую. Как говорится, хочешь обмануть по-крупному — будь точен в мелочах.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Базылев довольно ухмыльнулся:

— Это верно…

За ними ехал новенький серебристый «Форд», которому, как и «Ниве», отведена солидная роль в предстоящей афере. В салоне «американца» находились три молодых парня — Толик, Мухин и Гобой. Все трое — надежные друзья Юрки и Базылева.

Компания выехала из Саратова во второй половине дня и без спешки направилась по Петровскому тракту на север. На выезде из Пензы сделали короткий привал: поужинали, покурили, посовещались. И рванули по трассе М-5 на северо-запад с таким расчетом, чтобы ранним утром въехать в Московскую область…

— Я вспомнил еще одну мантру про «счастливую» жизнь. — Юрка отчего-то уставился назад.

— Какую?

— Пашешь из года в год, пашешь… В конце концов, жизнь вроде бы налаживается. И все уже есть: высокооплачиваемая работа, домик с лужайкой в престижном районе, машинка за тридцать тысяч евро…

— Так в чем прикол-то? — с сомнением покосился на него Базылев.

— В том, что тебе уже семьдесят!

— Если доживешь, счастливчик…

На выезде из Пензы Базылев уступил Ткачу место за рулем и теперь надоедливо зудел в правое ухо. Ткач не возражал — скоро стемнеет, и отвлекаться от дороги, предаваясь размышлениям, ни к чему. Опыт вождения у него был небольшой — будучи студентом московского вуза, успел купить подержанный «Мерседес», когда удачно обчистил несколько банковских счетов. Но толком поездить не успел — загремел в колонию.

Друг схомячил третий по счету чебурек, они купили дюжину в придорожном кафе. Для него вообще пожрать было — на первом месте, что, впрочем, не уменьшало других достоинств.

— Я тоже слышал одну присказку, — попытался говорить он с набитым ртом. — Из той же серии…

— Давай.

Базылев проглотил последний кусок.

— Короче, сначала мы хвастаемся — дескать, ни фига не учим, а сессию сдаем. Потом — что ни фига не делаем, а получаем. А в старости жалуемся, что приходится платить каким-то мудакам, которые ничего еще и не делают.

Юрка громко заржал.

— Кстати, о старости, Баз! Нас ведь ждет очень прикольная старость!

— Думаешь? — потянулся тот к следующему чебуреку.

— Представь, сколько будет вокруг старых кошелок с пирсингом в сиськах и с татуировками на сморщенных спинах!

Друзья долго еще смеялись, позабыв об опасности, поджидающей их завтра в столице. Да что там завтра! Риск оказаться в наручниках был уже сегодня, прямо сейчас. Сзади в салоне на плечиках висели аккуратные костюмчики — типа, парни едут по делам, в командировку. А под костюмами запрятана форма офицеров противопожарной охраны МЧС. Наткнись кто-то на мундиры при досмотре машины — Юрка с Базылевым отбрешутся, показав филигранно подделанные удостоверения сотрудников МЧС. А вот по поводу содержимого планшетной папки на заднем сиденье «Нивы» имеются громадные сомнения…

Вернувшись к действительности, Юрка посмотрел в зеркало, вздыхнул и озабоченно потер ладонью щеку.

— Ты чего? — забеспокоился друг.

— Или мне кажется, или эта «Audi» догоняет нас второй раз.

Базылев обернулся и долго смотрел сквозь заднее стекло.

— Какая «Audi»?

— «TT». Сейчас ее «Форд» закрывает…

— А, вижу! Шоколадка. С бронзовым отливом. — Базылев повернулся на своем месте и с сомнением скривил губы: — Пока ехали от Саратова до Пензы, никакой «Audi» не видел.

— Наверное, показалось…

Да, видимо, показалось. Операция Юркой была тщательно продумана, все этапы подготовки проводились столь скрытно, что позавидовала бы любая спецслужба. Участники (а их ровно пятеро) — люди не тупые и надежные — болтать с кем попало не станут.

Юрка — мозг и стратег. Никто этого в их компании и не оспаривает. Друзья — такие же отчаявшиеся и не ждущие ничего от жизни.

Толик — бывший футболист саратовского «Сокола»; около трех лет назад заработал на тренировках травму мениска, после нескольких операций вернуться в команду мастеров не получилось: во-первых, беспокоило колено, а конкуренты прибавляли и в физике, и в технике; а во-вторых, от былого «Сокола», некогда игравшего в высшем дивизионе, остались одни воспоминания. Весь спорт к тому времени сосредоточился в Москве, Питере, Казани и Сочи. Впрочем, к клубу Толик претензий не имел — команда честно оплатила операции, рассчиталась со всеми долгами по зарплате. На эти деньги он и купил годовалый «Форд». А потом начались проблемы: поменял несколько профессий, но заработков едва хватало на еду и самые необходимые вещи.

Мухин окончил Саратовский авиационный колледж, работал по специальности на авиационном заводе и даже собирался поступать в технический университет. Однако известнейший на всю страну завод постигла та же участь, что и большинство других саратовских предприятий после банкротства — приехала мощная строительная техника и сравняла с землей корпуса, готовя площадку под возведение очередного торгово-развлекательного комплекса с брендовым, набившим оскомину названием. Мухин оказался на улице и после пары лет бесплодных усилий прибился к компании живших по соседству парней.

Гобой (в миру — Сашка) неплохо играл на черной деревянной дудке со сложным механизмом блестящих клапанов. Из-за этого инструмента к Сашке и прицепилась короткая звучная кликуха. Музицировал он поочередно в нескольких коллективах. Окончив Саратовскую государственную консерваторию, устроился во второй состав Академического симфонического оркестра областной филармонии имени Альфреда Шнитке. Продолжил в первом составе оркестра Саратовского театра оперы и балета. А завершил карьеру музыканта в одном из центральных ресторанов, развлекающих богатых клиентов живой музыкой. Оттуда ушел и с тех пор ни разу не брал в руки инструмент…

Никто из ребят не был убежденным приверженцем криминала, никто не имел предков с уголовным стажем. Просто каждый самостоятельно и своим путем пришел к невеселым умозаключениям: совестливость, образование, талант являются в нашей стране экономически невыгодными качествами; быть производителем чего-либо и пытаться честно заработать — это в России моветон и скорее исключение из правил. Куда целесообразней и престижней купить «доходное место» — должность чиновника. Или стать «вампиром» — инспектирующим контролером производителя. А еще проще — тупо красть, если не хочешь связывать себя должностными обязанностями, постоянным местом работы и прочим геморроем.

Каждый утратил значимую частичку собственной души, ответственную за веру в порядочность и в свое счастливое будущее. Потому и согласились на предложение Ткача и Базылева.

Ознакомившись с планом предстоящей операции, Юркины друзья удивились: всё гениальное — просто. Затем обговорили детали, кое-что подправили, заучили роли и провели несколько настоящих репетиций. Потом подсчитали бухгалтерию: скинулись на бензин и форму, на оплату левого заказа полиграфисту Башке.

И с легкой душой отправились в Москву…

Под утро, когда черноту на востоке разбавили светлые всполохи, позади за окном осталась Коломна. Километров через двадцать машины сбавили скорость и свернули на боковую асфальтовую дорогу. В утреннем тумане друзья нашли какой-то лесок; попетляв узкой грунтовкой, наткнулись на просеку и вскоре остановились посреди узкой поляны.

Небо едва светлело, но водители на всякий случай выключили фары с габаритами.

— Покурить успеем? — потянувшись, Толик вылез из «Форда» и отошел по нужде.

— Потом покурим. Поднимайте Гобоя и переодевайтесь, пока мы занимаемся «Нивой», — скомандовал Юрка.

Вскоре уже на капоте внедорожника лежала планшетная папка. Ткач с товарищем сортировал ее содержимое: влево откладывал милицейскую атрибутику, направо — атрибутику МЧС. Все пластиковые самоклеящиеся элементы были защищены прозрачной пленкой и подписаны.

— Левое заднее крыло, — схватил Юрка наклейку.

Базылев подбежал к названной автомобильной детали, и пока товарищ снимал защитную пленку, вытер пыль с кузова. Через минуту на левом крыле красовалась эмчээсовская оранжевая полоса с синей вставкой посередине.

— Молоток, Башка! Все сделал точно по размерам, — оценил Ткач. — Держи, Баз. Это продолжение полосы — на левую заднюю дверь.

Превращение частных автомобилей в служебные отняло около часа. Зато по истечении этого времени на продолговатой поляне стоял новенький милицейский «Форд». На синей полосе в районе передней дверцы блестело в робких лучах утреннего солнца белое слово «Милиция», под ним — красный московский герб. Ниже на темно-серебристом фоне задней двери крупными синими буквами было выведено: «МОСКВА». Под ними тоже синим, но чуть мельче: «УВД ЦАО».

— Никогда не думал, что придется ездить на ментовозе! — изумился Мухин.

— А наша что, хуже? — сунул ногу в штанину форменных брюк Базылев.

— И ваша — нормалек!..

Посредством манипуляций с наклейками белая «Шевроле Нива» трансформировалась в оперативный автомобиль государственного пожарного надзора МЧС. Все было, как положено: оранжево-синие полосы по бокам, разбавленные белой аббревиатурой «МЧС», и здоровый синий круг на капоте с восьмиугольной звездой по центру.

— Жаль, мигалок нет, — посетовал Толик, осмотрев результаты их трудов.

— Черт с ними, с мигалками. Ими оборудованы не все машины, — ответил Базылев, ковыряясь в багажнике. — Зато есть настоящие номера. Держите!

— Ни фига себе! Правда — настоящие?

Подавая Мухину пару синих государственных регистрационных знаков, Базылев хитро прищурился:

— А как ты определишь разницу? Водяных знаков на них нет, а краска с металлом — те же…

Спустя двадцать минут обе машины с обновленными «интерфейсами» подъехали к трассе М-5. Базылев не имел привычки нагло и без надобности нарушать правила, поэтому остановился на второстепенной дороге, включил поворотник и пропустил идущий по главной транспорт. Однако первый же грузовик почтительно притормозил и мигнул дальним светом: выезжай.

— Эт нам, штоль? — выпучил глаза добродушный толстяк.

— Нам-нам, — ухмыльнулся Ткач, — привыкай.

— …Красота! — просиял Баз, оставив позади очередной пост ДПС. — В твоей идее воспользоваться формой и служебными машинами имеется огромный плюс. Проехали половину Московской области и Москвы, а нас ни разу не остановили!

Юрка сверил курс с навигатором.

— В любом плюсе всегда есть пара минусов, — пробормотал он и показал на поворот: — Здесь. Так… Теперь два квартала прямо.

— Понял. А что за минусы?

— Срок дадут больше. Если поймают… Черт!

— Что стряслось?

— Немного опережаем график. Давай в тот карман — постоим минут десять…

Отыскав прореху, «Форд» с «Нивой» причалили к тротуару; Базылев неторопливо вышел, поднял крышку капота и стал копаться в движке. Изображая ремонт, проще скоротать время.

— Скоро? — приоткрыв дверцу, спросил Ткач.

Понятливый Баз отрапортовал:

— Готово!

Автомобили развернулись, покидая временное пристанище. Вдруг Юрка зашептал:

— Стой!

Товарищ послушно нажал на тормоз.

— Ты чего?

— Опять та «Audi». «ТТшка» с бронзовым отливом…

— Брось, — промычал Базылев. — Здесь таких «Audi» в каждом квартале по десятку.

— Возможно. Поехали…

Поехали дальше. До цели осталось совсем немного.

— Перестраивайся в правый ряд, — подсказал Юрка. — За перекрестком катимся двести метров. Хорошо… Справа высокое серое здание — видишь?

— Ага.

— Мы на месте. Тормози…

Кортеж подкатил к солидному зданию и, не обращая внимания на присутствие охранника и грозный знак, разрешающий стоянку только автомобилям местной коммерческой структуры, по-хозяйски занял свободные места.

Щуплый «ботаник» Гобой меньше других был похож на мента. В форме лейтенанта милиции он оставался присматривать за обстановкой снаружи. Два других «милиционера» солидно вышли из машины и вместе с двумя «сотрудниками» МЧС направились к парадному входу ОАО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролеум».

— Нам нужен генеральный директор или лицо, его замещающее, — предъявляя свое удостоверение охране, уверенно сказал Ткач. — И, пожалуйста, побыстрее.

Часть II. Волков

Пролог

Германия, Нойхаммер

Ноябрь 1941 — май 1942 года

В конце тридцатых годов Александр Ананьевич Чхенкели стал понемногу разочаровываться в жизни. Его отец к своему двадцатипятилетию успел добиться многого: известности, блестящей карьеры юриста, признания в среде социал-демократического движения на Кавказе. А что успел сделать к своим двадцати пяти Александр? Ровным счетом ничего, что удовлетворило бы безмерное тщеславие молодого человека, в жилах которого текла кровь настоящего горца.

Скорее всего, неудовлетворенность и жажда прославиться и сподвигли его отправиться в одну из лучших разведшкол абвера, расположенную под Парижем. В школе внезапно пришло осознание: он создан для разведки, диверсий и прочих шпионских штучек. Выказывая рвение и делая несомненные успехи, он стремительно продвинулся из рядовых курсантов до обер-ефрейтора. Спустя полгода напряженной учебы на торжественном построении всем выпускникам разведшколы вручали погоны унтер-офицеров, а для Чхенкели сделали редкое исключение — он сразу стал фельдфебелем…

Во Францию Александр попал 20 лет назад вместе с родителями. Отец — Ананий Иванович Чхенкели — был уважаемым на Кавказе человеком. Юрист, литератор, политик, социал-демократ, депутат IV Государственной Думы. В 1918 году он занял пост председателя правительства Закавказской Федеративной Демократической Республики, затем стал министром иностранных дел. А с февраля 1921-го уже отправился во Францию послом Грузинской Демократической Республики. Мать Александра носила редкое грузинское имя Маркине и слыла мягкой, обаятельной женщиной, внезапно умерла в тридцать третьем от чахотки. Младший из рода Чхенкели воспитывался в духе ненависти и неприятия не только большевизма, но и всего, связанного с Россией. Ведь, по убеждениям отца, именно Россия отняла у них родину весной двадцать первого года.

Окончив школу абвера, Александр мечтал о серьезной разведывательной работе, о возможности в полной мере проявить свои способности. Однако командование не спешило забрасывать ретивого грузина в тыл противника. Вместо шпионско-диверсионных заданий его (фельдфебеля!) зачислили рядовым стрелком в одну из рот 1-й горнострелковой дивизии, принявшей участие весной 1941 года в балканской кампании.

Несмотря на численный перевес немецких войск, великолепное снаряжение и оружие, воевать в горах Югославии было тяжело. Югославы стойко сражались, обороняя каждый перевал, каждую горную тропу. Им помогал сам Бог: на перевалах не стихали ледяные ветры, ущелья скрывали промозглые туманы… Но немцам все же удалось прорвать линию фронта, и через двенадцать дней Югославия пала. В тех боях Александр получил первое ранение, а неделю спустя — и первую награду. Поздравлять горных стрелков приезжал сам Адольф Гитлер. Он и вручил молодому грузину с забинтованной ногой Железный крест 2-го класса, а вместе с Крестом и погоны с двумя звездочками обер-фельдфебеля.

Да, инструкторы из абвера хлеб даром не ели. К лету 1941 года Чхенкели стал не только полноправным бойцом среди истинных арийцев, но и был назначен командовать отделением. Вскоре дивизию перебросили на западную границу — поближе к СССР. Там в составе группы армий «Юг» горные стрелки должны были участвовать в осуществлении плана «Барбаросса». Но с большевиками Александр воевал недолго: осенью сорок первого года его неожиданно отправили в Силезию — на учебный полигон Нойхаймер, где полным ходом шло формирование нового батальона под названием «Бергман».

В переводе с немецкого «Бергман» означало «Горец». Это именное подразделение имело в своем составе штаб с группой пропаганды и пять рот, три из которых были грузинскими. Общая численность батальона составляла тысячу двести человек. На одном из построений личного состава командир батальона подполковник Теодор Оберлендер упомянул о нескончаемом потоке эмигрантов: грузин, чеченцев, армян, азербайджанцев и других кавказцев, жаждущих воевать с большевиками. При таком количестве добровольцев он не исключил возможности скорой реорганизации батальона в полк.

Но это касалось будущего, а пока полным ходом шло формирование штата. Командные должности, разумеется, занимали немецкие офицеры, а вот командирами мелких подразделений назначали наиболее подготовленных и преданных делу рейха кавказцев. Таким и предстал перед строгими очами руководства энергичный Чхенкели. Закончив короткое собеседование, Оберлендер остался чрезвычайно доволен. Еще бы: на лице бравого грузина — преданность и готовность служить, на кителе нагрудный знак «За ранение» и Железный крест. Оберлендер без раздумий определил его командиром взвода, а заодно произвел в штабс-фельдфебели, намекнув на возможность сделать блистательную карьеру офицера абвера.

Карьера началась ровно через неделю.

Посыльный передал приказ коменданта построить взвод на плацу. Комендант — полноватый, холеный капитан — выслушал доклад Чхенкели и проверил личный состав по списку. Затем произнес короткую речь о необходимости исполнить священный долг перед великой Германией и приказал взводу размещаться в кузовах двух грузовиков.

— Господин капитан, нас отправляют на фронт? В горы? — только-то и спросил растерянный штабс-фельдфебель.

Комендант надменно усмехнулся:

— В горы вас пошлют после горнострелковой подготовки в Баварии — в местечке Миттенвальд. А пока надлежит выполнить работу попроще. Вы поступаете в распоряжение лейтенанта Моделя. Он поедет в кабине первой машины, вы — в кабине второй…

Грузовики тотчас отправились в путь.

Куда? Зачем? Надолго ли?…

Никто из кавказцев этого не знал.

Вырулив за территорию учебного полигона Нойхаймер, два грузовика проехали пару километров по хорошему шоссе и свернули на проселок в густой вековой лес. Средь высоких деревьев петляли еще с четверть часа, пока не подкатили к огромной прямоугольной поляне, заключенной в двойной периметр из колючей проволоки.

«Шталаг 308», — прочитал Александр надпись над воротами.

Из кабины первого грузовика выскочил сопровождавший офицер и, коротко объяснившись с начальником караула, приказал взводу выгружаться из машин.

Построив и проверив личный состав по списку, Чхенкели доложил лейтенанту Моделю о готовности подразделения выполнить любой приказ командования.

— Посмотрим, ко всему ли вы готовы, — усмехнулся лейтенант и добавил: — Разрешаю покурить. Далеко не расходиться.

Бойцы взвода полезли в карманы кителей за сигаретами. Закурил подле офицера и штабс-фельдфебель…

Через пару минут к ним подошел офицер в черной форме СС. Александр неплохо разбирался в знаках различия, но никак не мог запомнить мудреные звания в элитных войсках рейхсфюрера Гиммлера. Кажется, это был гауптштурмфюрер — капитан. Приложив ладонь к матерчатому козырьку, Чхенкели вытянулся в струнку. Эсэсовец вальяжно кивнул, поздоровался за руку с Моделем и что-то приглушенно сказал. Меж ними начался негромкий разговор, а Александр, четко следуя субординации, отошел в сторонку…

— Штурмшарфюрер! — вскоре послышался чей-то голос.

Чхенкели спокойно курил, изучая висевшие на столбах фанерные таблички с надписями на немецком языке…

— Штурмшарфюрер!!

Он на всякий случай обернулся. И обомлел — эсэсовец требовательно смотрел на него.

«Понятно. Значит, мое звание в войсках СС именуется «штурмшарфюрер», — торопливо шагал он в направлении офицеров. — Надо запомнить…»

— Ваш взвод поступает в мое распоряжение. Пока вы будете служить в Шталаг 308, вам надлежит забыть о том, что вы — штабс-фельдфебель, и четко исполнять все мои указания, — отчеканил капитан. — Да, я забыл представиться: заместитель начальника айнзатцкоманды 4/1 гауптштурмфюрер Эрих Хартманн. Вам все понятно?

— Так точно, господин гауптштурмфюрер!

— Отлично. А теперь постройте своих людей и следуйте в блок № 14. Там вас встретят и разместят…

Концентрационный лагерь Шталаг 308 (VIII E) был создан в апреле 1941 года на территории восьмого военного округа Германии (недалеко от местечка Нойхаймер) и предназначался для приема советских военнопленных. Ровная площадка, обильно усыпанная песком и наглухо закрытая колючей проволокой. Тысячи пленных, поодиночке или сбившись в небольшие группы, медленно бродят по этому жуткому загону. Кто в шинели, одной гимнастерке, кто в серых порванных рубахах, когда-то бывших белым исподним. На лицах невыносимая усталость, безнадега, мука. Майскими ночами в этих краях холодно. Низкая температура заставляет людей зарываться в песчаный грунт. Каждый вечер на обширной поляне копошатся люди и роют большие ямы; затем усаживаются в них, прижимаясь друг к другу, а сверху накрываются шинельками. Так и пытаются выжить. Кто-то, в конце концов, ломается и дает согласие на сотрудничество с немцами. Кто-то держится и медленно умирает…

Первые дни взвод Чхенкели нес обычную караульную службу, отправляя каждые сутки по одному отделению для охраны периметра лагеря. Служба ничем особенным не отличалась: патрулирование и дежурства на пулеметных вышках.

Однако спустя неделю гауптштурмфюрер Хартманн стал привлекать людей Александра для выполнения функций, мягко говоря, не свойственных абверу. К примеру, всю неделю шутце, роттенфюреры и шарфюреры из айнзатцкоманды производили отбор «нежелательных и упрямых русских» — неподдающихся обработке, для отправки в концлагеря Гросс-Розен и Аушвиц. А самых «бесперспективных» (больных и раненых) расстреливали в ночь с пятницы на субботу. Внезапно на исходе первой недели показательный расстрел поручили грузинскому взводу новоиспеченного штурмшарфюрера Чхенкели.

Нельзя сказать, что легионеры с радостным энтузиазмом восприняли весть о предстоящем расстреле русских военнопленных. Как-никак изначально они выбирали не грязную работу палачей, а шли служить в абвер, воевавший с большевиками посредством интеллекта, знаний и хитрости. И все же пленных расстреляли — на залитую лучами прожекторов площадку пригнали два десятка обессиленных красноармейцев. Чхенкели построил своих людей и вызвал добровольцев. Из строя вышли пятеро.

«Так дело не пойдет, — покачал головой командир взвода, интуитивно ощущая в действиях Хартманна подвох. — Он ждет от нас другого. Ему нужна инициатива и доказательства нашей неистовой ненависти к большевизму». И, секунду подумав, приказал рассчитаться на первый-второй. В эту ночь расстреливать пошли «первые», через неделю отправятся «вторые». А если понадобится, то ради стремительной офицерской карьеры Александр и сам готов встать в шеренгу автоматчиков…

Этой ночью он понял, для чего взвод легионеров привезли в концлагерь под Нойхаймером. Во-первых, это походило на элементарную проверку. Командование абвера проверяло их благонадежность и преданность рейху. А во-вторых, целью их здешнего пребывания была психологическая обработка для более сложной и, возможно, более жестокой работы в тылу врага. И словно подтверждая правильность осенившей молодого штабс-фельдфебеля догадки, Хартманн приказал грузинскому взводу поразвлечься до следующего расстрела метанием брюквы…

Кормили заключенных раз в сутки жидкой баландой из брюквы и шпината. Некоторые люди теряли рассудок от голода, а младшие чины из айнзатцкоманды ежедневно устраивали из этого представление. Брюкву перекидывали через забор то в одном месте, то в другом. И обезумевшая толпа истощенных людей металась по периметру за летевшими плодами, образуя чудовищные свалки, после которых из песка оставались торчать окровавленные конечности погибших или искалеченных. Ямы для укрытия от ночного холода затаптывались вместе с обитателями, становясь их могилами…

Психологическая обработка грузинского взвода заняла в общей сложности месяц. В конце испытания легионеры ничем не отличались от профессионалов из СС. С убежденным садизмом они избивали безоружных, ослабленных пленных, расстреливали не поддавшихся на издевательства, добивали больных и раненых; не задумываясь, обрекали на мучительную смерть сотни несчастных в давках за проклятую брюкву.

Но в один из дней на проселке появились знакомые грузовики, которые вел лейтенант Модель. И бойцы взвода Чхенкели снова предстали перед руководством батальона «Бергман».

* * *

СССР, Крым, Керченский полуостров

Май — июнь 1942 года

Крым. Немецкие войска побывали в здешних краях дважды: осенью 1941 года их быстро отбросили назад, а вот в мае 1942-го им удалось закрепиться на полуострове, захватить Керчь, прорваться к Керченскому проливу и окружить ряд частей Красной Армии. В кольце окружения оказалось свыше десяти тысяч человек: морские пехотинцы из 83-й бригады, бойцы 95-го погранотряда, курсанты Ярославского и Воронежского военных училищ. Не желая сдаваться врагу, наши бойцы отошли к каменоломням у поселка Аджимушкай и заняли круговую оборону. К тому времени в каменоломнях успела укрыться от артобстрелов и бомбежек часть местного населения — старики, женщины, дети. Всего к 16–17 мая под землей собралось около двадцати тысяч человек. Заняв позиции по линии входов, аджимушкайцы отбили несколько штурмов и постепенно перешли к активным действиям — периодическим вылазкам и нападениям на позиции неприятеля.

Обитателей подземных выработок ждали самые суровые испытания, ведь заранее эти норы в скалах к долгой обороне не готовили — в них не было ни запасов продовольствия, ни медикаментов, ни боеприпасов. Даже с водой временами становилось туго. Но люди держались. Мало того — героическая оборона Аджимушкайских каменоломен отвлекала на себя значительные силы противника, и поэтому немецкое командование приказало в кратчайшие сроки взять в плен или уничтожить всех, укрывшихся в подземельях. Против них были брошены отборные войска: два пехотных полка 46-й дивизии, тяжелая техника, включая танки, саперный батальон и специальная команда войск СС. Фашисты окружили каменоломни рядами колючей проволоки, взрывали мощные авиабомбы и заваливали входы, устраивали обвалы. Но все было тщетно — защитники каменоломен не сдавались.

И тогда в Берлине решили действовать по-другому.

20 мая 1942 года из Берлина в Керчь пожаловал высокий гость — генерал-инспектор химических войск Окснер. Вслед за этим одержимым человеком, жаждущим отличиться, прибыло пять транспортных самолетов с секретным грузом на борту. Им оказалось химическое отравляющее вещество, содержащееся в больших баллонах, в специальных гранатах и в узких цилиндрических емкостях.

Первую газовую атаку фашисты подготовили к 25 мая. Засыпав землей все найденные входы в каменоломни, они подвели к оставленным щелям трубы от баллонов и пустили по ним сжатый отравляющий газ. Газовые атаки следовали одна за другой в течение нескольких дней…

По некоторым сведениям, от удушающих газов погибло до десяти тысяч скрывавшихся в подземельях советских людей. Первыми умирали ослабленные старики, женщины, дети и раненые.

Когда немецкие солдаты попытались сунуться вниз, полагая, что подземный гарнизон наконец-то сломлен или полностью уничтожен, на них, как и прежде, обрушился ураганный огонь. А в эфир — на Большую землю полетела радиограмма: «Всем! Всем! Всем! Всем народам Советского Союза! Мы, защитники Керчи, задыхаемся от газа, умираем, но в плен не сдаемся!»

Это был один из двух известных случаев применения боевых отравляющих веществ в годы Второй мировой войны…

Проведя серию атак боевыми отравляющими веществами, немцы уничтожили большую часть защитников в каменоломнях Аджимушкая. По разным данным, от удушья и обвалов под землей погибло около десяти тысяч человек. Оставшихся в живых красноармейцев было слишком мало для серьезного вооруженного сопротивления или организации вылазок. Во всяком случае, к середине июня на Керченском полуострове сложилась весьма благоприятная ситуация для немецкого командования группы армий «Юг» — после успешных газовых атак здесь не было смысла держать многочисленные войска для усмирения оставшихся аджимушкайских партизан.

В середине июня газовые атаки прекратились.

Через несколько дней полюбоваться на результаты работы подчиненных и коллег прибыл командующий 17-й армией генерал-полковник Эрвин Эннеке.

Результатами он остался чрезвычайно доволен. Еще бы! Наконец-то проклятый болезненный нарыв удален с тела Крымского полуострова!

— Благодарю вас, генерал, — пожал он руку инспектору химических войск Окснеру. — Мы все равно бы справились с этой заразой, но с вашей помощью решили задачу гораздо быстрее.

— Не сомневаюсь. И всегда к вашим услугам.

— Куда же теперь направитесь со своим чудо-оружием? — кивнул командующий на погрузку оборудования и неиспользованных емкостей с газом. — Если это не тайна под семью печатями.

Окснер усмехнулся, отчего тонкие усики съехали вбок.

— Дальнейший путь сильнейших отравляющих веществ, разумеется, засекречен. Но вам, господин генерал-полковник, я могу это сказать. Сейчас мы закончим погрузку и отвезем баллоны в керченский порт, где произойдет их передача одному из высших чинов абвера.

— Вот как? — не сумел скрыть удивления Эннеке. — Зачем разведке смертоносный газ? Я полагал, это оружие передовых наступающих частей вермахта.

— Видимо, не всегда, — уклончиво отвечал генерал-испектор. И, пожелав переменить тему разговора, сказал: — Я не посвящен в планы абвера. Знаю лишь, что баллоны должны перегрузить на транспортное судно…

Поздним вечером того же дня Окснер на новеньком легковом автомобиле возглавил колонну грузовиков, с медленной осторожностью двигавшихся в направлении порта. Под покровом сумерек колонна подъехала к пирсу с пришвартованным катером береговой охраны.

Несколько минут Окснер общался с высоким мужчиной, одетым в офицерский кожаный плащ без погон. После чего команда из двадцати матросов приступила к погрузке…

Спустя два часа катер вспенил воду гребными винтами, солидно отвалил от «стенки», развернулся и взял курс на юго-восток — в сторону грузинского побережья Черного моря…

Глава первая

Россия, Москва

Наше время

Передав охраннику удостоверение, Ткач с явным безразличием осмотрел роскошный интерьер холла. Тем временем сотрудник службы безопасности, досконально изучив документ, поднял телефонную трубку и набрал местный номер.

— Сергей Николаевич, охрана беспокоит. К нам прибыла инспекция из Управления государственной противопожарной службы ЦАО. Что?… Двое. И в сопровождении двух сотрудников милиции. Понял.

Мягко положив трубку на аппарат, охранник вежливо изрек:

— Пожалуйста, подождите пару минут — за вами спустятся. А пока позвольте для регистрации ваши удостоверения…

Юрка продумал все до мелочей.

На волне жестких проверок после пермской трагедии в «Хромой лошади» повальные проверки коммерческих и государственных организаций пожарным надзором под прикрытием силовиков вовсе не выглядели странными или подозрительными. Проверяли всех. Проверяли по несколько раз. И коммерсанты готовы были терпеть нежданных гостей сколько угодно, лишь бы те не выдавали строгих предписаний и за проверками не следовали строгие санкции.

Собрав у товарищей удостоверения, Ткач сложил их стопкой и решительно подвинул по глянцевой стойке в направлении молодой девушки, занимающейся оформлением пропусков. Сам же внутренне ликовал: первая часть плана почти завершена — с минуты на минуту их пропустят внутрь головного офиса компании. За надежность сделанных документов он не переживал: с его навороченной техникой и умением пользоваться самым крутым софтом эта задача представлялась самым легким этапом при подготовке операции.

Тем не менее ожидание затянулось…

Пока служба безопасности ОАО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролеум» — богатой коммерческой компании регистрировала четверых визитеров из серьезных государственных структур, те ждали с внешней стороны автоматического турникета. Вели они себя сдержанно, с солидным достоинством — ни одна придирчивая сволочь не заподозрит подвоха или фальши. Щуплый молодой человек с первого взгляда не тянул на майора и старшего инспектора Управления противопожарной службы. Однако говорил складно, в поставленном голосе звучал металл, в поведении чувствовались уверенность и внутренняя сила. К тому же у него в руках был вечный символ начальствующего субъекта — недешевая кожаная папка внушительных размеров с золотым тиснением в виде двуглавого орла. Против такого не попрешь. С виду мелковат, а сколь велика власть и много ль знакомцев в мэрии — на лбу не написано.

Второй пожарник в погонах старшего лейтенанта был грузноват и нескладен; он, вероятно, приставлен помощником и держался позади майора на уважительной дистанции. Капитан с сержантом — сотрудники милиции из Управления внутренних дел Центрального административного округа. Эти стояли поодаль и откровенно скучали. Оба высоки, плечисты, молчаливы; лица мрачны и без намека на эмоции. Их задачи с полномочиями ясны без «звонка другу» и прочих эрудированных подсказок.

Охранник (вероятно, старший смены) листал какой-то журнал. Второй сидел на пульте управления турникетом. Девчонка закончила с оформлением и с любезной улыбочкой вернула четверым мужчинам документы. Согласно неписаным правилам бюрократического этикета лица «при исполнении» пропускаются на территорию любых учреждений безо всяких пропусков. Выписать такому пропуск — все равно, что прировнять его чиновничье высокородие к быдлу — рядовому сотруднику. Сквозь узкое окошко в задней стене виднелся еще один охранник, скучавший в небольшом смежном помещении у мониторов системы видеонаблюдения. Осторожно переместившись на шаг в сторону, Юрка попытался разглядеть картинки на экранах. Не получилось — далековато.

Прошла минута, вторая, третья…

Напряженную тишину нарушила трель телефонного звонка. Старший инспектор деловито достал из кармана мобильный телефон, мельком взглянул на экран и, не мешкая, сбросил звонок.

Прошло еще несколько минут. Руководство явно тянуло время. Нет, разрешение пропустить гостей, безусловно, последует, и сейчас за ними придут — кто же захочет портить отношения с подобными структурами! Неприязнь к ним всегда обходится дорого. Но руководство медлило. Причем не просто так и не из желания показать, кто тут хозяин. Оно скоренько предупреждало заместителей, а те — начальников соответствующих служб и отделов. Чтоб успели снять замки с запасных выходов и ниш гидранта, чтоб каждый пробежался по своей вотчине, поверил целостность пломб и был готов к визиту господ проверяющих.

Наконец, старший смены оживился и подобострастно кивнул в сторону спешащего по коридору представительного мужика:

— Пожалуйста, проходите. Это за вами.

— Здравствуйте, — расплылся в фальшиво-приветливой улыбке мужик, гостеприимно протянув руку. — Прошу. Заместитель директора нашей компании ждет.

Что ж, все сходилось. По агентурным данным, директор сего учреждения находился в Западной Сибири.

Молодые люди по очереди миновали турникет и устремились к просторному холлу. Одна из дверей, словно по волшебству, бесшумно отъехала в сторону. Мужик зашел в зеркальную кабину лифта последним, нажал кнопку с цифрой четыре, и все плавно поплыли вверх…

На четвертом этаже всё повторилось: навстречу вышел солидный мужчина в дорогом костюме. Высок, худощав, с залысинами. Лет сорок-сорок пять. Разница состояла лишь в том, что на его лице не было радостной маски. Он скорее выглядел раздраженным.

Однако, пожимая каждому руку, заговорил без неприязни:

— Здравствуйте. Директор компании в отъезде. Я его заместитель — Козлов Сергей Николаевич.

«Матерый козел, судя по повадкам и внешнему виду», — оценил соперника Юрка.

А также он отлично понял, что пожарники сюда уже наведывались. Они просто не могли не наведаться в свете грандиозного скандала после трагических событий в Перми. Да и марафет уже навели — в каждом углу просторного и сияющего чистотой коридора стояли новенькие пузатые огнетушители на прикольных тележках с ручками.

— Зачастили вы к нам, зачастили, — подтвердил его предположения Козлов. — Прошу в мой кабинет.

Сейчас главное — не сдавать позиции атакующей стороне, не превращаться из первого номера во второй.

Переступив порог кабинета, Ткач сделал знак «свите», оставляя ее в секретарском предбаннике. И ответил холодным официальным тоном:

— На днях мы ознакомились с перечнем замечаний последней инспекции вашей компании.

Пригласив его присесть в кресло, замдиректора возразил:

— Да, но в предписании обозначен двухмесячный срок на их устранение.

— Мне об этом известно. Времена, как вы понимаете, меняются — с нас тоже спрашивают по всей строгости.

— Понимаю, — пристально посмотрел на посетителя Козлов.

Ткач упрямо гнул свое:

— Руководство МЧС и наше Управление заинтересовано не в имитации совместной деятельности с предприятиями Москвы, а в реальном приведении всех зданий и офисов к современным стандартам пожарной безопасности. Поэтому Управлением принято решение контролировать ход работы по устранению ранее выявленных недостатков. От этого в конечном итоге выиграют все…

Согласно замыслу красноречивый напор инспектора в майорских погонах должен был обескуражить коммерсанта. Однако на лице Козлова не промелькнуло ни растерянности, ни испуга. Не появилось и намека на желание решить вопрос миром — путем передачи инспектору конвертика с известным содержимым. Козлов был собран, подтянут, глядел уверенно и чуть насмешливо.

— Кофе не желаете?

— Благодарю.

— М-мда. Не вовремя сегодня ваш визит… Но мы, как говорится, всегда открыты и готовы к сотрудничеству.

— Я постараюсь провести проверку быстро. Помимо визита к вам, у нас сегодня еще две организации. Поэтому предлагаю без промедления заняться делом. — Юрка приоткрыл толстую гербовую папку. Отыскав нужный лист, положил его на стол и, подняв голову, выдержал тяжелый, испытывающий взгляд напротив. — План утвержден начальником Управления и состоит из трех пунктов. Первый — визуальная проверка пожарной сигнализации. Второй — осмотр-проверка гидранта, огнетушителей, запасных выходов и документации. Это мы сделаем в сопровождении любого из ваших сотрудников — желательно начальника службы безопасности. И третий — самый неприятный для вас пункт…

Козлов нервно постукивал карандашом по роскошной столешнице.

— Что за пункт?…

Чуть придвинув к себе листок, пожарный инспектор зачитал дословно:

— «Проведение учебной тревоги с фиксацией времени фактической эвакуации сотрудников из офисного здания».

— Этого еще не хватало… — обессиленно откинулся на спинку кресла сорокалетний мужчина. В голосе уже не было недовольства. Только безысходность и раздражение.

Оставаясь невозмутимым, Юрка ликовал: наша взяла!

Операция худо-бедно набирала обороты. Скоро в кабинете замдиректора появился начальник службы безопасности — этакий бодренький отставной полковник с крашеной шевелюрой. И пятеро мужчин отправились отрабатывать необходимые мероприятия по навороченному офису нефтяной компании…

Содержимое ниш и шкафов с гидрантом проверили быстро — их количество и содержимое соответствовало документам. Минут двадцать потратили на осмотр двух запасных выходов. С огнетушителями пришлось повозиться дольше: продемонстрировать профессионализм, сделать строгие лица и со знанием дела переписать на листочек даты испытаний и перезарядки. Попутно «инспекторы» убедились в отсутствии камер внутреннего наблюдения. Это было огромным плюсом.

— Нормально, — кивнул Ткач, оставив в покое последний огнетушитель. — Планы-схемы эвакуации я проверил — к ним претензий нет. А где хранится остальная документация?

— В комнате начальника смены, — с готовностью ответил начальник охраны.

— Это внизу?

— Так точно — на первом этаже…

Согласно перечню документов по пожарной безопасности было прилично — за пару минут не пролистаешь. Тянуть время дальше было опасно. Что, если Козлову придет в голову позвонить в Управление МЧС или в УВД Центрального административного округа, на территории которого находится компания? Или у кого-то из сотрудников компании в фискальных органах имеются знакомцы или родственники? А руководство с их помощью захочет подстраховаться от плохих результатов проверки?…

Опасаясь этого, Ткач старался не замечать недостатков и проявлять как можно больше лояльности.

— Епифанов, отметь: журнал регистрации противопожарного инструктажа имеется, заполнен правильно и своевременно.

— Понял, товарищ майор, — послушно строчил в блокноте «старший лейтенант» Базылев.

— Дальше. Инструкция о порядке действий персонала при срабатывании пожарной автоматики — в наличии.

— Понял…

— Общеобъектовая инструкция. В наличии, замечаний нет.

— Отметил…

— Инструкция о мерах пожарной безопасности — в норме. Э-э… что-то не вижу плана расстановки транспортных средств.

— Так вот же она — на стене! — ткнул в планшет бывший полковник.

— Ага. Отмечай, Епифанов: к плану претензий нет.

Захлопнув папку и поднявшись из-за стола, майор снисходительно улыбнулся.

— Ну вот — другое дело. Молодцы.

— Старались, — просиял металлокерамикой начальник охраны.

— Сейчас организуем учебную тревогу и откланяемся.

— В час уложимся? А то скоро обед.

— Это зависит от дисциплинированности ваших сотрудников…

О положительных результатах предварительной проверки успели доложить Козлову. Тот соблаговолил спуститься в холл, поблагодарил пожарников и даже изъявил желание помочь в организации последнего этапа инспекции.

— Хорошо, — согласился Ткач и принялся распределять роли: — Епифанов и вы, капитан — стоите снаружи у главного выхода и фиксируете секундомером время от начала подачи тревожного сигнала до выхода из офиса последнего сотрудника.

— Есть! — по-военному ответил Толик, никогда не служивший в армии.

— Охрана действует согласно инструкции.

— Ясно, — кивнул бывший полковник и продемонстрировал неплохую для своих лет память: — Два сотрудника охраны остаются в холле у турникета, другая пара проверяет все помещения: один — снизу, второй — с верхнего этажа.

Майор напомнил:

— Охрана тоже обязана покинуть здание.

— Так точно. Но самой последней из всех служб.

— Значит, будем фиксировать время по их выходу. И еще, — повернулся Ткач к Козлову, — у меня к вам имеется две просьбы.

— Да-да, я слушаю.

— Во-первых, я хотел бы предложить не использовать сегодня два запасных выхода. Пусть люди покидают здание через основной — так будет легче фиксировать результат.

Местное начальство переглянулось: возражений нет.

— Во-вторых, — продолжил майор, — об учебной тревоге в компании стало известно минут сорок назад, и некоторые из ваших людей наверняка отнесутся к ней несерьезно. Я хотел бы для чистоты эксперимента заменить вторую пару ваших охранников и лично убедиться в том, что все сотрудники покинули офис.

Козлов посмотрел на начальника охраны. Тот в недоумении почесал затылок.

— Пожалуйста. Я не возражаю.

Ткач торопился застолбить полученное разрешение:

— Благодарю. Ну, а ваши люди, Сергей Николаевич, могут контролировать правильность отсчета времени. Тоже, так сказать, ради чистоты и справедливости…

Тревогу объявили через десять минут. В каждом помещении, где штатом предусматривались рабочие места сотрудников, сработала система оповещения и управления эвакуацией. Из подвешенных под потолком небольших динамиков слышался голос, извещающий о пожаре и необходимости срочно покинуть здание. Над каждой дверью отчаянно мигали красные табло «Пожар», а на стенах коридора на равном расстоянии друг от друга вспыхивали зеленые стрелки, указывавшие направление на выход.

Руководство компании собралось снаружи у выхода. Настроение у всех было неплохое: курили, посмеивались. Вся охрана стояла внутри — в холле, возле автоматических электронных турникетов.

Не прошло и нескольких секунд после объявления тревоги, как появились первые сотрудники, спешившие покинуть офис. Это самые сознательные. За ними потянулись и остальные. Народ громко обсуждал учебное мероприятие; отпускали шуточки в адрес проверяющих, и в целом все были довольны привнесенным в скучную офисную жизнь разнообразием.

Пропустив основную волну «спасающихся», Ткач с Толиком разошлись: милицейский капитан проверял ход эвакуации снизу, инспектор-пожарник поднялся на самый верх и начал проверку оттуда. Оба скрупулезно исполняли свои обязанности: заглянули во все кабинеты и, обнаружив там кого-то, сделали вид, будто собираются зафиксировать нарушение. Это работало безотказно — нарушитель моментально подскакивал и скоренько убегал к выходу из здания.

На третьем этаже люди в форме встретились.

— Никого? — тихо спросил Юрка.

— Пусто, — ответил Толик, — как зимой на пляже.

— Отлично. Лифт отключен до окончания мероприятия. Иди к лестнице и слушай.

— Понял…

Глава вторая

Россия, Саратов

Наше время

Я валяюсь на диване, потягиваю прохладное пивко из бутылки и лениво перебираю пультом телевизионные каналы. Мама чуть поодаль стоит у гладильной доски и водит утюгом по свежевыстиранному постельному белью.

Натыкаюсь на новости. Что там творится на беспредельных просторах России? Делаю звук громче, прислушиваюсь…

Опять страшилки. Население Российской Федерации медленно, но верно сокращается. Арестован очередной чиновник-взяточник. Сборная России проиграла решающий матч. Пьяные менты насмерть сбили двух пешеходов…

— Господи, да что же это творится? — сетует мама. — И кого ставят обеспечивать и защищать правопорядок? От них самих надо скоро будет защищаться!

Молчу. Лучше не развивать взрывоопасную тему.

Лично меня происходящее не удивляет. Конкретная ситуация бесит, а удивления нет. Так уж вышло, что волна народного гнева в начале девяностых вынесла на своем гребне недалекого Ельцина. Споры о великих людях не стихнут никогда, но я в значительное влияние личности на историю не верю. По-моему, опоздай Ульянов в свой пломбированный вагон, и знаменем революции стал бы Троцкий. А помри Джугашвили в туруханской ссылке от тифа, и на Пленуме ЦК в 22-м году был бы избран другой Генеральный секретарь. Так и в истории с Ельциным. Никаких особенных заслуг этого человека в развале страны я не вижу, ибо почва для этого готовилась в течение многих лет чередой чудовищных партийных ошибок и объективных исторических событий. Его «заслуга» в другом. Придя к власти, он дал свободу не только тем, кому она полагалась по праву: простому народу, средствам массовой информации, бизнесу. Он был излишне щедр к «прихватизаторам» и устроил настоящий бардак, раздавая ее всем без разбора, включая бандюков, коррупционеров и просто мошенников… А теперь мы тупо пожинаем плоды большого ельцинского «передела». Именно в тот период пришли в органы правопорядка за легкой наживой те, кто сейчас расстреливает мирных граждан, сбивает по пьяни детей и беременных женщин. Именно тогда в государственные структуры хлынули те чиновники, что отстроили и продолжают отстраивать дворцы на взятки и ворованные деньги. Именно с того момента пошел глубочайший провал в демографии и в экономике страны. Стали люди уходить из научной, спортивной, культурной, социальной сферах. Каких-то восемь-десять лет беззакония и… такой пипец.

Эх, чего теперь воду в ступе толочь.

На экране телевизора звонкой пружиной раскручивается очередной сюжет голливудской бредятины о спасении американцами мира. Почему-то они спасают его исключительно в кино, а в настоящей жизни только и делают, что приближают его безвременную кончину. С неизменной молитвой: во имя всего святого!

Какая прелесть.

Дотягиваюсь до пивной бутылки, но та оказывается пуста.

— Мам, ты замечала, какие у товарищей американцев большие ладони?

— Наверное, много работают?

— Да, работать они умеют — этого не отнять. А ручищи расплющенные, по-моему, оттого, что постоянно сами себе аплодируют.

Вздохнув, выключаю пультом телек, встаю и тащусь в свою комнату.

— Пашенька, я сегодня утром начала тратить те деньги, что ты мне дал, — гладя утюгом наволочку, виноватым голосом признается мама. — Купила на рынке очень дорогую рыбу…

Я останавливаюсь рядом.

— Ну, и правильно сделала.

— Там сегодня палтуса привезли — по двести пятнадцать рублей за килограмм. Рыбки — одна к одной. Я не устояла и взяла полтора килограмма…

— Отлично. Отведаю твоей рыбки. — Целую маму в щеку и забираю из стопки выглаженного белья свои джинсы.

— Ты куда-то собрался?

— Да. Пойду, проветрюсь. Что-то засиделся я дома…

Спустя четверть часа с удовольствием выхожу на улицу, вдыхаю полной грудью и направляюсь на набережную. Бытует такое мнение, что возле большой воды жара переносится легче. Сейчас проверим…

Вторая половина дня. Яркое солнце, раскаленный асфальт многоярусной саратовской набережной. Народу вокруг мало — большинство горожан жарятся на работе, остальные спасаются от зноя за городом.

Ныряю в первое попавшееся кафе, устроенное прямо под сенью каштанов. Тупо и согласно Марксу меняю у продавщицы деньги на пиво. Усевшись за столик, любуюсь бескрайними волжскими просторами, наслаждаюсь холодным напитком и абсолютной свободой…

Через час становится скучно.

Пиво — это здорово, но врачи рекомендуют употреблять его в компании с хорошими людьми. Скажем, с друзьями у крыльца загородной баньки или с симпатичной телкой накануне качественного секса. Тогда и жизнь приобретает оптимистичные оттенки.

Увы, но на малой родине у меня с друзьями, банькой и телками туговато.

Рассчитавшись, покидаю кафе, выуживаю из кармана мобильник и набираю номер Серафимы. Пару дней назад в доме Андрея нам так и не удалось спокойно поговорить: то Юрка со своими закидонами, то единогласные просьбы вспомнить боевые будни…

Прощаясь, мы обменялись с ней номерами телефонов и договорились созвониться. По-моему, самое время.

…Серафима живет почти в центре, работает на окраине города в какой-то бумажной конторе, именуемой офисом. Сказала, что подъедет ровно в семь, и просила подождать у дома. Неспешно иду к обозначенному объекту, «инспектируя» по пути все платные туалеты.

Нахожу нужную улицу и дом, ныряю в арку в надежде повстречать во дворе свободную лавочку. Во дворе орут дети, по-военному грохают китайские петарды. А все лавки оккупированы местными бабками, подозрительно косящими в сторону любого чужака.

— Ладно, — ретируюсь в арку, — подожду на улице.

Навстречу выплывают две мужские фигуры. Судя по внешности, гости с Кавказа. На этих горных орлов глаз у меня наметан — легко опознаю за километр.

Разминулись.

Замедляю шаг, оглядываюсь. И успеваю заметить, как один из парней быстро отворачивается.

Останавливаюсь, изо всех сил напрягая мозги. Одного из них я где-то видел. Того, что постарше и с седыми висками…

Пока пытаюсь перетряхнуть всю память, машинально меняю курс на сто восемьдесят и ускоряю шаг. Видимо, в такие мгновения телом человека руководит не холодный рассудок, а интуиция, предчувствие чего-то важного.

Снова оказываюсь во дворе.

Озираюсь по сторонам, но этих двух не вижу. Их нигде нет. Испарились. Детский визг и бабки, галдящие о своем…

Сзади шаги. Резко оборачиваюсь и вижу улыбающуюся Серафиму.

— Давно ждешь? — приветливо протягивает она руку.

— Нет. Всего пару минут.

— А я сорвалась пораньше. И доехала быстро — пробок сегодня больших нет.

— Пятница, — соглашаюсь я, — народ с середины дня срывается к реке, на природу.

…Мы прогуливаемся по городскому скверу с ласковым названием «Липки». Тенистые аллеи, фонтаны, изумрудная зелень газонов, цветы. Горожане любят этот небольшой парк, венчающий восточную оконечность центральной пешеходной зоны. От него рукой подать и до Волги, до Театральной площади, и саратовского «Большого» театра.

Непринужденно болтаем второй час. Серафима рассказала о себе, потом расспросила меня о новостях и переменах в жизни.

Какие у меня новости? Какие, к черту, перемены?… Стал заместителем командира бригады, получил погоны подполковника. А вместе с ними дырку в бедре от пули. Вот и все мои новости.

— Почему до сих пор не женился?

— На это вопрос есть ответ романтический, но неверный. Дескать, не встретил свою половинку: единственную и неповторимую, — отшучиваюсь я. — А на самом деле все проще. Зачем? Чтоб иметь уверенность в завтрашней ночи? К тому же женитьба — слишком дорогостоящее для меня решение проблемы стирки, ужина и уборки квартиры. Я уж как-нибудь сам.

— Ты неисправим, — смеется Серафима. — Как всегда, иронизируешь и врешь.

— Наполовину.

— Господи, и почему мужчины так любят врать?!

— Наверно, врали бы меньше, если бы не спрашивали…

У нее тоже без особых перемен. Немного продвинулась по служебной лестнице, добилась повышения зарплаты. В личной жизни — полный тромбоз. До сих пор не может забыть Андрея, ни с кем не знакомилась, ждет… Одним словом, ее отношение к его исчезновению очень схоже с моим. Мы оба не хотим верить в смерть дорогого нам человека, пока не получим достаточно четких тому подтверждений.

Родителей у Серафимы нет — отец погиб в автомобильной катастрофе, мама умерла через год после смерти отца. Осталось несколько родственников, из которых более или менее близкие отношения она поддерживает лишь с двоюродной сестрой.

Я частенько посматриваю на профиль ее лица, на роскошную грудь. Красивых женщин на свете много, но Серафима — особенная, и она это знает. Грациозная, сексуальная, манерами и жестами похожая на сытую пантеру. Беспорядок темных волос и простенький летний наряд нисколько ее не портят. Наоборот — внешний вид этой знающей себе цену женщины даст фору любым стильным макияжам и платьям от кутюр.

Прогулка заканчивается поздним вечером. Мы возвращаемся к дому Серафимы, когда небо окончательно темнеет, жара спадает, а узкие улочки наполняются людьми. Я готов продлить общение до поздней ночи, но она торопится домой, ссылаясь на неотложные дела.

Миновав мрачную арку, подходим к двери подъезда. Серафима останавливается, подает руку.

Беру ее ладошку и тяну в подъезд:

— Я должен проводить тебя до квартиры.

До третьего этажа поднимаемся пешком.

Проходя мимо окна в подъезде, обращаю внимание на две одинокие фигуры, быстрым шагом пересекающие двор. На секунду притормаживаю, всматриваюсь… Не с этими ли орлами довелось столкнуться в арке, прежде чем меня окликнула Серафима? Очень похожи. И чего они здесь отираются весь вечер?…

У двери квартиры останавливаемся, молчим. Расставаться не хочется — ни мне, ни ей. Этажом выше в разгаре разудалая пьянка с музыкой, топотом и криками.

Смотрю на слабо освещенный потолок. Такое ощущение, будто он содрогается и стряхивает с себя побелку.

— Весело тут у вас.

Она тихо смеется:

— Ты же знаешь — самые тихие соседи всегда обитают снизу.

— Точно.

Девушка прячет взгляд и роется в сумочке в поисках ключей…

Тихо щелкает замок. Она толкает дверь и переступает через порог. Задержавшись на мгновение в темном проеме, оборачивается и молча кивает на прощание.

Дверь глухо закрывается, обозначая границу между нашими мирами. Я не спешу спускаться вниз. Пару минут стою на площадке, курю.

И слушаю, как Серафима плачет в прихожей…

Я ее отлично понимаю. Они с Андреем любили друг друга больше жизни, и у них, несомненно, получилась бы отличная семья: крепкая, дружная, счастливая.

Не сложилось. Вместо свадьбы — такое известие и сбивчивые рассказы сослуживцев: операция на перевале, затяжной бой с многочисленной бандой, сход лавины… И никаких следов, несмотря на долгие поиски спасателей. Все погибшие найдены и подняты из ущелья. А трое канули в неизвестность: капитан Ткач, сержант Дёмин и рядовой Синица.

Признаюсь, Серафима мне очень нравится.

Правда, «доброжелатели» тут же оглушат язвительным шипением. А как же холостяцкие убеждения с незыблемым принципом независимости? И куда же подевался твой здоровый цинизм, презирающий всю эту любовь-морковь, придуманную евреями, чтобы денег не платить? И что с продвинутой теорией о том, что быть клиентом элитного борделя во сто крат приятнее и выгоднее, чем содержать жену?…

На самом деле все просто. Истина заключается в почтительной дистанции между мной и Серафимой, по-прежнему носящей статус «невесты лучшего друга». Поэтому симпатия и прочие сентиментальные сопли имеют место быть на расстоянии в несколько широких шагов. Я впервые обнаружил, что по-доброму завидую Андрюхе за пару лет до его исчезновения. И завидую до сих пор. Увы, но в моей жизни таких женщин, к огромному сожалению, не было.

Серафима тоже относится ко мне по-особенному: всегда с радостью соглашается на встречу, когда я наведываюсь в родной город; безупречно добра и приветлива; искренне грустит, провожая меня из отпуска в обратную дорогу.

Тем не менее мы — всего лишь хорошие друзья.

Возможно, кто-то посчитает это излишней принципиальностью или простой глупостью. Но мы с ней именно такие. Такие, вследствие того, что меня с Андреем связывала НАСТОЯЩАЯ ДРУЖБА, а ее — НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ.

Нам с Серафимой не хватает друг друга — и оба это чувствуем. Но останемся только друзьями до тех пор, пока не получим исчерпывающих доказательств того, что хранить верность больше некому.

Есть и еще одна проблема. Правда, несоизмеримо меньшего масштаба, чем вышеописанная. Однажды — год или два назад, я случайно услышал несколько фраз из разговора Дарьи Семеновны с Серафимой. Помнится, я дымил у открытой балконной двери, а женщины колдовали на кухне — готовились поминать Андрея. Помешивая что-то на скворчащей сковородке, тетя Даша полюбопытствовала:

— Замуж-то, голубушка, не надумала?

— За кого? — опешила девушка.

— Как за кого? Неужто достойных мужчин нету? Вон погляди-ка на Павла. Чем он тебе не гож?

За подобную рекламу я готов был объявить Юркиной тетке благодарность с занесением в личное дело.

А Серафима, вздохнув, сказала:

— Павел — замечательный человек, но…

— Что ж в нем не так? Или у тебя уже кто-то есть на примете?

— Нет у меня никого. Не в этом дело.

— Так в чем же?

Помолчав, девушка тихо сказала:

— Я поклялась, Дарья Семеновна, когда пропал Андрей… что никогда больше не свяжу свою жизнь с человеком их профессии. Поймите меня правильно — это не капризы…

Плач за дверью стихает.

Докурив сигарету, я неторопливо спускаюсь вниз и направляюсь домой.

Когда до полуночи остается четверть часа, а до старой пятиэтажки на Белоглинской не более двухсот метров — я решаю выкурить последнюю на сегодня сигарету. Остановившись, шарю по карманам. Щелкнув зажигалкой, слегка разворачиваюсь, прикрывая ладонью пламя от легкого ночного ветерка. И внезапно замечаю на противоположной стороне две мужские фигуры.

Осторожно всматриваюсь…

Какая прелесть. Неужели те же — из арки? Или другие?…

В любом случае эти «случайные» встречи начинают меня раздражать.

Глава третья

Россия, Москва

Наше время

Более месяца Юрка целенаправленно подбирал подходящую контору для воплощения в жизнь разработанного плана. Важнейших критериев для отбора было несколько. Во-первых, жертва будущей экспроприации должна находиться как можно дальше от Саратова — от места постоянного проживания пятерых подельников. Во-вторых, просто обязана быть богатой. И, в-третьих, необходимо иметь о ней максимум разнообразных сведений.

С самого начала разработки Ткач почти не сомневался: такую контору следует искать в Москве или в Питере. В крайнем случаае — в Екатеринбурге. Названные города отвечали и условиям безопасности (далеко от тихого волжского города), и ассортиментом потенциальных жертв (огромная плотность небедных организаций). С третьим «зайцем» было сложнее, потому что помимо общих сведений требовалась и некая закрытая информация, которую в Интернете или в справочной литературе отыскать практически невозможно.

Помог случай. На просторах всемирной сети, в одном из русскоязычных форумов Юрка наткнулся на лохушку, хваставшую полученным местом в процветающей компании. Компания занималась разведкой и добычей нефти в обширных регионах западной Сибири. Девчонка получила должность в бухгалтерии головного московского офиса и спешила поделиться с мировым сообществом радостью от назначенного оклада.

— Отлично, — потирая руки, зловеще оскалился молодой аферист. И принялся «разводить» дурашку.

Через месяц непринужденного виртуального флирта Ткач знал об ООО «Московская нефтяная компания «Глобал-Петролеум» все, вплоть до количества комнат для курения и оттенков керамической плитки в женских туалетах. И почти все из того, что требовалось для старта операции.

Благодаря безудержной болтливости новой подружки стали известны подробности некоторых проверок головного офиса санитарной службой во время эпидемии свиного гриппа и сотрудниками МЧС после пожара в Перми. Также девчонка поведала о режиме работы охранников, о решетках на окнах двух нижних этажей и даже прислала с десяток своих фотографий, сделанных на своем рабочем месте. Рассказала, где расположена бухгалтерия с кассой, и назвала сумму премиальных за прошедший квартал. И, наконец, похвасталась сроками командировки директора.

Последний нюанс и стал решающим в определении точной даты «инспекторской проверки».

* * *

Войдя в бухгалтерию, Ткач первым делом открыл папку. Самое объемное отделение занимал белоснежный ноутбук с резвым процессором и огромным объемом оперативной памяти. Спустя полминуты, соединенный кабелем с местной сетью, ноутбук известил хозяина о готовности к работе.

— Погнали, — скомандовал он, запустив собственноручно написанную программу для подбора ключа — электронно-цифровой подписи к системе «Клиент-Банк».

Пока программа скрипела мозгами, Юрка бросил взгляд на металлическую дверь в смежное помещение — кассу. Замок был сложный — сувальдный, именуемый в народе «сейфовый». На борьбу с подобным механизмом при наличии соответствующих инструментов ушло бы не больше двух-трех минут: прочные «свертыши», накидной ключ с длинной ручкой и усилие в двадцать-тридцать килограммов. За дверью, скорее всего, находился тяжеленький современный сейф с электронным кодовым замком какого-нибудь заслуженного импортного производителя — «La Gard» или «KG Group». Нынешние финансисты любят эту дрянь с громкими названиями. Впрочем, западный бренд — не панацея от любознательных русских людей. Интеллектуалу Ткачу было бы интересней повозиться с кодом, но в режиме дефицита времени сгодился бы и мощный электрошокер — универсальный помощник в борьбе с любыми кодовыми панелями, стоящими и на домофонах, и на симпатичных сейфах.

Однако все это — никчемные фантазии. Еще на ранних стадиях разработки операции Юрка наотрез отказался от реальных взломов и грабежа налички. В его элегантном замысле не было места грубой силе. Почему? Все просто. В случае ахтунга в завершающей фазе на выходе из данного коммерческого учреждения у господ оперативников и следователей окажется на руках лишь факт неправомерного использования форменной одежды государственных структур. А что до крупного хищения безналичных средств… Для начала его нужно обнаружить, а это будет крайне затруднительным делом.

Молодой человек посмотрел на экран ноутбука, убедился в подборе ключа к «Клиент-Банку» и запустил следующую операцию. А пока программа занималась счетами и транзакциями, осторожно выглянул в коридор…

У лестницы торчал Толик. Заметив товарища, он сделал знак: продолжай, все тихо.

Готово.

— «I like Reset-Reset it», — напевал лжемайор, запустив третий этап, скрывающий следы пребывания чужаков на сервере.

Это заняло всего две минуты нервного ожидания.

Дело сделано. Последний клик, и Юркин шедевр — программа для несанкционированного общения с «Клиент-Банком» — уничтожила сама себя, выковыривая из реестра, системных файлов и прочих цифровых закутков все ссылки на себя, любимую.

— Упс-с, — скорчил довольную рожу Юрка. — Хакер — не преступник. Хакер — художник. А пароли и коды ломаются нами исключительно ради свободы…

Белый «ноут» затих; с тихим щелчком закрылась крышка.

Через секунду Ткач покинул бухгалтерию с кожаной папочкой под мышкой. До первого этажа майор МЧС с капитаном милиции сбежали трусцой, а в коридор выплыли спокойно, с деловым достоинством солидных людей.

В холле никого не было — весь народ столпился снаружи. Щурясь от яркого солнца, офицеры вышли на просторное крыльцо.

— Отлично, товарищ майор! — с бодрым идиотизмом на лице отрапортовал Базылев. — Последний сотрудник уложился в норматив «отлично».

— Так и доложим начальнику Управления, — щедро пообещал «инспектор» и попрощался с Козловым: — Благодарю за понимание и содействие. Надеюсь, в дальнейшем у нас никогда не возникнет разногласий.

— До свидания, — протянул тот руку в ответ.

— Было очень приятно с вами пообщаться, — подобострастно поддакнул начальник службы безопасности.

Первыми вернулись к турникетам и к мониторам наружного наблюдения охранники. За ними неторопливо потянулись сотрудники. Козлов с отставным полковником еще постояли на краю тротуара — курили, а заодно делали вид, будто любезно провожают гостей.

— Дружок твой из МЧС не звонил? — без особой надежды справился замдиректора.

— Нет. Но обещал сразу перезвонить, как разузнает об этой проверке, — выпустил клуб дыма полковник.

— Смотри-ка, оказывается, это наклейки, а я думал — их красят…

— Кого красят?

— Служебные машины, — кивнул вслед отъезжающим авто Козлов. — Видишь, на заднем крыле «Форда» край синей полосы повис.

— Ого!.. И вправду болтается на ветру, — недоуменно почесал репу бывший вояка. — Что-то не нравится мне эта внезапная проверка. С наклейками на машинах…

Козлов долго смотрел вслед умчавшимся автомобилям и постепенно менялся в лице.

Наконец, отшвырнув недокуренную сигарету, грозно рыкнул:

— Срочно звони в МЧС! И в милицию тоже!..

— Да здравствуют ламеры, лохи и чайники! — устало откинулся на спинку кресла Юрка.

— Как все просто, Юрок! — восторженно прошептал Базылев, управляя машиной и беспрестанно поглядывая в зеркало на оставшихся у главного входа в офис мужчин. Представительных, немолодых и далеко не глупых. Только что с потрясающей легкостью обведенных вокруг пальца.

Ткач деловито достал карту московских улиц.

— А гениальное всегда просто. Правда, когда оно уже сделано.

— Ха! Ты у нас от скромности не помрешь!

— Знаешь, Баз, когда нет других достоинств, скромность как будто и не к чему…

Тут он действительно поскромничал — достоинства у него есть. Это и острый пытливый ум, и любовь к точным наукам, и умение ценить дружбу.

Однако восторг и радость подавлены нервным напряжением. Вдруг сейчас хватятся? Вдруг вышлют погоню или сообщат в ментовку?…

Прошло еще минут пять. Приятели уже порядочно отъехали от офиса ООО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролеум». Ткач поводил пальцем по страницам атласа, направляя авто подальше от широких магистралей. В переулках старой Москвы тише, милиция встречается реже.

Намного успокоившись, Базылев покосился на гербовую папку, лежащую на Юркиных коленях под атласом:

— Деньги там?

— Нет, Баз, — вздохнул тот. Перед операцией он детально объяснил товарищам механизм экспроприации награбленных у народа денег, а некоторые из товарищей все равно остаются в непонятках. — Наличных денег у меня ровно столько, столько и было до посещения «милых» людей, беззастенчиво выкачивающих из недр нашу общую нефть.

Смысл фразы до сидящего за рулем товарища не дошел.

Юрка не выдержал и расхохотался, поглаживая кожаный бок с золоченым двуглавым орлом:

— Это инструмент, понимаешь? Универсальная отмычка. Ацетиленовая горелка для вскрытия удаленных сейфов. Ясно?

Баз неуверенно кивнул.

— А сто пятьдесят миллионов рублей, — продолжил Ткач, — раскиданы по полусотне открытых накануне счетов, которые желательно поскорее очистить.

— Сто пятьдесят миллионов!! Это же… Это…

— Не тужься, Баз — это пять миллионов баксов. По одному на брата.

— По миллиону долларов на каждого?! Ни фига себе! Мы же теперь богаты, Юрок!

— Типа того.

— Господи! Мы с женой наконец-то купим свою квартиру и заживем по-человечески!..

— А я свалю в Грецию или Черногорию…

— Слушай, ты нашел отличный способ! Что нам стоит через полгодика повторить попытку, а? Опыт же есть…

— Нет, дружище, — решительно перебил Ткач. — Если дорогa свобода, то повторяться не стоит. Закончатся деньги — напряжем мозг и придумаем более изощренный способ. Согласен?

— Да я теперь во всем с тобой согласен! Ты просто гений!!

— Тогда жми на газ. Мы должны как можно быстрее избавиться от маскарада, разъехаться и свалить из Москвы в разных направлениях.

— Ты прав. Не время расслабляться, — сосредоточенно подтвердил упитанный молодой человек в форме старшего лейтенанта.

Интуитивно хочется отъехать подальше от места преступления, но форма и броская символика служебных машин не давали им покоя. Парням мерещилось, будто москвичи пялились на них, показывали пальцами и провожали подозрительными взглядами. А уж встреча с настоящими ментами сейчас была бы просто катастрофой.

— Сюда? — притормозил Базылев перед поворотом в узкий переулок.

Кривая улочка в ширину едва позволяла разъехаться двум машинам; тротуары — не более полутора метров. Пешеходов не видно, только стая собак.

— Давай.

Машины нырнули в улочку и проскочили несколько кварталов.

— Смотри, — показал Юрка на глухую стену старого дома и ровный рядок мусорных баков, — по-моему, неплохо.

— А дом напротив? — кивнул приятель на красивую трехэтажку — то ли офис, то ли жилое строение.

— Черт с ним. Очистим быстренько машины и рванем дальше. Тормози!..

Ткач, Гобой и Мухин переоделись в привычную одежку. Базылев и Толик содрали с бортов разноцветные наклейки…

Прошло минут пять. Успевшие переодеться парни подменили товарищей. Поменяв форму старлея МЧС на привычную гражданскую одежду, Базылев нырнул в багажник за настоящими номерными знаками…

И вдруг в конце проулка раздалось завывание милицейской сирены. Юрка на мгновение замер. Потом беспомощно оглянулся по сторонам и прошептал побледневшими губами:

— Нет… это же невозможно. Они не могли нас так быстро вычислить!..

— Это ведь не за нами, Юра? Это не за нами, да?… — испуганно пробормотал Базылев, пытаясь свинтить синий номер. Дрожащие пальцы не слушались…

Сообразительный Мухин нырнул внутрь «Форда». Гобой же почему-то топтался на тротуаре, теребя в руках снятую с двери синюю пластиковую ленту, и затравленно смотрел на разработчика операции.

— Бросайте все! — заорал тот. — Делаем ноги!

«Все» полетело в мусорный бак. Дружно хлопнули дверцы, заревели движки. Машины сорвались с места и понеслись по кривой узкой кишке.

На левом боку «Форда» сиротливо темнел обрывок полосы с надписью «Милиция». На капоте белой «Нивы» одиноко красовалась большая эмблема МЧС. Управлял ей, конечно же, Баз — он хоть и не Шумахер, но опыта вождения у него намного больше, чем у Юрки.

Юрка же постоянно огладывался и бормотал, точно молитву читал:

— Только бы не объявили «перехват»! Только бы не объявили…

— Едут? Их уже видно?

— Два ментовоза. Примерно в квартале.

— А что будет, если объявят этот… «перехват»?

— Хреново будет. Начнут тормозить все похожие машины в Москве и области.

— Влипли, — прошептал Базылев и еще крепче сжал руль.

Они действительно влипли. «Конкретно» — как любил выражаться бывший хоккеист Толик.

Первым заподозрил подвох приятель начальника службы безопасности, работающий в Главном управлении МЧС по Московской области. Стоило бывшему полковнику позвонить ему и, на всякий случай, поинтересоваться о причинах и возможных последствиях внеплановой поверки, как приятель насторожился, задал несколько наводящих вопросов и расспросил о личности моложавого майора из Управления государственной противопожарной службы ЦАО. Пообещав разобраться и перезвонить, он связался с оперативным дежурным данного Управления. А выяснив, что сегодня никаких проверок ООО «Московской нефтяной компании «Глобал-Петролеум» не планировалось, немедленно известил о самозваной инспекции органы внутренних дел.

Два усиленных милицейских наряда подкатили к офису «Глобал-Петролеум», разминувшись с «инспекцией» максимум на три минуты. Расспросив о направлении, в котором испарились аферисты, старший наряда поспешил передать информацию в оперативный центр.

И с этого все и завертелось…

* * *

Парни ехали по узким улочкам, постепенно перемещаясь с юго-востока на северо-запад. Ткач едва успевал читать однообразные таблички-аншлаги: «Лялин переулок», «улица Чаплыгина», «Харитоньевский переулок»… Милицейские машины прочно держались на дистанции полутора-двух кварталов. В районе Покровки прямо перед носом с включенной сиреной пулей пролетел бело-голубой ментовоз, видимо мчавшийся на перехват. Но что-то в милицейском экипаже не срослось.

— Ух, вот это экшн! — воскликнул Баз.

— Это нервяки, а не экшн! — крепко держался за ручку дверцы Юрка. — Вот из-за таких моментов я на фильмы ужасов не хожу. Потому что от неожиданности обделаться можно. Прямо в зале.

Базылев старался ехать быстро, но это не всегда получалось на улочках старой Москвы. В их тесноте всегда невероятно много припаркованных легковушек и зевающих пешеходов.

Наконец, переулок уперся в широкую магистраль.

— Куда? — крикнул Баз.

— Вправо. А Толику сейчас покажу, чтоб крутил влево.

«Нива» притормозила на перекрестке, и Ткач, высунувшись в окно, объяснился с друзьями при помощи жестов. Порядок отступления из столицы детально разбирали при подготовке, поэтому парни без труда поняли суть подаваемых Юркой сигналов.

Мясницкая. Две машины разъехались в разные стороны: «Нива» нырнула вправо; «Форд», сигналя и мигая фарами, выстроился в поток, идущий в противоположную сторону.

Ткач лихорадочно листал атлас. Отыскав нужный район, пытался проложить маршрут к пригороду…

— Куда? — снова заорал напарник, завидев глухую пробку перед выездом на широченный проспект.

— Это Садовое кольцо. Давай опять вправо — в переулок!

— Но мы же и приехали с той стороны!

— Плевать! Нам, главное, оторваться от этих козлов! Паял я их маму…

Кривая улочка оказалась Большим Козловским переулком. За ним последовали такие же забитые стоящим транспортом улочки, названия которых смешались в Юркиной голове в одну густую кашу. Больше всего он боялся мостов через Яузу и путепроводов через железку. Почему-то ему представлялось, что там непременно поджидала засада. Но, в конце концов, он запутался до такой степени, что швырнул атлас назад и направил внедорожник наугад, интуитивно…

Юркая «Нива» мчалась то на юг, то на запад; то, крутанувшись вокруг утопающего в зелени квартальчика, сменила направление на сто восемьдесят. С четверть часа сумасшедшего слалома привели их на широкий проспект, а тот прямиком выстрелил на мост через реку. Не успев испугаться, Ткач понял, что мост позади.

Развернувшись назад, он долго всматривался в поток. И вдруг радостно сообщил:

— Баз, а ментов-то вроде нет. Оторвались!

— Чо, правда?!

— Точно говорю! Ныряй в укромное местечко — сдерем эту эмчээсовскую хрень с капота и выбросим форму.

«Нива» послушно свернула вправо.

И первое, что они увидели, оказавшись на Верхней Радищевской улице, — столб черного дыма с невероятным скоплением прохожих, зевак, а также специальных автомобилей: пожарных, медицинских, милицейских.

— Что там? — взволнованно спросил Ткач.

— Горит что-то, — вытянув шею, пробормотал Баз. — Пожар…

Два встречных потока, управляемые парой гаишников, медленно двигались мимо затора, образовавшегося из-за приехавших на пожар спецмашин.

Друзья переглянулись. Деваться некуда. Слева тянулась бесконечная колонна легковушек, за колонной здание метро «Таганская» и красная церквушка с белым орнаментом. Справа виднелось двухэтажное строение — тоже старое и тоже красное. К тому же длинное — аж на полквартала. За ним виднеется уходящий вправо проулок, но он был дальше, чем помахивавшие полосатыми жезлами гаишники.

— Не дергайся, Баз. Езжай спокойно, — процедил сквозь зубы Ткач. — Им не до нас. Эти ребята здесь из-за пожара…

И они двинулись вместе с потоком вперед. Двинулись, и через минуту у обоих перехватило дыхание и округлились глаза от ужаса…

Глава четвертая

Россия, Саратов

Наше время

Мы проходим с Серафимой мимо грандиозной стройки. Огромное, чернеющее на фоне серого вечернего неба недостроенное здание похоже на исполинский куб. Или на заброшенный заводской корпус.

— Когда-то меня водил за руку по этой улице дедушка, — посмеиваясь, поглядывает на долгострой Серафима. — Водил и мечтал о том, как мы с ним пойдем на спектакль в новый сияющий волшебным светом Театр юного зрителя.

Один бок и часть фасада здания отделаны зеркальными стеклами с магическим, синеватым отливом. Отделка произведена так давно, что замечательным стеклам грозит участь козырька из стальных конструкций. Практически готовый козырек приговорили и уничтожили за моральную старость.

— Наверное, мне исполнилось тогда лет пять или шесть, — вспоминает девушка. — Значит, дедушкиному обещанию — четверть века. Представляешь? Мой дедушка давно умер, а недостроенный ТЮЗ так и стоит вечным памятником людским порокам…

Сильно подмечено. Оттого гости и называют наш многострадальный город «Гадюкино», что ничего в нем не меняется к лучшему. Старый советский аэропорт, со всех сторон окруженный городскими кварталами; допотопный мрачный вокзал, умирающие очаги культуры… Но что поделаешь? Мы же не варвары, чтобы за воровство отрубать руки! Мы народ гуманный, добрый, жалостливый. Вот и терпим.

Усмехаюсь:

— Вообще-то, эта стройка старше меня. А мне уж скоро стукнет сорок.

— Сорок? Ах, ну да — ты же ровесник Андрея. С ума сойти — стройке сорок лет! Нужно послать заявку в Книгу рекордов Гиннесса.

— Будет тебе, Серафима. В современном миропорядке многие вещи вызывают недоумение с острым желанием материться. К примеру, шлюхи, поющие со сцены о любви, или политики, молящиеся Богу в церкви…

Мне удалось вторично вытащить ее на прогулку по вечернему городу. Она не сопротивлялась, не отыскивала веских причин для отказа. Просто согласилась и спросила, где я буду ее ждать.

Планов у нас никаких. Посидели часок в кафе, а теперь просто болтаемся по центру и говорим, говорим, говорим…

В гарнизоне под Ставрополем у меня имеется подружка — симпатичная блондинка по имени Наташа. Кстати, ровесница Серафимы. Но у нее муж, дети и домашние животные в ассортименте. Она все еще красива. У нее великолепные глаза азиатки и бешеный темперамент. Она дважды рожала, но сохранила стройное и упругое тело семнадцатилетней школьницы. Наши отношения развивались стремительно, пока не достигли интимной близости. Лежа в постели после исступленного секса, я вдруг отчетливо осознал: этого вполне достаточно, и ничего, кроме секса, мне от Наташки не надо. Похоже, и она была того же мнения. Мы не виноваты — это рефлекс, стереотипная реакция.

Здесь же совершенно другое. Всякий, пообщавшись с Серафимой, непременно заметит чувство собственного достоинства, высокую породу и невероятную красоту ее внутреннего мира. Я хоть и провел большую часть жизни в обществе с ограниченным запасом слов, но искусство и красота — вещи понятные любому неандертальцу. Есть такие женщины, рядом с которыми даже мужланы, похожие на диких зверей с сомнительным налетом разумности, преображаются: ищут урну, чтобы выбросить окурок; шарят по карманам в поисках платка, коего там отродясь не бывало; роются в лексиконе, выбирая выражения помягче, покультурнее…

Это тяжелый труд и большое искусство — быть такой женщиной. Серафима именно такая. И поэтому я не удивлялся своему желанию как можно чаще находиться рядом с ней.

Памятник долгострою остался позади, а вместе с ним ушли и неприятные мысли о глупости, ненасытности и жадности нескольких поколений саратовской власти. Да и не стоит власть того, чтобы о ней долго думать и говорить.

В сумочке у Серафимы звонит телефон. Коротко переговорив с кем-то, она смотрит на горящий экран, листает странички. Вздохнув, прячет аппарат и невесело сообщает о недавнем телефонном разговоре с тетей Дашей.

Настороженно интересуюсь:

— У нее что-то случилось?

— Как сказать?… Плакала. Жаловалась на Юру, просила поговорить с ним.

— А где он, кстати?

— Не знаю, — пожимает она плечами.

— Вот и я не знаю. Второй день пытаюсь дозвониться…

— Безуспешно?

— Этот охламон просто сбрасывает звонки.

Молча проходим мимо цирка и работающего фонтана в виде одуванчика. Небольшая площадь полна молодежи; отовсюду доносится музыка. От Крытого рынка направляемся к дому Серафимы.

Искоса поглядывая на расстроенную спутницу, беру ее под руку и заверяю:

— Ладно, не грузись — сейчас провожу тебя и заеду к Дарье Семеновне. Выясню.

— Но тебе придется идти домой за машиной.

— Я на такси. Так получится быстрее.

— Перезвонишь мне тогда, ладно?

— Конечно…

Конечно, перезвоню. Когда доберусь до района, где находится квартира тети Даши и Юрки. А это не так уж близко…

Расставшись с Серафимой, иду сквозь темную арку с твердым намерением поймать такси — пешочком нагулялся до одури. Да и время недетское — Дарья Семеновна скоро досмотрит последний сериал и уляжется спать.

Помня о странных встречах под аркой, сбавляю шаг и невольно прислушиваюсь…

Никого. Во дворе и на улице — пусто.

Добравшись до оживленной трассы, вскидываю руку и с удовольствием усаживаюсь на заднее сиденье тормознувшей рядом «десятки». Ехать минут двадцать, если не упереться носом в пробку. Однако для серьезных пробок слишком поздний час, и мы движемся по городу достаточно быстро.

Расслабленно взирая в окно, размышляю о младшем Ткаче. О его студенческих увлечениях написанием троянских программ, о взломах неприступных немецких сейфов; об отсидке в колонии; и нынешних увлечениях странными сайтами; о необъяснимой нервозности…

Где его носят черти? Задумал очередную пакость или отрывается по полной, как и положено молодому холостяку? Завис у Ирэн или опух от бухары и отлеживается у друзей-собутыльников?…

Я частенько ворчу в адрес Юрки, и лишь воспоминания о собственной веселой молодости остужают эмоции, заставляют сменить гнев на милость — ведь мои юношеские увлечения были ничуть не лучше и немногим чище его увлечений. Короче говоря, я готов был простить ему многое, только не возврат к старым грешкам. Любой человек вправе совершить ошибку. Но разница заключается в том, что умный их не повторяет, а безалаберный дурак только тем и занят, что наступает на одни и те же грабли…

Перед поворотом на улицу Чернышевского — одну из немногих широких магистралей Саратова мы все-таки застреваем в небольшой пробке, растянувшейся на квартал-полтора, и оказываемся зажатыми со всех сторон. Справа огромный автобус, впереди «Газель», слева иномарка. Назад оглядываться лень — там тоже тарахтит чей-то двигатель. В открытые окна начинает просачиваться едкий запах выхлопных газов…

Наконец, проехали пробку, и транспорт, подобно вскипающему шампанскому, с ускорением устремляется на свободу. Мы обгоняем нескончаемый поток автобусов, а мощные иномарки не оставляют нам шансов и резво уносятся в сторону Заводского района. Я радуюсь относительно свежему воздуху, коим наполняется салон легковушки.

На дороге становится свободнее, и быстрая езда убаюкивает внимание к происходящему вокруг. Рассматривая залитые светом рекламы тротуары, я не обращаю особого внимания на появление рядом с «десяткой» современного мотоцикла с двумя седоками в глухих черных шлемах. Сейчас таких мотоциклов — сотни в каждом областном центре.

Очнуться заставляет хлопок, прозвучавший слева. И не только очнуться, но и мгновенно уловить главное: это не случайный звук; это выстрел. Уж что-что, а пистолетный выстрел я узнаю в любом звуковом наборе.

Бросаю короткий взгляд на мотоциклистов и вижу в руке пассажира пистолет, направленный в сторону нашей машины.

Какая прелесть.

Под звуки следующих хлопков падаю на сиденье. Одновременно тянусь к правой дверце, нащупываю ручку, тяну на себя.

Чувствую, как «десятка» виляет по дороге; то притормаживает, то ускоряется. Затем резко подпрыгивает и через секунду во что-то врезается. Грохот, шум осыпающегося стекла под предсмертный вой искалеченного двигателя…

Согласно законам физики мое стокилограммовое тело обязано было вылететь сквозь опустевший лобовой проем и планировать над голубой планетой метров десять-двенадцать. Однако от дальнего полета спасают спинки передних кресел. Открытая мной правая дверка от сильного удара оказывается вывернутой вперед.

Не теряя времени, выскакиваю из машины и первым делом оглядываюсь по сторонам в поисках стрелявших мотоциклистов. Парней в глухих шлемах нет. Пока «десятка» юзила по проезжей части, скакала по бордюру и таранила деревья, их и след простыл.

Машина стоит на газоне, въехав носом в толстый ствол старого тополя. Водила, уткнувшись лицом в руль, неподвижен. Наклоняюсь над ним, пытаюсь нащупать пульс на шее…

Бесполезно. Молодой парень мертв.

Ну, а раз так, то и мне здесь делать нечего. Если останусь дожидаться оперативной группы, то потом затаскают на допросы в качестве свидетеля. А что я могу сказать следствию? Я даже не знаю, в кого именно стреляли: в меня или в несчастного парня.

В общем, встречаться с правоохранительными органами мне не хочется, и пока проезжающие мимо зеваки не успели меня хорошенько запомнить, я легкой трусцой перемещаюсь по тротуару в направлении ближайшего закоулка.

В голове зреет мысль отложить визит к тете Даше до лучших времен и в спокойной рабочей обстановке разобраться в сложившейся ситуации.

Уж больно нехорошее это совпадение, когда по тебе стреляют.

Глава пятая

Россия, Москва

Наше время

Черный дым с белыми проседями водяного пара густыми клубами валил из разбитого, лежащего на смятой крыше автомобиля. Пламени не было — его успели сбить из брандспойтов расчеты двух пожарных машин. Однако по серебристому боку с торчащим куском оплавленной пластиковой полосы друзья опознали машину.

Это «Форд». «Форд» Толика.

— Юр… Юра… — жалобно заверещал Базылев, впившись взглядом в пожарище.

Ткач на секунду закрыл глаза; бешено заходили желваки на скулах…

Потом нащупал плечо друга и сильно его сжал.

— Тихо, Баз. Тихо… Я все вижу. Лучше смотри на дорогу…

Они медленно миновала гаишника с палкой — тому и вправду не было никакого дела до красующейся на капоте «Нивы» атрибутики МЧС. А метров через двадцать поток снова встал, и друзья по воле судьбы оказались точно напротив «Форда».

Вначале их внимание привлекли два лежащих в сторонке тела.

— Это что, Юра? Это кто там лежит, а? — то ли прошептал, то ли просипел Базылев.

Юрка молчал. Поскольку видел, как два пожарника волокли за ноги третье безжизненное, обгоревшее тело. Видел и понял, что это мертвый Гобой. То, что от него осталось…

Вероятно, узнал его и Базылев. Он отвернулся, уронил голову на руль и подозрительно затих…

Стоящая впереди «Тойота» потихоньку отъехала, а «Нива» все продолжала стоять.

— Баз, — легонько толкнул его Юрка. — Поехали, Баз.

Тот поднялся, отрешенно посмотрел сквозь лобовое стекло и машинально включил скорость, вдавив педаль газа до упора. Автомобиль тронулся слишком резко и догнал корму «Тойоты». Послышался глухой удар.

— Что ты творишь?! — стал трясти его Юрка. — Очнись же!

Из салона «Тойоты» вышли двое.

Но это было еще полбеды. Хуже то, что дорожное происшествие привлекло внимание нескольких сотрудников милиции, дежуривших неподалеку от дымящего «Форда».

Удар все же вывел Базылева из шока. Он воткнул заднюю скорость и вопросительно посмотрел на друга.

— Рви! — крикнул тот. — Рви, или нас повяжут!

Ожесточенно работая рулем, полноватый и нескладный молодой человек вывернул из потока вправо и, едва не задев одного из пассажиров «Тойоты», помчался по тротуару мимо шарахающихся прохожих, каких-то дверей и афиш.

Когда наперерез, точно черт из табакерки, выскочила милицейская машина, Юрка растерялся. Зато напарник успел принять единственно верное решение — «Нива» с заносом и визгом покрышек шмыгнула в едва заметную улочку, уходившую куда-то в глубь квартала сразу за чередой старых двухэтажек.

Сзади доносилась какофония звуков: крики, рев двигателей, вой сирены, хлопки…

Но Базылев хорошо припустил — и «Нива» стремительно унеслась по улочке от затора. Впереди виднелся поросший зеленью двор, а перед ним резкий левый поворот вокруг высотного жилого дома. Машина плавно притормозила, чтобы вписаться в него, но скорость была слишком велика — высокая «Нива» наверняка перевернется. Или, проскочив поворот, влетит в могучие стволы столетних деревьев.

— Баз! Баз!! — вцепился Юрка обеими руками в кресло.

Друг не отзывался.

— Баз!!! — заорал Ткач и попытался вывернуть руль влево.

Поздно. «Нива» снесла жиденький заборчик, задела бортом первое же дерево, перевернулась и беспорядочно кувыркнулась, подмяв под себя кусты сирени…

* * *

Юрка потерял сознание на первом же кувырке. Впрочем, он и сам толком не понял, что это было — кратковременная потеря сознания или секундный шок от краха последней надежды.

Ударившись о металлическое сооружение, похожее на ангар, «Нива» остается лежать на правом боку. Рядом, словно в насмешку над разработчиком и исполнителями операции, падает эмчээсовским гербом вверх новенький и почти не поцарапанный капот.

Ткач морщился от боли в правом плече, выплюнул изо рта стеклянный осколок и осмотрелся. Над ним завис на привязных ремнях Базылев, с головы которого прямо на Юркино лицо капает кровь.

— Баз, — тронул он его. — Ты слышишь меня, Баз?…

Друг не ответил. Но еще дышал: тяжело, с хрипами и клокотанием в груди.

Юрка расстегнул ремень, вылез наружу. Развернувшись, вытащил из машины неподъемное тело Базылева.

Кое-как справившись, он встал и осмотрелся сквозь уцелевшие кусты сирени в сторону поваленного забора. К пролому успела подкатить милицейская машина; по улочке с включенной сиреной несется вторая.

— Очнись же, Баз! — затряс товарища Ткач. И вдруг снова увидел кровь на его шее и коротко остриженном затылке.

Для осмотра и выяснения характера ранения времени не оставалось — от перевернутой «Нивы» до милицейских машин было всего метров девяносто-сто. Не больше.

Поднять Базылева мешала разница в весовых категориях. И тогда Юрка попросту схватил его за руки и поволок к темному зданию, вплотную примыкавшему к зеленому сумрачному двору и отделявшему его от бойкой улицы.

Он затащил База за высокий густой кустарник и вдруг, вспомнив о кожаной папке, побежал обратно.

А от пролома уже шли вооруженные автоматами милиционеры.

Ткач подполз к машине с противоположной стороны, протиснулся в салон через откинутую заднюю дверцу и наткнулся на свою папку среди россыпи битого стекла.

Ужом он выполз обратно и увидел, как вооруженные парни расходились цепью. Теперь незаметно к кустам уже не прорваться.

К отчаянию добавился животный страх. На грани истерики Юрка шарил вокруг взглядом, ища выход…

Рука наткнулась на разбросанные гаечные ключи, выпавшие из набора инструментов, что Базылев возил в багажнике. Идея пришла сразу. Не то чтобы спасительная, но… другого он придумать был уже не в состоянии.

Спустя мгновение ключ взмыл в небо, описал дугу и с грохотом упал на полукруглую крышу ангара. Грохот весьма напоминал топот быстро бегущего по тонкому металлу человека.

Сотрудники милиции все, как один, остановились и уставились на ангар…

Этого было вполне достаточно. Пока офицер давал какие-то указания подчиненным, Ткач ползком прорвался к заветным кустам и уже через секунду, держа папку в зубах, потянул Базылева к темнеющему зданию.

Надрываясь и тихо матерясь, Юрка видел, как вокруг разбитой и перевернутой «Нивы» метались люди в форме и бронежилетах; слышал, как офицер докладывает начальству информацию по рации. И продолжал тащить по изумрудной траве бесчувственное тело…

В мучительных попытках спасти друга и спастись самому прошло несколько ужасных минут. Ткач двигался к двери подъезда, в надежде спрятаться внутри нависшего над двором бесформенного кирпичного строения. То ли производственное сооружение, то ли… бог знает что. Но не жилой дом — это точно.

Нужно было торопиться. К пролому в заборе подкатило еще несколько машин, а во двор вбежало пятнадцать-двадцать омоновцев в касках и черных бронежилетах. Менты рыскали возле «Нивы» и прочесывали кусты, густо растущие вокруг металлического ангара.

— По кулеру вам всем в анус! — прошептал Юрка пересохшими губами, замечая отчетливый кровавый след, тянувшийся за ним по траве.

Оставив на минуту товарища, он подбежал к двери подъезда и отчаянно дернул за ручку.

Заперто. В другой ситуации хлипкий замок из эпохи развитого социализма вызвал бы у него одну ухмылку, но сейчас не хватит ни времени, ни сил.

Ткач стоял в растерянности: дверь закрыта, а все окна первого этажа забраны крепкими решетками.

Метавшийся взгляд наткнулся на другую дверь — под покатой крышей. Обычно такие крутые проходы используют для спуска в подвал. Он подбежал к ней, дернул раз, другой, третий… В отчаянии сделал последнюю попытку, толкая от себя. Будто издеваясь над ним, судьба сделала ему одолжение: дверь поддалась.

Юрка вернулся и потянул тяжелое тело Базылева к подвалу…

И вдруг, сделав два шага, остановился. То место, где лежал затылок товарища, было буквально пропитано кровью. Кровь на зеленой траве, на пожухлой прошлогодней листве. Крови очень много.

— Зачем же я его туда тащу? — Юрка упал на колени, припал ухом к груди товарища, слушая…

И не различил ударов сердца. Не прощупывался пульс и на запястье. Если Баз был жив, то ему срочно нужна врачебная помощь. Срочно! А чем он поможет ему в подвале? Нет, Базылева нужно было оставить во дворе. Здесь его обнаружат через минуту-две и обязательно вызовут врачей!..

Самое время было рвать к открытой подвальной двери. Но Ткач продолжал стоять на коленях, по щекам текли слезы. А губы беззвучно звали единственного настоящего друга:

— Ба-аз. Ба-а-аз…

* * *

Щербатые ступени старой лестницы; длинные мрачные коридоры, едва освещенные тусклыми лампами; бесчисленные помещения с трубами и фантастическими механизмами…

Юрка бродил по подвалу, находясь в прострации, как в полусне. Все перепуталось в сознании: детали операции, над которыми корпел весь последний месяц; возможные последствия, о которых, увы, приходилось помнить ежеминутно. Ну и, конечно, неистовый сумбур событий последнего часа. Шмыгая носом и размазывая по лицу слезы, он ругал себя за трусость.

— Надо было сразу остановиться. Сразу… Этот вариант предусматривался в случае провала. Предусматривался! Ведь я сам писал ту проклятую программу, самоуничтожающуюся после перевода денег. Сам! Они не сумели бы доказать! Или доказали бы через пару лет. А я… Вместо того чтобы остановиться и спасти друзей, испугался…

Из прострации выводят тени, медленно крадущиеся навстречу по подвальному коридору. По контурам этих теней Ткач узнает омоновцев, одетых в каски и бронежилеты.

Он был растерян. Но через мгновение растерянность сменилась паническим страхом. И это уже другой страх — не тот, что охватил на улочках Москвы, когда удирали от погони. Теперь с него спросят за все: за гибель четверых друзей, за бешеную гонку по городу. И за кражу денег со счетов нефтяной компании, будь она проклята…

Прижав к груди кожаную папку, Юрка стремглав побежал назад. Где-то во мраке закоулков он наткнулся на ведущую вверх лестницу. Не ту, по которой Ткач спускался с улицы. Другую…

Заглядывая в многочисленные закутки и комнаты, Ткач метался по лабиринтам коридоров. На первом этаже омоновцев даже больше, чем в подвале — видно, успели просочиться с улицы через нормальный вход. Едва не налетев на парочку амбалов с автоматами, он успел юркнуть на короткий лестничный пролет; по ступенькам взлетел наверх и с разбегу едва не выскочил на сцену.

Да-да, безобразное с виду здание на поверку оказалось театром. Каким именно — Юрке по барабану. Лишь бы не поймали. Лишь бы не нашли.

Он скрылся за толстой портьерой и перестал дышать. Грохот тяжелых башмаков приблизился…

Омоновцы прошли мимо. А за ними решительным и скорым шагом промаршировала толпа гражданских товарищей. Артисты вперемешку с театральным пролетариатом возмущались:

— Это же надо?! Накануне премьеры!

— Какая наглость — сорвать генеральную репетицию!!

— То пожарники, то санэпидстанция! Теперь милиция оцепила все здание! Вконец обнаглели!..

Осторожно выглянув из-за пыльной портьеры, Ткач шепотом повторил:

— Милиция оцепила все здание…

Зажмурив в отчаянии глаза, он представил, будто все происходящее — страшный сон, что ничего этого на самом деле ни с ним, ни с его друзьями не было. Стоит ущипнуть себя или громко крикнуть и…

И он собирался громко крикнуть, но в последний момент снова услышал шаги. Гулкие. Неторопливые. Сначала по каменным ступеням лестницы, потом по деревянному настилу сцены. Звук шагов становился громче — человек один и ходил где-то рядом…

Вот он остановился. Наверное, осмотрелся и гадал, где мог укрыться беглец. И направился точно к портьере, за которой прятался Юрка.

Шаг. Второй. Третий…

Молодой человек в ужасе попятился. Нога за что-то предательски зацепилась — он выронил папку на пол, сел на пятую точку и снова уставился в темноту… Пока не стукнулся затылком о невидимое препятствие.

Ладони судорожно ощупали твердое…

Стена. Глухая, холодная, шершавая стена. Уходила в обе стороны — на сколько хватает длины вытянутых рук.

Шаг. Второй. Третий…

Ткач в изнеможении упал, прижался спиной к стене, подтянул к животу колени. И закрыл ладонями лицо…

Частота шагов не менялась. Идущий по следу человек как издевался над ним. Словно четко знал, где искать Юрку и что ему никуда не деться. Поэтому не тропился.

Шаг. Второй. Третий…

Когда рядом по полу полоснул луч света от мощного фонаря, Юрка не выдержал и обернулся. И тут же уперся лбом в ствол автомата.

— Сиди и не дергайся, парень, — оглушил его ровный бас, — или схлопочешь пулю в голову, как твой дружок. Кивни, если понял.

Тот кивнул. И зажмурился от яркого света.

Луч долго исследовал его лицо. Очень долго — до сильной рези в глазах. Потом фонарь погас.

В полном мраке тот же ровный бас неожиданно спросил:

— Твоя фамилия Ткач?

— Д-да.

— Старший брат есть?

— Есть. То есть был.

— Служил в спецназе?

— Д-да.

— Брата Андреем звали?

— Точно, Андреем…

Фонарь снова вспыхнул, осветив пол и кусок светлой стены. Автомат уже висел на плече омоновца, а сам он присел перед Юркой на одно колено. Он огромен, плечист; по широкому лицу с крупными чертами блуждает улыбка. Не надменная, не злая — обычная человеческая улыбка.

Растерянность Ткача достигла апогея.

Он почувствовал, как от напряжения затряслись руки, а в висках отдавал каждый удар трепещущего сердца. Кажется, он уже был готов ко всему. Даже к смерти.

Однако происходящее дальше не предполагал и во сне.

— Ну, давай знакомиться, — протянул омоновец здоровенную, как саперная лопата, ладонь. — Моя фамилия Волков. Слыхал, наверное, от братана?…

После череды жесточайших испытаний судьба все же сжалилась над Юркой и отправила ему небывалой щедрости подарок: нашедший его омоновец оказался тем самым Волковым, некогда служившим с Андреем в отдельной десантно-штурмовой бригаде. И огромная доля счастливой случайности заключалась в том, что в пыльном сумраке театрального закулисья память Волкова безошибочного распознала сходство затравленного паренька с пропавшим без вести сослуживцем.

На этот раз замешательство не было долгим. Вернее, быстро прийти в себя помог новый знакомец.

— Вот что, парень, — сказал он, легко подняв его за шкирку и поставив на ноги, — обрисуй-ка мне вкратце свои планы.

— Чего?

— Желания, говорю, свои обозначь. Намерен еще погулять на свободе или пойдешь сдаваться?

— Я бы лучше погулял.

— Тогда прекращай жевать сопли. Держи, — сунул он Ткачу его кожаную папку, — и слушай сюда…

Глава шестая

Россия, Москва

Наше время

Около двух часов ночи к заросшему зеленью театральному дворику подъехала легковушка. Переодетый в темный спортивный костюм Волков вытащил из салона фонарь и крепкую фомку, тихо прикрыл дверцу и направился к входу в подвал.

Слабенький замок без труда поддался. Скользнув за дверь, спецназовец спустился в подвал, включил источник света и уверенно прошел до лестницы, ведущей на верхние этажи. Поплутав в заповедной тиши, он отыскал короткую лесенку в один пролет на сцену. На середине пролета остановился; погасив фонарь, прислушался…

Снова осветив дорогу, ступил на край сцены и нырнул за тяжелую портьеру. Дойдя до стены, повернул вправо и вскоре уперся в полутораметровую стопу больших поролоновых матов, обшитых грубой бесцветной холстиной.

— Ты здесь? — приглушенно спросил Волков, пнув нижние маты.

Стопа ожила, зашевелилась. Из просвета между стеной и матами появилась взъерошенная Юркина голова.

— Тут я.

— Пошли. И старайся не шуметь — в здании театра дежурят два охранника…

Тем же путем они продвинулись по подвалу, по его запутанным лабиринтам — до выхода.

Оказавшись на улице, Ткач набрал полную грудь свежего воздуха. А проходя мимо того места, где простился с бездыханным Базылевым, остановился, уронил на землю папку и присел на колено…

— Ты чего? — пробасил бывший спецназовец.

— Он… Он точно умер? — погладил Юрка примятую траву.

Тот замялся, понимая тяжесть грядущего известия.

— Точно. Пистолетная пуля попала в шею, под основание черепа. Смерть наступила от потери крови. Отсюда и увезли прямиком в морг. Пошли-пошли — нельзя нам здесь задерживаться…

Пробок в поздний час почти не было, но широкие московские магистрали отнюдь не пустовали. Видавшая виды рабоче-крестьянская «пятерка» прошмыгнула по запутанным переулкам, лихо вынырнула на оживленную Ленинградку и помчалась на северо-запад. Не доезжая станции метро «Войковская», свернула под мост; попетляв меж сонными домами, остановилась во дворе в прорехе узкого тротуара.

— Приехали, — подхватил сумку с фонарем и фомкой Волков. — Пошли…

Спаситель жил в старой панельке недалеко от метро. Спальный район со старыми домами от пяти до двенадцати этажей. Все пространство меж домами занимали машины.

— Не взыщи за бардак — временно холостякую, — объяснил он, приглашая гостя в квартиру. — Жена с дочерью уехала погостить к родителям на Украину.

Скромная двушка на первом этаже с окнами во двор. Ни евроремонта, ни дорогой мебели…

— Есть хочешь?

— Не, — боднул воздух Юрка, — в меня сейчас ничего не полезет.

— Ну, а водочки?

— Водочки можно. Немного…

— Сейчас соорудим, — хозяин отправился на кухню. — Если есть желание — прими душ. Свежие полотенца на стиральной машине…

* * *

В целом Толя Волков оказался нормальным компанейским мужиком: спокойный, как «Т-90»; уверенный в себе, неглупый. А главное — свято помнящий своих армейских товарищей. Даже тех, кого давно нет на этом свете.

В ту ночь они долго сидели за кухонным столом под уютным оранжевым абажуром. Пили холодную водку, крепость которой от пережитых кульбитов не ощущалась; Волков задавал вопросы, Юрка рассказывал. О тете Даше, о своей любви к точным наукам, о незаконченном университете, о верных друзьях… О разработанной им операции и ужасной катастрофе, одним махом лишившей и тети Даши, и точных наук, и верных друзей.

Пили, почти не закусывая. Сослуживец Андрея не осуждал его младшего брата, но и не поддерживал. Он вообще воздерживался от оценок, чем вызвал невольную симпатию молодого человека. После очередной порции водки Волков закурил и долго глядел в темное окно…

Очнувшись, сказал не терпящим возражений тоном:

— В Саратов тебе возвращаться нельзя.

— Почему? — изумился Ткач. — Саратов же — не деревня. Можно затеряться и там.

— В Москве это сделать легче. Ты, пользуясь милицейской и блатной терминологией — гастролер. А гастролеров всегда начинают вычислять с истоков. Находят концы разных ниточек и тянут за каждую по очереди, пока не вытягивают нужную информацию.

— Что же мне делать?

— Поживи пока здесь, — вздохнул омоновец. — Днем меня не бывает — постоянно торчу на службе. А вечерами буду тебя развлекать водочкой и рассказами о войне.

Юрка не стал спорить.

Во-первых, плохо соображала голова. Во-вторых, спецназовцем Волков был раньше — в прошлой жизни, а сейчас работает в милиции и знает, что говорит. Ну, а в-третьих, Ткач просто не хотел перечить человеку, который его пожалел и спас.

— Поспать не надумал? — разлил по рюмкам остатки водки Анатолий.

— Выспался на месяц вперед, пока ждал тебя между матами. Сначала страшно переживал, шугался от каждого звука… А потом как в яму провалился.

— Да, а Белозеров, говоришь, еще служит?

— Служит.

— Там же?

— Не знаю. Где-то на Кавказе, — поморщился Юрка. — Подполковника получил… Нас с ним, вообще-то, ничего не связывает, поэтому задушевных бесед не практикуем.

— Значит, до сих пор в строю, — улыбнулся Волков. — Удивляюсь его терпению…

— Да, он упорный. И правильный. А ты почему рано уволился? — в свою очередь поинтересовался Ткач.

— Долгая история. Потом как-нибудь расскажу. Давай спать, а то мне завтра на службу. Я тебе в зале на диване постелю…

Весь следующий день Юрка провел в одиночестве в двухкомнатной квартирке. Аппетита не было, зато постоянно хотелось пить из-за выпитого накануне алкоголя. Он готовил себе кофе, заваривал чай и пил простую воду из-под крана. Подолгу сидел в зале на стареньком диване и, уставившись в одну точку, вспоминал спокойную жизнь в Саратове. И чего ему в той жизни не хватало?…

Изредка младший Ткач доставал из-под футболки висящую на шее бронзовую копию древней монеты с барельефом двуликого Януса. Потирая пальцами ее тусклые бока, вспоминал похожую монету с изображением бога войны Марса, некогда подаренную старшему брату…

Потом включил телевизор, убавил до минимума звук и бездумно пялился в экран, покуда в новостях не показали сюжет с Верхней Радищевской улицы. Побледнев, молодой человек смотрел на останки сгоревшего «Форда», на то, как бесчувственные в своем профессионализме спасатели упаковывают в мешки тела; на жадную до сенсаций рожу телевизионного корреспондента, указывавшего крючковатым пальцем на здание театра.

Не выдержав, Ткач подскочил к телевизору и выдернул шнур питания из розетки.

Успокоившись, пробовал читать и без дела шатался по комнатам. Изредка подходил к окну на кухне и осторожно выглядывал наружу — страх не покидал, более того — иногда казалось, что его обязательно выследят.

Несколько раз он вынимал из папки свой белоснежный ноутбук, включал его и порывался выйти в Интернет. Но в последний момент сдавали нервы, и Юрка поспешно захлопывал крышку. Пользоваться сотовым телефоном Волков тоже настоятельно не советовал. Да он и сам был в курсе многих интересных событий в сфере связи и компьютерных технологий. К примеру, в Штатах спецслужбы прослушивали три процента всех разговоров по сотовым телефонам, в Европе — пять. Как говорится, догадайтесь сами, сколько разговоров слушают в нашей «демократической» державе.

— Они наверняка знают твой номер и отследят звонок, — сказал Анатолий перед уходом. — Так что выключи его от греха подальше.

— Тогда купи мне новую сим-карту, — попросил Ткач.

— Хорошо. Но лучше обновить и телефон. Так будет надежнее…

К вечеру молодой гастролер, как окрестил его бывший спецназовец, частично пришел в себя. Основательно устав от безделья, он решил приготовить ужин и пожарил на сале картошку с луком…

— Ого! Какие у нас витают запахи! — обрадованно воскликнул вернувшийся со службы Волков и протянул пакет с покупками: — Держи…

Ужин вышел на славу. Вместе с жареной картошечкой на тарелках красовались буженина и сыр, маленькие соленые помидорчики и маринованные грибы, острый соус и свежий хлеб. Посередине, естественно, возвышалась бутылка водки.

После парочки выпитых стопок пришла окончательная расслабуха, а вместе с ней вернулся и зверский аппетит. Нет, Юрка не забыл о смерти друзей и не перестал ощущать вину перед ними. Просто появилось понимание того, что жизнь продолжается и нужно искать какой-то выход.

Меж тем в разговоре он несколько раз упомянул о гибели старшего брата. Дескать, был бы жив Андрюха — все бы в его судьбе сложилось иначе.

— А с чего ты взял, что Андрюха погиб? — неожиданно возразил Анатолий.

— Как с чего? — перестал жевать Ткач, в памяти которого тут же всплыл похожий протест Павла Белозерова, также не желающего верить в смерть друга.

— Ты видел его мертвым?

— Нет.

— В том-то и дело. Никто не видел.

— Но… там же сошла лавина. Полно снега, глубочайшие сугробы…

— Лавина, сугробы! — вдруг рычит Волков. — Чего балаболишь, коль тебя там и близко не было?!

Юрка втянул голову в плечи.

— Все так говорят…

— А ты не все! Ты ему родной брат, между прочим!

Выпили. Закусили. Молча посидели, глядя в разные стороны.

— Ну, расскажи тогда, если знаешь то, чего не знают другие, — потянулся за сигаретой Ткач. — Я ведь на самом деле брат — имею право услышать истину.

Анатолий щелкнул зажигалкой.

— Имеешь. Но запомни: то, о чем сейчас услышишь, должно остаться между нами.

— Хорошо. А что за секретность?

— Какая секретность! — махнул тот ручищей. — Просто за дурака посчитают, если кому расскажешь. Как меня в свое время. Потому и пришлось уволиться…

Не «догоняя», молодой человек тупо смотрел на собеседника.

Усмехаясь, тот объяснил:

— После операции «Крестовый перевал» ко мне в госпиталь зачастил особист с вопросами: что да как… Я ему все подробно изложил — и устно, и на бумаге. А после он и командир бригады смотрели на меня как на полного идиота.

— Хорошо, Толя, — подумав, согласился Ткач. — Я обещаю никому не говорить.

— Тогда наливай и слушай…

* * *

Взобравшись на вершину хребта Юкуруломдук и отбив первый сумбурный наскок противника, спецназовцы осмотрелись, рассредоточились. «Острие» хребта представляло собой немного выпуклую, бугристую полосу шириной от ста до двухсот метров. Боевиков сюда успело подняться немного — около двух десятков. Но вскоре стало очевидно, что снизу и с юга к ним подтягивается подкрепление.

По приказу Ткача группа разделилась на два отряда. Лейтенант с девятью парнями остался прикрывать протоптанный в глубоком снегу подъем от позиции стрелковой роты. Этот подъем кровь из носу надо было удержать — по нему подойдет помощь снизу. Андрей со своими бойцами ползком переместился к востоку с тем, чтобы растянуть силы противника и не оказаться зажатыми в клещи у тропы…

Перестрелка на вершине горного отрога длилась около часа. Она то угасала, то вспыхивала с новой силой.

Отряд лейтенанта держался.

Ткачу приходилось туго. Стараясь отвлечь на себя побольше «духов», он постоянно маневрировал на «острие», в результате чего потерял четверых человек и отошел метров на двести восточнее. Однажды дело дошло до рукопашной, после которой на снегу остались еще двое…

К исходу часового боя Андрей с тремя сослуживцами оказался сброшенным с вершины хребта к середине противоположного от тропы склона.

Соседнее ущелье разительно отличалось от Шан-чоч, где пограничники совместно со стрелками встретили идущую из Грузии банду. Во-первых, оно было не столь глубоким и протяженным. Во-вторых, его склоны из-за высотности имели тоскливый белый цвет с темно серыми прожилками скальной породы — ни чернеющего кустарника, ни вечно-зеленых хвойников. В-третьих, в верховье ущелья величественно застыл огромный ледник.

Однако четверым уцелевшим бойцам было не до красот и величия кавказских пейзажей. Скупо огрызаясь короткими очередями, они понимали, что зажаты в плотное кольцо, и спасти их могла только молниеносная атака сверху. Сил лейтенанта на такую атаку было явно недостаточно (неизвестно — остался ли кто в живых из его отряда), а подполковнику, вероятно, приходилось несладко над низовьем ущелья Шан-чоч.

Вместе с силами таяли и боеприпасы. Надежд никаких. Голый ноль, как любил выражаться Андрюха.

Особенно становилось не по себе, когда «духи» палили из гранатометов. Огненные вспышки вздыбливали фонтаны снега. Осколков от взрывов разлеталось не много, зато каждый раз вниз съезжали приличные белые пласты, увлекая за собой огромную массу снега.

Бандиты упрямо подбирались все ближе и ближе. Сдерживать их становилось все труднее. И наконец, произошло последнее из длинной череды «непредвиденных обстоятельств» в этот насыщенный событиями день. После очередного разрыва гранатометного заряда Ткач выпустил в «духов» короткую очередь, съехал по рыхлому снегу в воронку, а через минуту позвал товарищей.

Те застали его в центре углубления. Склонившись над темным пятном на скале, он интенсивно расчищал его снятой перчаткой.

— Смотрите, — постучал он костяшкой пальца по красно-коричневому камню. При этом раздался непривычный звук, похожий на гулкий звон металла.

Старший сержант Волков, сержант Дёмин и рядовой Синица в недоумении переглянулись.

— Это не камень! Это старый стальной люк, закрывающий какой-то проход.

Посовещавшись, спецназовцы решили попробовать его открыть. При удачном раскладе у них появлялся призрачный шанс на спасение.

Поменяв в автоматах магазины, Синица помог прихрамывающему Дёмину подняться к краю снежного бруствера. Им надлежало сдерживать наступавших боевиков, пока двое других разгребали снег и остервенело ковыряли ножами застывший грунт…

Скоро открылась наклонная бетонная плита с квадратным металлическим люком. Никаких серьезных запоров, кроме поворотной рукоятки — мощной и длинной. Старый механизм здорово проржавел, но, сменяя друг друга, Ткач с Волковым кое-как разработали его и справились: дверца люка поддалась и со скрежетом рассталась с квадратной рамой.

Старший сержант включил единственный уцелевший фонарь.

— Ну что, командир, я пошел. Не возражаешь?

— Действуй, — кивнул капитан.

Отставив в сторону автомат, тот вооружился кинжалом и, посветив под ноги, нырнул внутрь темного прохода со сводчатым потолком…

Андрей окликнул Дёмина:

— Что там, сержант?

— Достали, суки, — прокомментировал тот очередной одиночный выстрел. — Лезут и лезут! Как на раздачу в столовке.

— Понятно. У меня последний магазин. Держи…

Из норы выглянул Волков. Сплюнув, он немного отдышался и доложил:

— Значит, так, командир. Внутри находится тоннель. Ширина — полтора, высота — два метра. В длину шагов двадцать; упирается в массивную стальную дверь, запертую на какой-то дурной замок. Я ее и так, и эдак… Глухо. Не открывается.

— Жаль. С замками нам сейчас возиться некогда. Да и не специалисты мы по замкам. Кроме двери что-нибудь заметил?

— Ничего. Тоннель и дверь. Еще толстый слой пыли под ногами и кисловатый запах. Такое впечатление, что этому тоннелю лет сто. Что будем делать?

— Хрен его знает. У нас патронов осталось на три вздоха.

— Тогда предлагаю подорвать дверь и посмотреть, что находится дальше.

— А тоннель не обрушится?

— Не должен — он монолитный и сделан на совесть.

Раздумывал капитан недолго. Стоило метрах в двадцати очередному заряду взметнуть к небу сноп снега вперемешку с породой, как решение было принято.

— Действуй. И поторопись — времени у нас действительно мало.

— Парни, давай сюда гранаты! — крикнул Волков.

Гранат набралось восемь штук.

— Это много, — сплюнул в снег кровавую слюну Андрей. — Если рвануть все восемь — бетонные стены точно не выдержат.

— Согласен. Предлагаю использовать половину, а другую приберечь — мало ли?…

На том и порешили. Забрав четыре лимонки, Волков вновь исчез внутри найденной норы…

Сверху послышался голос Синицы:

— Все. У меня пусто.

Ткач подхватил автомат Анатолия и бросил рядовому.

— Проверь.

— Есть полмагазина…

И над бруствером еще с минуту раздавались одиночные выстрелы, покуда из тоннеля, торопливо разматывая веревку, не появился Волков.

— Готово, командир!

— Так, парни, отходим подальше!

Четверо спецназовцев перевалили за снежный бруствер и отползли на длину фала.

— Давай, Толя. С богом!..

Старший сержант аккуратно потянул за конец веревки и закрыл голову руками…

Через три секунды из открытого настежь люка вырывался столб огня и пыли, а склон содрогнулся от мощного взрыва. Увы, но в этой суматохе бойцы из группы Ткача не учли главного.

— Ё…… мать! — заорал Дёмин, глядя вверх по склону.

Остальные повернули головы и тоже округлили глаза.

От верхушки хребта сорвался исполинский пласт белоснежного покрова. Ожив, пласт мгновенно утерял глянцевый блеск, стал рыхлым, матовым. И двинулся вниз, набирая колоссальную скорость, захватывая все новую и новую снежную массу и издавая низкий угрожающий гул.

Не сговариваясь, парни бросились к открытому люку, ибо шансов уцелеть, угодив под огромную лавину, попросту не было.

* * *

— Всякий склон круче двадцати градусов лавиноопасен. А наш склон был около сорока градусов… — задумчиво произнес Волков. — Знаешь… я в жизни прилично натерпелся и много испытал моментов, от которых любой другой наложил бы в штаны трехкратную норму. Но такого ужаса не переживал никогда.

Юрка уважительно посмотрел на спецназовца, позабыв о тлевшей меж пальцев сигарете.

А тот продолжил:

— Я бы мог тебе сказать: «Внутри тоннеля произошел мощный взрыв». Но это было бы неправдой. На самом деле там так долбануло, что… Короче, форма коридора усилила эффект, или может, какой другой закон физики сработал — не знаю. Но склон реально тряхануло! Ну, и началось… Дёмин заметил лавину раньше других и громко крикнул. Я же увяз в сугробе и, признаться, не понял, что творится выше. В последнюю секунду услышал нарастающий гул, поднял голову, а ребята уже около люка. Заметил, как они друг за другом ныряют внутрь тоннеля. И тут страшной силы удар справа. С этого мгновения и началось самое страшное: я ничего не соображал: что случилось, чем меня ударило и куда несет.

— Сурово, — оценил Юрка. — Значит, ты попал под лавину?

— Попал. Как муравья, снесло ветерком на пляже. И здорово досталось, пока кувыркался вниз. Сознание потерял где-то на леднике, а пока выписывал пируэты, вся жизнь промелькнула в покадровом режиме. Потом то просыпался от нехватки воздуха, то опять куда-то проваливался… Окончательно пришел в себя по дороге в госпиталь, когда пограничники откопали.

— Где же тебя нашли?

— Меня выбросило на восточный край ледника — там снега было не так много. Повезло, можно сказать.

— Да уж, повезло, — покачал головой младший Ткач. — Значит, ты считаешь, что мой брат имел шанс спрятаться в той норе?

— Я уверен в этом. И твой брат, и Дёмин с Синицей.

Молодой человек встал с табуретки и, позабыв об осторожности, подошел к темному окну.

— Ты считаешь, он выжил?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Если выжил, где же он сейчас? Почему не вернулся?

— А вот это тебе и стоит выяснить.

— Мне?…

— Ну а кому же? Ты ведь его младший брат, а не я!

Часть III. Беспалый

Пролог

Германия, Нойхаймер

СССР, Кавказ

Май-июль 1942 года

Наряду с высоким профессионализмом, в абвере культивировалась конспирация, предполагавшая тщательную сохранность сведений, связанных с готовящимися в тылу врага операциями. Организация подготовки разведчиков-диверсантов в ведомстве адмирала Канариса была таковой, что обитатели разных блоков никогда не пересекались в повседневной жизни, солдаты из одного барака не могли встретиться и переговорить с солдатами из другого. Каждая группа или учебный взвод занимались по индивидуальному плану, и никогда не объединялись с другими аналогичными подразделениями, даже в тех случаях, когда лекции или практические занятия проводились по одним и тем же темам.

Утром одного из июльских дней Чхенкели вызвали к командиру батальона. Войдя в кабинет и щелкнув каблуками, молодой человек бодро доложил о прибытии.

Оберст-лейтенант Оберлендер встал из-за стола, шагнул навстречу. Протянув руку, что делал в общении с унтер-офицерским составом довольно редко, сказал:

— Ваш взвод окончательно сформирован и прошел полный курс подготовки, включая психологическую. Я доволен отзывом гауптштурмфюрера Эриха Хартманна о работе ваших людей.

— Господин оберст-лейтенант, я счастлив служить великой Германии!

— Верю, Чхенкели. И поэтому порекомендовал вас для выполнения чрезвычайно ответственного задания. Подойдите к столу и послушайте меня внимательно. — Он наклонился над картой и указал на короткий участок Военно-Грузинской дороги: — Здесь находится наивысшая точка важнейшей кавказской дороги. Операции, в которой вашему взводу выпала честь исполнять главную роль, решено дать название «Крестовый перевал» — именно так называется эта точка…

Инструктаж занял более часа. Покончив с ним, Оберлендер обошел огромный письменный стол с разложенными топографическими картами Главного Кавказского хребта и Северного Кавказа, выдвинул верхний ящик и торжественно вынул лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом.

— Поздравляю вас. Ознакомьтесь с приказом о присвоении вам первого офицерского звания.

Александр взял приказ, пробежал глазами по строчкам с сухими канцелярскими фразами…

Все верно: «…За проявленное служебное рвение в процессе формирования и подготовки подразделения батальона «Бергман» командиру взвода штабс-фельдфебелю Чхенкели Александру Ананьевичу присвоить офицерское звание «лейтенант». Денежное и вещевое довольствие, а также пайковое содержание подлежат пересчету с 10-го июля 1942 года…»

— Форму приведете в соответствие, вернувшись с задания. А пока достаточно этого. — Оберст-лейтенант протянул пару новеньких погон младшего офицера вермахта.

От волнения в груди Александра похолодело, дыхание сбилось.

— Благодарю вас, — выдавил он, принимая погоны.

— А знаете ли вы, что написано здесь? — Командир батальона достал другой листок.

— Извините, господин оберст-лейтенант — не знаю.

— Подумайте. Вы же умный человек, Чхенкели, — таинственно улыбнулся Теодор Оберлендер и медленно поднял раскрытую ладонь с лежащими на ней двумя четырехлучевыми серебряными звездочками. — Ну же? Догадались?

— Неужели… Вы хотите сказать, что готовы отправить очередное представление?…

Тот рассмеялся и повернул к молодому человеку бумагу:

— Именно! Это представление о присвоении вам следующего офицерского звания «обер-лейтенант». Вам следовало поступить к нам на службу раньше, Чхенкели. Ведь вам уже двадцать шесть, верно?

Александр растерянно кивнул.

— Да-да, Чхенкели, вы упустили много времени — некоторые из ваших сверстников носят капитанские погоны, а кое-кто имеет и майорский чин. Но расстраиваться не стоит — мы постараемся наверстать упущенное. Разумеется, если вы будете правильно себя вести. Как видите, здесь уже стоит моя подпись и печать; осталось лишь вписать дату и послать представление ближайшим самолетом в Берлин…

Молодой грузин не знал, что и сказать. Продолжая кивать, он подобострастно молчал и не сводил с собеседника преданного взгляда.

— По нашим расчетам, на всю операцию уйдет около четырнадцати суток, — продолжал командир батальона. — Посему уверен: с честью выполнив задание, вы вернетесь сюда обер-лейтенантом. Недельку отдохнете в Берлине, а вернувшись в батальон, примете уже не взвод, а роту. Ну, так как — согласны?

— Благодарю, герр оберст-лейтенант. Я оправдаю ваше доверие!

— Не сомневаюсь. Потому что тем, кто не оправдывает, второго шанса мы не даем. Теперь о ближайшем распорядке: на подготовку к вылету я даю вашему взводу четыре часа. Затем ужин и короткий отдых. А в двадцать три сорок два десантных «Ju-52» должны взлететь с нашего аэродрома и взять курс на Кавказ…

Две разведывательно-диверсионные группы грузинских легионеров из батальона «Бергман» взлетели на четырех десантных «Юнкерсах» на полтора часа раньше взвода лейтенанта Чхенкели. Группы были абсолютно идентичны по численности, экипировке и вооружению. Маршрут полета также совпадал с точностью до градуса — все три подразделения горных стрелков направлялись на Кавказ и в его северные предгорные районы.

Выброска первой группы под командованием фельдфебеля Вашадзе произошла глубокой ночью северо-западнее Грозного на десять километров. Бойцы второй группы во главе с унтер-офицером Якобашвили в это же время удачно приземлились юго-западнее Грозного.

А за четыре часа до заброски двух групп, в четком соответствии с разработанным планом, начала набирать обороты мощная наземная составляющая этой масштабной операции. 1-я танковая армия генерал-полковника Эвальда фон Клейста и 17-я армия генерал-полковника Рихарда Руоффа одновременно двинулись на Ростов для расчистки пути к Кавказу.

Советское командование обеспокоилось решительным наступлением противника на Северо-Кавказском фронте и немедленно перебросило из Закавказья на Терский рубеж десять стрелковых дивизий. Несколько подразделений из этих дивизий, охранявших Военно-Грузинскую дорогу и важнейшие перевалы Главного Кавказского хребта, были вынуждены вернуться в расположение частей для дальнейшей передислокации. Таким образом, коварный план руководства абвера сработал: плацдарм для действий третьей разведывательно-диверсионной группы батальона «Бергман» был практически очищен от подразделений Красной Армии.

В назначенное время два самолета оторвались от серого бетона взлетно-посадочной полосы и ушли в бездонную черноту июльского неба. Место Чхенкели как старшего группы находилось ближе к хвосту — у закрытого люка ведущего «Юнкерса». Глядя в сумрак десантной кабины, слабо освещенной единственной лампой, он с удовольствием вспоминал разговор с командиром батальона «Бергман» и предавался мечтам о своем будущем.

Александр чувствовал себя на седьмом небе. И в прямом, и в переносном смысле. Во-первых, несколько часов назад он стал офицером, а лейтенант абвера — это уже кое-что. Во-вторых, в случае успеха ему обещаны погоны обер-лейтенанта — а значит, не за горами должность командира роты. В-третьих, Теодор Оберлендер ему доверяет. Еще как доверяет, если рассказал о двух других группах, часом раньше вылетевших в районы Грозного с целью захвата нефтяных объектов! На самом деле нефть мало интересовала командование абвера. Эти группы, сами того не ведая, попросту отвлекали на себя внимание советских контрразведчиков, вследствие чего группа Чхенкели получала хорошие шансы для успешного выполнения поставленной задачи. О доверии Оберлендера говорил и тот факт, что Александр знал о двух прикрывавших его группах, а те, в свою очередь, информации о нем не имели…

Небольшой «Юнкерс» изрядно потряхивало в ночном небе, отчего многие бойцы нервно переглядывались. Горные стрелки батальона имели практику тренировочных парашютных прыжков. Но одно дело — подниматься в спокойное небо над немецким аэродромом для тренировок, и совсем другое — лететь несколько часов через линию фронта для реальной заброски в тыл врага.

В каждом из двух самолетов находилось по два отделения — восемнадцать человек. Собственно, взвод горных стрелков отличался от аналогичной пехотной структуры только меньшей численностью бойцов. Четыре отделения вместо семи. Штабное комплектовалось командиром — унтер-офицер, курьер-сигнальщик, санитар, снайпер и радист. Тремя стрелковыми отделениями командовали фельдфебели, имеющие в своем распоряжении по семь автоматчиков и по два номера пулеметного расчета. Перед серьезными экспедициями взвод горных стрелков, как правило, усиливался легким 50-миллиметровым минометом образца 1936 года. В этом случае три бойца проходили соответствующую подготовку и переквалифицировывались в минометный расчет.

Относительно тяжелое вооружение покоилось в четырех контейнерах цилиндрической формы — по два в каждом самолете. Кроме оружия, в контейнерах находились боеприпасы, медикаменты и часть альпинистского снаряжения; запас воды, шнапса и сухого питания имелся у каждого бойца в индивидуальном рюкзаке ранцевого типа. Контейнеры прилично превосходили по весу парашютистов, и по этой банальной причине им предстояло отделиться от самолетов первыми, дабы не догнать кого-то в воздухе. Следом обычно прыгал командир. Стараясь не упустить из виду ценный груз, он приземлялся рядом и собирал группу, подавая специальные сигналы.

Места в кабинке «Ju-52» было мало; откидные сиденья удобством не отличались. Холодно, темно и тесно. И очень шумно из-за трех гудящих двигателей. Данная модель «Юнкерса» великолепно подходила для заброски разведчиков или грузов за линию фронта. Самолет был тихоходен, надежен, неприхотлив, но вместе с тем и беззащитен. Если над территорией России появятся советские истребители, то шансов на спасение экипажа и десантников практически не останется. Старенький пулемет «MG-15» на верхней открытой турели в этом случае вряд ли поможет…

Около часа ночи правый борт озарила яркая вспышка. Самолет тряхнуло; десантники заволновались.

«Линия фронта!» — догадался Александр и, обернувшись, приник к квадратному иллюминатору. Зенитные снаряды рвались выше — то далеко от летевших «Юнкерсов», то прямо над ними, освещая белыми всполохами верхние плоскости крыльев.

— С мест не вставать! — осадил он подчиненных. — Проходим линию фронта. Скоро обстрел закончится.

И он действительно стих спустя минуту — вероятно, глубина русских зенитных позиций была небольшой. Парашютисты успокоились, и полет продолжался без приключений…

Примерно через час двигатели изменили тон, дышать в десантной кабине стало труднее.

— Поднимаемся, чтобы преодолеет горы, — прошептал Чхенкели, посмотрев в окно. Но снаружи не было ничего, кроме пугающей черноты. Вздохнув, он повторил: — Поднимаемся. Значит, скоро будем над точкой…

Волнение не оставляло. А когда над дверкой в кабину пилотов вспыхнул тревожным заревом красный плафон, сердце и вовсе затрепыхалось в груди. Тотчас из кабины вывалился здоровяк в летном комбинезоне — то ли механик, то ли стрелок-радист. Молча протиснувшись меж сидящих парашютистов, он открыл внутрь прямоугольную дверцу с квадратным оконцем.

— Приготовиться! — скомандовал Александр.

Бойцы дружно зашевелились, покидая надоевшие складные сиденья. Каждый для полной уверенности поправлял лямки подвесной системы парашюта и заправленные под них пистолет-пулеметы «MP-40» с отстегнутыми магазинами, чтобы не торчали и не запутывали строп.

Один из летчиков подвинул ближе к порогу первый контейнер и прицепил карабин вытяжного фала от его парашюта к продольной балке, проходившей под потолком через всю десантную кабину.

Проверив снаряжение, бойцы построились друг за другом по левому борту лицом к открытому люку. Осматривая каждого, стрелок-радист защелкивал карабин и хлопал по парашюту, отмечая полную готовность десантника к прыжку.

Теперь оба отделения были готовы покинуть самолет. Бойцы напряглись, сконцентрировались. Все ждали последнего сигнала…

Наконец, красный плафон над дверцей кабины пилотов оповестил тревожными вспышками о достижении заданной точки.

Пора!

Стрелок-радист энергично выбросил за борт оба контейнера. Лейтенант подошел к открытому люку. Широко расставив ноги, ухватился руками за поручни по обеим сторонам проема и, резко оттолкнувшись, ушел головой вниз…

Новый немецкий парашют «RZ-20» был гораздо надежнее и лучше своих предшественников. И все же, по признанию специалистов, оставался жутким примитивом в сравнении с американскими, английскими и русскими парашютными системами. Примитив состоял в сильнейшем динамическом ударе при раскрытии «RZ-20»; в неспособности десантника управлять им в полете; а также в большой скорости снижения, достигавшей шести метров в секунду. Имелся еще целый ряд неприятных моментов, с которыми Александру пришлось вплотную столкнуться, выполняя тренировочные прыжки. Плюс у немецкого парашюта наличествовал только один: малое время раскрытия, что позволяло десантироваться с меньшей высоты, чем это делали те же русские, англичане или американцы. Однако в этой экспедиции данное преимущество не играло никакой роли, ибо выброска производилась ночью, да еще в высокогорье.

Короче говоря, Чхенкели готов был смириться с любым неудобством из вышеперечисленного набора, кроме проклятого рывка, вытрясавшего из него душу. Его он ожидал с леденящим грудь ужасом…

Тряхнуло точно через секунду — когда полностью размотавшийся девятиметровый фал вырвал наружу содержимое ранца. Лямки подвесной системы больно впились в тело, а само тело совершило беспорядочный кульбит. Где небо, где земля — в темноте не разобрать.

Но вот купол наполнился, положение стабилизировалось, неприятные ощущения постепенно ушли.

Отдышавшись, лейтенант осмотрелся.

Ночь выдалась безоблачная, лунная. Внизу отчетливо виднелся гигантский ледник, повторявший замысловатые изгибы ущелья. По краям и много выше белели заснеженные горные вершины. Вскоре Александр заметил и грузовые контейнеры, медленно плывшие внизу на фоне темных склонов. Судя по всему, летчики аккуратно выполнили свою часть задания — выбросили группу точно над заданным районом.

Звук авиационных двигателей угас. Задрав голову, Чхенкели попробовал отыскать россыпь куполов…

Тщетно — кроме ярких и очень близких звезд не видно ровным счетом ничего. Однако он уверен: через три-четыре минуты взвод окажется на земле; за оставшиеся час-полтора до рассвета бойцы соберутся около грузовых контейнеров. А потом, разобрав оружие и снаряжение, отправятся в неблизкий путь…

Приземления Александр тоже побаивался. Намного меньше, чем страшного рывка, когда вытяжной фал выдергивал содержимое ранца, но все же встреча с скрытым в ночном мраке склоном вызывала опасение. Какова будет его крутизна? Что представляет собой поверхность: скала или рыхлый грунт? Удастся ли развернуться по ветру? Спасут ли при падении от травм массивные щетки-амортизаторы на коленях и локтях?…

Сомнения множились, а громадная неведомая масса наплывала из темноты и становилась с каждой секундой все больше и больше.

Он успел засечь места падения двух контейнеров и принялся определять направление ветра…

Маневр разворота на стропах оказался лишней тратой сил. Время близилось к рассвету, а именно на рассвете разница температур формировала в горах мощные восходящие потоки. Метрах в пятидесяти от поверхности склона купол резко крутануло и будто подбросило; траектория спуска изменилась. Чхенкели упустил контроль дистанции, мгла перепуталась с серыми пятнами, и он едва успел парировать ногами сильный удар о неровные камни.

От беспорядочного и гибельного падения вниз спас не желающий сворачиваться купол. Изловчившись, лейтенант зацепился за каменный уступ и принялся быстро расстегивать пряжки подвесной системы…

Готово! Купол сник и беспомощно накрыл собой груду валунов. Подтянув его и скомкав, Александр отдышался, осмотрелся вокруг. Пара бойцов приземлялась рядом — метрах в пятидесяти; еще двоих он сумел разглядеть на фоне темного неба. Остальных не видно.

Что ж, пора идти вниз, к леднику. Оба контейнера должны быть там. И, устроив на плече скомканный парашютный шелк, он приступил к спуску…

Глава первая

Россия, Саратов

Наше время

Выбраться к Дарье Семеновне на следующий день у меня не получается. Во-первых, матушка просит прогуляться с ней до Крытого рынка и поработать носильщиком, пока она закупает продукты. Во-вторых, Серафима, зарывшись в какие-то отчеты, не звонит и не спрашивает о результатах поездки. Наконец, в-третьих, после вчерашнего приключения с расстрелом такси и его водителя мне просто не до тети Даши с ее непутевым племянником. Тут бы со своими проблемами разобраться.

Разбираюсь весь день. И утром в ванной перед зеркалом, скобля бритвой щеки. И маневрируя меж прилавков Крытого рынка под мамино ворчание в адрес потерявших стыд торгашей. И греясь на солнышке после сытного обеда на крохотном балконе…

Нет, я, конечно, иногда вспоминаю о младшем Ткаче, о его пропаже и, честно набирая номер на мобиле, пытаюсь дозвониться. Но все усилия напрасны, и я снова возвращаюсь мыслями к убийству несчастного таксиста…

Увы — на ум, кроме просто предположений, ничего путного не приходит. У меня не получается всерьез увязать вчерашнюю стрельбу с единственным подозрительным фактом последней недели — появлением на безоблачном горизонте моего отпуска двух кавказцев. Да, внешность одного из них показалась знакомой, однако восстановить в памяти обстоятельства первой встречи не получается. Наверное, старею. Приходится довольствоваться фантазиями и размышлять приблизительно так: в одну из своих многочисленных командировок я со своими ребятами крупно насолил какому-то бородатому козлу. Через некоторое время козел припрятал в ближайшем лесочке оружие, сбрил бороду и переехал в Саратов. Насовсем или подвязался поработать курьером: привез здешним упырям — владельцам нефтяных скважин — выручку от нелегального оборота чеченских нефтепродуктов. Ну а повстречав меня во дворе Серафимы, спонтанно решил выследить и отомстить за прошлые обиды.

Примерно так. Наивно и без претензий на гениальность. Ну, уж как умею.

Если же не сгущать красок, а добавить позитивных пастельных тонов, то картинка вырисовывается менее трагичная и расстраиваться по поводу испорченного отпуска преждевременно. Поэтому я убаюкиваю свою подозрительность негромким ворчанием:

— Спокойно, Павел Аркадьевич — счеты сводили не с тобой, а с таксистом. Машину изрешетили старательно, могли раз пять продырявить и тебя, но не задели. Почему не задели? Почему оставили свидетеля? А хрен их знает… Наверное, дилетанты. Или… Да какой из меня, если разобраться, свидетель? Водителя такси я видел первый раз в жизни, мотоциклисты были в глухих шлемах, в марках современных мотоциклов мои познания стремятся к нулю. И что же я имею сообщить следствию в качестве свидетеля? Да ровным счетом ничего, кроме времени и места трагического события. А это товарищи оперативники с легкостью установят и без моей персоны. Значит, есть все основания забыть о дурацком происшествии и продолжать наслаждаться мирной гражданской жизнью.

Что я с успехом и делаю весь следующий день…

* * *

Наконец, звонит Серафима и сообщает об окончании канители с отчетом. И тут же, не отходя от кассы, интересуется:

— Что же ты не позвонил после тети Даши?

Приходится врать:

— Не получилось. Взял такси, назвал адрес, поехал… А на Чернышевской безнадежно увяз в пробке. В общем, когда рассосалось, заявляться к Дарье Семеновне было поздновато.

— Понятно. Хочешь, съездим вместе?

— Сегодня?

— Да. Когда закончу с работой.

— Ты еще спрашиваешь! Конечно, хочу!

Восемь вечера. Я заехал за Серафимой на своем стареньком «Опеле» и с ветерком везу ее в Заводской район. Девушка выглядит уставшей, но с удовольствием поддерживает разговор, шутит, улыбается.

Солнце висит над горизонтом, но жара спала; дорожные пробки потихоньку рассасываются. Самое время для поездки на другой конец города. Для того чтобы около полуночи совершить романтическое путешествие в обратном направлении…

Вот и знакомый дом. Оставляем машину, идем к подъезду, поднимаемся по ступенькам.

Дарья Семеновна обрадована гостям и одновременно расстроена.

— Уж и не знаю, что думать, — отворачиваясь, смахивает она слезу. — Он и раньше, бывало, пропадал на день-другой, но обязательно звонил. Или сам появлялся. А тут… Как в воду канул.

Проходим с Серафимой в комнату.

— И сколько же его нет?

— После обеда третьи сутки пошли…

Признаться, срок не впечатлил. Три дня для молодого шалопая — ничто. Лупит водочку с друзьями на рыбалке. Или махнул с Иркой на берег Черного моря. А забывчивость и безразличие к близким — так это для Юркиной эгоистичности обычное дело.

Приобняв пожилую женщину, Серафима успокаивает ее, а мне незаметно делает знак: звони!

В двадцатый раз набираю Юркин номер…

Глухо. «Абонент выключен или находится вне зоны обслуживания…»

Развожу руками:

— Дарья Семеновна, а номерочка той худенькой девушки, что была у него в гостях, у вас, случаем, нет?

— Ирины-то? Нет, конечно. Зачем мне номера всех его знакомых?…

— Жаль. Через нее получилось бы найти быстрее.

— Покопайся, Павел, у него в комнате. Я пробовала, но вижу-то плохо.

Не вопрос. Поищем.

В комнате младшего Ткача все без изменений, за исключением нескольких штрихов, свидетельствующих о поспешных сборах. На спинке кресла висят шорты с футболкой, на полу у раздвинутого дивана разбросаны домашние сланцы.

Стою посередине, осматриваюсь.

Сыщик из меня никудышный, поэтому стараюсь заранее определить объекты поисков. Где Юрка хранит номера телефонов закадычных друзей и подруг? И хранит ли он их вообще? Сейчас ведь вся необходимая информация умещается в памяти мобилы. А мобила, конечно же, в кармане хозяина.

За размышлениями замечаю слегка выдвинутый средний ящик письменного стола. Подхожу, тяну за ручку и начинаю детальный обыск…

Учебники по программированию вперемешку с общими тетрадями. В тетрадях университетские лекции. В них я вряд ли найду нужные записи.

Нижний ящик до отказа забит компьютерными «кишками»: платы, винты, шлейфы… Это не то.

Содержимое верхнего ящика поначалу обрадовало. Множество разноцветных листочков, исписанных мелким почерком, пара блокнотов, вырезки из газет. Ну и всякая попутная дребедень: калькулятор, ручки, маркеры, линейки, степлер. Я воодушевляюсь и принимаюсь читать записи…

Однако скоро воодушевление угасает. Блокноты оказываются из времен Юркиных посиделок в зоне, а газетные вырезки касаются давних поисков работы. С каракулями на стикерсах приходится разбираться дольше. Результат ошеломляет, но желаемого результата не приносит. На всех листках изображены профили бородок от ключей или же какие-то механизмы, похожие на внутренности мудреных замков.

— Вот, зараза! Небось опять собирается что-нибудь спионерить!.. — В сердцах бросаю бумажный хлам обратно в ящик и вновь осматриваюсь вокруг.

В комнате остается единственное место, где Ткач-младший мог припрятать визитки или записную книжку. Этим местом является большой трехстворчатый шкаф.

Полки с аккуратно разложенными вещами внимания не привлекают. А вот висящая на плечиках верхняя одежда представляет интерес. Особенно ее карманы.

Слава богу! В одном из карманов натыкаюсь на объемный бумажник. Предвкушая скорую победу, раскрываю находку и невольно присвистываю от удивления. Бумажник буквально забит пластиковыми кредитными картами с названиями и логотипами различных коммерческих банков.

Перебираю их в надежде наткнуться на визитки. Черта с два! Ни одной! Вздохнув, расслабленно падаю в кресло…

Поискать информацию в ноутбуке? Положительный эффект затеи сомнителен — что-то я не слышал о традициях хранения координат друзей в компьютерных файлах. По крайней мере, с Юркиной феноменальной памятью это выглядит абсурдом.

Не видя других вариантов, легонько прикасаюсь к кнопке включения. Ноутбук оживает, идет загрузка…

— Упс-с, — морщусь, глядя на табличку, требующую ввода пароля. — Этого и следовало ожидать.

От безысходности вновь выдвигаю нижний ящик и копаюсь в разнообразном «железе»…

И вдруг удача — в дальнем углу прижат мордой к стенке старый пыльный мобильник. Пытаюсь оживить находку.

Глухо. Либо сдох аккумулятор, либо сам аппарат реанимации не подлежит. Не найдя ничего похожего на зарядное устройство, решаю конфисковать телефон для проведения дальнейшего расследования. А иначе не останется ни одной ниточки, ведущей к нашему безбашенному молодому человеку.

— Нашел? — с надеждой встречает Серафима.

— Пусто. Ни записок, ни блокнотов.

— А в компьютере нет?

— Ноутбук заблокирован. Для входа требуется пароль.

Дарья Семеновна вздыхает.

— Садись, Паша, попей с нами чайку…

* * *

Романтического путешествия по ночному городу не получается.

Да, мы едем вдвоем с Серафимой по улицам, залитым мягким золотистым светом. Да, на часах полночь, из колонок льется ласкающий слух блюз, нам никто не мешает, и мы никуда не торопимся. Но… состояние Дарьи Семеновны произвело на нас гнетущее впечатление.

«Господи, — удивляюсь я, — старым людям так мало нужно от молодого поколения! Короткого звонка, десятка слов, минуты внимания. А мы подчас не хотим или не успеваем дать и этой малости. А потом и вовсе забывается…»

В Заводском районе автотранспорта мало, зато ближе к центру улицы и проспекты заполнены припозднившимися машинами. Миновав бойкий перекресток на Ильинской площади, сворачиваю на узкую Шелковичную. До улицы Пугачевской, где находится дом Серафимы, остается ехать несколько кварталов. Изредка поглядывая в зеркало заднего вида, сожалею о скорой разлуке…

И вдруг замечаю догоняющего нас мотоциклиста.

Парней, оседлавших резвый байк, двое; оба в темной одежде и в глухих шлемаках — точь-в-точь как стрелявший в таксиста тандем.

Догоняют очень быстро. На принятие решения у меня две-три секунды. Промедлю — парни окажутся вровень с моим «Опелем» и тогда…

Замечаю справа разрыв в газоне — въезд во двор незнакомой многоэтажки.

Торможу и одновременно резко выкручиваю руль.

Пересекаю тротуар под визг покрышек и отчаянные сигналы, доносящиеся сзади. Влетая во двор, торможу и оглядываюсь…

Повторить мой внезапный маневр мотоциклистам мешает поток легковушек, проносящихся дальше по улочке.

— Павел, что случилось?! — восклицает Серафима.

— Потом объясню. Держись крепче…

Я не в курсе, имеется ли у этого двора сквозной проезд, поэтому живенько — в два присеста — разворачиваюсь на крохотном пятачке и аккуратно подкрадываюсь тем же путем к выезду…

Руки-ноги напряжены. В любое мгновение я готов утопить в пол педаль газа и таранить наглых ребят вместе с опостылевшим мотоциклом.

Никого. В смысле движение по улице теплится, а мотоциклистов словно и не было.

Показалось? Опять сгущаю краски и исподволь жду подвоха?

Что ж… В таком случае саечка за испуг, товарищ подполковник.

— Паша, — нежно касается моей руки Серафима, — что случилось?

— Долго рассказывать.

— Ничего, я терпеливая, — настаивает она. — Рассказывай.

Выруливаю на проезжую часть, внимательно осматриваюсь по сторонам. Убедившись в отсутствии подозрительных рокеров, продолжаю движение и невзначай интересуюсь:

— У тебя есть хороший кофе?

— Ты же знаешь: я кофе не пью.

Хотел расстроиться. Не успел — Серафима делает легкий встречный реверанс:

— Зато имеется вкусный фитнес-чай.

— Ромашки с лютиками? Подойдет — я не привередливый.

Вот и Пугачевская. Темная сквозная арка. Широкий, забитый машинами двор.

Кое-как отыскав свободное место, паркуюсь. Помогаю выйти из салона даме и, взяв ее под локоток, веду к подъезду. А про себя отмечаю нелепую странность: в мирном Саратове приходится вести себя, как на войне — то и дело вертеть башкой в поисках потенциальной угрозы.

Глава вторая

Россия, Москва

Наше время

Юрка и в самом деле боготворил Андрея, ставшего после смерти родителей единственным человеком, которого он любил, уважал и немного побаивался. Нет, несмотря на врожденный эгоизм, упрекать в чем-то Дарью Семеновну у него не повернулся бы язык — она всегда была невероятно заботливой теткой и просто замечательным, добрейшим человеком, но… все же Андрюха с родителями были намного ближе.

Однажды в летние каникулы Юрке посчастливилось впервые побывать за границей. Десятидневную горящую путевку в Италию оформил и оплатил старший брат. В честь, так сказать, успешного окончания Юркой первого университетского курса. Тур начался с севера Италии, закончился почти на юге: Милан, Флоренция, Рим, Неаполь. Десять дней безмятежного счастья просвистели, как пули у виска. Все смешалось в Юркиной голове: море и великолепная солнечная погода; идеальные дороги и отели; магазины и уличные кафе; стройные итальянки и неповторимая архитектура… С деньгами тогда было туговато, поэтому о серьезных подарках для родни думать не приходилось. Перед возвращением купил в лавке простенький сувенир для тети Даши, а себе и Андрею приобрел на память о поездке две бронзовые копии древних монет с изображением римских богов — Марса и двуликого Януса. Безделица, не имеющие никакой ценности подделки, предназначенные исключительно для туристов. Да и стоили они сущие копейки. Но важен был сам факт их наличия. Получив свою монету с барельефом бога войны — Марса, Андрей долго и с восхищением ее рассматривал. Потом бережно спрятал в карман и пообещал, проделав дырочку, носить на шее. Юрка до сих пор не знал: успел ли брат выполнить это обещание…

Как бы там ни было, но младший Ткач до сих пор твердо убежден: вернись тогда старший брат с Кавказа — не связался бы он с уголовщиной, отыскал бы в себе силы не сворачивать с нормального пути. Закончил бы универ, нашел бы подходящую работу. И все его друзья сейчас были бы живы…

Спать легли под утро в прохладной комнате. Юрка на диване, Анатолий на полу.

После долгого разговора на кухне младший Ткач понял: уснуть этой ночью не удастся — слишком потряс воображение неторопливый рассказ бывшего старшего сержанта. Рассказ, исполненный трагизма и загадок. К тому же под его уверенный голос вдали крохотной звездочкой замерцала надежда.

— Как ты думаешь, что было за стальной дверью? — не давая спать Волкову, допытывался молодой человек.

— Возможно, позабытый склад. Или старый бункер со времен Советского Союза.

— Зачем его построили в горах?

— Понятия не имею.

Ткач долго молчал. А когда снизу донесся богатырский храп, вдруг повернулся на бок и громко прошептал:

— И склад, и бункер предполагают наличие запасов, верно? Значит, есть надежда, что Андрюха какое-то время мог протянуть?

Анатолий спросонья сопит и зевает.

— За-а-апросто. Тем более что у каждого в ранце был суйхпай на трое суток.

— А потом? Как ты думаешь, что с ним стало потом?

— Кто ж теперь знает?… Мог раскопать проход в снегу и выбраться. Или воспользоваться другим выходом из подземелья, если взрыв гранат все-таки сорвал ту чертову дверь.

— В таком случае, где же он сейчас? — в третий раз задавал один и тот же вопрос Юрка. В голосе непонимание, смешанное с наивным возмущением: — Почему до сих пор не объявился?

— Этого я не знаю. Возможно, попал в лапы чеченских боевиков. Возможно, решили уйти в Грузию. Или…

Спецназовец замолк.

— Что «или»?

— Или не сумел выбраться наружу и умер в подземелье…

* * *

Сказать, что Юрка был ошеломлен подробностями от Волкова — не сказать ничего. Даже сны в последние ночи походили друг на друга одинаковыми кошмарами. Все в них перемешалось в отвратительную вязкую кашу: и нервная подготовка к ограблению нефтяной компании, и сумбур погони по кривым московским переулкам, и страшная смерть друзей; и бесконечный тоннель, устроенный кем-то в огромной скале; и внезапно воскресший старший брат, манивший из темноты этого тоннеля…

Очередное утро в добровольном заточении не принесло радости. Полупустая двухкомнатная квартира, одиночество, постоянный страх. А более всего раздражала безысходность — Юрка попросту не знал, что делать дальше: куда бежать, у кого просить помощи, где скрываться?… С некоторых пор даже образ строгого Белозерова с вечно раздражающими нравоучениями теперь казался родным и доброжелательным. Эх, если бы он почаще прислушивался к словам Паши!..

Провалявшись на диване до одиннадцати, Ткач отбросил простынку, опустил ноги на пол, разгладил всклокоченные непослушные вихры и поправил висящую на крепкой шелковой нити копию римской монеты с барельефом двуликого Януса.

— Какое же сегодня число? — спросил он у звенящей тишины. — Сколько дней я сижу в этой берлоге?…

Тяжело поднявшись, он попробовал включить телевизор, но тот не подавал признаков жизни.

— Странно — вчера работал…

Молодой человек поплелся в ванную. По пути прихватил свой мобильник, пытаясь оживить экран… И уставился на надпись «Вставьте SIM».

— Не понял? Выходит, Волков мне не доверяет? Держит за идиота и думает, я начну названивать родственникам?…

С этой назойливой и обидной мыслью Юрка долго стоял под душем, затем неторопливо приготовил завтрак. Тщательно, но без аппетита сжевал бутерброд и запил его дешевым растворимым кофе…

Покончив с трапезой, внезапно вскочил, нашел одежду и, застегнув на ходу ремень, подбежал к двери.

Упс. Металлическая дверь заперта. Причем заперта на замок, открывающийся с обеих сторон ключом.

Молодой человек бегло и по-деловому осмотрел механизм.

— Цилиндровый штифтовый замок повышенной секретности, под ключ «английского» типа. Неплохо. Очень удобный для взлома замочек. Не требует ни высверливания запирающего механизма, ни бампинга. Это все равно, что наткнуться на лежащий под ковриком ключик, заботливо оставленный хозяевами.

Недолго думая, он вернулся в комнату, открыл свою папочку с тисненым гербом и извлек на свет божий обычную с виду шариковую авторучку с кнопочным механизмом. Ручка развинчивалась на множество запчастей, из которых Ткач собрал пару специальных инструментов для взлома цилиндровых замков: тонкую отмычку и рычажок с немного приподнятым концом.

Ровно три минуты он «прочесывал пины» — поддавливал рычажком и «прыгал» отмычкой вверх-вниз в ключевом пазу.

Готово.

— I like Reset-Reset it, — бубнил Юрка слова любимой хакерской песенки, проворачивая сдавшийся цилиндр.

За дверью тишина. Возле лифта и короткой лесенки до выхода из подъезда — не слышно ни души, ни звука.

Он аккуратно прикрыл дверь в квартиру и с полминуты стоял, прижавшись острыми лопатками к холодному металлу. Вслушивался в каждый звук… Осторожности ему не занимать, да и спешить некуда. Убедившись в безопасности следующего этапа, бесшумно преодолел несколько ступенек и выглянул на улицу.

По тротуару вдоль бесконечной вереницы припаркованных автомобилей шаркала разношенными туфлями сгорбленная старуха, опираясь на трость от лыжной палки. Дальше, на пятачке зеленой травки, резвилась детвора. Слева густые заросли сирени, напрочь закрывающие обзор; справа — прозрачный рядочек кленов, сквозь который просматривалась пустота.

Ткач выскользнул из подъезда и трусцой побежал вдоль дома. Затравленно оглядываясь по сторонам, он жмурился и прикрывал ладонью глаза от пронзительных солнечных лучей — за несколько суток затворничества глаза отвыкли от дневного света.

Куда же бежать? Вначале до угла многоэтажного дома, а там разберется.

Вообще-то, в планах было совершить вылазку до ближайшего салона сотовых телефонов. Волков ведь обещал позаботиться о связи, но после службы не успевает выполнить обещание. Сказал, по дороге домой сил хватает на только зайти в магазин и купить водки с закуской. Юрка поверил — вид у него действительно усталый, измученный, поэтому и решил прошвырнуться по округе самостоятельно.

Он сбавил темп, перешел на шаг. В зеленом райончике все спокойно: тут и там визжали дети, по асфальтовым аллейкам степенно гуляли юные мамаши с колясками, куда-то спешили вездесущие пенсионеры…

Ничего подозрительного.

Ткач не знал, куда направиться. В район станции метро «Войковская» они приехали с Анатолием поздней ночью; где и какие здесь магазины — Юрка не знал. Однако приставать с расспросами к прохожим нельзя — лучше вообще не обращать на себя внимания. Вдруг его фото уже показали по новостным телеканалам, а сам он объявлен во всероссийский розыск?…

За цепочкой многоэтажных домов кипела бойкая жизнь: мчались потоки машин, проходили прохожие…

— Ленинградка, — узнал молодой человек.

Он сделал несколько шагов в сторону оживленного шоссе, в надежде отыскать вблизи станции метро салон сотовой связи. И вдруг остановился на аллее как вкопанный.

Из-за длинной многоэтажки на ту же аллею медленно поворачивает «Audi TT». «Шоколадка с бронзовым отливом», как окрестил ее масть Базылев…

Глава третья

Россия, Саратов

Наше время

Следующим утром я отправляюсь на Сенной рынок. Только в россыпи тамошних ларьков мне нужно отыскать аккумулятор или зарядное устройство к найденному у Юрки старому сотовому телефону.

Погодка радует ярким солнцем, ласковым ветерком с Волги. Прикупив банку пива, неспешно обхожу лотки и ларьки с разнообразным хламом.

— Нет, — качает головой один торгаш.

— Не найдешь — этот аппарат из прошлого века, — «обнадеживает» другой.

Третий — верткий рыжий мужичок — посмеивается:

— Аккумуляторы к таким «утюгам» в последний раз встречались лет пять-шесть назад.

— А что посоветуешь? — теряю терпение. — Позарез нужно реанимировать записную книжку.

— Пройдись дальним рядом. Там сидят старики и торгуют похожим раритетом, — советует он, поскоблив пятерней затылок. И вслед добавляет: — Не найдешь — возвращайся. Покумекаем…

Дальний ряд напоминает музейные экспозиции: инструменты и радиодетали, провода и приемники, древние телефонные аппараты и грампластинки… Иногда встречаются и предки сотовых телефонов. Возле таких прилавков я останавливаюсь, завожу разговор с продавцами, показываю свой «экспонат»… Бесполезно. Знающий народец к моей проблеме относится с пониманием, но помочь не берется.

Покончив с «музеем», возвращаюсь к рыжему мужику.

Покрутив в руках аппарат, тот деловито интересуется:

— Как быстро его нужно оживить?

— Чем скорее — тем лучше.

— Завтра утром подходи. Но поимей на вид: за срочность у меня двойной тариф.

— Сколько?

— Полторы штуки.

— Рублей?

— Ну, не долларов же! — шумит рыжий. — Мы, чай, в России проживаем, а не в Московском царстве-государстве.

— Договорились.

— Только поимей на вид… — опять скоблит он клешней затылок, — питание за полторы штуки я твоей антикварной трубе сварганю. Но ежли она не заработает по причине скончавшихся микросхем — я не виноват и плату все одно взыщу. На такой расклад согласный?

— Куда ж деваться? — смеюсь и пожимаю грубоватую ладонь.

Минули еще одни бездарно прожитые отпускные сутки. Вместо ночных, сексуальных утех с какой-нибудь красоткой сплю в одиночестве на узком неудобном диване. Вместо горизонтального положения на волжском пляже опять тащусь в сторону рынка под названием «Сенной». Правда, есть одно смягчающее обстоятельство или, скорее, утешение: сегодня впервые за время моего отпуска небо над Саратовом потемнело, солнца не видать; с самого утра моросит мелкий дождь, и налетают порывы прохладного ветра. Шлепаю по лужам и походя вспоминаю последнюю встречу с Серафимой. Точнее, ее окончание — чаепитие на крохотной кухне…

Фитнес-чай на деле оказался ароматно пахнущей безвкусной жидкостью цвета сильно разбавленного коньяка. Я делал вид, будто напиток мне нравится, и вводил Серафиму в курс последних событий. Женщина она умная — таким не грех доверить и государственную тайну.

Моя встреча с чеченцами ее не впечатлила — Саратов в этом смысле форменный филиал Северного Кавказа. В особенности те районы, что прилегают к большим продуктовым рынкам.

— Ошибку не исключаешь? — предположила она. — По мне так они все на одно лицо.

— Возможно, — не стал я вдаваться в подробности.

А вот история о смерти таксиста Серафиму потрясла.

— Господи, — пробормотала она дрожащими губами, — мне девчонки вчера на работе про это убийство рассказали. Значит, ты был в той машине?

— Был. Поэтому и нырнул с тобой во двор, заметив похожих мотоциклистов…

Серафима помолчала, сосредоточенно нахмурив бровки. А потом, невероятным образом объединив факты в одну логическую цепочку, огорошила вопросом:

— Тебе не кажется, что для полноты картины здесь не хватает исчезновения Юрки?

— При чем здесь Юрка?

— Первый раз ты повстречался с мотоциклистами по дороге к Юркиному дому. Второй раз — покинув его. По-моему, тут есть закономерность. Согласен?…

Спорить не берусь. Во-первых, с такими красивыми женщинами не спорят. А во-вторых, маленькое зернышко логики в ее словах имелось…

Торговые ряды Сенного рынка. Даже в непогоду здесь толчея, какофония попсы и острые запахи кавказской кухни. Лавируя в толпе, я легко нахожу лоток шустрого рыжего мужика. Поздоровавшись, интересуюсь успехами.

— Представляешь — работает! — выуживает он из-под прилавка древний Юркин телефон. — На, проверяй.

Действительно, при нажатии на кнопки маленький экран оживает. Листаю меню, нахожу список контактов, перебираю многочисленные фамилии…

— Ну, как? — скребет торговец узловатыми пальцами затылок.

Он прав. Сначала нужно рассчитаться.

Довольно улыбаясь, мужик сует честно заработанные деньги в карман и протягивает на прощание узловатую натруженную ладонь:

— Ну, ты это… поимей на вид: ежли что надо починить из старой техники — приходи. Завсегда буду рад помочь…

«Э-эх, — протяжно вздыхаю, пробираясь к выходу, — вот он наш простецкий российский люд. Незлобивый, работящий, неизбалованный. И на кой черт ему нужно это государство? Оно его пинает, обворовывает и рот затыкает… А он честнее и чище этой гребаной власти в тысячу раз».

Вырвавшись на относительную свободу, снова погружаюсь в длинный перечень друзей и подружек непутевого Юрки. Фамилии, имена, клички…

О, Базылев! Встречаю знакомую комбинацию букв. Что-то младший Ткач мне про него лепил. Обнадеживает. Если не найду Ирэн — наберу Базылева.

Увы, но заветное имечко юной девицы так и не нашлось в длинном списке. Немудрено — телефон старый, а с Ирэн он знаком недавно. Ладно, звоню Базылеву…

Сотовый не отвечает. А домашний тут же отзывается нервным женским голосом:

— Да, слушаю!

— Здравствуйте, это беспокоит родственник Юрия Ткача.

На другом конце отчетливо слышен усталый вздох.

— Ну и что вы хотите?

— Дело в том, что Юрий несколько дней не появляется дома, Дарья Семеновна — его тетка, волнуется…

— Я тоже волнуюсь! — резко отвечает женский голос. — Моего мужа тоже нет несколько дней!..

Стараюсь говорить мягко и убедительно:

— Простите, у вас случайно нет номера телефона Ирины — подруги Юрия? Мне кажется, с ее помощью мы могли бы выяснить, где они находятся.

— Сейчас, подождите…

Трубка пугает долгим молчанием.

И вдруг оглушает:

— Записывайте.

— Ага, диктуйте…

Есть! Запомнив номер и поблагодарив жену Базылева, я так обрадовался, словно не Серафима, а Ирэн была моим идеалом красоты, ума и обаяния.

Пока не забыл, тороплюсь набрать заветный номер…

— Да, — слышится тихий голос после трех длинных гудков.

— Ира?

— Я слушаю.

— Привет. Это Павел. Павел Белозеров. Мы встречались у…

— Я помню, — перебивает она.

Ого! А балбес Ткач называет ее блондинкой!

— Ир, ты не в курсе, куда подевался Юрка? Уехал и дня четыре ни слуху ни духу. Дарья Семеновна беспокоится…

— А ты разве телек не смотришь? — спрашивает абонент странным тоном. В голосе и печаль, и упрек одновременно.

— М-м… последнее время не смотрю. А что случилось-то?

После долгой паузы из телефона доносится шепот:

— Они погибли.

Останавливаюсь посреди улицы.

— Кто погиб?

Молчит.

— Как это случилось? Когда? — кричу я в телефон.

Вместо ответа слышатся всхлипы. Приходится тоже взять паузу, а затем вкрадчивым баритоном попросить:

— Ирочка, пожалуйста, успокойся. Мы можем встретиться?

— Да. Ближе к вечеру.

…Ирэн, как всегда, немножко глуповата, подобно рекламе кефирной «Активии». Немножко манерна и капризна.

За полчаса непродолжительной встречи я выясняю некоторые подробности происшествия в Москве. Собственно, подробностей набралось немного — только то, что девушка узнала из двух выпусков новостей.

А узнала она следующее: почти в центре Москвы, около знаменитого Театра на Таганке, перевернулся и сгорел «Форд» их общего с Юркой приятеля, Толика — бывшего игрока саратовского футбольного клуба «Сокол». Вместе с ним погибли еще два парня: Мухин и Гобой — их она знала хуже. «Нива», на которой ехал сам Юрка со своим лучшим другом Базылевым, найдена разбитой в трехстах метрах от сгоревшего «Форда» — в глубине квартала, в заброшенном театральном дворике. Тела Базылева и Ткача обнаружены неподалеку от служебного входа в театр.

Пожалев, что редко смотрю новости, утешаю хнычущую Ирэн бутылочкой холодного пива. На всякий случай переспрашиваю:

— Ты ничего не перепутала?

— Нет, — поправляет она челку дрожащими пальчиками, — я узнала обе машины. И Базылева показали крупным планом. Он как живой. Только лужица крови под головой…

— А почему же здесь, в Саратове, милиция — ни сном ни духом?

— Не знаю. Наверное, московские менты еще не установили личности…

— Чудно. Нет ничего проще, чем пробить по регистрационным номерам хозяев автомобилей.

Помолчав, она вновь поправляет непослушные волосы. И, стрельнув в меня голубыми глазищами, робко интересуется:

— Ты никому не скажешь?

Хороший вопрос. Чисто женский. Потирая небритый подбородок, пожимаю плечами:

— Постараюсь.

— Я не уверена… Они меня не посвящали в свои дела, но… Короче, парни что-то затевали — готовили какую-то операцию, как любил выражаться Юрка.

— Почему ты так решила?

— Я заметила в багажнике машины Базылева несколько новеньких регистрационных номеров синего цвета.

— Новые номера? Синего цвета? Зачем они им?…

— Этого я тоже не знаю.

— Когда ты их заметила?

— Неделю назад. Мы втроем ездили купаться на пляж Усть-Курдюма. Я доставала из багажника пакет с пивом и… случайно увидела.

Прощаюсь с Ириной, выковыриваю из памяти дежурные слова поддержки; еще разок диктую свой номер и прошу звонить, если что-то узнает.

И без промедления созваниваюсь с Серафимой. Надо как-то рассказать о несчастье Дарье Семеновне, и будет лучше, если мы это сделаем вдвоем.

Кажется, Серафима рада моему звонку. Однако, уловив печальные нотки, настороженно выспрашивает причину. Я же поспешно договариваюсь о встрече, бросив незначительную фразу:

— Кое-что разузнал о Юрии.

И еду к ней с тяжелым сердцем…

— Что за срочность? — улыбается Серафима, подходя к машине. Видимо, думает — я нарочно нагнал таинственности, чтобы напроситься на свидание.

Отвечаю кислой улыбкой, открываю дверцу, помогаю устроиться в кресле. Усевшись рядом, избегаю смотреть в глаза. И скорбно выдавливаю:

— У меня плохие новости.

— Что случилось? — спрашивает она изменившимся голосом.

— Я выяснил номер телефона Ирины и позвонил ей сегодня. В общем… Юрка с компанией друзей поехал в Москву и…

— Что с ним?

— Вся компания погибла. Пять человек. Ирина сказала, что узнала об этом из телевизионных новостей.

Она молчит, спрятав лицо в ладони. А я смотрю куда-то вдаль сквозь залитое дождем лобовое стекло и стараюсь не тревожить. Так мы и сидим. Минуту, пять, десять…

Потом Серафима поднимает голову; в глазах — слезы.

— Господи… Господи, ну, зачем ты убиваешь таких молодых? Зачем?!

Я легонько сжимаю ее прохладную ладонь.

— Нужно сообщить тете Даше.

— Да-да, — кивает она. — Только поехали медленно. Ладно?…

Ладно. Мне и самому тошно. И ни малейшего желания нести Дарье Семеновне жестокую весть; видеть ее отчаяние, невыносимую боль в глазах.

Через час сбываются худшие предположения: узнав о гибели Юрки, тетя Даша хватается за сердце и оседает на пол — я едва успеваю ее подхватить. Серафима вызывает «Скорую помощь», и до приезда врачей мы отпаиваем пожилую женщину валерьянкой.

Наконец, долгожданный звонок в дверь. В квартиру быстрым шагом заходят медики; врач прямиком направляется к больной: измеряет давление, снимает кардиограмму, делает укол… Медбрат тем временем выспрашивает у нас фамилию, возраст, наличие хронических заболеваний.

Озвучив предварительный диагноз, врач велит перекладывать Дарью Семеновну на носилки. Серафима срывается и начинает поиск самых необходимых вещей.

— В реанимацию ничего не нужно, — останавливает ее медработник.

— Скажите хотя бы, где ее искать?

— Во 2-й Советской. В кардиологии…

Стоя под мелким моросящим дождем у подъезда, провожаем «Газель» с красными крестами на белых боках… Проводив, возвращаемся в опустевшую квартиру.

— Что будем делать? — Стою посреди зала. — Ты знаешь, где лежат ключи?

Серафима растерянно оглядывается:

— Кажется, видела их в прихожей.

— В таком случае давай проверим газ, свет, воду; закроем окна, балкон. Запрем входную дверь и отдадим ключи соседям.

— Хорошо. Так и сделаем. Андрей как-то говорил, что тетя Даша дружит с соседкой из квартиры напротив.

* * *

Полночь. К нашему разочарованию, погода не улучшается, а напротив — становится хуже. К сыплющей сверху мороси добавляются порывы холодного северного ветра.

Мы едем вдоль Волги к центру города и в сторону дома Серафимы; оба расстроены, разговор не клеится. Машину веду аккуратно — асфальт мокрый, скользкий, а резина на моем «Опеле» далеко не новая. Впрочем, я в своей осторожности не одинок — все водители немногочисленного транспорта, следующего в попутном направлении, проявляют мудрую неторопливость.

Переезд. Опущенный шлагбаум. Очередной атавизм в черте города.

Пристраиваемся в конец небольшой очереди из таких же полуночников и ждем — пропускаем уставший, запыхавшийся товарный поезд…

Стоим минуту, другую, третью… Наконец, проплывает последний вагон, и полосатая палка милостиво принимает вертикальное положение. Можно ехать.

Ильинская площадь. Днем здесь не продохнуть от транспорта и пешеходов, а ночью, да еще в такую погоду — никого. Поворачиваю влево на Шелковичную и вдруг замечаю, как невольно напрягаются мышцы рук и ног. Где-то в этом районе в прошлый раз нас нагоняли парни на мотоцикле — очень похожие на тех, что расстреляли таксиста.

Вглядываюсь сквозь мельтешащие по стеклу «дворники» в строения с правой стороны от дороги…

Да, все верно — вот и двор многоэтажки, куда пришлось нырнуть во избежание неприятностей.

Крепко сжимая руль, бросаю настороженные взгляды в зеркала заднего вида. Вокруг все спокойно. Никого. Ни машин, ни пешеходов.

Усмехаюсь своей нервозности, расслабляюсь, а через пару кварталов и вовсе забываю о неприятных ощущениях. Да и невозможно долго отвлекаться на всякую хрень, когда рядом сидит и едва не касается плеча потрясающая женщина.

Вскоре моя правая рука находит ее ладонь. Серафима не противится, а лишь легонько сжимает в ответ мои пальцы. Я замечаю, как блестят в полумраке ее красивые глаза, как учащается дыхание и волнительно вздымается грудь…

Мы оба молчим. И оба знаем, что ничего, кроме дружеского рукопожатия, между нами не случится.

За полквартала до Пугачевской — улицы, где находится ее дом, я сбрасываю скорость и готовлюсь к повороту. Перекресток уже рядом — в какой-нибудь полусотне метров. С грустью думаю о предстоящем расставании. Наверное, у меня давно не было женщины…

За этими мыслями я совершенно теряю бдительность. Очухиваюсь, когда темная тень уже настигла, когда низкий звук мощного мотоциклетного двигателя стал слышен сквозь поднятые стекла.

Вряд ли я осознанно предпринимал контрмеры. Вначале от неожиданности шарахаюсь вправо, что было явной ошибкой. Одновременно с ошибочным маневром вдавливаю в пол педаль газа и кручу руль влево, спасая машину от заноса на скользком асфальте.

В это время слева раздаются резкие хлопки. Два, три, четыре…

Четвертый обжигает болью правое плечо. После пятого вскрикивает Серафима и хватает меня за руку.

Что это? Реакция на опасность? Ранение? Или девушка показывает, что мы проскочили Пугачевскую?…

Мне не до нее. Встречных машин нет — здесь движение по Шелковичной одностороннее, и я нарочно дергаю «Опель» по всей ширине улицы, усложняя задачу для стрелка. А заодно стараюсь достать левым бортом мотоцикл. И разок мне это удается — тот виляет после удара задним колесом, отчего второй седок едва не слетает на дорогу.

Байк удержал равновесие и уходит в отрыв. Кажется, судьба к нам опять благосклонна.

Поворачиваюсь к девушке. И чувствую, как внутренности сковывает лед.

Привалившись к правой дверце, Серафима уронила голову на грудь.

— Серафима, — нащупываю ее запястье. — Серафима!

Глава четвертая

Россия, Москва

Наше время

Юрка опешил — встал посреди аллеи, словно тюкнулся лбом о толстое витринное стекло. Встал и пару секунд беспомощно пялился на «Audi TT», с солидной медлительностью вывернувшей из-за длинной многоэтажки и двинувшейся навстречу по той же аллее.

По поводу масти этого автомобиля Базылев выразился абсолютно точно, назвав ее «шоколадкой с бронзовым отливом». А вот насчет того, что «здесь таких «Audi» в каждом квартале шарится по десятку» — явно погорячился. За все то время, которое существует модель «ТТ», Юрка встречал подобный цвет раз или два. Не больше.

Охвативший ужас заставил его попятиться назад. Он сделал один шаг, другой, третий… Споткнувшись о низенькую оградку клумбы, сел на пятую точку. И, вскочив, сломя голову понесся к дому, из которого совершил побег полторы минуты назад. Только там — в квартире Волкова виделось сейчас ему спасение.

Ворвавшись в подъезд, он перепрыгнул короткий пролет и влетел в оставленную незапертой квартиру. Хлобыстнув об косяк дверью, вогнал трясущимися руками рычажок с отмычкой в цилиндр замка и справился с ним в рекордное для взломщиков время.

Прибежав на кухню, несколько секунд стоял, согнувшись пополам — успокаивал частое, хриплое дыхание. Потом осторожно отогнул край занавески и посмотрел на улицу…

А на улице по проложенной вдоль дома аллее медленно, словно принюхиваясь к каждому оконному проему, катила «Audi TT» шоколадного цвета с бронзовым отливом…

— Черт-черт-черт!.. — нырнул Юрка вниз, в изнеможении сел на пол и обхватил руками голову. — Черт!!

* * *

— Привет, — пробурчал с порога Анатолий. — Держи.

Молодой человек принял пакет с водкой и продуктами и ушел на кухню. И уже оттуда спросил:

— Ты обещал купить простенький телефон. Купил?

— Извини, Юра. Сегодня не было никакой возможности. Весь день стояли в оцеплении — торгашей на рынке разгоняли; устали как собаки. Спасибо командиру — приказал развезти нас по домам на служебном автобусе…

За столом разговор не идет. Однако после третьей рюмки Ткача прорывает: он рассказывает о подозрительной «Audi», умалчивая при этом о своей неудачной попытке прогуляться до салона сотовой связи.

— Дык тут их тысячи стоят вдоль домов. И ездят, — разводит руками Волков. — С чего ты испугался?

— Я же тебе говорил об этой машине! Забыл, что ли?

— А-а, — трет Анатолий бычью шею. — Думаешь, та самая?

— Ну да.

Омоновец долго сопит и морщит узкий лоб. А после очередной рюмки бодает воздух коротко остриженной головой.

— Не знаю, Юр. Когда забирал тебя из театра — специально смотрел — никого сзади не было. Не знаю, что и сказать…

— Сматываться мне надо!

— Куда?!

Теперь Ткач не спешит с ответом. Он глубоко и взволнованно дышит, тянется к рюмке, а потом к сигаретам… Выпуская тонкой струйкой дым, решительно отрезает:

— Хочу рвануть на Кавказ.

— На Кавказ? Зачем?

— Там меня точно искать не будут — это раз. И собираюсь найти ту дыру, в которой ты когда-то побывал, — это два.

— Ну, ты даешь…

— С документами поможешь?

— Молоток! Я бы тоже не усидел на месте, узнав такое о старшем брате, — хлопает по плечу парня Толя. И добавляет: — А по документам надо помозговать. Есть у меня один надежный кореш…

План поездки на Кавказ мучительно вызревал в Юркиной голове несколько дней подряд. Вряд ли он родился в те минуты, когда Волков поведал о тоннеле. Тогда что-то шевельнулось в душе, что-то кольнуло в сердце, но мозг конкретной команды не получил. Зато через пару дней Ткач уже ловил себя на мысли, что не прочь побывать в тех местах, где пропал старший брат.

Юрка, всегда живший по расчету и формулам, был не в состоянии объяснить это незнакомое чувство, этот настойчивый зов крови. Однако он четко осознавал: внутри запустился сложный механизм, доселе мирно дремавший и ждавший своего часа. И причиной душевной метаморфозы явилась смерть четверых друзей или не менее сильный «детонатор» — подробности исчезновения Андрея. Или, что более вероятно — и то, и другое.

— Послушай, — говорит Волков, едва переступив вечером порог, — за мной числится долг по отпуску — не отгулял с прошлого года.

— И что? — не врубается Юрка, принимая пакет с очередной бутылкой водки и набором холостяцкой закуски.

— Сегодня намекнул командиру: дескать, устал — спасу нет; дай пару недель отдохнуть! Короче, он не возражает.

Ткач смотрит на старшего товарища и хлопает длинными ресницами.

— Ты прикидываешься или на самом деле пенек от дуба? — вскипает тот. — В одиночку, что ли, собрался ехать на Кавказ?

— А что в этом такого?…

— Да тебе в первом же ауле башку отрежут!

— С какой стати?

— Точно дурак, — зло выдыхает бывший спец. — С такой, ёпсель! У тебя родственники еще остались?

— Да. Тетя Даша…

— Богатая? Деньги у твоей тети водятся?

— Нет. На пенсию выживает.

— А, ну тогда нормально — езжай — тетя Даша выручит. Продаст квартиру, заложит алюминиевые сережки и поедет следом — выкупать любимого племянничка. Если к тому времени не загнешься в яме.

В Юркиных глазах просветлело, морщины на лбу разглаживаются. Наверное, такое же выражение лица было у Ньютона после озарения яблоком.

— То есть… ты хочешь составить мне компанию? — глупо улыбается он.

— Дошло наконец-то, — наливает полные рюмки Волков. — Завтра дорешаю вопросы со своими отпускными, с ксивой для тебя и билетами. И поедем…

* * *

Всю первую половину следующего дня младший Ткач находился в приподнятом настроении. Во-первых, Анатолий пообещал добыть документы, а это означало начало новой жизни. Во-вторых, очень скоро он свалит из осточертевшей московской квартиры. А в-третьих, проторчав после завтрака полтора часа у кухонной занавески, он ни разу не заметил проклятую «Audi TT».

Потеряв его, отвязались? Или вчера он с перепуга ошибся, приняв машину обитателя здешнего двора за ту, что тащилась за ними по трассе?

Так или иначе, настроение выровнялось.

И то правда — сколько можно себя казнить? В конце концов, друзья разрабатывали операцию наравне с Юркой и в авантюре с ОАО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролеум» участвовали добровольно — никто их силком в Москву не тащил. Кто же знал, что московские менты окажутся столь проворными? Случившейся трагедии с Базылевым, Толиком, Мухиным и Гобоем все одно не поправить, а самому надо как-то выкручиваться, продолжать жить.

В данный момент Ткача всерьез не устраивало только одно — полное отсутствие связи с внешним миром. Ну, не привык он так долго находиться в изоляции! НЕ-ПРИ-ВЫК! А ему страсть как хотелось связаться с кем-то из оставшихся в Саратове друзей: осторожно выяснить обстановку, попросить втихаря успокоить тетю Дашу…

Со старой мобилы звонить он не решался. Тут Волков прав на все сто: отследят, оцепят, схватят за яйца — и банку пива выпить не успеешь.

Выходить в Интернет с помощью ноутбука и беспроводного модема тоже было страшновато. Местные провайдеры «подарят» новый IP-адрес, и вычислить его хозяина будет крайне сложно. Но где гарантия, что спецы из Управления «К» не пасут его саратовских респондентов?

Исходя из этого рождается следующий вопрос: с кем выходить на связь?

Идея приходит сходу.

— Ирэн! — шепчет он, расхаживая по квартире. — Или Пашка. С Иркой я познакомился недавно, встречались раз пятнадцать-двадцать, и она наверняка не успела засветиться в качестве моей постоянной подружки. Паша тем более не числится среди моих друзей. От Паши придется выслушать набор специфических матерных фраз, но это не так страшно, как общение с нашей милицией и прокуратурой.

Решено!

Теперь оставалось придумать способ приобретения новенького сотового телефона. И желательно без дальних путешествий по прилегающим к дому аллейкам…

* * *

Воспользовавшись теми же отмычками, Юрка тихонько выскользнул из подъезда. По-воровски оглядевшись и не заметив «шоколадки с бронзовым отливом», уселся на лавочку и принялся ждать подходящую кандидатуру для реализации своего плана.

Спустя минут десять кандидат появился. В дешевом прикиде, но с отпечатком интеллекта на фейсе.

— Слышь, парень! — негромко окликает Ткач целеустремленно шагавшего студента или школьника старших классов.

— Чего? — притормаживает тот.

— Заработать хочешь?

— У меня времени нет, — смотрит студент на часы.

Ткач показывает веер из шести тысячных купюр.

— Купи мне мобильник в ближайшем салоне. Очень надо, а я отойти не могу — директора жду. Свой дома забыл…

Парень в недоумении мнется.

— А какой тебе нужен?

— Да пох… какой. Штук за пять-шесть. Симку сразу от любого оператора и остаток денег — на счет. А за потраченное время я тебе заплачу.

— Ну, можно. Тут есть пара салонов возле метро.

— Короче, так. Если сделаешь — я тебе без базара десять штук за работу отстегиваю. Понял? — Юрка для наглядности вынимает из кармана приличную стопку голубоватых банкнот.

Студент поправляет на спине ранец-мешок, берет деньги и быстро шагает к станции метро. Саратовский аферист глядит ему вслед, вздыхает и морщит вздернутый нос.

На лице блуждает сомнение…

Через полчаса Ткач на грани отчаяния. Сзади лавочку от посторонних глаз скрывают густые заросли сирени, зато спереди одиноко торчат тщедушные стволы молоденьких кленов. Выверни из-за угла «Audi», и сидящие в ее салоне люди узнают, в каком подъезде скрывается Юрка. Трижды нервы не выдерживают — вскочив, он подкрадывается к краю дома и выглядывает в сторону бурлящего Ленинградского шоссе.

Никого. Ни машин на аллеях, ни студента, возвращения которого он ждет, как мессию.

Молодой человек возвращается, падает на лавочку. Трясущимися пальцами подпаливает сигарету, нервно выдыхает дым…

И едва не подпрыгивает от испуга.

— Держи, — звучит голос над самым ухом.

Втянув голову в плечи и обернувшись, он видит подошедшего с другой стороны студента. Запыхавшись, тот протягивает небольшую картонную коробку с изображением мобильного телефона.

— Извини. Долго проверяли, потом оформляли номер.

— Спасибо, дружище! Век тебя не забуду, — отбрасывает сигарету Ткач.

Отсчитав обещанную сумму, он молча сует ее парню; хватает коробку и исчезает с ней за дверью подъезда…

Глава пятая

Россия, Саратов

Наше время

— Серафима, — нащупываю запястье. — Серафима!!

Прислонившись плечом к правой дверце, она уронила голову на грудь и не отзывается.

Лихорадочно пытаюсь определить пульс. На ходу — в движении машины не получается. Либо его попросту нет.

— Суки! — рычу вслед уносящемуся мотоциклу.

И впечатываю в пол педаль газа. Двести сорок лошадей встают на дыбы и менее чем за семь секунд разгоняют «Опель» до сотни. Плевать на мокрый асфальт, на отвратительное уличное освещение.

Плевать! Я обязан догнать ублюдков!

Вначале байку удается оторваться на квартал. Но вскоре он начинает притормаживать — видно, мотоциклисты намерены повернуть под девяносто на улицу Астраханскую, разделенную разбитым посередине широким сквером. Посмотрим, что из этого получится… Скриплю зубами и не думаю сбрасывать скорость, из-за чего дистанция между нами стремительно сокращается. Второй седок периодически оборачивается. И когда нас разделяют метров пятьдесят, дважды стреляет в мою сторону. Хлопков не слышно, зато очень хорошо слышны щелчки по корпусу автомобиля. Лобовое стекло тотчас пошло паутиной трещин, а движок, странно взвыв, сбавил обороты.

Сдавленно матерюсь и прошу:

— Давай, родной, давай! Потерпи немного!..

И он терпит, дает. Рывками. Неравномерно. Но тем не менее упрямо тащит машину вперед.

Парень, управляющий мотоциклом, пытается пройти левый поворот на предельно возможной скорости. Байк опасно кренится, заднее колесо уходит в сторону и норовит обогнать переднее. В эти секунды вооруженному пистолетом стрелку не до исполнения своих обязанностей — обеими руками он вцепился в сидящего впереди товарища и даже не смотрит в мою сторону. И напрасно. Поскольку «Опель» их стремительно нагоняет.

Мне приходится немного повернуть влево, и машину тотчас закручивает на скользком асфальте. И все же в самый последний момент мне удается подцепить бампером корму байка.

Тот ложится на бок и, теряя на ходу седоков, с приличной скоростью пролетает перекресток с Астраханской. Вслед за ним несет и меня. Астраханская — главная, и идущий по ней транспорт имеет преимущество. Не дай бог, какой-нибудь юноша с эрекцией наперевес несется на свиданку…

Справа мелькнул одинокий огонек одноэтажного кафе, слева хорошо освещенная площадка под навесом заправки. Мотоцикл, а следом и «Опель» влетают в следующий квартал Шелковичной — сумрачный из-за плохого освещения.

Доносится глухой удар от столкновения мотоцикла с высоким бордюрным камнем. Следом происходит удар о то же препятствие правыми колесами «Опеля».

Левый борт вместе со мной по инерции взмывает вверх, зависает на секунду в воздухе и со всего маху грохает резиной об землю.

Все. Моя машина на краю проезжей части, будто ее аккуратно припарковали напротив захолустного магазина в подвале с огромной вывеской «Все для сварки».

Мозг заранее успел просчитать ситуацию — еще до экстремальной парковки. Я вообще поражаюсь замечательной способности моих извилин молниеносно, а главное — эффективно работать в критические моменты.

Подвеска «Опеля» не успела успокоиться, а я уже выскакиваю из машины и несусь к лежащим на асфальте ублюдкам. Несусь, потому что знаю точно: прежде необходимо их разоружить, а уж потом звонить — вызывать «Скорую помощь» для Серафимы. Если же сделать наоборот, то кто-то из бандюков может очухаться и довершить начатое. И тогда врачам некого будет спасать.

Водитель мотоцикла лежит в длинной луже, образовавшейся от дождя на границе проезжей части и газона. Он точно мертв — шлем разбит, внутри сплошное кровавое месиво.

Второй улетел дальше — под стену магазина. Но пока дергается. Агония или болевой шок.

Подхожу, заодно осматривая пространство в поисках его оружия. Здоровенная 92-я «Беретта» валяется рядом. Отбрасываю ее носком ботинка подальше. Чтоб не достал.

Наклоняюсь. Стаскиваю с головы стрелка шлем. Щелкаю зажигалкой и подношу к лицу…

Все верно. Именно тот кавказец, которого я встретил в арке радом с домом Серафимы, а потом назойливо пасший меня в течение нескольких вечеров.

На всякий случай обыскиваю… Документы, сигареты, бумажник и старые четки.

Другого оружия при нем нет. Сам он в полубессознательном состоянии, изо рта и носа обильно течет кровь. Так обычно происходит при повреждении грудной клетки или внутренних органов.

Самое время позаботиться о Серафиме.

Бегу к «Опелю», открываю левую дверцу и склоняюсь над девушкой. Снова нахожу ее запястье, слушаю пульс…

Есть! В тишине и покое пульс прослушивается. Слабый, нитевидный, но прослушивается.

Произвожу поверхностный осмотр…

Кажется, пуля прошла сквозь спинку кресла и попала в область правой лопатки. Надеюсь, что ранение не глубокое и не опасно для жизни. Лишь бы не случилось большой потери крови.

Так… Жгут при подобном ранении не поможет, поэтому быстренько извлекаю на свет свою волшебную автомобильную аптечку, всегда укомплектованную так, будто мне на «Опеле» в одиночку предстоит совершить кругосветку. Распечатываю пару бинтовых валиков, разматываю бинты и нарочно комкаю в ладони. Затем обильно смачиваю перекисью и, сунув под кофточку, прижимаю к ране. Это не самое радикальное средство, но поможет снизить кровопотерю.

Открываю дамскую сумочку и забираю телефон, кошелек и ключи от квартиры — все это ей пока не нужно, а у меня гарантированно сохранится.

Подхватив Серафиму, осторожно несу к Астраханской. Там на углу я заметил автозаправочную станцию — она наверняка работает круглосуточно.

Девчонка-кассир заметила меня, когда я пересекал проезжую часть. Выскочив из домишки, кричит:

— Что случилось?

— Авария. Мотоцикл за углом разбился. Вызывай «Скорую»!

Захожу внутрь домишки. Тут и касса заправки, возле которой девчонка связывается с диспетчером «Скорой помощи», и крохотный магазинчик по продаже масел, и небольшое складское помещение с мягким топчаном. Укладываю на него Серафиму и еще разок проверяю комок бинтов. Вроде бы крови стало меньше.

Возвращаюсь к открытой двери, достаю сигарету…

С минуту задумчиво смотрю сквозь пелену не стихающего дождя. Смотрю и сомневаюсь: оставаться или нет? Взять, и все, как на духу, выложить оперативникам? А вдруг это «все» не так просто, как видится изначально? Вдруг кавказец здесь не ради заурядной мести, а исполняет чью-то волю и работает не один? В этом случае привязывать себя к дому на время работы следствия глупо…

В общем, пока девица диктует диспетчеру адрес, я решаю смыться. Скоренько пересекаю дорогу, пылю мимо магазина «Все для сварки»…

И вдруг слышу надсадный кашель.

Останавливаюсь. Лежащий под стеной стрелок бьется в судорогах и плюется кровью.

Присаживаюсь рядом на корточки. Достаю из его кармана паспорт, листаю странички…

Бунухо Замаевич Газдиев. Год рождения — 1970-й. Республика Ингушетия, Джейрахский район, село Джейрах, улица Мамилова…

— Что же тебе от меня было нужно, господин Газдиев? Чего ж ты ко мне привязался, а?…

Тот пучит глаза и с клокотанием в глотке сипит:

— Не ищи Ткача — младшего брата пропавшего капитана. Он мертв. Не ходи в ущелье. Мой отец рассказал о великой тайне. Теперь мы вас всех уничтожим…

Малопонятные фразы удивляют и кое-что объясняют. По крайней мере, причины охоты на меня теперь очевидны. А прозорливость Серафимы поражает — ведь она сразу увязала в одну цепочку появление кавказца и стрельбу с пропажей Юрки.

Наличие у кавказца сведений о попавшем без вести Андрее худо-бедно объясняется — все же Кавказ не столь огромный регион, чтобы скрыть подробности и результаты довольно масштабной войсковой операции, носившей кодовое название «Крестовый перевал».

Но откуда ему известно о младшем Ткаче? О каком ущелье он говорит? О какой тайне поведал ему отец? Или все это — бессвязная чушь?…

— Не ищи, не ходи… А чего еще я тебе должен? — усмехнувшись, выпускаю струйку табачного дыма.

— Ты должен умереть. Вы все скоро умрете!

— О, как! Ну, о сроках моей кончины не тебе решать, козлина. А Богу…

Стоило мне произнести эти слова, как неудачливый стрелок схватил меня за руку, хватанул широко открытым ртом воздух, напрягся и… обмяк.

Освобождаясь от крепкой хватки, внезапно делаю следующее открытие: на указательном и среднем пальцах правой кисти отсутствуют по две фаланги. Ах, вот почему его рожа показалась мне такой знакомой! Мы действительно встречались с ним на Кавказе, и я отлично помню обстоятельства этих встреч.

Однако об этом позже. Сую паспорт в карман хозяина, а четки решаю на всякий случай прихватить — судя по виду, вещица очень старая и значимая.

Теперь следует посмотреть, что у меня с плечом — пропитавшаяся кровью футболка противно липнет к телу. И успеть смотаться до приезда «Скорой помощи» и наряда милиции, который непременно вызвали врачи. Это прописано в их обязанностях.

Сажусь в машину, пихаю остатки бинта под футболку и прижимаю к ране. Это даже не рана, а так… недоразумение. Словно рассекли кожу ударом кнута.

Затем с опаской поворачиваю ключ и… вместо привычного низкого гула слышу неприятный скрежет. Понятно. Приехали.

Ставлю рычаг на нейтралку, покидаю салон и толкаю пострадавший «Опель» подальше от пересечения Астраханской и Шелковичной…

Метров через двести бурлацкой работы нахожу свободное место на стоянке и наблюдаю за подъехавшими к АЗС спецмашинами.

* * *

Дождавшись, когда оперативная группа закончит обмеры с художественной фотографией места происшествия и уберется восвояси, я ловлю такси и прошу отбуксировать мою машину до ближайшего частного СТО, способного ремонтировать иномарки. Вначале, посчитал я, надо сделать, чтобы машина ездила. А уж после беспокоиться о разбитых стеклах, дырках в фюзеляже и залитом кровью кресле.

Парень попался сговорчивый: без лишних вопросов цепляет «Опель» тросом и медленно тащит по спящему городу…

Сидя за рулем и слушая надсадный скрежет разбитой подвески, я размышляю о Серафиме, о превратностях судьбы, о беспалом боевике, опять перешедшем мне дорогу…

Предыдущая, она же вторая, встреча с этим «духом» состоялась 16 февраля 2005 года в селе Кантышево, где мои ребята совместно с ротой внутренних войск и подразделением ОМОНа ликвидировали Абу Дзейта и его бандитов. Если быть точным, это произошло сразу после штурма невзрачного кирпичного дома. Операцией руководил полковник. Нормальный мужик с усталыми глазами: толковый, смелый — за спинами пацанов не прятался. Во время обыска кирпичного дома его ребята выносили на улицу мертвых, а раненому «духу» вкололи сильное обезболивающее, уложив затем обмякшее тело на носилки. Когда его проносили мимо, я, как и сегодня, обратил внимание на окровавленную правую кисть, судорожно сжимающую рану на животе. На указательном и среднем пальцах этой кисти отсутствовали по две фаланги. И отсечены они были не в том бою, а гораздо раньше — во время первой с ним встречи.

Впервые наши пути пересеклись месяцев за десять до штурма в Кантышево. Рядовой случай: ребята на блокпосте остановили невзрачную легковушку для проверки документов. Водила чист, как младенец; два пассажира — в розыске. Причем один — молодой да ранний — то ли под наркотой, то от рождения ушибленный. Сразу начал грозить, кидаться и не успокоился, пока морду не подравняли.

Везти в Грозный эту «сладкую парочку» «посчастливилось» мне. Дело нехитрое — окольцевали «духов» браслетами, запихали на заднее сиденье «УАЗа», два бойца утрамбовали их слева и справа; я занял место рядом с водилой. Поехали…

По мере приближения к Грозному обдолбанный снова завел свою шарманку: «Да я вас, русских свиней, убивал и буду убивать; резал вам глотки и буду резать; стрелял вас, как бешеных собак, и буду стрелять…» При этом норовит, сучара, дернуть меня за плечо и показать свою натруженную ладонь: «Вот, смотри! Вот этой самой рукой я держал кинжал, этими пальцами нажимал спусковой крючок…»

В общем, всю эту блевотину я слушал спокойно — мозгов у него, как у примата, да и те покорежило наркотой. Мало ли каких голосов наслушался? Цветных глюков насмотрелся…

Однако скоро чеченец допустил серьезную ошибку. Повествуя о своих «подвигах», он стал называть конкретные факты: тогда-то им был добит раненый сержант-контрактник Степанов; в таком-то месяце обезглавлен сотрудник МВД Ишкильдин; тогда-то забит до смерти прикладом автомата взятый в заложники помощник прокурора Кудинов. А неделю назад из снайперской винтовки им расстреляны два офицера и женщина, ехавшие в легковой машине.

О смерти сержанта-контрактника с сотрудником МВД я, возможно, и слышал, но в том году народу нашего полегло немало — каждого не упомнишь. Про обезглавленного помощника районного прокурора знаю — недели три назад слышал. А вот о расстрелянной легковушке мне было известно очень хорошо. Более того, я лично знал одного из погибших офицеров — командира роты из 46-й Отдельной бригады оперативного назначения, в расположении которой мы и квартируем.

Это разбудило дремавшую во мне ненависть.

— Останови, — приказал я водиле.

«Уазик» взбаламутил светлую пыль на обочине возле реденькой засушенной дубравы. До Грозного рукой подать.

Распахиваю заднюю дверцу.

— Дайте-ка мне его сюда.

С притихшего героя снимают наручники, выталкивают наружу. Ватные конечности не слушаются, глазки растерянно рыщут по сторонам.

— Держи, — подаю свой тяжелый кинжал.

«Дух» недоверчиво смотрит в упор.

— Бери-бери. Хочу посмотреть, на что ты способен. Воин Аллаха…

Растерянность в его глазах сменяется бешеной решимостью, но он медлит — кинжал пока остается у меня.

Понятно: побаивается тех, что остались в машине. У них меж коленок стволами вверх зажаты автоматы.

— Не сомневайся — потом они тебя пристрелят, — вкрадчиво обещаю чеченцу. И подзадориваю: — Но мне-то ты кишки выпустить успеешь, а? И сразу — на суд к Аллаху. Ну, давай же! Покажи свой героизм!..

Так я и знал — он выхватывает из моей руки кинжал! Почти без замаха пытается нанести удар снизу в живот, но я готов к такому повороту. Перехватываю запястье, а правой хорошо даю в челюсть.

«Дух» отлетает к кряжистому дубу и, приобняв его, мычит сквозь разбитые губы.

Подбираю кинжал, медленно подхожу сзади. Фиксирую на стволе дерева правую ладонь урода и одним ударом отсекаю по две фаланги с указательного и среднего пальцев правой руки.

— Чтобы больше не стрелял в людей, сучара. А не успокоишься — отхвачу и на левой!

Подтаскиваю скулящего бандита за шкирку к машине. Заталкиваю в салон и бросаю следом индивидуальный перевязочный пакет.

— Перевяжите…

Едем дальше. В машине почтительная тишина. И только «дух» изредка подвывает, мешая свои чеченские ругательства с нашими русскими…

Сдав беспалого «героя» представителям чеченского МВД, я скоро забыл о коротком происшествии. Подумал: коль за ним числится столько «подвигов» — впаяют по самые гланды. Каково же было мое удивление, когда ровно через десять месяцев наши пути пересеклись в Кантышево! Какая прелесть. Впрочем, о чем это я? Чай, в России живем, а не в каком-нибудь Гондурасе. Взятки у нас берут охотно. Хорошие взятки — с большим удовольствием. А за очень хорошие — прокурор тебе заместо мамы какаву в постель притаранит.

Впереди начинается пологий спуск. Аккуратно подтормаживая, сохраняю дистанцию до буксира. И вдруг хлопаю ладонями по рулевому колесу:

— Черт! А ведь «дух» и в «УАЗе» лепил что-то очень похожее: скулил про какое-то ущелье, про отца, про скорую смерть всех русских! И через десять месяцев в Кантышево говорил о том же! Может, он и впрямь больной на голову?…

Жаль, поздновато я об этом вспомнил. Надо было вытрясать из него сведения, пока находился в сознании. А теперь поздно…

Таксист завез меня в жуткую глухомань, где я — коренной саратовец ни разу в жизни не бывал. Окраина города, ряды гаражей вдоль железной дороги. Вдали свет — открыто несколько створок у ворот. Значит, СТО работает и есть реальный шанс.

— Приехали, — машет таксист.

Благодарю и щедро расплачиваюсь. В моем положении лучше передать, чем недодать.

— Мастеров зовут Серега и Антон, — подсказывает довольный парень. — Занимаются движками, ходовой, жестянкой, покраской. И даже инжекторы регулируют…

— Ясно. Три в одном.

— Точно.

— Бывай. Мы друг друга не видели.

— Само собой, командир…

…

— Так не пойдет, — наотрез отказывается мастер — то ли Серега, то ли Антон. — Предлагаю другой порядок.

— ?

— Сначала поменяем стекла и заделаем дырки в кузове, а потом уж…

— А в чем разница? — не понимаю я.

— В том, что если нагрянут менты, то из-за криминального характера повреждений сразу посыплются вопросы: чья машина, почему не сообщили?… А так — стоит на ремонте ваш «Опель» вполне себе благообразный; мы копаемся в движке и ничего о ваших похождениях знать не знаем.

— Хм, логично, — чешу я репу. — Только никаких похождений на самом деле не было.

Мастер вытирает ветошью руки и подозрительно косит на мои перепачканные кровью ладони.

Однако упрямо стоит на своем:

— Это не нашего ума дело.

Затем берет блокнот с калькулятором, что-то записывает, считает… И, показав дважды подчеркнутое на листочке число, объявляет:

— С вас задаток — тридцать процентов.

Роюсь в карманах и с трудом набираю нужную сумму. Вообще, надо сказать, диагноз кузову «Опеля», подвеске и его мощному двухлитровому движку постановлен неутешительный — ремонт влетит мне в копеечку. Но деваться некуда.

— Когда сделаете? — протягиваю деньги.

— Диктуйте номер мобильного телефона. За сутки до готовности звякнем…

— Ну, примерно? День, два, три?…

— Дня четыре. Если очень срочно — будем работать и по ночам. Тогда сделаем за двое суток…

Ага, намек ясен. И тут все условия «для счастья» клиента: хочешь сэкономить на ремонте — походи недельку пешком; желаешь перемещаться с комфортом — изволь рассчитаться по срочному тарифу. Сервис, мля…

— Мне не к спеху, — говорю я, прощаясь.

— Хозяин — барин, — доносится вслед.

Домой иду неторопливым шагом, с трудом и чуть не по звездам угадывая во тьме путь. В карманах помимо собственных ключей, бумажника и телефона, лежат наиболее ценные вещи Серафимы. Те же ее ключи от квартиры, телефон и деньги. Остальное: зеркальце, косметику, пилку для ногтей, упаковку каких-то таблеток и прочую мишуру я оставил в бардачке машины.

Встав под единственным фонарем на пересечении спящих улочек, подпаливаю очередную сигарету и невольно подмечаю, что выкурил сегодня треть пачки. Давненько я столько не дымил. Но что делать — такой уж насыщенный событиями день. Сначала известие о гибели Юрки, потом сердечный приступ у Дарьи Семеновны. Наконец, появление проклятого мотоцикла, обстрел автомобиля, ранение Серафимы и короткая вспышка сумасшедшей погони…

Похоже, уснуть сегодня без приличной порции водки не получится.

Глава шестая

Россия, Саратов

Наше время

Сигнал мобилы с долгой настойчивостью прорывается сквозь крепкие объятия небытия. Звонит, вибрирует, надрывается.

Ни малейшего желания открывать глаза, искать его, узнавать чей-то голос, отвечать на дурацкие вопросы.

Слава богу — замолк. Блаженно проваливаюсь в сонную бесконечность…

Не знаю, сколько проходит времени, но он оживает опять. И кому я понадобился в такую рань?

Впрочем, мне не известно, сколько сейчас времени: восемь, десять или полдень. Чувствую лишь, что после стакана водки трещит голова, а из-за позднего отбоя жутко хочется спать.

Третья попытка окончательно выдернуть меня из царства Морфея.

Как же он мне надоел! Сволочь. Надо сменить мелодию и убавить звук…

Мозг хоть и вяло, но постепенно включается в работу. Начинаю соображать, перебирая основных абонентов…

Мама, стараясь не шуметь, возится на кухне.

Юрки больше нет.

Дарья Семеновна лежит в реанимации и вообще боится мобильников.

Серафима в больнице, ее сотовый у меня…

«Стоп. Серафима! — вскакиваю с постели. — Возможно, она пришла в сознание и попросила кого-нибудь из персонала набрать мой номер!»

Резкое движение вызывает дикую боль в плече, по которому вскользь шибанула пуля. Но мне сейчас не до нее. На ходу поправляя бинтовую повязку, нахожу аппарат.

Точно! На экране незнакомый номер.

— Да!

— Паш, ты? — настороженно вопрошает голос. Причем мужской.

Я ошарашен. Если это незнакомый медик, то чересчур фамильярный.

А вдруг это не медик! Тогда кто?…

Сдержанно отвечаю:

— Ну, я.

— Не узнал?

Голос кажется знакомым. Однако меня всегда раздражала дурацкая манера затевать на расстоянии игру в угадайку.

Сквозь позевоту включаю сарказм:

— Как же, как же! Узнал! Вы опять хотите попросить в долг до субботы?

— Паш, ты ж вроде травку не куришь, «моментом» водяру не занюхиваешь…

И тут молнией прошибает догадка: уж не голос ли это младшего Ткача?

Судорожно глотнув минералки из стоявшей рядом с диваном бутылки и плеснув ею же на вспотевший загривок, выдыхаю вместе с газом:

— Юрка, ты?

— Наконец-то признал.

Какая прелесть. Сюрприз за сюрпризом. Правда, на этот раз сюрприз приятный.

— Интересно девки пляшут… — Чешу волосатую грудь и невольно перебираю аналогии чудесного воскрешения. Да, на войне такое происходит. Правда, очень редко.

На всякий случай уточняю:

— Ты, случаем, не с того света звонишь?

Юрка напряженно молчит — видно, тоже по какой-то причине плохо соображает. Приходится объяснять.

— Мы тебя, между прочим, схоронили.

— Как это?!

— Очень просто. Без воинских почестей и салюта, но с соблюдением христианских традиций. Поминать вот намедни собирались.

— Паш, у вас там у всех глюки или через одного? — с обидой спрашивает молодой балбес. — Ирку щас набрал — у нее истерика. Тоже не верит, что это я, и сбрасывает звонки. Дура!.. Ты про какие-то похороны мозг сношаешь…

Вкратце передаю суть новостных сюжетов, увиденных по телеку и дословно переданных мне Ириной.

— Да, — соглашается Ткач, — сгоревший «Форд» я тоже лицезрел на экране. И трупы друзей видел. А вот до конца сюжет не досмотрел — нервы не выдержали.

— Деньги на балансе твоего телефона есть? Говорить можешь?

— И деньги есть. И говорить могу.

— Тогда рассказывай по порядку о своих похождениях.

Он нехотя и сбивчиво повествует о разработанной им операции по ограблению крутой московской нефтяной компании. О тщательной подготовке в Саратове, о гладком исполнении в головном офисе. И о полном провале на улицах Москвы. При этом впервые снисходит до извинений за свои проделки и просит побеспокоиться о тете Даше.

Ну, надо же — что я слышу!

Охренев от избытка негативной информации, выдаю ядреную матерную фразу и спрашиваю о дальнейших планах. Тот мнется, мямлит какую-то чухню. Похоже, прилично расстроен и хочет свернуть разговор.

— Послушай. Послушай, черт тебя подери! — кричу в трубку. — У каждого в жизни есть черные полосы, но только от тебя, идиот, зависит их ширина! Понимаешь? От тебя одного!

— Ладно, Паш, не кричи. И без тебя блевать охота… Кстати, я встретил Волкова.

— Что? — не разобрал я последней фразы.

— Я познакомился здесь с Волковым. С тем… С вашим сослуживцем, который один уцелел под лавиной…

Еще одна некислая новость из разряда сенсаций. Я уж, грешным делом, считал его покойником. Думал: либо спился, либо со своим вспыльчивым характером загнулся в тюряге. Значит, остепенился, поумнел.

Новость на самом деле радует, и я невольно смягчаю тон:

— Как же вас угораздило познакомиться?

— Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В общем, узнал по фейсу и спас.

— Хм. Вот хомяк узкоглазый! Значит, он служит в московском ОМОНе?

— Давно уже служит. А почему ты его называешь узкоглазым? Вполне себе русская морда…

— Ну да, русская. Только по документам он не совсем русский.

— Слушай, Паш… Может, это к лучшему, что меня посчитали погибшим?

— Ни хрена себе! А ты о тетке подумал? Ее, между прочим, после известия о твоей кончине увезла «Скорая помощь».

— Куда увезла?

— В реанимацию. Стало плохо с сердцем. Сегодня вот собираюсь проведать.

— Черт… — виновато вздыхает молодой повеса. И все-таки настаивает: — Паша, не говори, пожалуйста, никому о моем звонке. Ладно?

— Постараюсь. Как же ты планируешь поступить дальше? Вообще, как жить собираешься?

Юрка берет паузу, несколько секунд сопит в трубку. Потом выпаливает:

— Поеду на Кавказ.

— Зачем?

— Хочу побывать на том месте, где Андрюха пропал. Да и деваться мне пока некуда. Пусть все уляжется, устаканится. А там посмотрим…

— Подожди-подожди. Что-то я не пойму, — нащупываю ладонью пачку сигарет. — Во-первых, это опасно — относительный порядок на Северном Кавказе навели только в городах. А во-вторых, как ты найдешь то место, где пропал Андрей?

— Со мной согласился поехать Толя Волков. У него как раз выпадает отпуск. Он и покажет.

Это меняет дело. Толик — бывалый спец, в горах его голыми руками не возьмешь. К тому же он — единственный человек, точно знающий, где находился Андрюха во время схода той проклятой лавины.

Открываю настежь окно, щелкаю зажигалкой, выпускаю облако дыма. Что-то я стал много курить. Ладно, не будем отвлекаться.

В пользу Юркиной затеи говорят несколько фактов: поездка на Кавказ не сулит ему легкой жизни, и она вряд ли связана с криминалом. Более того, побывать на месте гибели старшего брата будет крайне полезной терапией для молодого взбалмошного эгоиста. Морально-психологической терапией. Быть может, хоть это заставит его взглянуть на жизнь по-другому.

— Поезжай, — говорю ему спокойным уравновешенным тоном. — Я никому не скажу о твоем звонке. Но при одном условии: ты должен держать меня в курсе событий. Сам понимаешь — все-таки не экскурсия. И не турпоход.

— Хорошо, Паша. Договорились. И… у меня к тебе просьба.

— Валяй.

— Не звони мне на этот номер, ладно? Я при случае сам тебе позвоню…

* * *

Мама в курсе пропажи младшего Ткача. Она, безусловно, переживает и каждый раз расспрашивает о новостях на данную тему. За завтраком я рассказываю о несчастье с Дарьей Семеновной, благоразумно умалчивая обо всем остальном: о ночной стрельбе, о ранении Серафимы, о Юркином звонке. Затем поспешно собираюсь, прихватывая вещи двух лежащих по разным больницам женщин. Мама кладет свежие фрукты и аккуратно свернутый белый халат.

Выхожу на улицу. Под утро тучи растаяли, ветер стих, выглянуло бледное солнце. От лившего целые сутки дождя остались огромные лужи и пропитанный влагой воздух…

Завернув за угол, достаю телефон и набираю номер диспетчера «Скорой помощи». Прикинувшись взволнованным женихом, расспрашиваю о молодой женщине, пострадавшей прошлой ночью на пересечении Шелковичной и Астраханской.

— Доставлена в 1-ю Советскую больницу, — сочувственно отвечает девушка. — Зайдите в приемное отделение — там вам все про нее расскажут. Если состояние позволяет — разрешат навестить…

Спасибо, милая. Дай бог тебе непьющего мужа и детей-отличников.

Решаю начать с кардиологии 2-й Советской больницы — это всего в двух шагах от нашего дома на Белоглинской. Иду по тропинке через двор, дабы срезать путь и побыстрее увидеть Дарью Семеновну. Однако вскоре ловлю себя на странной мысли: чаще думаю не о Дарье Семеновне и даже не о Серафиме, а о Юркиной поездке на Кавказ. Хоть у меня и не возникло возражений против рисковой затеи, но почему-то сейчас она мне нравится все меньше и меньше…

М-да. Посещение сих заведений никогда не добавляло мне оптимизма и любви к отечественной медицине. Конвейер — он и есть конвейер: одних занесли, других вынесли.

Дарья Семеновна все еще в реанимации. Я отловил в светлом коридоре симпатичную практикантку в зеленой пижаме и таком же зеленом колпаке, прислонил ее к стенке, навис над хрупким тельцем и, зловеще улыбнувшись, стал расспрашивать о здоровье любимой тети. Через минуту допроса с пристрастием она подводит меня к стеклянной стене, за которой в ровную линию выстроились специальные кровати и дружно мигают лампочки с мониторами.

Пожилая женщина сразу меня узнает, улыбается, машет рукой. И… промокает салфеткой слезы.

«Черт! — ругаюсь про себя. — Наверное, не стоило появляться и напоминать ей о трагедии с Юркой».

— Передай ей фрукты, — сую девчонке пакет.

— Здесь хорошо кормят, — возражает она.

— Тогда сама съешь. Они свежие…

* * *

До 1-й Советской больницы иду пешком.

Настроение фиговое, несмотря на утренний звонок «покойника». Почему-то его намерение рвануть на Кавказ все сильнее и сильнее давит на мою психику. Причин этого давления я пока понять не в силах. Видимо, немного волнуюсь перед встречей с Серафимой…

Отыскав на территории больничного городка квадратный домишко с квадратной же вывеской «Приемное отделение», захожу в подобие холла. Справа за столом сидит бабка с повадками сторожа-администратора. С этой номер, рассчитанный на сопереживание, не прокатит. И допрашивать ее бесполезно — бой-баба с голосом римского гладиатора сама кого хочешь допросит.

Называю фамилию Серафимы, представляюсь родственником. Бабка деловито копается в журнале и с недовольным видом информирует:

— Лежит в послеоперационной палате хирургического отделения.

Ага, значит, уже сделали операцию. Интересуюсь состоянием и получаю ответ из социализма:

— А я почем знаю?!

Так и огрел бы грымзу журналом по крашеной башке.

— К ней пропустят?

— Пропустят. Если купишь у дежурной бахилы и наденешь халат…

«Бесценная» работница… Такие должны дежурить в подвале морга и общаться исключительно с тамошним лежачим контингентом.

Ищу хирургическое отделение, покупаю бахилы и, вырядившись идиотом, топаю на второй этаж. Тихо постучав, толкаю дверь. В небольшой палате по обе стороны от окна стоят две кровати. Одна аккуратно заправлена, на другой лежит Серафима. Рядом возвышается штатив с пузырьком, от которого к ее руке прозрачной змейкой вьется трубка.

Проскальзываю в палату.

Увидев меня, девушка растягивает губы в подобие улыбки и шепчет:

— Привет.

Лицо бледное, шикарные волосы разбросаны в красивом беспорядке по тощей подушке.

Приблизившись, целую ее в щеку.

— Как ты?

— Нормально. Медсестра сказала, что ночью меня прооперировали, вытащили пулю. А я все проспала под наркозом — ничего не помню.

Присев рядом на стул, нахожу ее прохладную ладонь.

— Прости меня, Серафима.

— За что?

— За все это… — Обвожу взглядом больничные хоромы.

— Перестань. В чем ты виноват? — Легонько сжимает она мои пальцы. — У тети Даши был?

— Да. Около часа назад.

— Как она?

— Уже лучше. Виделись через стеклянную стенку реанимации. Выглядит хорошо. Даже ручкой помахала.

— Ну, и слава богу. А ко мне следователь с утра приходил. Представляешь?

Ого! Похвальная оперативность! Чего не скажешь о случае с Юркиной компанией. Вслух оценивать сие событие не решаюсь. Серафиму считаю не только красивой, но и сообразительной женщиной, поэтому жду продолжения.

— Врач долго меня терзать не разрешил, и следователь — угрюмый такой мужчинка с въедливым взглядом — задавал вопросы минут десять, — шепчет она и крепче сжимает мою руку. — Я не сказала о тебе ни слова.

— Что же ты ответила ему?

— Шла домой, внезапно услышала сзади рев двигателя и хлопки. Почувствовала удар в спину — в область правой лопатки и… И больше ничего не помню.

До чего же она мне нравится! Красива, умна и с неповторимой искоркой в больших выразительных глазах.

— Да. Для того чтобы расплести узлы этой истории, лучше держаться подальше от милиции и следователей. Спасибо, Серафима.

— Не за что. Просто мне показалось, что следователи окончательно испортят твой отпуск. Павел, а что произошло после выстрелов? Я ведь на самом деле ничего не помню.

Пододвинув стул ближе, в двух словах пересказываю финал вчерашних гонок со стрельбой.

— Ты опознал их? — вновь поражает она своей прозорливостью.

— Того, что управлял мотоциклом, я раньше не видел. Второй оказался тем кавказцем, на которого я наткнулся в твоем дворе. Но это не главное.

— А что главное? — доверчиво смотрит она.

Я машинально ощупываю карманы — мне опять чертовски хочется курить. Дымить в палате я, разумеется, не собираюсь. Просто тяну время и гадаю: посвящать Серафиму в тонкости непростой и длинной истории или поберечь ее нервы?

И все же решив быть до конца честным, рассказал о первой встрече с кавказцем в окрестностях Грозного, о второй в Кантышево. И, наконец, о нескольких странных фразах, произнесенных им вчера за минуту до смерти.

— «Не ищи Ткача — младшего брата пропавшего капитана. Он мертв. Не ходи в ущелье. Мой отец рассказал о великой тайне. Теперь мы вас всех уничтожим…» — словно автоответчик повторила Серафима. — И вправду загадочно. Кто будет искать погибшего Юрия? Зачем?…

— Это еще не все новости.

Она опять глядит на меня доверчивым взором, ждет.

— Юрка жив. Он звонил мне утром. А в Москве у здания театра, видимо, произошла какая-то ошибка при опознании тел.

Ее глаза округляются. Сначала от величайшего изумления, потом от радости. Мне приходится поднести указательный палец к губам.

Серафима улыбается и часто кивает.

— Говорить об этом пока не стоит. Даже тете Даше, — предупреждаю я ее.

— Да-да, понимаю — там все очень непросто. А что же он будет делать? Если он появится — его сразу арестуют.

Закономерный вопрос. И я, помнится, топал этой же тропинкой.

— Он встретил в Москве Волкова.

— Волкова? Того, который…

— Да-да. Уцелевшего под лавиной. Юрка собрался вместе с ним ехать на Кавказ.

— Зачем?!

— Хочет побывать в тех местах, где пропал Андрей.

От обилия свалившейся разом информации Серафима теряется. Однако растерянность быстро проходит. Слегка нахмурив лобик, она хватает мою руку и шепчет:

— Павел, мне все это ужасно не нравится!

— Мне тоже. — Вынимаю из пакета и передаю ее вещи: телефон, ключи от квартиры, кошелек…

— Что ты задумал?

— Я бросил на твой счет пятьсот рублей. Неизвестно, сколько тебе предстоит тут лежать. Кроме того, попрошу маму приходить сюда через день…

— Павел! Ты собрался ехать с ними?

Черта с два от нее что-нибудь скроешь.

— Не совсем. Не совсем… Просто хочу проследить за Юркой. Как бы его опять не угораздило во что-нибудь вляпаться.

Она притягивает меня за руку, обнимает и нежно целует. Сначала в щеку, потом в губы. Спешу обрадоваться этому поцелую, ибо наше сближение идет настолько медленно, что процесс грозит затянуться на пару столетий. Но за радостью приходит грусть: мы снова расстаемся.

Она молчит. Лишь крохотная слезинка стекает к подушке по левому виску.

Она молчит. Потому что не только безумно красива, но и чертовски умна.

* * *

Покинув территорию больницы, поворачиваю в сторону частного СТО, где мастера Серега и Антон колдуют над моим «Опелем». Необходимо поторопить их и доплатить за срочность. Надеюсь, завтра машина будет отремонтирована, а я за этот срок успею подготовиться к дальней поездке.

— Надо рвать, — подбадриваю я себя. — Да, маму огорчит мой ранний отъезд, однако ей хорошо знакома практика отзыва офицеров из отпусков — подобное случалось и раньше.

Пока иду пешочком, заново прокручиваю разговор с Серафимой. Возможно, я сказал многовато. Но, во-первых, я доверяю ей не меньше, чем своим боевым товарищам. Во-вторых, в разговоре я оперировал фактами, нарочно умолчав о своем подозрении. А ведь именно оно — подозрение — подвигло меня принять решение немедленно рвануть на Кавказ.

Это чертово подозрение родилось утром в разговоре с Юркой. Точило меня всю дорогу в кардиологию и в 1-ю Советскую больницу, не давало покоя в палате Серафимы. И, в конце концов, оно же побудило быстрее действовать.

Подозрение касалось личности мужика, спасшего Юрку в театре. Это определенно не Волков. Во всяком случае, если судить по Юркиной фразе, «вполне себе русская морда». Настоящий Волков был чистокровным казахом, со всеми вытекающими внешними признаками: кряжистый и кривоногий, с круглой башкой и сильно выступающими скулами. Ну и, естественно, со щелками узких глаз на плоском лице. Настоящая его фамилия была — Каскыров, что в переводе с казахского и означало «Волков». Звали — Тогжан. Вот в бригаде и прицепилась русская транскрипция «Толян». Толян Волков. Он не возражал. Да и вообще, он был отличным и своим в доску парнем — бесхитростным, работящим, надежным. Только взрывался иногда не по делу, когда много выпивал. А помногу выпивал он частенько.

Усилилось мое подозрение еще одной фразой младшего Ткача: «Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В общем, узнал по фейсу и спас…»

Это заблуждение присуще многим парням, у которых есть старшие братья. И не просто братья, а идолы — уважаемые, любимые, боготворимые. Младшие считают, будто похожи на своих кумиров, а на самом деле внешнего сходства у них бывает не больше, чем у зебры с тигром. Вот и Юрка тешит себя мыслью, что похож на Андрюху. А в реале ничего общего — ни в росте, ни в телосложении, ни в лице. Просто два разных человека, если поставить рядом. Я абсолютно уверен: ни казах Волков, никто другой из ветеранов нашей бригады сроду не признали бы в Юрке младшего брата пропавшего без вести капитана Ткача. Поэтому, подходя к раскрытым воротам частного СТО, я уже окончательно решил ехать на Кавказ.

Сказано — сделано. Остается собирать вещички и — в дорогу. Как говорят в спецназе ВДВ: «Шахиду собраться — только подпоясаться…»

Часть IV. Крестовый перевал

Пролог

СССР, Кавказ

Июль 1942 года

После приземления фельдфебель Вашадзе собрал группу и скрытно повел ее к нефтяным промыслам, растянувшимся на многие километры вдоль дороги, уходящей от Грозного на северо-запад. Унтер-офицер Якобашвили со своим взводом атаковал грозненские объекты нефтеперерабатывающего завода с юго-запада.

И в тот момент, когда группа лейтенанта Чхенкели спокойно и в полной тишине спускалась на парашютах в районе Главного Кавказского хребта, два первых взвода пытались сломить ожесточенное сопротивление советских подразделений военизированной охраны.

К восьми часам утра к Заводскому району Грозного стянулись дополнительные силы СМЕРШа, а к десяти навсегда затих последний пулеметчик из группы Якобашвили. Из тридцати шести горных стрелков двадцать было убито, двенадцать ранено. Четверо бросили оружие и встали с поднятыми руками.

Вашадзе и его людям повезло больше. Успешно атаковав несколько скважин, они подорвали трубопроводы, подожгли нефть и успели скрыться до подхода крупных армейских сил и отрядов НКВД.

Забегая вперед, следует сказать, что фельдфебель отлично справился с порученным заданием. Его группа почти не понесла потерь и на протяжении семи суток, пока развивалось наступление 1-й и 17-й немецких армий, тревожила большевиков дерзкими нападениями на объекты вокруг Грозного. Более того, взводу Вашадзе удалось благополучно вернуться назад и даже привести с собой около трехсот дезертировавших из Красной Армии грузин и азербайджанцев, пополнивших ряды батальона «Бергман».

Удивлению оберст-лейтенанта Оберлендера не было предела — вероятно, ни он, ни руководство абвера на подобный успех не рассчитывали. Однако подвиг и удачливость грузинского легионера пришлось оценить. Спустя две недели Вашадзе стал лейтенантом и кавалером Железного креста 2-го класса.

В сентябре 1942 года его взвод был направлен в район Моздок — Нальчик — Минеральные Воды для борьбы с советскими партизанами.

Из этого рейда Вашадзе не вернулся…

* * *

Сам по себе Крестовый перевал не являлся главным плацдармом для намечавшейся операции. На пару с Казбеком он служил важнейшей опорной точкой для ориентации пилотов; плюс начальству абвера приглянулось словосочетание для общего обозначения операции. Выброска группы производилась севернее на десять километров; а те, кого группе надлежало встретить, должны были подойти с юго-запада, также минуя наивысшую точку Военно-Грузинской дороги.

Впрочем, эти маловажные детали лейтенанта мало беспокоили. Десантирование прошло успешно — никто из бойцов на склоне не пострадал. Удача сопутствовала и на следующем этапе: горные стрелки быстро собрались на леднике, разыскали все четыре контейнера и запрятали под снегом парашюты. Теперь главное — вовремя добраться до назначенного места. Встреча должна произойти в восьми километрах южнее вершины, носящей гордое название Казбек…

Чхенкели вел группу, частенько оглядывался на светлеющее небо и подбадривал стрелков:

— Двигайтесь! Живее двигайтесь! Чем скорее мы прибудем на место, тем больше времени у нас останется на отдых. Потому что после встречи в назначенном месте об отдыхе придется забыть…

Длинный караван из вьючных животных в сопровождении двадцати егерей из 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» задержался всего-то на пятнадцать минут. Что поделаешь — немецкая педантичность. Даже в тылу противника, среди гор и лесов, они умудрялись держать марку.

Обменявшись паролем и отзывом, офицеры сошлись на тропе. «Эдельвейсами» командовал немецкий гауптман — высокий и породистый, со светлыми волосами и баварским акцентом.

— Нойманн, — запросто представился он. — Фридрих Нойманн.

— Лейтенант Чхенкели. Можно просто — Александр, — ответил крепким рукопожатием грузин. И добавил: — В сорок первом мне посчастливилось сражаться рядовым стрелком в одной из рот дивизии «Эдельвейс».

— Вот как? — вскинул брови капитан. — Уж не в балканской ли кампании?

— Совершенно верно. Нам тогда удалось прорвать линию фронта и овладеть Югославией.

— Рад нашей встрече, коллега! Я за бои в югославских горах получил погоны обер-лейтената.

— А я в тех боях был ранен. А неделю спустя из рук самого Адольфа Гитлера получил Железный крест 2-го класса и погоны обер-фельдфебеля.

— Похвально, Александр, похвально!

Чхенкели смущенно улыбнулся.

— Мои люди готовы сопровождать вас, Фридрих.

— Хорошо. Давайте поступим так: пройдем до восточного склона и выберем место для привала.

— Разумеется, мне поручено выполнять любые ваши приказы. Но… на последнем инструктаже командование предупредило о дефиците времени. И о том, что привалов не будет.

— Я в курсе всех инструкций командования абвера. Вам известно, лейтенант, откуда идет мой караван?

— Нет, герр гауптман, — вытянулся Чхенкели, не успевший привыкнуть к офицерским погонам.

— То-то, — пробурчал Нойманн. И, улыбнувшись, похлопал коллегу по плечу: — Зовите меня тоже по имени. Да, кстати, познакомьтесь…

К ним подошел невзрачный мужчина лет тридцати восьми в куртке «анорак» оливкового цвета. Знаков различия на куртке не было, не видно было и автомата с тяжелым ранцем за спиной. Вместо этого на ремне висела небольшая кобура, а сбоку болтался плоский планшет.

— Хайнц Бауэр, — пожал тот лейтенанту руку и скромно добавил: — Инженер.

Караван состоял из пяти десятков мулов и лошадей. Каждое животное несло пару специальных мешков, притороченных по обе стороны грузового седла четырьмя вьючными ремнями. Мешки походили на сакву для овса и имели общий вес около восьмидесяти килограммов.

Взяв на себя охранные функции, группа Чхенкели разделилась на два отряда: первый ушел вперед, второй отстал и прикрывал караван сзади. В таком порядке проследовали от точки встречи до пологого, протяженного юго-восточного склона Казбека. Шли неторопливо, экономя силы. И через три часа капитан Нойманн передал приказ лейтенанту:

— Искать место для длительного привала.

Александр и сам подумывал об остановке. Не из-за усталости, конечно — было бы смешно, если бы его хорошо подготовленные люди успели потерять свежесть за три часа. Просто они приближались с запада к Военно-Грузинской дороге, петлявшей светлой змейкой справа и впереди. Уже виднелись крохотные селения, неравномерно нанизанные на эту дорогу, словно бусинки разной величины.

Для стоянки выбрали одну из длинных складок, гигантскими зигзагами расползавшихся по склону. Выставили два дозора. Поснимали на землю груз; осмотрели и накормили каждое животное. После и сами уселись завтракать. Судя по настрою капитана, в лощине предстояло просидеть до наступления темноты.

«Наверное, он прав», — вынужденно соглашался Чхенкели, изучая линейный ориентир в бинокль. Дорога долгое время оставалась пустынной — ни малейшего намека на автомобильное или гужевое движение. Со своей группой Чхенкели незаметно пересек бы ее в любой час суток, а с таким внушительным караваном лучше сделать это ночью.

Александр не знал дальнейшего плана. Все, касающееся обязанностей взвода горных стрелков и его командира, Теодор Оберлендер охарактеризовал перед вылетом короткой емкой фразой:

— Вы обязаны всецело подчиняться командиру группы «Эдельвейс». Даже если группой будет командовать ефрейтор.

Тогда эти слова здорово задели самолюбие грузина. Однако, повстречав караван и увидев офицерские знаки различия командира сопровождавшего его отряда, он успокоился: гауптман — это отнюдь не ефрейтор.

К выходу приготовились засветло, а с наступлением темноты благополучно пересекли Военно-Грузинскую дорогу. Всего за ночь преодолели около тридцати километров и, миновав эфемерную границу между Грузией и Ингушетией, прибыли в назначенный район, представлявший собой склон относительно короткого хребта Юкуруломдук. Западнее хребта — глубокое и протяженное ущелье Шан-чоч; восточнее — короткое Амаль-чоч, в верховьях которого залегает огромный ледник, а в низовье течет река Армхи.

Первым делом Нойманн приказал развьючить животных, сам же вместе с инженером Бауэром отправился вниз по склону…

Выставив дозоры, Чхенкели уселся завтракать с бойцами. Приглушенный разговор вокруг костерка то угасал, то разгорался вновь. Бойцы робко высказывали предположения относительно последующих обязанностей и действий. Ждать ли от абвера сюрприза или предстоит обычная работа разведчиков-диверсантов?… Данный вопрос интересовал и Александра, но участия в разговоре он не принимал — выдерживал положенную дистанцию. А допив кофе, поднялся и направился к молодому немцу, чинившему застежку грузового седла.

Обойдя его кругом, он остановился у двух небольших мешков. Легонько пнув носком ботинка, попробовал приподнять — вес мешка оказался значительным.

— Что здесь? — спросил Чхенкели.

Егерь из «Эдельвейса» кисло поморщился. Однако, углядев офицерские погоны на ветрозащитной куртке, сменил недовольство на почтительность:

— Цемент, герр лейтенант.

Грузин вскинул брови:

— Цемент? Зачем он в горах?…

— Не знаю.

В первые мгновения внутри всколыхнулась волна возмущения.

Как же так?! Их столько готовили в разведшколе абвера! Два взвода из батальона «Бергман» отправились на верную гибель в район грозненских нефтяных полей! Его взвод преодолел на самолетах огромное расстояние, десантировался ночью на склон, встретил караван… И вдруг — мешки с цементом!

Что это — очередная проверка на вшивость?

— А в тех мешках? — грозно спросил он, показывая на длинные брезентовые свертки, туго перехваченные ремнями.

— Стальные конструкции.

Ответ озадачил. Уж не доты ли намерен возводить абвер на Главном Кавказском хребте?

Что за глупость? Бред…

После шестичасового отдыха последовал короткий прием пищи. Судя по времени суток — обед. Покончив с трапезой, Нойманн выплеснул остатки кофе на камни.

— Вниманию егерей 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс»! Ниже по склону мы подыскали с инженером Бауэром отличное место для лагеря. Сейчас мы все вместе переправим груз к тому месту, где предстоит разбить лагерь, после чего караван налегке отправится в обратный путь. Я поведу его во главе первого отделения до места встречи со вторым караваном. Приняв груз, мы вернемся. Надеюсь, это произойдет через пять-шесть дней. Второе отделение останется здесь для несения дозорной службы.

«А мой взвод?» — замер Александр, поднеся ко рту плитку шоколада.

Словно прочитав немой вопрос в глазах грузина, капитан отчеканил:

— Взвод лейтенанта Чхенкели поступает в распоряжение инженера Бауэра.

* * *

Несколько суток подряд грузинские легионеры под неустанным руководством инженера копали в склоне тоннель шириной около двух и высотой около трех метров.

Педантичные немцы предусмотрели для исполнения столь нелегкой в горах задачи каждую мелочь, прислав с караваном на «объект» стройматериалы, оборудование, инструменты, рабочую одежду, продукты, шнапс, сигареты…

Для наибольшей эффективности Александр поделил взвод на две смены. Первая пахала с восьми до четырнадцати часов, дважды прерываясь на кофе и сигареты. Вторая смена заступала на работу в четырнадцать и заканчивала в восемь вечера при тех же двух пятнадцатиминутных перерывах. Каждый из восемнадцати работников смены был задействован от начала и до конца. Четверо самых крепких парней, сменяя друг друга, долбили кирками каменистый грунт; четверо, подобно ленте транспортера, отбрасывали этот грунт лопатами. Двое занимались сборкой конструкций временных подпорок; шестеро весь день таскали с реки Армхи воду; двое замешивали раствор. Свободная смена в это время собирала в низинах сухие дровишки, готовила на кострах пищу, грела для помывки воду, отдыхала…

Подобную организацию труда одобрил даже аккуратист и зануда Бауэр.

— Согласен, — кивнул он, выслушав предложение Чхенкели. — Бoльшее количество людей все равно не сможет работать в узком тоннеле.

Бойцам «Эдельвейса» в этом смысле повезло больше. Два дозора по два человека, обозревая округу на многие километры вокруг, постоянно дежурили на вершинах соседствующих хребтов. Немцы не принимали участия ни в строительстве тоннеля, ни в хозяйственных работах. Грузин поначалу это задевало, но те вели себя ровно, не заносчиво. И постепенно отношения наладились.

Александр никогда не имел дел со строительством и не понимал, для чего могло бы служить возводимое поземное сооружение. Хайнц Бауэр, в свою очередь, пользовался готовым проектом и на вопросы лейтенанта о предназначении бункера давал весьма расплывчатые ответы, ссылаясь на неразговорчивость командования абвера. Впрочем, Чхенкели не упорствовал и с расспросами не приставал. Он просто выполнял свои обязанности командира взвода.

Строительство продвигалось быстро. К пятому дню стены внутреннего коридора были полностью забетонированы.

— Прикажете монтировать дверные металлические каркасы? — подошел лейтенант к инженеру.

— Да. Монтируйте каркас внутренней двери. Внешний пока подождет…

Немцы в очередной раз подтвердили свою пунктуальность: второй караван прибыл точно к сроку окончания строительных работ. Буквально час в час. Вместе со сменой дозора Александр поднялся по склону метров на триста и встретил шедшего во главе каравана Нойманна.

Сняв темные очки, тот пожал лейтенанту руку и первым делом поинтересовался ходом работ.

— Закончили, — сдержанно ответил Чхенкели. — Сегодня навесили внутреннюю дверь, осталось установить внешний люк и потратить полчаса на его маскировку.

— Неплохо.

— Фридрих, с вами прибыло то, что должно быть спрятано в тоннеле? — указал он на груженых мулов.

— Совершенно верно, но об этом позже. А сейчас хотелось бы чего-нибудь съесть.

— Не вижу проблем — мои люди только что приготовили горячий обед.

— Благодарю, Александр. Вы просто волшебник…

После приема пищи Нойманн объявил выходной день. А затем, прихватив Хайнца Бауэра с шестью егерями из 1-й горнострелковой дивизии, куда-то исчез. Их удалявшиеся фигуры в северном направлении вдоль берега Армхи Александр увидел минут через тридцать. Куда они шли, зачем? На этот вопрос ему никто бы не ответил. Даже чистокровные арийцы из «Эдельвейса»…

Вернулись они лишь к обеду следующего дня. Нойманн сразу же принялся осматривать результаты подземной стройки. Инженер находился рядом и для чего-то помешивал кисточкой краску в небольшой жестяной банке.

После осмотра дежурная смена приступила к монтажу внешнего люка, и вскоре объект секретного назначения был полностью закончен.

— Вы отлично поработали, господа! — Нойманн расстегнул один из ранцев. Выудив из него несколько квадратных бутылок, аккуратно завернутых в тонкую папиросную бумагу, он раздал их солдатам. — Предлагаю отметить окончание строительства!

За распитием крепкого рома Фридрих стал более разговорчив.

— Вы спрашивали, лейтенант, что в этих тюках, — надменно улыбаясь, кивнул он на связанные попарно мешки. И наклонившись, шепнул: — В них газ.

— Газ? Как это… газ?

— Баллоны и гранаты с боевым отравляющим веществом в виде газа.

— Вот как? — опешил грузин.

— И это еще не все. Угощайтесь… — Капитан достал сигареты. — В узких цилиндрических емкостях содержится новейшая разработка ученых Третьего рейха. Сильнейшее, ядовитое вещество, от распыления которого большевики подохнут, словно мухи, в радиусе нескольких километров.

Чхенкели проглотил вставший в горле ком.

— А-а… каким же способом, Фридрих, эти вещества вы… То есть мы собираемся применить?

— Это не наша компетенция, Александр, — вновь наполнил тот алюминиевые кружки. — Пейте. За нашу общую победу над Советской Россией!..

…Вечерело. Отдых подходил к концу.

Усевшись на непочатый мешок с цементом, лейтенант сладко затягивался хорошим немецким табачком. Внезапно боковое зрение уловило слабое движение на краю ледника. Привстав, он поднял бинокль, вгляделся в движущиеся пятна…

И тихо выругался:

— Черт!

— Что вы там увидели, Александр? — встревожился Нойманн.

— Взгляните, — передал тот бинокль.

С юга прямо на объект и расположение горных стрелков топали два мальчугана лет десяти или двенадцати, гнавших впереди себя трех молодых овец. Немецкие дозорные обязаны были их заметить, но… отвлеклись или же используемая мальчуганами тропа была с их позиций не видна.

Разбитый на склоне лагерь, еще не замаскированный вход в тоннель и людей в военной форме юные незваные гости заметили слишком поздно. Заметив, остановились. Растерянно потоптавшись, хотели повернуть обратно, но со склона прогрохотала очередь. Несколько пуль впились в камни возле старых, стоптанных каламани. Мальчишки испуганно присели, прикрывая ручонками головы.

Лейтенант резко обернулся на выстрелы.

Улыбаясь, Фридрих Нойманн держал автомат, из ствола которого тянуло сизым дымком. Судя по нехорошей улыбочке, он собирался продолжить стрельбу по живым мишеням.

Решительно положив руку на автомат, Чхенкели заставил капитана опустить ствол.

— Не надо. Это же дети. Ингушские или чеченские. Голодно сейчас в деревнях; выменивают в грузинских селениях овец и гонят через перевалы.

Сказав это, он направился к маленьким горцам.

Остановившись в десятке шагов, крикнул по-грузински:

— Кто вы такие?

— Я — Къонах, — отвечал тот, что повыше.

— Я — Зама, — робко вторил другой.

— Что вы здесь делаете?

— Идем в свое село. Нас там ждут…

— Идите обратно! Вы меня понимаете?

Те закивали.

— Да. Понимаем. Обратно.

Чхенкели подошел ближе и негромко добавил:

— Никогда больше тут не ходите. Никогда! На этом склоне спрятана смерть. Вам ясно?

Позабыв об овцах, мальчишки бросились бежать к леднику.

Немного постояв, лейтенант побрел к лагерю… И вдруг от неожиданности пригнул голову — рядом свистели пули, а через полсекунды запоздало донеслись звуки выстрелов. Нойманн и несколько младших чинов выпустили в убегавших мальчишек по длинной очереди.

Под звуки метавшегося по ущелью эха Александр взирал на худенькие тела расстрелянных пацанов, беспорядочно катившихся вниз по камням…

— Ты не должен был так делать! — с тихой злобой сказал Чхенкели.

— Оставьте эмоции, лейтенант. Вы на войне, а не на прогулке, и должны помнить все, о чем вам говорили перед вылетом на задание. Не так ли?

Играя желваками, Александр кивнул.

— Чудесно. У вас имеются ко мне вопросы?

— Так точно. Здесь осталось много неиспользованного строительного материала. Какие будут указания?

— Грузите на животных. Через полчаса караван должен быть готов к выходу…

Глава первая

Россия, Саратов

Наше время

Звонок Ирэн застает врасплох. За каскадом неприятных новостей и событий я, признаться, совершенно о ней позабыл.

— Да, слушаю, — говорю в трубку отрывисто и запыхавшись — намекая на дефицит времени.

— Привет, — шелестит неуверенный голосок. — Это я. Узнал?

— Конечно. Есть новости?

— Кое-что выяснила. Но я сейчас на работе. Можешь ближе к вечеру подъехать?

— Куда и во сколько?

Она сбивчиво объясняет, а я лихорадочно втискиваю незапланированную встречу в свои спонтанно сплетенные планы. Мама уже предупреждена о звонке командира бригады, якобы срочно вызвавшем меня к месту службы. Уже успела всплакнуть и сбегать на рынок за мукой, дабы испечь в дорожку румяных пирожков. Мастера Серега и Антон пашут с утра до ночи — к завтрашнему полудню мой «Опель» должен быть готов к поездке.

— Я понял, Ира, — останавливаю бесконечный поток слов. — В восемь вечера буду.

Вздохнув, швыряю телефон на диван. В семь собирался навестить Серафиму, попрощаться… а теперь придется ехать в другую сторону — к железнодорожному вокзалу. Где-то там, недалеко от привокзальной площади — работает и живет Ирэн…

За десять минут до назначенного времени я встаю под огромным козырьком, нависшим над главным входом в вокзал. Внутри духота, шум и жуткая толчея. Хочется курить, но я терплю…

Звонок. Опять Ирэн.

— Ты где? — поглядываю на часы.

— Напротив окошка справочной службы, — вещает тонкий голосок.

— А чего ты там делаешь? Двигай сюда — на воздух! Мы же здесь назначали свиданку…

— Я не могу, — плаксиво обрывает она мою гневную речь. — Подойди, пожалуйста, сюда.

— Хорошо. Сейчас буду…

Ныряю внутрь огромного здания и определяю верное направление. Ага, прямо — кассы, а нужные окна — намного дальше, справа. Начинаю движение, лавируя меж лотков и киосков, провожающих и встречающих, чемоданов и коробок…

Отпуск мой не задался: стрельба, погони, убийства. К сожалению, мне не известны агентурные повадки, шпионские уловки и прочие примочки, используемые в городских кварталах. Я считаю себя обычным бойцом. Пусть не рядовым, пусть отменно подготовленным к ведению войны и выживанию в самых экстремальных условиях. Но бойцом, а не секретным агентом. Да и применять свои знания, помноженные на опыт, среди жилых многоэтажных домов, слава богу, не доводилось. Где-нибудь в предгорьях Северного Кавказа, на поросших дубовым подлеском и кустами кизила склонах или среди голых скал — сколько и как угодно. А здесь… увы. Поэтому третий день поступаю сообразно интуиции: систематически вращаю башкой, как перископом над волнами, и содержу натренированный организм в готовности № 1.

Поступаю правильно — осторожность еще никому не вредила. Уже в центре зала замечаю увязавшегося за мной типа — еще одного уроженца кавказских гор. Идет на удалении пяти шагов, постепенно сближается.

Нарочно лавирую в толпе. Обходя стайку школьников, мимолетно оглядываюсь и вижу, как типчик стремительно нагоняет. Упустив контроль переднего сектора, спотыкаюсь о приземистую спортивную сумку.

Похоже, это меня и спасает. Неуклюже заваливаясь набок, я не позволил смуглому типусу всадить в мою спину лезвие ножа.

Под зарождающиеся детские смешки перекатываюсь по полу и с силой бью ногой в голень кавказца. Подсечка удается на славу — взмахнув руками, тот великолепно прикладывается затылком о гранитные плитки.

Глядя на скачущий по полу нож, детские смешки смолкают, а я шустро испаряюсь в сторону справочной службы…

Ирэн я замечаю издалека. Сразу же определяю, что и у нее не все в порядке — два парня, подхватив девицу под руки, скоренько волокут ее к боковому выходу из вокзала.

Попалась, дура, как мышь в мясорубку!

Заметив меня, горцы ускоряют шаг и выскакивают на улицу первыми.

Вырвавшись на привокзальную площадь, я оказываюсь в водовороте человеческих тел. Однако взгляд сразу и безошибочно выделяет из толпы беглецов по быстрым нервным движениям. Два кавказца с заложницей подбегают к серебристой иномарке. Один занимает место за рулем, другой — высокий, с лысеющей маленькой головой, пытался силой втолкнуть девушку в салон.

Расстояние в двадцать метров мне удается преодолеть в лучших спринтерских традициях. Увидев меня рядом, лысый отталкивает Ирку и запускает руку под полу легкой ветровки. Приходится слету врезать по его желудям, не дожидаясь, пока на свет божий появится ствол.

Скорчившись и матерясь, тот заползает на заднее сиденье. Иномарка резко срывается назад, разворачивается и мчится по площади с распахнутой задней дверцей…

— Жива? — подаю руку всхлипывающей девице.

Та поднимается, отряхивает платком джинсы, тихо ругается.

— Козлы диетические…

Насчет диетических — не знаю — на вкус не пробовал. А по поводу всего остального — согласен.

— Давай-ка отсюда двигать. Пока менты не прибежали…

Быстро передвигаемся тротуаром вдоль пятиэтажки; я периодически оглядываюсь… Вроде никого.

Подняв на меня взгляд, Ирэн шмыгает носом:

— У тебя порвана футболка.

— Знаю, знаю. Ты говорила, что живешь тут рядом?

— Рядом. Вон мой дом — через дорогу…

…Ползем по лестнице на пятый этаж.

— Ты их знаешь?

— Впервые вижу.

— А как получилось, что они тебя взяли?

— Как-как… Шла с работы через вокзал — к козырьку, где мы договорились встретиться. Подкатили двое, схватили под руки. Хотела заорать, но один козел кольнул чем-то в бок. Ну и все. Подвели к справке, приказали звонить тебе…

Точно — козлы. Спасу от них нигде нет.

Входим в Иркину однокомнатную квартирку, которую она снимает почти за половину своей зарплаты. Стаскиваю и протягиваю ей порванную футболку. Она дефилирует по комнате в своей вызывающе короткой джинсовой юбочке — ищет подходящие по цвету нитки. Будто нарочно вертит бедрами, вставая на цыпочки, заглядывает в верхние шкафы мебельной стенки — демонстрирует стройные ноги с ровным загаром и тугие ягодицы. При этом без умолку делится со мной последними новостями…

Из «старых» новостей узнаю о чудесном воскрешении Юрки, о непродолжительном разговоре с ним по телефону.

— Он сказал, что ты в курсе, — поднимает девушка наивный голубоватый взгляд.

— Да. Мне он тоже недавно звонил.

— Почему же ты ничего не сообщил? Мы же договаривались!

— Юрка просил не распространяться. Дело слишком серьезное.

Она возвращается к испорченной вещице, тянет нитку за иголкой и горделиво вздергивает плечиками:

— Ну, со мной-то можно было поделиться!

И вправду, наивная. Нужна ты ему…

Повернувшись к свету и склонив голову, Ирэн латает дырку. Эта несерьезная починка необходима мне для того, чтобы дойти до Белоглинской. А дома одежка будет торжественно передана маме на тряпки.

Девица откусывает нитку и впервые обращается ко мне по имени:

— Паш, а Юрец ничего не говорил о поездке на Кавказ?

После секундного раздумья решаю соврать наполовину:

— Что-то плел. Точно сказать не могу…

— А ты не хотел бы поехать вместе с ним?

— Вообще-то, я в отпуске.

— Он же тебе не чужой, Паш!

Господи, чего ты ко мне пристала?

— Просто… Просто я хотела… — мямлит она, будто отвечая на мой вопрос.

— Что ты хотела?

— Хотела поехать с тобой.

Начинаю потихоньку звереть:

— Куда?!

— К нему. К Юрке.

— Подожди пару месяцев! Дай суду определиться, в какой колонии ему париться — тогда и поедешь.

— Я сейчас хочу. Пока он на свободе.

— Раньше надо было хотеть! И мозгами думать, а не детородными органами! — выхватываю у нее из рук футболку.

Движение получается настолько резким, что футболка опять трещит, а из нагрудного кармана высыпаются на пол мои документы.

Мы ползаем и молча их собираем. Так же молча идем в прихожую; Ирэн протягивает мне на прощание руку. Я сухо пожимаю узкую ладошку и выхожу в подъезд.

Прикрывая за собой дверь, замечаю на щеках девушки слезы…

…С Серафимой увидеться не получилось. Придя к назначенному времени в гаражное СТО, я обнаруживаю мастеров Серегу и Антона над еще не собранным двигателем моего «Опеля».

— Извини, брат, — вынырнул из-под капота чумазый парень. — Тут и генератор пришлось менять. Вот гляди…

Он подает старый генератор и тычет пальцем в скол на корпусе, по-видимому оставленный пулей. От скола поперек корпуса расползается приличная трещина.

— Понятно. Сколько с меня?

Названная сумма не радует. Но и не особенно огорчает, учитывая то, что хозяин машины остался жив и здоров.

Отдавая деньги, интересуюсь временем окончательной готовности своего железного коня.

— Час-полтора. Зато будет лучше нового.

— В квартале от нашего гаражного кооператива есть неплохое кафе, — раздается голос его коллеги. — Ты бы подкрепился пока. А к концу твоего обеда точно закончим…

Ровно через два часа подъезжаю к дому на Белоглинской. Двигатель и подвеска работают великолепно — к Сереге и Антону никаких претензий. Настоящие мастера.

Поднимаюсь в квартиру. Прощаясь с мамой, клятвенно обещаю в случае быстрого разрешения «служебных» проблем вернуться и догулять положенный отпуск. Подхватываю заранее собранную сумку и спешу вниз по лестнице, чтобы не продлевать тяжелых минут расставания…

Покидаю родной уютный дворик; еду по хорошо знакомой дороге в сторону Алтынной горы. С этой же горы я не так давно любовался видами Саратова и радовался предстоящему беззаботному отдыху. Рано радовался.

Задумавшись, прокручиваю последние события…

Перед затяжным подъемом меня заставляет очнуться пузатый гаишник, взмахнувший перед самым носом полосатой палкой. Принимаю вправо, торможу, достаю из нагрудного кармана свежей футболки стопку документов. Нахожу и протягиваю лейтенанту техпаспорт, сложенную вчетверо страховку…

— Права, пожалуйста, — настаивает мент.

— Сейчас, — заново перебираю документы.

Что за хрень? Пластиковой карточки — водительского удостоверения нет. Еще раз проверяю все карманы — нет. На всякий случай заглядываю в бардачок. И там нет…

— Пройдемте на пост ДПС, — приглашает лейтенант.

М-да, неплохое начало поездки. Щас начнется… либо гони деньги, либо вывернем ниппеля и отберем звонок.

Покинув машину, плетусь в направлении стационарного поста и представляю дальнейшие «прелести» вызволения автомобиля со штрафной стоянки. После нудных ментовских процедур придется пилить с Алтынной горы попутным транспортом на Белоглинскую, искать дома забытое удостоверение, оплачивать штраф. Сегодня вернуться сюда уже не успею, значит, смогу забрать машину только завтра. А если дам денег, то все равно придется каким-то образом заезжать домой за удостоверением… Короче, от тоски и смертной безысходности жутко хочется вмазать с правой ноги по толстой заднице шагающего впереди лейтенанта.

За этой заветной мечтой меня застает женский окрик:

— Паша! Паша, стой!

Оборачиваюсь в недоумении: что за баба голосит в мой адрес на рабочей окраине Саратова?

Вижу стоящий на обочине белый «жигуль» и бегущую ко мне Ирку. Опять в юбчонке по то место, где ноги приклепаны к попе; в сером топике, из которого при быстрой ходьбе вываливаются сиськи. Впрочем, меня это все не касается. Каким ураганом ее сюда занесло? И что ей нужно?

— Догнала, слава богу. Держи! — Она протягивает мое удостоверение. — Из футболки выронил, растяпа!.. Фух, еле успела…

Озадаченно верчу в руках пластиковую карточку. Ирка, конечно, молодец, но как на все это отреагирует гаишник?

Девчонка быстренько просекает обстановку и хватает лейтенанта за руку.

— Товарищ инспектор, отпустите нас, а?

Тот насупленно молчит. Понимаю его несчастье: такую подцепил золотую рыбку и вдруг… облом.

— Ну, пожалуйста, — жалостливо канючит Ирэн, торпедируя предплечье лейтенанта острой сиськой. — Мы опаздываем…

Мент настороженно берет мое удостоверение, глянув на лицевую сторону, чешет покатый затылок и бросает косые взгляды на стройные ножки юной совратительницы.

— Езжайте, — возвращает он документы. — В следующий раз оштрафую по полной…

Мы подходим к «Опелю» и только теперь я замечаю, что Ирэн тащит в руке дорожную сумку.

Грозно интересуюсь:

— Ты куда намылилась?

— С тобой. К Юрке.

— А в темя?

— Ну, Паш, пожалуйста! Я же тебя, можно сказать, спасла! Представляешь, если бы твою машину здесь не остановили и ты уехал бы дальше! Представляешь, что бы было!..

Сокрушенно качаю головой.

— Представляю. Сигареты есть?

Она лезет в сумку.

— Держи.

И тотчас щелкает перед моей мордой зажигалкой. Сервис, как в ресторане.

Прикуриваю. Облокотившись на крышу любимого «Опеля», пускаю по ветру дым и цинично рассматриваю нахальную приблуду.

Та не унимается:

— Пашенька, милый, я тебя очень прошу! Ну, войди в мое положение — я же люблю этого дурака Юрку! Понимаешь — очень люблю!..

— А что ты умеешь делать, страдалица?

— Машину водить.

— Не канает. У меня двадцатилетний стаж и список освоенной техники длиннее, чем твоя юбка.

— Ну-у… могу приготовить вкусный витаминный завтрак.

— Была бы нужда. На трассе кафе и кемпинги через каждые десять верст.

— У меня с собой термос крепкого кофе.

— И у меня. Какое замечательное совпадение…

— Тогда… О! Я же врач!

— Ты — врач?

— Пока без диплома, но я учусь на четвертом курсе. Юрка разве не говорил, что я учусь на заочном в медицинском универе?

— Говорил. Что ты блондинка.

— Он всех так называет. А я не блондинка! Я, между прочим, без «троек» учусь!

Вот же привязалась! Стоит, пожирает глазищами!.. Спасу от нее нет…

— Ну, что Паш, согласен?

Молчу…

— Паш, поехали? Поехали, а!..

Пуляю окурок в обочину.

— Садись. Гагарин в юбке…

Глава вторая

Россия, Саратов — Северный Кавказ

Наше время

Скоро у меня заболело правое ухо, а после и вся голова.

Понятия не имею, как ей удается учиться в медицинском университете без «троек», но одна мысль о том, что в старости я имею шанс попасть на прием к такому служителю Гиппократа — приводит в уныние. Юрка оказался абсолютно прав относительно ее содержания. Блондинка. Настоящая блондинка 999-й пробы. Ума, как у канарейки. Словарный запас Эллочки-людоедки.

До Красноармейска она повествовала о тяжкой доле студентки-заочницы. У Камышина я назубок знал ее автобиографию. На траверзе Волжского я, видимо, был зачислен в лучшие подружки, и со мной поделились некоторыми интимными тайнами. А на въезде в Волгоград мне стали известны все подробности знакомства и отношений с Юркой.

Подумывая об ужине, тащу из пачки сигарету. Ирка тут же услужливо щелкает зажигалкой.

— Ладно, не печалься, — выпускаю клуб дыма и киваю на ровное пламя: — Газовая?

— Да. А что?

— Значит, Юрка к тебе вернется.

Девица расплывается в счастливой улыбке:

— Почему ты так считаешь?

— С Газпромом все мечты сбываются…

Растянувшийся вдоль Волги город проезжаем в вечерних сумерках. Затемно останавливаемся у придорожного кафе.

Открывая капот, командую:

— Иди, занимай столик и заказывай ужин.

— А ты?

— Масло проверю…

Едва Ирэн исчезает за дверью кафе, достаю мобилу.

Юрка почему-то молчит, сам я же набирать его номер не решаюсь — как бы не навредить, позвонив не вовремя. Листаю записную книжку в поисках номера капитана Топоркова — моего давнего и надежного товарища.

— Приветствую боевого командира! — бодро отзывается тот. — Как отдыхается на берегах великой русской реки?

— Отдыхается всегда хорошо. А на родине вдвойне приятнее.

— Это точно…

— Дело есть.

— Слушаю.

— Как у тебя с неучтенкой?

Алексей на пару секунд задумывается…

«Неучтенкой» мы называем трофейное и реквизированное у боевиков оружие, не успевшее пройти процедуру регистрации и официальной передачи органам внутренних дел, как того требует закон.

— А сколько нужно? — спрашивает Топорков.

— Устроил бы один длинный комплект.

«Длинный комплект» — автомат, «СВД» или «Вал» с хорошим запасом патронов. Соответственно «короткий» — пистолет.

— О-о! Я-то думал!.. Найду, командир, не проблема. Когда нужно?

— Я уже в дороге — завтра рассчитываю быть в гарнизоне.

— Так быстро… Тогда придется подождать. Или обратись к Бивню — он пока на базе завис, а к моей группе присоединится позже.

— Ты загремел в командировку?

— Типа того. Подрядили тут на юге Осетии х…ей заниматься.

— В Осетии? С чего вдруг?

— «Дарьял» на днях открыли — КПП в Верхнем Ларсе. Вот нас и послали на усиление: третий день утюжим асфальт от границы до Владикавказа. Мотаемся туда-сюда, как…о в проруби.

— Так-так-так… — лихорадочно соображаю, каким образом извлечь пользу из этой новости. — Значит, патрулируете Военно-Грузинскую дорогу?

— Ну да.

— А где квартируете?

— У мотострелков во Владикавказе.

— Понятно. Я заеду в Ставрополь, и сразу к вам — оставлю в гарнизоне мотострелков свою машину. А ты меня на броне подкинешь до Джейраха. Договорились?

— А чего ж не подкинуть? — искренне удивляется Лешка. — Там всего-то верст пять от трассы…

Прощаюсь, закрываю капот.

Топая в кафешку, вспоминаю карту… Кажется, придется сделать изрядный круг — ехать во Владикавказ через Ставрополь. Что поделаешь — нормальной дороги строго на юг из Элисты попросту нет.

Ирка сидит за столиком и ковыряет вилкой салат.

— Что у нас на ужин? — присаживаюсь напротив.

— Мне ску-учно, — хнычет она вместо ответа на архиважный для меня вопрос.

— Щас я тебе устрою скандал, и будет весело. А потом запихну в автобус и отправлю обратно в Саратов.

— У них есть пельмени со сметаной, яичница с беконом и три вида салатов. А еще растворимый кофе, чай и несколько видов соков.

С бабами всегда так: не рявкнешь — не покормят.

— Пельмени, чай. И салат такой же, как у тебя…

* * *

Элисту проезжаем глубокой ночью. Отыскав на окраине круглосуточную забегаловку, останавливаемся выпить горячего чайку. Приблуда молчит. Глаза сонные. Притомилась.

Я тоже не больно-то свежий — в отпуске избаловался спать по десять часов в сутки, вот и сижу, размышляю глубокими зевками: рвать до Ставрополя или немного здесь отдохнуть.

Размявшись и взбодрившись чайком, все же решаю ехать дальше. От Элисты до Ставрополя двести пятьдесят верст, зато нормальные условия для отдыха в моей уютной квартирке. А тут придется тесниться в машине…

— Ирэн, подъем!

Девчонка спит на моем диване и не думает просыпаться, а время меж тем близится к вечеру. Мы въехали в жилую территорию гарнизона ранним утром. По очереди помылись в душе и сразу завалились спать. Ирэн на диване, я — на полу.

— Очнись же, солнышко, блин, лесное! — трясу ее за плечи.

В Ставрополе даже ночью очень жарко, и это блондинистое чудо спит, сбросив легкую простынку. Из одежды — одни стринги. Разлепив голубые глаза, с минуту таращится на меня взглядом сумасшедшей антилопы гну. Типа: «Где я и сколько вчера выпила?…»

Окончательно вернувшись в наш мир, садится и сладко тянет руки к потолку, нарочито демонстрируя неплохую форму груди третьего размера. Ускоряю процесс: помогаю встать и звонко хлопаю по голой заднице. Хихикнув, девица шлепает босыми ногами в ванную.

— Черт с тобой, этим утром я готовлю завтрак! — кричу ей вдогонку. — Но в следующий раз накажу.

— Как? — доносится из ванной.

— Заставлю мыть машину…

Через полчаса, переодевшись в камуфляж, быстренько выхожу из дома — проведать старого служаку Бивня. Нужно добыть «неучтенку» и комплект камуфляжной формы небольшого размера…

Четыре сотни километров от Ставрополя до Владикавказа даются легко — к утру следующего дня «Опель» стоит у ворот мотострелковой части.

С нами увязался и Бивень — мой старый, надежный товарищ. Он должен был сразу ехать с Топорковым в Северную Осетию, но вынужденно задержался в гарнизоне по семейным обстоятельствам. Мы топчемся рядом с машиной — разминаем затекшие спины и ждем Лешу Топоркова.

Мы все одеты в пятнистую форму. Я в свою — с погонами подполковника. Старшина Павлов — в застиранную и выцветшую. Ирэн — в новенькую и без погон. С забранными под кепку волосами, она больше похожа на худощавого мальчишку, попавшего в армию день или два назад. В салоне «Опеля» на заднем сиденье под десантным ранцем лежит полезная вещица под названием ВСС «Винторез» — специальная снайперская винтовка с интегрированным прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. «Неучтенки» на данный момент у Бивня не оказалось — недавно оформил последнее, что было, и сдал представителям МВД. Но это даже к лучшему: старшина Павлов попросту прихватил винтовочку из нашей оружейки и документально оформил ее на себя — типа, для работы в командировке. Для полноты картины я скопировал его командировочное удостоверение — благо, разнообразных чистых бланков с печатями у меня как у заместителя командира части имеется цельная прорва. Короче, придраться к нашему багажу практически невозможно…

А вот и Топорков.

— Здорово! — тискаю молодого капитана.

— Здравия желаю, — отвечает он крепкими объятиями. И косит в сторону девушки: — А это кто?

— Мой заместитель по тылу. Зовут Ирина. Знакомься…

Через полчаса мы трясемся на юг по Военно-Грузинской дороге.

Группа Алексея Топоркова — двенадцать человек. Все из нашей десантно-штурмовой бригады; все, кроме нас и водителей, сидят на броне двух стареньких БТРов. Мы с Ирэн паримся внутри первого — командирского, дабы не светиться лишний раз и не подставлять Топоркова. Мне пришлось признаться парням, что в здешних краях я выполняю некую частную миссию и прошу о моей личности в бригаде не упоминать. Ребятки у нас с понятием, не болтливые. Ну, да если командир и прознает — страшного в том ничего нет. В конце концов, Сергей Ильич и сам мужик неглупый: если все рассказать — поймет и не осудит.

От наплыва информации, новых впечатлений и мужского внимания Ирка разрумянилась и перестала трещать. Сидит рядом со мной и с восхищением рассматривает внутренности транспортера. Ну, и бог с ней. Лишь бы не доставала глупыми вопросами…

Как и договаривались с Топорковым, миновав селение с коротким названием Чми, БТРы сворачивают с Военно-Грузинской дороги на восток и петляют по менее ухоженной трассе. Трасса, узкое ущелье у реки Армхи и селение Джейрах — это уже Ингушетия — неспокойная на сегодняшний день республика с множеством мелких разрозненных бандформирований.

В проеме открытого люка появляется голова Бивня.

— Командир, адресок уточни.

— Джейрах, улица Мамилова, дом четыре, — называю по памяти адрес, вычитанный в паспорте беспалого кавказца.

— А зачем мы туда едем? — хватает меня за руку и шепчет Ирэн.

— Старичок там живет — папаша одного козла. Поговорить с ним надобно.

Пару раз слышно, как Бивень стучит каблуком по броне. Механик послушно тормозит, а Топорков громогласно общается с местными жителями.

Наконец капитан докладывает:

— Приехали, командир.

Село Джейрах расположилось на живописных террасах южного склона Джейрахского ущелья. Эти места еще называют «Солнечная долина» — видимо, из-за малого количества облаков и осадков.

Дорога вьется понизу, но иногда круто взбирается вверх. На террасах растительности мало, зато выше селения склон буквально утопает в густых лесах. Поодиночке или целыми россыпями виднеются каменные сторожевые башни — своеобразные символы Ингушетии. В глубокой древности их строили и как жилища, и как защитные сооружения от врагов. Сейчас они понемногу ветшают. А жаль.

Спрыгиваю с брони, неспешно направляюсь к дому…

Большой кирпичный дом — мечта любого ингуша. Дом обязан быть кирпичным, ибо все остальные материалы и архитектурные изыски исключаются на стадии проекта. Дом может быть точь-в-точь таким же, как стоящий напротив или рядом, но главное — превзойти соседский по размеру. Новаторства в бытовом обустройстве не приветствуются. Для чего? Все должно быть однообразно, включая мебель, посуду, одежду.

— Здравствуйте. Газдиевы здесь проживают?

Пожилая женщина лет шестидесяти пяти боязливо смотрит на грозные бронированные машины, застывшие на дороге; на курящих рядом с ними вооруженных людей.

— Здесь, — говорит она с заметным акцентом.

— Меня интересует Зама Газдиев.

— Проходите, — отворяет она дверь. — Только он болеет. Давно болеет и почти не встает.

— Как его отчество?

— По-русски: Зама Хамиданович.

— Понятно. Говорить-то может?

— Может. Когда захочет…

Сняв форменную кепку, захожу в дом. Внутри все по-простому. У окна большой комнаты сидит старый восьмидесятилетний дед. Седой, крупный, с узловатыми натруженными руками.

Здороваюсь. Дед не поворачивает головы и не реагирует. Подхожу ближе и обращаюсь сообразно обычаю вайнахов — называю отчество перед именем:

— Хьамидан Зама, я неплохо знал вашего сына — Бунухо Газдиева.

Ноль эмоций. Взгляд бесцветных подслеповатых глаз бесцельно блуждает по далеким вершинам.

— Хьамидан Зама, Бунухо просил показать вам это, — достаю из кармана старые четки.

Дохлый номер — дед ничего не слышит. Или не хочет слышать.

— Тебя как звать, сынок? — трогает мою руку женщина. По взгляду понятно — четки ей знакомы.

— Павел, — отдаю ей фамильную вещицу, — только это к делу не относится.

— Бунухо — наш средний сын. Что с ним? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Прежде чем я расскажу о Бунухо, хотелось бы кое-что услышать от вас.

Женщина обессиленно садится рядом с дедом.

— Спрашивайте…

— Бунухо знал от отца какую-то тайну.

— Нет у нас никаких тайн.

Смотрю на нее в упор. Молчу.

— Разве это тайна! — всплескивает она руками. — В сорок втором году родители отправили Зама с его братом Къонахом через перевал в грузинское село. Здесь было голодно, вот и нашли какие-то вещи для обмена на овец. На обратном пути братья наткнулись в ущелье на немецких солдат, и те стали в них стрелять. Къонаха убили, Заму ранили…

Женщина вытирает скупую слезу. Посмотрев на старого мужа, прикасается к его темной жилистой ладони.

— Зама дождался, когда немцы уйдут, и пошел в родное село. Еле дошел, потерял очень много крови…

— Мне очень жаль вашего мужа, — произношу я мягко. И настойчиво добавляю: — Но это не все. Потому что это — не может быть тайной.

Покосившись на мужа, она тихо говорит:

— Зама рассказывал, будто они с братом успели заметить железную дверь.

— Какую дверь? — ползут на лоб мои брови.

— Кажется, немцы что-то построили на склоне, а вход замуровали этой дверью. И… еще один немец — не из тех, что стреляли — сказал, будто внутри спрятана смерть.

Так-так-так. Уже теплее.

— А по какому ущелью шел ваш муж в сорок втором?

— Над Армхи шел — точно знаю. Наши мужчины всегда там ходили. Через перевал, по леднику и от самого ее истока…

Все сходится. Она упомянула о том проклятом склоне, по которому пронеслась лавина, забрав с собою Андрея и еще двух ребят 17 февраля 2005-го.

Все сходится. Юрка и тип, называющий себя Волковым, тоже собираются попасть на тот склон.

— Павел, ты обещал рассказать о нашем среднем сыне, — теребит женщина четки.

Смотрю на несчастных одиноких стариков и понимаю, что весь праведный гнев по поводу воспитания бандитского пополнения улетучился. Во-первых, и старики, судя по всему, недовольны выбранной сыном судьбой. Во-вторых, и мы тоже не святые.

— Его убили? — шепотом спрашивает мать.

— Нет, — качаю головой. — В последний раз мы встречались в Саратове дня три или четыре назад. Он был жив. Правда, не вполне здоров. Вроде бы… упал с мотоцикла.

Взгляд женщины теплеет. Она благодарна за добрую весть.

Прощаюсь с женщиной и иду на улицу к Топоркову.

— Достань карту.

Тот разворачивает измочаленные листы на покатой броне; вместе находим хребет Юкуруломдук и его восточный склон, спускающийся к ущелью ледником и истоком Армхи. Прикидываем расстояние…

Тычу пальцем в окраину села Ольгети, что в десяти километрах к востоку от села Джейрах и на полпути к нужной точке:

— Выбросишь нас здесь и вернешься на Военно-Грузинскую дорогу.

— А ты дальше пешком?

— Пешком. На технике там лучше не светиться.

— Без проблем, командир.

— Павел Аркадьевич, — вмешивается Бивень, — может, кого из парней прихватишь, на всякий случай? Неспокойно в горах-то.

— Нет, — качаю головой.

Лешка Топорков не сдается:

— Возьми хотя бы парочку радиостанций.

— Не нужно. Возвращайтесь на трассу. Неровен час — хватится местное начальство…

Глава третья

Россия, Кавказ, юг Ингушетии

Наше время

— Мне нужен горячий душ. Я хочу счастья и свободы. Мне стринги врезались в попу…

Третий час мы маршируем вдоль лесистого и довольно крутого склона, и все это время в лесу не смолкает ее плаксивый голос.

Детский сад. Ну, просто шортики на лямках!

Я, естественно, иду первым. Само собой, пру на спине тяжелый ранец, а на плече — «Винторез». И еще я подбадриваю свою спутницу, частенько останавливаюсь — жду, пока она изволит догнать. Ругаю себя последними словами, что согласился взять Ирэн в неблизкое путешествие.

Протопав километров восемь, подходим к месту слияния двух рек — Армхи и Шандоя. Шандой огибает хребет Юкуруломдук с запада, а Армхи — с востока.

— Больше не могу! — опять заводит Ирэн знакомую песню.

Подаю руку и помогаю спускаться вниз.

— Терпи, коза — антилопой будешь.

— Все равно не могу, — хнычет она и виснет у меня на шее.

— Видишь, впереди блестит узкая речушка?

— Вижу. Только это не речушка, а ручей.

— Не имеет значения. Сейчас форсируем ее, продвинемся метров на пятьсот и встанем на длинный привал.

— У меня ноги болят. И голова…

— Это моя голова скоро лопнет от твоего нытья. А с твоей-то что случилось?

— Не знаю. Болит.

— Так, — начинаю закипать, — что ты от меня хочешь?

— Не знаю.

— Могу дать снайперскую винтовку.

— Зачем? — теряется она.

— Застрелишься.

— Не надо!

На каменистом берегу разуваюсь и закатываю штанины. Попутно предупреждаю девицу о стремительном течении ледяной воды; прошу идти за мной след в след и не отставать.

До середины «фарватера» Ирэн послушно следует наставлениям, однако течение «ручейка» берет верх над ее стройными, изнеженными городской жизнью ножками. Легковесная девица понемногу отклоняется от заданной линии и, когда до сухого бережка остается шагов пять, теряет равновесие и плюхается в воду.

Бросаю ранец на камни, оборачиваюсь.

Приблуда сидит посреди мелкой лужи и заливается горькими слезами…

Ладно, поплачь, а я пока коньячку хлебну. Достаю из нагрудного кармана плоскую флягу, отвинчиваю пробку, делаю один глоток, другой…

— Ты сторонница бездетных браков?

— Нет. Не знаю… А что?

— Хочешь застудить придатки? Или как там они у вас называются?…

Сидит. Вся из себя брошенная и обиженная.

Возвращаюсь, подхватываю «несчастье» на руки, несу к берегу. Аккуратно поставив на сухие камни, приказываю снять мокрые брюки, выпить коньяка и согреться на солнце.

Горе луковое беспрекословно подчиняется.

Наблюдая за ней, вспоминаю содержимое сумки, которую я велел оставить в ставропольской квартире. Боже, чего там только не было! Полтора килограмма всевозможной косметики и маникюрный набор из двух десятков предметов; купальник и резиновые тапочки; пяток блузок и столько же трусов; лаки и щетки для волос… Из всего этого сейчас сгодился бы сухой купальник. Впрочем, и так не растает.

— Пошли, — тяну ее за руку. — Поищем удобную стоянку для обеда и отдыха…

Расположившись на небольшой ровной полянке посреди смешанного леса, мы перекусили холодными консервами, выпили коньячку и крепкого кофе из термоса. Теперь самое время поваляться на прохладной травке и набраться сил перед последним марш-броском. До цели остается протопать километров пять. Для меня это — часовая прогулка неторопливым шагом, а для Ирэн — пеший поход от Рязани до Тибета.

Я понемногу привыкаю к ее наивной простоте, к полному отсутствию стеснения и других комплексов. Надевать мокрые брюки она наотрез отказалась — так и шлепала от реки в стрингах, распугивая по пути лестных сорок. На месте временного бивака первым делом скинула кроссовки и пятнистую куртку, оставшись в вызывающем сером топике со светлыми разводами.

Кажется, она и вправду устала: употребив крепкого алкоголя и немного перекусив, прилично захмелела; улеглась рядом, нахально пристроив голову на моем животе. Лежит и несет всякую чушь. При этом постоянно вертится, отчего топик съезжает вбок, поочередно обнажая то левую, то правую грудь…

Вот опять. Манерно вытянув к синему небу голую ногу с чумазой пяткой, лепечет непослушным языком:

— И вообще, Паша! Куда мы идем?

— Мы не идем. Мы лежим.

— Лежать я могла бы и на волжском пляже. — Она подносит к моим губам свою сигарету. — А сюда мы ради какого члена приехали?

Затягиваюсь слабым дымком и наблюдаю за набухающим соском на ее левой груди. Не ко времени…

— Это ты у своего дружка-долбоящера спросишь: какого члена его сюда понесло?

Ирка раскрывает рот для эмоционального возражения, но… вместо этого выдает мычание из-под моей ладони. Надоело ее одергивать, поэтому попросту зажимаю рот. Реакция на это следует своеобразная: девица одним движением перекладывает мою руку со своего лица на грудь.

«Однако!» — как говаривал незабвенный Ипполит Матвеевич.

Утром в ставропольской квартире обошлось визуальной оценкой ее достоинств, теперь барышня предлагает непосредственный контакт. Ладно, черт с тобой, никакого морального криминала я в этом не нахожу…

Да, сиськи у барышни в полном ажуре: упругие, среднего размера. Мне всегда такие нравились.

— Я хочу сказать тебе всю правду… — томно шепчет Ирка и целует меня в шею и подбородок.

Какая прелесть. Подремать, что ли?…

Отвечаю отеческим поцелуем в лоб и тащу с ветки высохшие камуфляжные штаны.

— Вставай, золотце, труба зовет…

…Перемещаемся вдоль Армхи.

Идти тяжеловато: уклон реки — полторы сотни метров на каждый километр. В низовьях русло скрыто в густой «зеленке», а вот дальше, по мере подъема, вырисовывается проблема — лес кончается. Склон над восточным берегом также гол, за исключением небольших вертикальных «прожилок» из растительности. Хребет Юкуруломдук пока скрыт хвойником, но впереди — через пару километров и он окончательно лысеет.

«Выбора нет, — заканчиваю осмотр ландшафта. — Продвинемся берегом, а дальше займемся поиском укромного местечка для лагеря…»

Мой план незатейлив: я хочу выбрать скрытую позицию и дождаться появления Юрки. Почему я уверен в его появлении? Ну, во-первых, приходится исходить из его же упрямого намерения побывать в тех местах, где пропал старший брат Андрей. Пропал он здесь — это абсолютно точно, и человек, назвавшийся Волковым, должен привести младшего Ткача именно сюда. Во-вторых, я ощущаю нутром, что запутанная история с появлением «Волкова» и беспалого Бунухо Газдиева каким-то образом связана с таинственным сооружением, якобы построенным немцами во время Второй мировой войны. Если, конечно, дедушка Зама (да простит он мой цинизм!) не рехнулся раньше, чем поведал родственникам о встрече с немцами в давнюю голодную годину.

Через час мы с Ирэн на месте.

Для обустройства бивака мной подобран клочок леса, случайно затерявшийся на высоте ста пятидесяти метров над ручьем Армхи. Здесь река действительно смахивает на тонкий ручеек, а немного повыше на дне ущелья раскинулся ледник — прародитель этого ручейка. Крутой склон хребта, на котором принял последний бой Андрюха и по которому сошла лавина, находится строго напротив нашего «наблюдательного пункта». Во второй половине дня солнце нырнуло за хребет, склон затенен и видимость не ахти. Зато завтрашним утром светило появится за нашими спинами и картинка предстанет во всей красе. Впрочем, и сейчас ни одно движение на испещренной «лунной» поверхности не скроется от внимательного взгляда.

Бросил на землю ранец, с любовной аккуратностью устроил на нем оружие и изучаю «объект» при помощи мощной оптики. Никого. Ни единого намека на рукотворное сооружение. Но чертовски красиво! Даже уставшая Ирэн по достоинству оценивает великолепный вид: безмолвствует и наслаждается.

— Хорошая позиция, — опускаю бинокль. — Остаемся здесь.

— Я хочу в туалет.

Начинается…

— Ближайший туалет в двенадцати километрах. Да и тот с выгребной ямой вместо унитаза.

— Тогда я просто хочу пописать.

— В чем проблема? Мальчики налево, девочки тоже. Но позже. Может быть. Если мальчики выживут и вернутся.

Подхватываю винтовку и, не оборачиваясь, предупреждаю:

— Сидеть тихо и ни шагу с этого места. А я прошвырнусь по нашему лесочку.

— Ты надолго?

— Нет…

Лесочек — громко сказано. Островок неправильной формы шириной сорок метров, длиной — пятьдесят. Карабкаюсь до вершины, поворачиваю на юг, осторожно спускаюсь. Периодически останавливаюсь, ворошу рукой траву, прислушиваюсь… Нет, все спокойно. Ни одного свежего следа присутствия человека.

Возвращаюсь. Девчонка дисциплинированно ждет. Молоток. Глядишь, к концу похода станет человеком.

— Иди. Но не дальше пятнадцати шагов.

— Подумаешь, — кокетливо дефилирует она мимо. — Я не стеснительная. Могу и ближе…

Мы попеременно наблюдаем за склоном до самого вечера; в сумерках садимся ужинать — чем бог послал. А послал он опять коньяк, заветренные бутерброды с сыром и холодные рыбные консервы.

Сытая и немного пьяная Ирэн тянет из кармана сигареты.

— Постой, — торможу блондинку и подсаживаюсь рядом. — Уже слишком темно и огонек зажигалки могут обнаружить издалека.

— И как же быть?

— Сейчас покажу…

Беру вторую сигарету, щелкаю спрятанной в ладони зажигалкой и в ладони же прикуриваю.

— Поняла, — повторяет она мои движения.

— А затягиваешься вот так, — прячу зажженную сигарету в кулак.

Насладившись табачком под тишину и сумеречное безветрие, направляюсь к ранцу.

— Ложись, — бросаю даме толстый шерстяной плед.

— Что это? — в ужасе шепчет она. — Он колючий. И под ним будет жарко!

— Ага. Через часок расскажешь о жаре, когда дрожать устанешь. Принимай горизонтальное положение и сделай так, чтобы до утра тебя никто не слышал.

— А ты?

— И я ложусь.

Расстилаю свой плед рядом с Иркиным. Устраиваюсь на одной половине, укрываюсь другой с горячим желанием забыться крепким сном. Дежурить бессмысленно. Ни черта не увидим — это раз. И не очень-то я верю в способность Юрки таскаться ночью по горам — это два. Коли «Волков» не успел приволочь его на склон засветло, то инфантильный юноша наверняка уже дрыхнет в какой-нибудь живописной долинке, подложив под розовую щеку мягкий рюкзачок.

Забросив руки под затылок, наблюдаю, как девица допускает очередную оплошность — намеревается спать голышом. В сером мраке хорошо видно, как она топчется по пледу и снимает с себя все, включая модные трусики, состоящие из двух тонких тесемок. Ей, видите ли, жарко. Или решает меня подразнить?

Заснуть долго не получается.

Здесь высоковато над уровнем моря — тысячи две с половиной; к тому же очень близко ледник, от которого исходит жгучий холод. С заходом солнца температура в горах всегда стремительно падает. Естественно, Ирэн начинает замерзать и с той же стремительностью переползает под мой плед, набросив свой поверх нас обоих.

Это выход — так немного теплее.

— Коньяк остался? — стучит она зубами и запускает ледяные ладони под мою тельняшку.

Открываю фляжку, пою ее крепким и хорошим алкоголем. И сам делаю пару добрых глотков…

Немного согревшись, девица расслабляется; прижимаясь, целует меня пахнущими коньяком губами. И сонно шепчет:

— Как ты относишься к сексу?

— Как я к нему отношусь? — Обнимаю хрупкое тельце и лениво отвечаю на нежности. — Да я ему жизнью обязан!

— Тогда в чем же дело?

— Что, сразу переходим к сексу? А конфетно-букетный период? Неужели опустим?…

Прыснув смешком, она водружает на меня согнутую в коленке ножку…

Я отлично знаю: надолго Ирки не хватит — серьезная нагрузка в виде пятнадцатикилометрового марш-броска по горам на потенцию нетренированного человека в принципе не влияет. Она ее тупо выключает. Часов на десять-двенадцать.

Что ж, пару минут поиграть на грани фола не возбраняется.

Девица страстно дышит и млеет от моих прикосновений. Попа у нее, кстати, тоже ничего: ровненькая, круглая. Кожа на ощупь шелковистая, нежная. И гладко выбритый лобок…

— Хочешь? — еле слышно предлагает Ирэн.

Какая прелесть. А как же большая и чистая любовь к Юрке, о которой ты верещала на всю Алтынную гору? Каких-то пять дней без юного шалопая, а уже соскучилась по развратно-поступательным движениям. Или я настолько устарел, что не просекаю современных тенденций?…

— Я подумаю, — отвечаю в темноту.

Она тотчас проваливается в сон…

Ночь проходит неспокойно. Я часто просыпаюсь от малейшего звука, от дуновения ветра или от возни Ирэн. Она мерзнет и жмется ко мне.

А иногда что-то шепчет. Тревожное и неразборчивое…

* * *

Едва на востоке светлеет небо, я сбрасываю остатки сна.

Воздух свеж и спокоен — ветви на деревьях не шелохнутся. Моя приблуда наконец-то успокоилась — спит крепко и непробудно. Поправляю на девушке плед, укрываю сверху курткой; беру в руки бинокль и осматриваю «объект» — восточный склон хребта Юкуруломдук…

Горизонт чист — на склоне ни души. Значит, не проспали.

Прихватив фляжку с водой и полотенце, отхожу шагов на двадцать для окончательного приведения организма в чувство.

Умывшись, завтракаю: запиваю остывшим кофе кусок батона…

Ирэн просыпается часам к десяти, когда температура становится обычной для солнечного летнего денька.

— Привет, — откидывает она плед.

Опускаю бинокль.

— Выспалась?

— Ага. Представляешь, и голова не болит после коньяка.

Она щурится от яркого света, пробивающего густые кроны деревьев, а я дивлюсь старой истине: все девки по утрам выглядят страшнее своих фотографий в паспорте, какими бы красавицами они ни казались нам днем и вечером. Все, без исключений.

Ложусь на мягкую травку; тянусь, распрямляя позвоночник.

— Здесь вообще редко болит голова. Все дело в чистоте здешнего воздуха.

— А что у нас на завтрак?

— Что сделаешь, то и съешь…

Хмыкнув, девица натягивает нижнее бельишко, берет фляжку с полотенцем и топает умываться… А я, беззвучно смеясь, решаю на десять минут перерваться — дать отдохнуть глазам.

Дежурим битых шесть часов — изучили каждую складку противоположного склона. Никого.

Ирэн в очередной раз уходит в лесок справить нужду. Возвращается тихо и поспешно, на лице озабоченность. Присев возле меня, берет бинокль, долго смотрит куда-то вправо…

Там никого не может быть, ибо я пялился на «объект» пятью минутами ранее.

— Ты чего бледная, как спирохета? Кого испугалась?

— Полюбуйся, — подает она оптику и, простирая руку, направляет мой взгляд.

В сотый раз осматриваю склон и натыкаюсь на две мужские фигуры, медленно спускающиеся по диагонали. Расстояние до них около полутора километров — это многовато даже для хорошей оптики, чтобы узнать личность Юрки.

— Глазастая ты у нас девушка! — впервые хвалю спутницу.

Гордо улыбаясь, та надевает свежий топик.

— Дождались. А что же дальше в вашем плане, товарищ подполковник?

— Дальше? Ну, во-первых, мы должны убедиться в том, что один из них Юрка. Согласна?

Ирэн кивает:

— Конечно. Вдруг это местные пастухи?

— Вот-вот. А во-вторых, необходимо удостовериться в дурных намерениях гражданина, назвавшегося Волковым.

— Как же ты намерен это сделать?

— Полагаю, мы должны еще немного подождать.

— ?

— Понимаешь… Если мнимый Волков затевает какую-то гадость, то работает не один. Это означает появление в скором времени его кунаков, идущих точно по следам первой пары.

— Какой же ты умный! — игриво обнимает меня девица.

— Иди — завтракай. А я послежу за склоном и подготовлюсь к работе.

Ирэн плюхается на плед и шелестит пакетами с провизией. Я же, пока фигуры медленно пересекают тропу, придвигаю к себе ранец и отработанными движениями раскладываю на травке «джентльменский набор». Вскоре возле снайперской винтовки аккуратным рядком лежат необходимые на войне вещицы: старенький разгрузочный жилет, шесть запасных магазинов, десантный нож, парочка индивидуальных перевязочных пакетов.

Надев жилет, распихиваю имущество по карманам. Сызнова берусь за бинокль…

Предполагаемые Юрка и «Волков» ушли метров на семьсот левее. Медленно перевожу взгляд вправо и натыкаюсь вдалеке на три фигуры. Троица в точности повторяет маршрут впереди идущей пары на удалении около километра.

— Оп-па! — предчувствую скорую удачу. — Как мы все верно просчитали. А?…

— Ты чего там бормочешь? — жует за спиной Ирка.

— Молюсь за твоего Юрку.

— Молишься? Почему?

— Да вот смерть его углядел. Идет за ним, ровнехонько соблюдая дистанцию. Но обещает скоро нагнать.

— Зачем ты так говоришь? — ползет она ко мне с испуганным лицом.

Вручаю бинокль, указываю направление.

Через минуту девушка взволнованно шепчет:

— Они правда хотят убить Юрца?

— Думаю, да. После того, как наш общий знакомый кое-что для них сделает.

— Что же он должен сделать?

— Не знаю. Пока не знаю…

Глава четвертая

Россия, Кавказ, юг Ингушетии

Наше время

Незаметно спустившись по складкам на дно ущелья, я продолжаю следить за тремя вооруженными мужчинами. Они увлечены преследованием и не очень-то глядят по сторонам. По этой серьезной ошибке определяю не самых опытных боевиков. Пропустив их, начинаю диагональное движение с плавным подъемом по склону…

Стоящая передо мной задача проста: необходимо обезвредить их быстро и без шума. Ибо после первого же выстрела или крика бандит с псевдонимом «Волков» возьмет Юрку в заложники и начнет диктовать условия. А это равносильно поражению.

Поднимаясь, периодически оглядываюсь на островок леса, разбавляющего сочной зеленью серое однообразие скал. Где-то посреди лесочка на ровной площадке осталась ждать Ирэн.

Уходя, я строго предупредил:

— Не вздумай выходить на открытое пространство. Просто сиди и жди. Исход боя зависит и от твоей выдержки.

Она прониклась ответственностью момента и клятвенно пообещала сидеть как мышь в норе.

Преследование длится минут двадцать. Пытаюсь определить, как далеко ушла первая пара, но за морщинами глубоких складок гор ни черта не видно. С сожалением вспоминаю предлагаемые Лешей Топорковым две портативные радиостанции. Сейчас бы они сгодились — после краткого ликбеза Ирэн вполне бы справилась с обязанностями корректировщицы.

Сокращая дистанцию до троицы вооруженных кавказцев, я стараюсь занять более выгодное положение — постепенно поднимаюсь выше их. Атаковать сверху всегда удобнее. Наконец, парни останавливаются в неглубокой ложбине. Это означает, что Юрка со своим новым дружком дошел до искомой цели. Торможу и я. Поднимаю бинокль, вытягиваю шею — пытаюсь высмотреть младшего Ткача…

Не выходит — обзор закрывает дальний «бруствер» ложбины, скрывающий преследователей от случайного Юркиного взгляда. Дальше, судя по всему, они идти не намерены.

Что ж, значит, пора действовать.

Все буднично и привычно. Выбираю позицию, откуда хорошо виден каждый из троицы. Пристраиваю на левой полусогнутой руке свою лапочку по кличке «Винторез», вхожу взглядом в прицел и отыскиваю на сером фоне нужного подонка. Мне всегда было удобно переносить линию огня влево, поэтому для первого выстрела выбираю крайнего справа.

«Погладив» спину с шеей, перекрестье успокаивается на затылке.

Глубокий вдох. Плавный выдох. Мягкое движение указательным пальцем. Негромкий хлопок, и первый «дух» послушно бодает лбом твердый камень.

Мое эго весело закусывает героические удила. Под звон прыгающей по камням гильзы перемещаю перекрестье левее. Нет времени целить в головы — стреляю как в тире по грудным мишеням.

Второй хлопок, третий, четвертый. И пятый — чтобы не возникло сомнений. Да их и быть не могло. Дистанция для стрельбы на поражение плевая: каких-то сто-сто двадцать метров. Мне и без оптики видно, как на одежде бандитов расползаются темные пятна.

Второй тоже умирает молча и сразу. Третий, взвыв диким койтом, вскакивает в полный рост, точно желая возмутиться и… сломавшись, кувыркается вниз по дну неглубокой ложбины.

Готово. Как говорят в спецназе ВДВ: «Хуже, чем круто, но лучше, чем ничего». По-настоящему круто было бы завалить этих горных козлов в бою на встречных курсах. Ну да ладно. Будем считать избиение младенцев частью экстренного спасения нашего инфантильного отрока Юрки.

Оглядываюсь на лесок. Вроде тихо; Ирэн не видать.

Согнувшись пополам, перемещаюсь к ложбине; прыгнув вниз, осматриваю тела кавказцев. Двое мертвы, третий далековато, но признаков жизни не подает. Лезу на «бруствер» с надеждой узреть рукотворное чудо или, по меньшей мере, вход в него…

А вместо настоящего чуда обнаруживаю другое — сработанное отнюдь не руками, а обыкновенным мужским членом. Причем в понедельник, тринадцатого. Прямо на меня собственной персоной марширует юный оборотень Юрка. Не сам, конечно, а подчиняется грубой силе «Волкова», коего я до сего дня ни разу в глаза не видел.

«Волков» идет строго за перепуганным Ткачом, хорошенько зажав ручищей его воробьиную шею. В другой — пистолет, ствол которого приставлен к башке криминального гения.

Машинально вгоняю в приемное гнездо полный магазин, хотя мозг не успел осмыслить происходящего и плодит вопрос за вопросом. Как «Волков» обо мне узнал? Неужели услышал хлопки «Винтореза»? Или ему успели сообщить об опасности эти трое?…

Невероятно, но факт остается фактом.

Дважды припадаю к окуляру прицела, нахожу перекрестьем голову амбала и поглаживаю пальцем спусковую скобу…

В принципе, попасть можно. Вот только идут ребятки по камням, как по горе раком: фигуры мельтешат то вверх, то вниз, то раскачиваются из стороны в сторону. Так недолго и Юрке просверлить дыру.

Решаю полминуты подождать — сократить дистанцию.

И вдруг по лицу больно бьет каменная крошка. От неожиданности съезжаю с «бруствера» вниз; превозмогая боль в глазах, смотрю наверх — стреляли именно оттуда.

А сверху по склону с вальяжной неторопливостью спускаются четверо. Против яркого неба видны лишь темные фигуры. Направив на меня автоматы, гортанно судачат на своем басурманском, громко смеются…

Лежу. В глазах сильная резь — аж слезы по щекам. Тихо матерюсь, смутно догадываясь, что меня где-то обманули. Но как? И кто? Впрочем, уже не до этого.

— Эй, полковник! — хрипит голос с приличным горским акцентом. — Бросай оружие или я пристрелю твоего молодого дружка!

— Не пристрелишь — он тебе нужен! — Закатываюсь под каменный наплыв. — Или ты его сюда ради меня притащил? Меня и на равнине нетрудно прихлопнуть.

— Мы пытались — не вышло.

— Ах ты, черт! — негромко ругаюсь, настраиваю резкость и выглядываю из укрытия. — Это ж… Это ж опять Беспалый!

— Узнал? — кричит старый знакомец.

— Еще бы! Живучий ты, однако, Бунухо Замаевич!

— Тебя тоже трудно прикончить, полковник.

М-да. Похоже, серьезно мы влипли с Юрой.

Лихорадочно соображаю… и получается, что идеальный выход из ситуации, в которой я оказался, — умереть на месте.

А может быть, имеется другой вариант?…

Почесав щетину на подбородке, кричу:

— Что будем делать, Бунухо?

— Ты был прав: Ткач мне нужен, — отзывается ингушский бандит. — А вот твоей девчонке, если не сдашься, я медленно отрежу голову.

Резко обернувшись, замечаю двух боевиков, сопровождающих по дну ущелья Ирэн…

Признаться, в это мгновение ни сострадания, ни жалости внутри не всколыхнулось. Скорее родилась досада. Словно не позволили довести до ума и отполировать почти завершенную на станке деталь.

— Ты ошибся, Бунухо — это не моя девчонка, а Ткача! — продолжаю сопротивляться. — Придется тебе договариваться с ним!

— Слушай, полковник! Я досчитаю до пяти и брошу в расщелину гранату. Как думаешь, одной гранаты тебе хватит?

«С лихвой», — отправляю смачный плевок на щербатый бок валуна.

Беспалый же буквально упивается моментом славы:

— А не хватит — брошу еще десять! Потом отрежу голову девчонке и займусь Ткачом. Так что даю последний шанс. Время пошло. Раз!

Шевелю извилинами… И понимаю, что выбор у меня неважнецкий.

— Два!

Например, потянуть время. Что это даст? Ничего. Только вызовет злобу и неизбежно приведет к исполнению угрозы. Да и переговорщик из меня хреновый.

— Три!

А если рискнуть — выкатиться из-под камня и подстрелить пару козлов? Тогда и сам нарвусь на пулю, и детвору подставлю. Когда у «духов» что-то не ладится, они звереют и теряют последний разум.

— Четыре!

Остается последнее. А там, как говорят в спецназе ВДВ: «Война план покажет…»

Перехватываю винтовку за ствол и показываю из-за камня рамочный приклад.

— Выхожу.

— Давай-давай! — поторапливает довольный Газдиев.

* * *

Для начала у меня отбирают оружие, обыскивают. При этом сыплют насмешками и оскорблениями. Все это нам отлично известно. При пяти стволах на одного безоружного — они завсегда герои.

Отвечаю скупо, весомо и пятиэтажно. А краем глаза наблюдаю, как к месту действия подводят обалдевшего Юрку. Нынче он совершенно не похож на задиристого попугая. Бледен, испуган, покладист. И тихо поскуливает в объятиях «Волкова» — тридцатипятилетнего мужика со славянской рожей и телосложением железного дровосека.

Затем мне связывают за спиной руки, и беспалый Бунухо с наслаждением превращает мой фейс в котлету по-киевски.

Неприятно. Временами больно.

Действо длится минут десять, и когда я с замутненным сознанием шлепаюсь на холодные камни, Беспалый упирается коленкой в мою спину и выхватывает кинжал.

Соображаю плохо, но сомнений нет: эта сволочь намерена перерезать мне глотку. «Пока в сознании — не дамся!» — напрягаю мышцы перед последней и решительной схваткой.

Беспалый зачем-то вцепился в мою правую руку. Разжимая кулак, рычит:

— Прежде чем ты умрешь, я отрежу тебе пальцы. Как когда-то ты отрезал мои…

Ладонь простреливает резкая боль. Одновременно с болью доносится срывающийся голос Юрки:

— Только попробуйте! Только троньте! Если вы убьете его — я ничего для вас делать не буду!

Истерика заставляет Бунухо остановиться.

— Не будешь? — поднимается он и делает шаг к Ткачу. — Значит, умрешь вместе с ним. Понял?

— Тогда ты точно ничего не получишь! — уже спокойнее, но с той же злостью и решимостью отвечает тот.

Вот так погибают трусы и рождаются герои, — переворачиваюсь я на спину, медленно сажусь. Средний и указательный пальцы здорово повреждены лезвием, но, слава богу, не отрезаны полностью. Смотрю мутным взором на Юрку: пожалуй, он не потерян для общества. Из него еще удастся сделать человека…

Снизу подходят два молодых кавказца, с ними Ирэн.

Взгляд бессмысленно пробегает по лицу девушки, по фигуре… Но отчего-то, зацепившись, возвращается. Что-то не так.

Что именно?

Ушибленный мозг медленно распознает несоответствия.

Кавказцы тащат мой ранец и обходятся с девицей почти по-джентльменски: улыбаются, услужливо предлагают помощь в преодолении сложных подъемов. Да и сама Ирка не выглядит расстроенной — на лице нарисованы равнодушие и скука.

Понемногу ускоряясь, мысль четко сортирует события последних дней: отбрасывает несвязанные с этой историей, а нужные аккуратно сплетает в крепкую логическую цепь. И все встает на свои места, вплоть до мелочей. Заранее организованная слежка за Юркой в Саратове с помощью Ирэн и подброшенный к московскому театру труп похожего на него человека. «Случайное» появление спасителя — «Волкова». Кража девицей моего водительского удостоверения и элегантное спасение от гаишников на Алтынной горе. Хорошо работают, что тут скажешь?…

Ухмыляюсь довольному спокойствию Ирэн. Как шутят в нашей бригаде: «Человек — стервятник обыкновенный, говорящий». М-да… Выходит, вчера я чуть не трахнул стервятника.

— Слышь, Мата Хари, — ворчу я с миролюбивой ненавистью. — Мы ж вроде стали друзьями. А с друзьями так не поступают.

— Подумаешь… Между прочим, мертвые друзья — самые надежные!

Хорошая мысль. Надо запомнить.

— А как же он? — киваю в сторону Юрца. — Или согласно твоей теории мертвые любовники самые темпераментные?

— С чего ты взял, что он мой любовник? — огрызается красотка и одаривает дружка презрительным взором голубых глаз. — В жизни не стала бы с таким парнем любовь крутить! Заплатили, вот и… познакомилась.

Последнее подтверждение правильности моих догадок.

Бандиты посмеиваются, слушая наш милый треп. Бунухо о чем-то говорит с «Волковым». А младший Ткач тупо хлопает длиннющими ресницами, переводя взгляд с Ирэн на меня и обратно. Кажется, до гения доходит, кого он пригрел на впалой хакерской груди…

— Дура ты, Ирочка. — Снова сплевываю кровь. — И жить тебе осталось до завтрашнего утра.

— Это почему же?

— Да потому что ночью у костерка эти орлы тебя отымеют, а утром избавятся, как от использованного резинового изделия. Усекла, кукла?

Меня грубо подхватывают под руки и толкают в спину.

— Шагай, полковник!

Юрка пристраивается рядом. Впереди идет «Волков»; за нами остальная компания: Беспалый с тремя дружками и незабвенная Ирэн…

Кавказцы опять что-то бурно обсуждают. Чеченский я худо-бедно знаю. С ингушским дела обстоят хуже, несмотря на его близость к чеченскому. Смотрю под ноги и прислушиваюсь…

Говорят об удачном дне. О дефиците времени и о скором приходе людей из отряда какого-то Якуба. Вижу впереди два рюкзака, оставленных на естественной террасе. Из одного торчит черенок короткой лопаты. Подходим. Меня заставляют сесть на камни. Индивидуальная охрана — два молчаливых «духа» встают рядом; Беспалый с товарищем устраиваются поодаль. «Волков» колдует у рюкзаков и вскоре подает лопату Юрке.

— Копай.

Тот послушно берет инструмент, но не знает, откуда отбрасывать грунт.

— Вот здесь копай, — указывает амбал на кучу мелкого камня у основания скалы.

Парень приступает к работе, а я наблюдаю, как постепенно на свет божий появляется ржавый металлический люк, заключенный в бетонную «оправу». Это означает, что старик Зама пребывал в здравом рассудке, посвящая сына и жену в сокровенную тайну военных лет. Интересно, что же скрывается внутри?

Любопытное созерцание нарушает Ирэн.

— Я перевяжу его, — обращается она к охраняющим меня кавказцам. — Смотрите, сколько с руки натекло кровищи…

Флегматичным ингушам по барабану. И количество крови на камнях, и желание девицы сделать перевязку.

Она присаживается за моей спиной. Не распутывая веревок на запястьях, чем-то обрабатывает глубокие порезы на пальцах и перевязывает ладонь бинтами.

— Спасибо, доктор, — говорю я с сарказмом. — И что бы мы без вас делали?…

Глава пятая

Россия, Кавказ, юг Ингушетии

Наше время

Старый металлический люк полностью освобожден от грунта и мелкого камня. Тяжелая створка откинута; из темного жерла тянет кислым зловонием. Покуда проветривается нора, Юрке дают передохнуть, наливают из большого термоса кружку чая, угощают бутербродом. От парня явно чего-то добиваются, раз поставили на приличное довольствие.

Потом Беспалый вынимает из рюкзака здоровый фонарь, включает его. Подхватывает рюкзак, громко звякнув металлическим инструментом; лезет внутрь непонятного сооружения и приказывает Ткачу следовать за ним…

Их нет час, второй…

Я устал сидеть на чертовом камне. Жутко хочется пить, верчу головой.

Приметив мое беспокойство, сбоку подходит Ирэн, достает откуда-то фляжку и поит меня. Она пользуется относительной свободой — ее никто не охраняет, не досаждает окриками или приказами.

Вдоволь напившись, отворачиваюсь — говорить с ней не хочется.

Но так просто от нее не отделаешься.

— Покурить хочешь? — присаживается она рядом на рюкзак.

— Давай…

Она прикуривает сигарету и осторожно вставляет фильтр в мои разбитые губы. С удовольствием затягиваюсь дымком…

— Если вернешься в Саратов — позвони, — слышится ее тихий голос.

— Зачем?

— Долг отдам. Обещаю: тебе будет очень хорошо.

Усмехаюсь ее настойчивости. А еще больше — глупости.

— Во-первых, мое возвращение под большим вопросом и за это великий тебе респект. Во-вторых, ты не в моем вкусе.

— Не нравлюсь? — ломает она тонкую бровь.

— Не, формочки у тебя ничего. И с виду, и на ощупь… Но пираньи, знаешь ли, тоже вполне себе красивые рыбки. До тех пор, пока пасть не раскроют.

Она нервно дергает плечиком.

— Подумаешь…

— И потом, староват я для резвых антилоп.

— Староват? Что-то я не заметила.

— Старость — не радость, маразм — не оргазм. Ее необязательно, Ирэн, увязывать с физической немощью. Старость — это… когда жратва становится важнее секса.

Она с сомнением глядит на меня ясными голубыми глазищами.

— Не сомневайся, — выпускаю клубок дыма, — если случится выбирать между тобой и сытным ужином — шансов у тебя не останется.

— И все же подумай, — манерно выпячивает она нижнюю губку. — Надеюсь, твое мнение обо мне скоро изменится…

Отлично понимаю, на что намекает красотка, пытаясь частично загладить свою вину. Колдуя над порезами моих пальцев, она незаметно сунула под бинт какую-то металлическую хрень — холодную и угловатую. Понятия не имею, что это и какую пользу способно принести. Хочется надеяться, что не пилка для ногтей и не маникюрные ножницы…

Ирэн тушит о камень сигарету и отходит на край террасы. Я же, прежде чем выплюнуть окурок, докуриваю его до самого фильтра — кто знает, представится ли еще возможность подымить?…

Третий час сидим молча на террасе. Изредка из темного жерла тоннеля доносятся то глухие удары по металлу, то громкий голос Бунухо, то жужжание аккумуляторной дрели.

Наконец, в проеме появляется перекошенная от злости рожа Газдиева. Бросив единоверцу рюкзак с инструментами, он выбрался наружу, посмотрел на часы, на темнеющее небо.

И кивнул в мою сторону:

— Этого под землю.

Меня подхватывают под руки и заталкивают в темную неизвестность. Напоследок Бунухо сует мне под мышку белый ноутбук.

— Передашь своему другу…

После чего за спиной грохает крышка, «выключая» дневной свет и перекрывая доступ к свежему воздуху.

Хотя на улице и вечерело, но свет все равно был ярок. Поэтому, оказавшись в норе, в первые секунды ни черта не вижу, кроме слабого желтого пятна вдали. Зато обоняние работает без сбоев — морщусь от шибанувшей в нос затхлости.

— Я здесь, Паша, — слышу голос Юрки.

— Иду…

Делаю один неуверенный шаг, второй…

Вижу прыгающий навстречу луч света и с помощью его отблесков на стенах и сводчатом потолке определяю размеры сооружения, похожего на длинный тоннель. Ширина бетонной кишки — полтора метра, высота — два. В длину, наверное, шагов двадцать-двадцать пять.

Встречаемся посередине. Юрка ставит на пол фонарь, рядом аккуратно кладет ноутбук и развязывает мне руки.

— Какого черта они от тебя хотят? — потираю уставшие от веревок запястья.

Он будто не слышит.

— Идем, — освещает он дальнюю часть коридора, — хочу тебе кое-что показать…

Шагаем по туннелю. Впереди из мрака выплывают контуры мощной металлической двери.

— Смотри, — внезапно останавливается Юрка, не дойдя до двери пяти шагов.

Сноп желтого света устремляется вниз. На полу под правой стеной покоится нечто похожее на…

Подхожу ближе, наклоняюсь.

Да, это останки человека. Истлевшая одежда, кости, череп; местами сохранившаяся кожа и высохшая мышечная ткань.

Луч скользит дальше. Ближе к окончанию тоннеля лежат останки еще двух человек. И прежде чем Юрка оглашает замкнутое пространство дрожащим от волнения голосом, для меня становится очевидным, кому они принадлежат.

— Тот гад… — мечется под сводчатым потолком негодование младшего Ткача, — …что хотел отрезать тебе пальцы… Сказал, что они сдержали обещание, показав место гибели моего брата.

Обнимаю его худые плечи.

— Да, Юра, я уже догадался. Это Андрей, — указываю на тело с сохранившимися клочками офицерской утепленной куртки и с почерневшим офицерским ремнем. Передвигаюсь дальше: — А это два наших товарища: сержант Дёмин и рядовой Синица.

— Как думаешь, их убили?

— Вряд ли. Наверно, они не смогли отсюда выбраться.

— Почему?

— Из рассказа настоящего Волкова было ясно: их засыпало огромной лавиной, и кто знает, под каким слоем снега оказалась крышка люка.

— Да, — соглашается парень, — она и в самом деле открывается наружу…

Некоторое время стоим молча и неподвижно. Юрка вспоминает старшего брата, я — лучшего друга и двух сослуживцев. Теперь мы оба знаем о смерти Андрея…

Вздохнув, присаживаюсь на корточки и приступаю к детальному осмотру. Мой «сокамерник» держится поодаль, направляет луч и молчит, что в подобных случаях даже лучше, чем прямая и добродетельная помощь.

Вскоре убеждаюсь: при трупах нет ни оружия, ни документов, ни прочих вещей. Только обрывки истлевшей одежды и никчемные остатки снаряжения.

— Паша, ты уверен, что это Андрей? — шепчет Юрка.

— Уверен. А почему ты об этом спрашиваешь?

— У него нет на шее монеты.

— Какой монеты?

— Той, что я привез из Рима. Похожей на эту, — протягивает он желтую монету, нанизанную на крепкую шелковую нить. — Только на моей изображен двуликий Янус, а у Андрея был бог войны Марс.

— Тут действительно ничего нет, — пожимаю плечами.

— А в карманах? Вдруг он не успел проделать в ней дырку для нити и носил в кармане?…

— Какие тут, к черту, карманы. Одни лохмотья…

И вправду, ничего, кроме тлена: ни оружия, ни боеприпасов, ни личных вещей… Вероятно, отыскав эту нору и наткнувшись на погибших спецназовцев, люди Беспалого поспешили их подчистую обобрать.

— Слушай, Паша, — с робкой неуверенностью говорит Юрка, — мне кажется, мы должны их похоронить.

— Должны, — чешу затылок, едва не упираясь локтем в низкий сводчатый потолок. — Только предлагаю заняться этим позже.

— Почему?

— Потому что тоннель более четырех лет был их могилой. А устраивать могилу в могиле как-то… не по-христиански. К тому же у нас нет нормальных инструментов, а тут кругом бетон. Под бетоном все равно скалы — до земли хрен доберешься.

Беру фонарь и продолжаю осмотр, но при этом отвлекаю парня, понемногу уводя разговор в другое русло.

— Ну-ка поясни: чего они от тебя добиваются?

— Они нашли этот тоннель, — неуверенно отвечает парень.

— Понятно. Дальше-то что?

— А то, что здесь больше ничего нет.

— То есть как — нет? А дверь? Ты же ее открыл?

Юрка кисло усмехается:

— Открыл, да толку никакого. Вход в никуда. Пустышка. Сюрприз…

Что за бред? Почему — пустышка? Какой сюрприз? Если есть дверь, значит, должен быть проход! Необязательно сквозной и ведущий к другому выходу. Но проход! В помещение, к лестнице, в склад, в шахту…

Решительно направляюсь в конец тоннеля и осматриваю стальную громадину. Металл во многих местах искорежен, поврежден. Наряду со свежими, только что просверленными Юркой отверстиями, нахожу и старые, покрытые ржавчиной следы: сколы, вмятины, дыры от сверл.

Тяну на себя холодную ребристую рукоять…

И в растерянности отступаю назад. Без скрипа, с неторопливым достоинством стальной прямоугольник открывает моему взору… бетонный тупик.

Ставлю на пол фонарь и ощупываю шершавую стену здоровой ладонью.

В нескольких местах толстый слой бетона отбит до скальных образований — стало быть, я не первый, кто усомнился в отсутствии прохода за дверью.

Скребу заросший подбородок.

— Ничего не понимаю…

— И этот… Бунухо тоже не понимает, — подходит сзади Юрка. — Оттого и требует, чтобы я разобрался. Иначе грозится нас обоих расстрелять.

— Как же тебе удалось ее открыть?

— А-а… — машет рукой юный взломщик, — ничего сложного, если имеется хороший инструмент и знаешь, где и как его применить.

— Неужели у них не нашлось специалистов?

— Ковырялся тут какой-то «специалист» — прохерачил два отверстия мимо замка, третьим чуть не заблокировал вертикальный ригель, — усмехается Ткач. — Ну, а взрывать или резать дверь горелкой они побоялись, опасаясь, что прямо за ней складированы боеприпасы.

— Это тебе рассказал Бунухо?

— Естественно. Он ни на шаг от меня не отходил, пока я возился с замком…

— Понятно. Что будем делать? Мысли есть?

Молодой человек тычет пальцем в небольшую латунную табличку, приклепанную к обратной стороне толстой, словно от сейфа, двери.

— Хочу начать с этой хрени. Поможешь?

* * *

— Габариты видишь?

— Цифры, что ли?

— Ну да. Куча цифр. Внешние габариты, внутренние. Размер ячейки…

— Какой ячейки?

— В сейфах обычно указывают размеры ячеек, а эта дверь походит на сейфовую.

— Да, вижу. Есть размеры.

— Нам они не нужны — читай строчку под ними…

У Юрки что-то с глазами. То ли довело фанатичное увлечение компьютером, то ли временные проблемы от нервного стресса. Короче, сидит на корточках у стены, а меня заставил считывать надписи с наклепанной таблички.

— Та-ак… — щурюсь и с горем пополам озвучиваю первую строчку под габаритами, выбитую на немецком: — VERLOHRJUN DUISBURG.

— Не то. Это место изготовления — город Дуйсбург. Давай дальше.

Я опять склоняюсь над дверью.

— FABRIKNUMMER 1474…

— Заводской номер. Пропускаем.

— Ясно, погнали дальше. SICHERHEITSGRAD.

Юрка оживляется.

— Класс защиты. Что там про него нацарапано?

— Wm Ba II.

— Понятно. Дальше…

— GEWICHT…

— Вес. Он нас не волнует.

— LIEFERMONAT.

— Месяц выпуска.

— Точно, — быстро соображаю я, — а следом идет год — 1940-й.

— Дальше, дальше! — торопит Ткач.

Развожу руками:

— Все.

— Все? — разочарованно переспрашивает он. — Не, ну это полный блютус! Придется опять напрягать мозг…

Поняв, что от таблички со стандартными данными никакого проку, мы около часа слоняемся по тоннелю, осматривая стены, сводчатый потолок и цементный пол, покрытый толстым слоем пыли. Кроме выше перечисленного здесь ровным счетом НИ-ЧЕ-ГО. Ни вентиляционных отверстий; ни фирменных немецких надписей типа «halt!» или «achtung!» ни других намеков.

Периодически интересуюсь ходом Юркиной мысли.

— Щас. Парсек подожди, — всякий раз задумчиво отвечает гений.

— Между прочим, парсек — это чуток побольше трех световых лет, — ворчу я и напоминаю: — По дороге сюда Беспалый балакал с кунаками о скором подходе людей из отряда какого-то Якуба. Так что неплохо было бы успеть до утра что-нибудь изобрести.

— Да-да, Паша, я думаю. Я пытаюсь. Не мешай…

Он прав. Лучше его не отвлекать.

Продолжаю слоняться с фонарем по тоннелю в поисках малейшей подсказки, объясняющей цель постройки данного сооружения. Дословно вспоминаю каждую фразу, услышанную от пожилой ингушской женщины и от ее сына — Бунухо…

Нет, я ничего не забыл, но при этом картина вырисовывается более чем странная. Выходит, Зама Газдиев озвучил половину правды: возведенное немцами сооружение в наличии — данный факт уже не вызывает сомнений; а вот со «спрятанной внутри сооружения смертью» старый дед что-то явно напутал. Да, здесь могло быть спрятано оружие или большое количество боеприпасов. И все это давно могло быть ликвидировано органами безопасности. Но, во-первых, об этом бы знали жители соседних сел и дед Зама в первую очередь. А во-вторых, это не объясняет наличие тупика, закрытого стальной сейфовой дверью.

Обхватив руками голову, Юрка по-прежнему сидит в темноте возле раскрытой двери и размышляет. Иногда его лицо озаряется слабым голубоватым светом, исходящим от работающего ноутбука — листая странички с изображениями дверей и замысловатых замков, молодой человек что-то ищет. Стараюсь не мешать — он моя единственная надежда. Обойдя тоннель несколько раз, я принимаюсь детально изучать все повреждения на стенах, потолке и вокруг металлического люка, закрывающего выход наружу…

Мои исследования дают кое-какие результаты. Люк по периметру здорово исцарапан, а в некоторых местах имеет заметные углубления — характерные следы от пуль; мощная рама, выполненная из толстого стального швеллера, кое-где погнута. Сколы бетона на стенах и потолке также говорят о том, что запертые внутри спецназовцы, а позже и люди Бунухо пытались отыскать другой выход. Однако все мои умозаключения никакого практического смысла для нашего спасения не имеют.

В бесплодных изысканиях проходит один час, другой, третий…

У Юрки в кармане нашлись сигареты с зажигалкой, и разок мы покурили, выпуская дым в сторону закрытого люка. Чаще делать это не решились — свежего воздуха тут и без того мало.

К середине ночи положение можно было окрестить катастрофическим — в разрешении поставленной бандитами задачи мы не продвинулись ни на шаг. Это означает только одно: утром нас обоих грохнут. Другие варианты не рассматриваются.

В отчаянии выщелкиваю из пачки сигарету, беру фонарь и топаю к люку. Чего ради экономить кислород, если жить остается до утра?

Вешаю фонарь на кривую ручку люка, кручу колесико зажигалки, подпаливаю кончик сигареты… И неожиданно замечаю ровную царапину на ржавой поверхности металла. Слишком ровную для случайного следа.

Заинтересовавшись находкой, подправляю свет, пригибаю голову, осматриваю крышку люка под разными углами.

И, обернувшись, негромко зову:

— Юрка, бегом сюда! Я кое-что нашел!

Глава шестая

Россия, Кавказ, юг Ингушетии

Наше время

— Под Марсом, — шепчет Юрка.

— Под Марсом, — повторяю нацарапанную на металле фразу.

Юркины глаза широко раскрыты, грудь вздымается от частого, глубокого дыхания.

— Я узнал, — говорит он. — Я узнал, Паша!

— Чего ты узнал?

— Почерк! Андрея почерк — понимаешь!

— С чего ты взял?

— В написании печатной буквы «Д» он всегда обходился без ножек. Видишь, тут нижняя горизонтальная палка — и по бокам никаких ножек!

Факт понятный, хотя и сомнительный. Спорить, однако, не берусь, ибо никогда не обращал внимания на то, как друг обходится с буквой «Д».

— Это послание, Паша! Они специально нацарапали его на крышке! — ликует парень.

— Потише, — охлаждаю пыл, — нас могут услышать.

Он кивает и показывает ладонью, как работает задумка:

— Смотри! Крышка открывается наружу и…

— Что «и»?

— И надпись освещается дневным светом — читай на здоровье. Нас с тобой сюда заталкивали впопыхах, поэтому мы и не обратили внимания!

— В общем-то, верно. Но было бы неплохо разобраться в смысле этого послания. Ты хоть знаешь, в какой стороне находится Марс?

— Смотря в какое время суток, если ты говоришь о планете.

— О планете. А о чем же еще?

— А при чем тут планета, Паша? — воззрился он на меня, как на идиота. — Андрюха имел в виду монету с изображением бога войны Марса, которую я привез ему из Рима. Неужели не вкуриваешь?

Вот теперь вкурил. И про монеты вспомнил.

Появляется надежда, мы оба оживляемся. Посовещавшись, решаем искать монету, которая обязана на что-то указать.

При наличии двух источников света можно было бы разделиться и начать поиски с противоположных сторон коридора. Увы, мы обречены вдвоем ползать вокруг единственного фонаря…

— Есть-есть-есть!! — трясет рукой Юрка. В руке на крепкой шелковой нити скачет небольшой кружок из желтого металла. — Я нашел, Паша! Это она!..

— Тихо, тихо, — успокаиваю молодого человека и рассматриваю монету. Точно — Андрей показывал мне ее незадолго до смерти. Прошу: — Ткни пальцем — где она лежала?

Парень опускается на корточки.

— Вот тут — у стены под слоем пыли.

Все правильно — случайно обнаружить тайник под стеной практически невозможно.

Присаживаюсь рядом и вместе с Юркой разгребаю рыхлую пыль. Под ней оказывается довольно прочная слежавшаяся субстанция, которую голыми руками не разрыть.

Юрка хлопает себя по карманам и разочарованно объявляет:

— У меня, кроме зажигалки — ничего. Они и ремень с меня сняли.

— Подожди-ка. — Распутываю бинты на поврежденной ладони. Вынимаю из-под них небольшой перочинный ножик. — Видал?

— Откуда он у тебя?

— Ирэн твоя обеспечила.

— Никогда не называй ее моей! — цедит мальчишка. — И вообще… будь моя воля — стерилизовал бы всех стерв!

— Ну, этот крутой сталинский принцип нам известен: нет негров — нет расизма. Держи-ка нож и приступай к работе…

Через четверть часа мы осторожно извлекаем из выдолбленной в бетонном полу ниши увесистый сверток. Сверху тонкий целлофан — в таких мешочках наши бойцы хранят фотографии близких. Под мешком хорошо сохранившаяся тельняшка. В ней стопка бумаг, Андрюхин «ПМ» с запасным магазином и россыпью патронов и три гранаты «Ф-1».

— Слушай, Паша, — изумленно глядит Юрка на боеприпасы, — а ведь амбал, назвавшийся Волковым, почти угадал! Он рассказывал, будто у Андрея и его ребят оставались гранаты. Откуда он про это знал?

— Ничего сложного, Юра. К сожалению, настоящий Волков — Тогжан Каскыров — был ярым поклонником алкоголя. Служба в спецназе ВДВ, командировки, война, постоянная занятость — сдерживали увлечение в разумных границах, обязывали сохранять хорошую форму. А стоило парню уволиться из армии, как дисциплина с самоконтролем остались в прошлом; вместо востребованности появились излишки свободного времени. Для Тогжана это было равносильно приговору — он наверняка начал спиваться. Ну, а выкачать информацию из опустившегося человека проще простого: наливай да слушай.

— Ты прав, — тяжко вздыхает Юрка.

Он перебирает в желтом фонарном свете два десятка фотографий, какие-то сложенные вчетверо пожелтевшие справки, военный билет рядового Синицы… Вдруг натыкается на записку и опять узнает почерк брата.

Проглотив вставший в горле ком, подает клочок бумаги и севшим голосом просит:

— Паша, прочитай, пожалуйста. Я вряд ли разберу.

Глаза тут ни при чем. Он едва сдерживает слезы.

Осторожно беру небольшой лист, поворачиваюсь к свету…

— Ты уверен, что нам ничего не угрожает? — настороженно и уже в третий раз интересуется младший Ткач.

— Осколки нас точно не достанут. — Стараясь не шуметь, приторачиваю к основанию люка три гранаты.

— Что же им помешает?

— Дверь. Толстая стальная дверь, за которой мы спрячемся, услышав, как утром бандиты открывают люк.

— А тоннель выдержит?

— Должен выдержать. Его же не наши алкаши строили.

— А эта… как ее…

— Взрывная волна?

— Да! Она бошки нам не расплющит? Здесь ведь замкнутое пространство.

— Не замкнутое — гранаты взорвутся, когда внешний люк будет открыт. По ушам чуток шарахнет, но это, поверь, не смертельно.

На самом деле, травмы из-за многократно отраженной от стен тоннеля ударной волны нам будут обеспечены. Кровь из ушей, частичная потеря слуха, сильные головные боли, возможно — проблемы с легкими. Что-то из этого набора каждый из нас непременно получит. Зная Юркину нетерпимость к физической боли, решаю не стращать его последствиями. Что будет, то и будет — выбора у нас все равно нет.

Гранаты привязываю к основанию незатейливого запорного механизма люка крепким шелковым шнурком от Андрюхиного Марса. Шнурком от Юркиной монеты цепляю предохранительную чеку за изогнутую ручку крышки люка.

Некислый сюрприз для Бунухо и компании готов. Как говорится: милости просим.

На всякий случай разбираю пистолет своего друга, проверяю работу ударно-спускового механизма. Он исправен и чист, на его частях местами сохранилась смазка. Остается вопрос к патронам: не подведут ли в ответственный момент после четырех лет пребывания в тайнике? Воздух здесь сухой, но сейчас снаружи лето. Кто знает, что тут творится зимой?…

Ладно. Иных вариантов нет.

Собрав пистолет, вгоняю в рукоятку магазин; запасной кладу в нагрудный карман для простоты и скорости доступа. Поворачиваюсь к Юрке.

— Все, парень, мы в режиме ожидания. Услышишь любой звук снаружи — бегом за дверь. Понял?

— Да, Паша.

По голосу чувствую, что понял. Парень, как никогда, серьезен и сосредоточен. Всегда бы таким был — глядишь, и не нажил бы неприятностей…

* * *

Сидим на полу рядом с приоткрытой стальной сейфовой дверью, привалившись спинами к холодной стене. Завороженно смотрим на желтый свет фонаря и молчим.

Не знаю, о чем думает Юрка. Я же осмысливаю прочитанную несколько раз предсмертную записку Андрея…

«Парни! Те, кто нас отыщет в этой проклятой норе! Если вы читаете это послание, значит, мы навсегда остались здесь — в холодном узком тоннеле. Я капитан Андрей Ткач — командир роты из десантно-штурмовой бригады. Со мной командир отделения — сержант Дёмин и рядовой Синица. Дёмин ранен в ногу и совсем ослаб. Здесь холодно.

Мы случайно наткнулись на вход в тоннель во время боя с крупной бандой чеченских боевиков 17 февраля 2005 года. Успели заскочить внутрь, спасаясь от надвигавшейся по склону лавины. На склоне вместе с нами был старший сержант Волков, но спастись не успел — нас накрыло снегом. Нас капитально накрыло толстым слоем снега. И поэтому здесь очень холодно.

В дальнем конце тоннеля установлена стальная дверь. Нам не удалось сорвать ее запоры взрывом четырех гранат, и что находится за ней, так и остается для нас тайной.

Мы перепробовали все способы, чтобы выйти через люк. Мы использовали оставшиеся автоматные патроны для стрельбы по его крышке и петлям. Бесполезно. У нас было четыре гранаты. Я знаю, что любые взрывы в закупоренном пространстве смертельно опасны для находящихся внутри людей. Но мы все же решили рискнуть и взорвать одну возле люка. Толку нет — крышка подпрыгнула, впустив немного снега, и заново легла на место. Мы же еле оклемались от ударной волны и скачка давления. Так что взрывать остальные не будем — это самоубийство. Все бесполезно. Выбраться отсюда невозможно… Здесь ужасно холодно. Связи с нашими нет — аккумулятор в рации садится. В единственный фонарь сегодня установил последний комплект батареек. Скоро неделя, как мы торчим в этой дыре, и надежды на спасение с каждым часом убывают. Еду из сухих пайков экономим — ее хватит дня на два-три. С водой хуже — ее просто нет. С люка немного капает. Наверное, от талого снега. За сутки набирается треть кружки. Постоянно хочется пить.

Здесь невыносимо холодно… Если у нас не получится выйти наружу, пожалуйста, передайте моей невесте Серафиме, моему младшему брату Юрию, тете Даше и моему лучшему другу Павлу Белозерову, что я их всех очень люблю.

И, пожалуйста, похороните нас по-человечески…»

Я блуждаю по лабиринтам прострации.

Со мной такое случается, когда спать нельзя, а силы на исходе. Сидишь неподвижно с открытыми глазами и балансируешь на грани сна и бодрости. Рассматриваешь удивительно реалистичные картины из прошлого или решаешь проблемы из настоящего. Все чувства включены и на стреме. И в то же время отдыхаешь…

Голоса и гулкий лязг ржавого металла моментально приводят в чувство.

— Подъем! — пихаю в бок задремавшего Юрку.

Мы вскакиваем и через мгновение оказываемся за дверью. Прижавшись спиной к шершавому бетону, упираюсь коленкой в дверь и подсказываю парню:

— Заткни уши и открой рот.

Сам выполняю те же действия.

Ждем…

Глава седьмая

Россия, Кавказ, юг Ингушетии

Наше время

Привычного звука от взрыва гранат мы не слышим. Это скорее не звук, а сильный удар по всему телу: будто долго падал с большой высоты и плашмя грохнулся о землю. Ударило разом и сильно в голову, грудь и в живот. А больнее всего пришлось коленке, державшей проклятую дверь…

В голове колокольный звон, ни хрена не слышу. Но уже несусь по тоннелю к пятну яркого света, поступающему сквозь вязкий и густой дым. На бегу выхватываю из-за пояса здоровой рукой пистолет. Он сейчас понадобится. Сейчас…

У выхода из тоннеля успеваю заметить странность: люка нет — его сорвало взрывом. Сорвало вместе с рамой из мощного швеллера.

Ну и черт с ним — что мне до него? Лишь бы не споткнуться в самый ответственный момент о куски разбитого бетона! Только бы не подвели патроны!..

Работаю на автомате: оцениваю характер и высоту препятствия; выбрав верную дистанцию, отталкиваюсь от цементного пола и рыбкой лечу из тоннеля к террасе…

Впереди, снизу и сверху цели быть не может. Цель сбоку: справа или слева.

В полете поворачиваюсь набок и дважды стреляю в темные пятна, похожие на человеческие тела. Упав и перевернувшись, посылаю две пули в другую сторону.

Вскакиваю. Кручусь на триста шестьдесят — осматриваю «поле боя». По террасе разбросаны тела, двое содрогаются в агонии; сверху скатываются потревоженные взрывом камни. Неподалеку лежит обезглавленное тело Бунухо Газдиева — узнаю его по одежде и по беспалой ладони. Головы на горизонтальном пятачке перед выходом нет. Видно, вместе с сорванным люком улетела в ущелье.

Двое его товарищей также изуродованы взрывом; остальные и есть те «темные пятна», в которые я стрелял в прыжке.

* * *

— Блин, где эта падла? — потираю ушибленную коленку.

— Ты про кого? — появляется снизу «Волков»; из рассеченной щеки хлещет кровь, в руках «калашников».

— А, вот ты где!..

Медленно кружим по террасе. Глаза в глаза. Ствол в ствол…

Кажется, «железный дровосек» с широким скуластым лицом послужил в спецназе: держится уверенно, мериться стволами не спешит. Что ж, и я предпочитаю использовать оружие в качестве последнего аргумента. А до применения радикальных мер можно побаловаться и другими. Одновременно опускаем и кладем стволы на камни. Сближаемся. Понеслось…

Короткая разведка, атаки с дальней дистанции. Правым кулаком работаю реже — каждый удар отдается жуткой болью в поврежденных пальцах. Приходится в полной мере полагаться на левый. Постепенно темп закрученной карусели на крохотном пятачке ускоряется до невероятного. Хлесткие удары кулаков чередуются с блоками и уходами, удары ног — с хриплыми выдохами…

«Волков» излишне прямолинеен; его атаки бесхитростны и рассчитаны на грубую силу. Таких «силовиков» при бешеном темпе надолго не хватает. Это старая истина. К тому же я стараюсь сбить его дыхание — при случае ныряю под кулак и бью по грудной клетке. Вскоре моя тактика дает результат: напор противника угасает, движения становятся вялыми, дыхание превращается в сплошной хрип.

Развязка происходит довольно внезапно — когда «Волков» после хорошего бокового с левой садится на пятую точку и натыкается рукой на свой же автомат…

Он осознает бесплодность попыток победить в честном бою. Посему поднимает «калаш» и с улыбочкой злобного идиота, перекосившую скуластую окровавленную рожу, направляет ствол в мою грудь. Это его философия и правда. А я в этот миг понимаю свою: шансов у меня практически нет. Дистанция такова, что промазать невозможно; а времени не хватит даже вспомнить маму. В общем, дело — дрянь. Однако выстрелы почему-то гремят сзади. Подряд четыре штуки.

Вижу упавшего навзничь «Волкова» с простреленной грудью. Вижу вздрагивающее тело при ударе каждой последующей пули. Оборачиваюсь. У развороченного выхода из тоннеля стоит Юрка. В руке Андрюхин «макаров»; под ушами — кровоподтеки; на лице — ужас, смешанный с ненавистью и отвращением.

Это поступок. Для изнеженного инфантильного Юрки это — настоящий ПОСТУПОК. Хлопнув по-приятельски по плечу, кидаю в его карман запасной магазин и горсть патронов.

— Молоток. Перезаряди пистолет…

— Чего? — переспрашивает он.

Со слухом у него проблемы. Но это временно, должно пройти. Вынимаю из рукояти пустой магазин, показываю ему и громко повторяю просьбу.

Ткач кивает. Молчит и кивает…

Он, конечно, и без того был придавлен в одночасье свалившимися на голову событиями. А после убийства «Волкова» замкнулся, замолчал.

Мне знакома подобная реакция новичков и новобранцев. Лучшее лекарство — отвлечь, хорошенько загрузить работой.

Спрашиваю обыденным тоном:

— Ты помнишь, о чем говорил Беспалый?

— Кажется, он кого-то ждал, — бубнит молодой человек.

— Точно. Ждал людей из отряда Якуба. Поэтому, Юра, у меня к тебе просьба: собери-ка все оружие с боеприпасами. Скоро оно нам пригодится…

Снарядив патронами пистолетный магазин, Юрка приступает к сбору оружия, а я направляюсь к краю террасы. Меня беспокоит еще один нерешенный вопрос.

* * *

Ирэн я нахожу в одной из вертикальных промоин, коими здесь испещрены все склоны. Она лежит на спине. Взгляд широко открытых васильковых глаз вопрошает: За что? Почему?

— Потому, Ирочка, — вздыхаю я, присаживаясь рядом. — Потому, что предательство всегда и всеми оценивается одинаково. Предателей презирают даже те, кто пользуется их услугами. Я очень сожалею, что тебе никто этого не объяснил. И ты не дошла до этого своим умом…

Закрываю ладонью ее веки, натягиваю на бедра спущенные до кроссовок камуфляжные штаны, застегиваю на простреленной груди куртку. И, подхватив на руки легкое тело, медленно поднимаюсь к террасе, где уже лежат ровным рядком трупы бандитов.

Юрка встречает наше появление долгим молчанием. Потом все же подходит, мимолетно прикасается к холодной ладони Ирины и поправляет темную челку на нежном виске.

Вздохнув, укладываю девушку подальше от тех, кто надругался над ней и убил. Мне все равно ее жаль, какие бы ошибки она при жизни ни совершила.

— Я нашел, — говорит Юрка, оглядывая окружающие горы.

Подпаливаю сигарету.

— Чего нашел?

— Нечто похожее на координаты.

— Выражай мысли яснее.

— Я уверен: это координаты той точки, которую разыскивал Беспалый.

— Уже теплее. Ну-ка покажи…

Он подводит меня к входу в тоннель. Вход, а точнее то место, куда был вмурован мощный швеллер, разворочен взрывом. Крышка с люком вырвана, бетонное основание лопнуло и частично разрушено.

— Смотри, — указывает он вверх.

От сводчатого потолка отвалился большой кусок бетона, обнажив темно-серую скалу, нависающую над рукотворным сооружением. На скале отчетливо проступают написанные красной масляной краской цифры.

— Вначале выглядывала одна единица, — говорит Юрка. — Я заинтересовался и немного поковырял Иркиным перочинным ножом. В результате из-под бетона вылезли остальные цифры.

Без эмоций смотрю на плотный шифр. Ни обозначений градусов, минут и секунд, ни каких-либо других знаков.

— И где же координаты?

— Вот, что у меня получилось, — показывает Ткач пачку сигарет. — Это же координаты, верно?

На светлом боку нацарапан ряд каракулей, причем цифры разбиты попарно:

«42 45 43 55 44 57 17 24»

Забираю у парня ручку и пишу ниже более привычным способом.

Получается следующая картина:

«42° 45? 43.55?»

«44° 57? 17.24?»

— Хм… Очень похоже на правду. Первый ряд — данные северной широты. Второй — восточной долготы. Жаль, нет карты — проверили бы. А если по памяти, то… указанное место находится недалеко отсюда. Восточнее и малость севернее. Послушай, а как ты получил координаты из бессвязного набора цифр? Там же вон их сколько!..

Ему не до смеха, но довольную ухмылку сдержать он не в силах.

— Это легкая задачка на внимание. Сейчас такие проходят на уроках математики в средних классах любой продвинутой школы. Я заметил в этой галиматье одну известную штуку под названием «Ряд Фибоначчи».

— Чего?

— «Ряд Фибоначчи», — повторят он так, словно речь идет о таблице умножения. — Это достаточно простая числовая последовательность, в которой каждое последующее число равно сумме двух предыдущих. Видишь, в начале стоит единица?

— Вижу…

Он тычет пальцем в цифры и пытается объяснить смысл своего открытия. Я и в самом деле с его помощью легко отыскиваю в замысловатом ряду некую последовательность: «1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34…»

— Это всего лишь фон. И теперь, когда мы его нашли, необходимо просто от него избавиться, оставив нужные цифры, — заканчивает урок младший Ткач, возвращая мое внимание к сигаретной пачке. — В итоге получаем данные координаты.

Ага. Простая последовательность, просто избавиться… Это у тебя все получилось просто. А мне пришлось бы сидеть над этим ребусом лет сорок.

— М-да, — скребу щетину на лице, — не зря они за тобой охотились и в Саратове, и в Москве.

— Тоже мне — тайна века! — Юрка складывает нож и кидает его в карман. — Да эту задачку решит любой старшеклассник!

— Видишь ли… среди «духов» иногда попадаются образованные полевые командиры, но это скорее исключение. А старшеклассников из нормальных школ я здесь отродясь не встречал. Так что расчет немцев был верен.

— Паша, а ведь до меня только сейчас дошло, для чего они установили в тупике стальную дверь.

— Для чего?

— Чтобы она привлекала внимание любопытных.

— Ты прав, — пуляю бычок в ущелье, — наше внимание невольно было приковано именно к ней. Таким же образом ошибались и эти, — киваю на тела бандитов. — В общем, удача сегодня была на нашей стороне.

— I like to Reset-Reset it, — впервые улыбается молодой человек.

— Чего?

— Песенка такая есть. Хакерская.

— Значит, с тобой все в порядке, хакер? Раз готов петь песни.

— В принципе, да. Уши побаливают, а так… нормально.

За нашим трепом замечаю вдали движущиеся по склону точки.

— Тебе мой бинокль не попадался?

Юрка приносит оптику. Настраиваю резкость. Пытаюсь сосчитать идущих в нашу сторону «духов». Что-то многовато получается на двоих. Человек двадцать-двадцать пять.

— Люди из отряда Якуба? — догадывается парень.

— Они самые. Дай-ка закурить.

Он протягивает все ту же пачку. Запоминаю написанные на светлом боку координаты, высыпаю на ладонь оставшиеся сигареты и поджигаю тонкий картон.

Юрке вручаю лопату.

— Сбей с камня красную краску. Сбей так, чтоб и следа от нее не осталось. Понял?

Настроение — дрянь, а я упорно растягиваю разбитые губы в улыбке и держу хвост пистолетом. Зачем Юрке знать о ничтожности наших шансов? Достаточно и моего скептицизма. Мне-то отлично известно, чем на голых склонах заканчивается противостояние с десятикратно превосходящим противником. Окажись мы в лесу, и исход горячего спора не предсказал бы никто, включая Аллаха. А здесь…

Мы не успели найти лучшей позиции, чем терраса у входа в тоннель. Идеально было бы подняться на вершину хребта Юкуруломдук — там оперативный простор, обзор и проще маневрировать. Там мы смогли бы продержаться дольше. Здесь нам остается жить час, если повезет — полтора.

Ну да ладно — чего теперь горевать?

Посадил Юрку возле тоннеля, одарил изъятым у бандюков имуществом: автоматом, четырьмя магазинами и цинковой коробкой с патронами к «калашникову». Спокойно, как на уроке по начальной военной подготовке, поставил задачу: шибко из дыры не высовываться, но посматривать за тылами; заодно снаряжать патронами пустые магазины.

— А где же пустые? — Тревога застыла под длинными детскими ресницами.

— Потерпи малость — будут.

— Паша, у нас проблема? — замечает он мою озабоченность.

— Как тебе сказать… Задачка перед нами, как говаривал вождь мирового пролетариата — архисложная: ночь продержаться, да день простоять. А там посмотрим…

Решаю заняться обустройством на краю площадки. Сооружаю из камней метровый брустверок с двумя обращенными на север бойницами, готовлю два автомата и винтовочку по кличке «Винторез»; внизу, как на витрине, раскладываю боеприпасы. И даже успеваю посетовать на отсутствие гранат. Самоуверенный Бунухо со своими людьми, видимо, всерьез воевать не собирался — шел к тоннелю на легкую прогулку.

Когда чужаки приблизились метров до двухсот пятидесяти, я в последний раз гляжу сквозь окуляры бинокля. Сомнений не остается: мужички хоть и в камуфляже, но к федеральным или республиканским силовикам отношения не имеют.

— Работаем! — командую сам себе и выпускаю длинную очередь по самой плотной группе.

Глава восьмая

Россия, Кавказ

Наше время

Мы продержались ровно час. К моей разбитой роже добавилась хорошая ссадина над ухом и рваная рана мягких тканей правого предплечья. По голове вскользь садануло камнем, отлетевшим после взрыва гранатометного заряда под обрезом террасы. В руку позже ударило пулей. Что-то не везет мне в последние дни с правой рукой…

Юрка, слава богу, невредим. Иногда постреливает из жерла тоннеля, но в основном занимается патронами. Он молоток — не скулит, работает молча и своевременно подбрасывает полные магазины.

Патронов осталось мало. Я не большой любитель разбазаривать боеприпасы длинными очередями. Даже пулеметный магазин емкостью сорок пять патронов — это очень немного, если стрелять непрерывно. Это четыре с половиной секунды оргазма. А что дальше?

Вот и приходится экономить. А то и вовсе откладывать «калашников» и прижиматься левой щекой к прикладу «Винтореза». Именно левой, потому что на спусковой крючок давлю указательным пальцем левой ладони. Правая распухла, пальцы не слушаются, да и рука ворочается с трудом — едва удается поддерживать цевье…

Сложно оценить результаты столь экстремальной стрельбы. Временами кажется, что половину наступавшего отряда удалось положить. А временами создается впечатление, будто число боевиков возросло. Наверное, это происходит из-за растянутой в полукольцо позиции «духов». Их не видать только снизу, зато выстрелы слышатся и слева, и сверху, и справа от проклятого тоннеля…

— Последний, Паша! — кидает автоматный рожок Юрка.

Приехали. И к «Винторезу» остался единственный магазин с последними десятью патронами. Есть, правда, Андрюхин «ПМ» с двумя десятками патронов. Я, бывало, тоже таскал свой на операции, отлично понимая: в горах он нужен исключительно для обряда ритуального самоубийства. С недавних пор офицеры нашей бригады таскают «Грачи» Ярыгина. В деле эта штучка выглядит убедительнее «макарыча», однако для войны в горах все равно нужен хороший ствол.

Стреляю редко и только прицельно. По истечении нескольких томительных минут нещадной экономии передо мной опять в полный рост встает вопрос: как поступить дальше?

Сигануть вниз? Переломаем с Юркой все кости. И окажемся перед вражескими стрелками, как на ладони.

Выйти с поднятыми руками в надежде вторично за последние сутки получить от судьбы шанс на спасение? Так не бывает…

В разгар тяжелых раздумий замечаю в стане противника резкую перемену. Вначале, само собой, подумал об атаке, ибо отвечать стрельбой я почти перестал. Однако, присмотревшись, понимаю, что атакуют не нас с Юркой, а самих боевиков. Кто-то буквально сметает их со склона плотными пулеметными очередями.

Ныряю к Юрке в тоннель.

— Что там? — тревожно интересуется он.

— Похоже, нам опять повезло — банду Якуба атакуют сверху и сбрасывают со склона.

— Наши?

— Хотелось бы надеяться. — Снимаю Андрюхин «ПМ» с предохранителя и на всякий случай занимаю позицию у развороченного бетонного жерла.

* * *

Молча беру фляжку и глотаю водку. В этот момент говорить я не могу. Могу только пить, не закусывая.

— И ты выпей — сразу полегчает, — гудит Бивень, передавая Юрке флягу. — Мы все-таки русские, брат. А русские — это такие люди… у которых глубина души измеряется в литрах.

Бойцы нашей бригады стаскивают к террасе тела убитых бандитов. Я стою с Топорковым, Бивнем и Юркой у расстеленного на камнях брезента, поверх которого лежат перенесенные из тоннеля останки наших боевых товарищей: капитана Ткача, сержанта Дёмина и рядового Синицы.

Мы снова пускаем фляжку по кругу, по русскому обычаю поминая ушедших друзей.

— Царствие небесное, — шепчет старшина Павлов, осеняя себя крестом. — Давай-ка, командир, осмотрю твою руку, пока совсем кровью не изошел.

Сажусь на валун, Бивень копается в медикаментах и приступает к врачеванию…

Юрку я представил только им — самым давним товарищам. Остальные парни молоды и не знали Андрея Ткача. Топорков долго косится на мальчишку, трущего скомканным бинтом кровоподтеки на светлой ветровке. Не выдержав, останавливает:

— Брось, парень. Застывшая кровь смывается с одежды примерно так же, как сопли с лобового стекла при минус тридцати.

Грязный бинт летит за пределы террасы, а на юном лице блуждает дурашливая улыбка. Он смущен, подавлен. И рад завершению кавказской эпопеи.

— Спасибо вам за помощь, — лопочет он слова благодарности. — У нас уже патронов не оставалось, и последние надежды таяли…

— Не за что…

Да, эти восемь человек с двумя пулеметами и гранатометом появились вовремя. Случись им на четверть часа задержаться, и лежали бы мы с Юрцом на этой же брезентухе.

— БТРы далеко? — интересуюсь у Бивня, пока тот вкалывает мне инъекцию — обезболивающую и противовоспалительную в одном флаконе.

— На окраине Ольгети — там же, где вас с девчонкой высаживали. Четверых там оставили технику сторожить, а сами ломанулись по хребту на юг.

О том, как они нашли нас в этой глухомани, не спрашиваю. И так понятно — сам же водил пальцем по карте Топоркова, выбирая подходящий маршрут.

— Что же тут произошло, Аркадьич? — осматривает капитан тела убитых и полуразрушенный вход в тоннель.

Кратенько, но доходчиво рисую образную картину, деликатно умалчивая о выкрутасах младшего Ткача в городе-герое Москве.

Задав пяток дополнительных вопросов и получив на них исчерпывающие ответы, мужики с пониманием чешут репы.

— Теперь вот что, — оборачиваюсь к Алексею, — ты у кого здесь в оперативном подчинении?

— У командира мотострелков.

— Попробуй выйти с ним на связь. Не получится — возьми пару человек и поднимись с рацией на хребет.

— Что передать?

— Доложи о ликвидации банды; попроси выслать «вертушку» с саперами и представителями ФСБ.

— Павел Аркадьевич, как же я объясню отклонение от маршрута? Нам же положено трассу утюжить от Владикавказа до Верхнего Ларса!

— Леша, временами ты удивляешь детской непосредственностью. Я тебя для чего заставлял отчеты сочинять начальству?

— Для профессионального роста.

— О! Грамотно излагаешь. Ну, так пофантазируй еще разок! Дескать, увидел на трассе подозрительную машину, свернул за ней на проселок; у Ольгети нагнал, остановил — документы оказались в порядке…

— Точно! — воодушевляется Бивень. — А когда намылились возвращаться на трассу — засекли на склоне бандюков. Приступили к преследованию с одновременным захватом противника.

Мы ржем в три глотки: складно у нас получается!

— И потом запомни, Алексей: победителей не судят, — снисходительно замечаю я. — А вы и есть победители — вон какую банду положили. Кстати, эти горные козлы заявились именно с севера. Так что вымысла в твоем отчете о сегодняшнем дне — самая малость.

— Умеешь, командир, убеждать…

— И еще, — останавливаю его жестом, — дай-ка карту и карандаш.

Капитан разворачивает передо мной измочаленный лист. Ищу точку по тем координатам, которые Юрка вычленил из немецкого шифра. Отыскав, обозначаю ее крестом. Как я и предполагал, точка находится восточнее и немного севернее ложного тоннеля — в полутора километрах севернее российско-грузинской границы и ровнехонько над левым берегом реки Асса.

— Короче, дело обстоит так. — Осторожно ныряю забинтованной рукой в рукав куртки. — Здешний тоннель — это ложная цель, построенная немцами в годы войны. Настоящая находится в отмеченной точке.

Топорков задумчиво смотрит на меня.

— Где мы взяли координаты?

— Кто-нибудь из этих назвал перед смертью, — киваю на трупы. — Такой вариант тебя устроит?

— Вполне.

— Скорее всего там похожее сооружение, но с серьезной начинкой. С оружием или с боеприпасами. Возможно, вход заминирован, так что будьте осторожны — первыми не лезьте.

— А ты?

— Нам с Юрой в этом деле лучше не светиться. Мы подождем вас у БТРов…

СССР, Кавказ

Конец июля 1942 года

Бледно-красное солнце скрылось за вершинами на западе. Горы обволакивали фиолетовые сумерки; сильный ветер стих, но становилось зябко.

Работа по возведению второго тоннеля завершилась ровно в обозначенный Фридрихом Нойманном срок — к четырем часам дня. Оба подземелья были похожи, ибо строились по одним и тем же чертежам инженера Бауэра. Второй тоннель отличался лишь отсутствием стальной сейфовой двери, венчающей глухой тупик в первом.

Баллонов и гранат с боевым отравляющим веществом в виде газа оказалось довольно много. Около часа бойцы затаскивали внутрь строения ящики, не извлекая их из транспортировочных тюков. Затем приступили к загрузке цилиндрических емкостей с новейшей разработкой ученых Третьего рейха — с сильнодействующим ядовитым веществом.

— Господа, будьте внимательны с этим грузом! — предупредил капитан. — Никто из нас не выживет, если упадет и разобьется хотя бы одна коробка с цилиндрами!..

Цилиндры были упакованы попарно в темно-зеленые фанерные короба метровой длины. Таких коробов Александр насчитал около сотни. На то, чтобы с особенной аккуратностью перенести их под землю, понадобился еще один час.

Под вечер, когда работа была завершена, тоннель оказался полностью заставлен смертоносным грузом.

— Отлично, господа! — повеселел Нойманн. — Осталось хорошенько замаскировать вход, и мы свою задачу выполнили.

Лейтенант лично руководил маскировкой и даже помог уложить несколько огромных валунов у бетонного основания металлического люка. Он готов был и дальше помогать рядовым стрелкам своего взвода, лишь бы поскорее завершилась странная экспедиция под звучным названием «Крестовый перевал». Первый тоннель находился в тридцати пяти километрах от настоящего Крестового перевала. Второй, выдолбленный в крутом лесистом склоне над Ассой, отделяло от него по меньшей мере километров пятьдесят. Наверное, эта «милая неточность» также увязывалась руководством абвера с завесой секретности, скрывавшей подробности операции от самого ее начала.

«Какое мне, впрочем, дело? — подумалось Александру. — Экспедиция завершается, мы честно выполнили свои обязанности и скоро вернемся в Германию…»

Готово. Хранилище тщательно замаскировано — ни один пытливый взгляд не заметит подвоха. Инженер Бауэр взялся собирать чертежи, документацию, инструменты. Егеря из «Эдельвейса» готовили к походу вьючных животных. Нойманн приказал грузинским легионерам очистить площадку, а остатки стройматериалов сбросить в реку.

— Поторопитесь! — крикнул он вслед. — Через десять минут выходим!..

Чхенкели продублировал приказ и остался стоять на краю площадки. «Наконец-то!» — с облегчением вдохнул он, посматривая сверху на своих людей. Наконец-то он примерит новенькую форму немецкого офицера! Наконец-то водрузит на голову настоящую офицерскую фуражку с тульей цвета фельдграу! Ради этого долгожданного мига, ради этого священного трепета Александр готов был поскорее покинуть горы родного Кавказа.

Стрелки выполнили приказ Нойманна и тяжело поднимались по крутому склону. Сейчас они взберутся на площадку, помогут друг другу водрузить на спины ранцы, повесят на плечи оружие и…

— Поздравляю, Александр, — неслышно подошел сзади Фридрих. — Ваш взвод потрудился на славу.

Чхенкели чуть повернул голову.

— Благодарю. Мы все приложили немало усилий. Главного не пойму: зачем мы устроили здесь арсенал?

— У меня больше нет от вас секретов, — приглушенно сказал капитан. — Фюрер планирует предпринять в этом направлении масштабное наступление для овладения кавказской и каспийской нефтью. Данное оружие, как вы понимаете, окажет нам неоценимую услугу.

— А если наступление по каким-то причинам не состоится или захлебнется? Что тогда?…

Нойманн подошел вплотную.

— Оружие массового поражения универсально. Оно пригодится всегда. Даже если представить на миг невозможное: если бы мы — немцы — проиграли войну… В любом случае найдутся люди, желающие стереть Россию с политической карты мира.

— Возможно, вы правы. Но как же быть с простыми мирными горцами, живущими в ближайших аулах? Разве они не пострадают от его применения?…

Ответа лейтенант не получил. Резкая боль внезапно обожгла левую лопатку, и в тот же миг его оглушил близкий хлопок.

Он обернулся. И заметил презрительную ухмылку Фридриха прежде, чем тот выстрелил из пистолета вторично. Теперь обожгло грудь.

Александр пошатнулся, выдохнул крепкое грузинское ругательство и, потеряв равновесие, полетел в безвестность.

А сверху, на краю площадки грохотали автоматы егерей из 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Под грохот очередей падали, катились вниз и умирали грузинские легионеры батальона особого назначения «Бергман», что в переводе с немецкого означало «Горец».

* * *

— Паша, ты и твои парни — просто монстры!

На Юркином лице написано восхищение. Наверное, я должен возгордиться подобной оценкой.

— Ты так считаешь?

— Точно! — шагает рядом Юрка. — Это полный блютус, как ты отметелил на террасе этого… «Волкова». Я раньше такое только в кино видал…

— Обычный тренировочный замес на десять-пятнадцать минут. В любом приличном спецназе перелом предплечья называют «наименьшим вредом, отрезвляющим противника». Так что ничего сенсационного ты не увидел.

— А как твои парни смяли банду на склоне! Да ее остатки шуганулись по полной, без всяких скидок — напрямки через ледник и в Грузию! Мля, если кому рассказать — не поверят!..

— Да, Лешка подоспел вовремя и грамотно использовал преимущество высотной позиции. А твоя шутка про «рассказать» мне понравилась.

— Шутка, Паша — само собой! Это я так выражаю восторг…

Юрка тащит десантный ранец со всеми нашими вещами и шмотками. Я несу пару «длинных комплектов» неучтенки — не шляться же по горам без оружия!..

Через полтора часа, чуть не задевая горные вершины, навстречу проносятся две пятнистые «восьмерки».

— Полетели, голубки, — задрав голову, провожаю вертолеты. — Сейчас присядут на леднике аккурат под тоннелем…

Вскоре набредаем на знакомое местечко — небольшую ровную полянку посреди смешанного леса. Здесь мы обедали и отдыхали с Ирэн. Решаем с Юркой остановиться для короткого перекура.

Лежа на изумрудной травке, интересуюсь:

— Что собираешься делать, взломщик-интеллектуал?

— Пока не знаю, — лениво отвечает он.

— Этот… назвавшийся Волковым, документы справил?

— Ага. По новому паспорту я теперь Юрий Овчинников.

— Даю срок, товарищ Овчинников, до нашего триумфального возвращения в Саратов. При спуске с Алтынной горы ты обязан изложить устный бизнес-план своего ближайшего будущего. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник, — улыбается Ткач. И на всякий случай интересуется: — А чем мне грозит опоздание с бизнес-планом?

— Чем?… Завезу тебя в город и сдам в первый же военкомат.

— В военкомат? А что это такое?

— Это такие старые заброшенные дворцы с красными табличками у парадных дверей. Пару раз в год там собираются на шабаш военкомы и призывают «духов».

— Зачетно сказал, — смеется молодой человек. Став серьезным, смешно морщит нос: — Эх, разжиться бы небольшой суммой для старта!..

— Для старта куда?

— В бизнесе. Давно бродит в голове мыслишка создать центр по созданию полезных компьютерных программ. Что-то вроде «Лаборатории Касперского», только более действенного и мощного.

Недоверчиво интересуюсь:

— Каких именно программ?

— Фильтров от спама, защиты от взломов, от проникновения троянов. У меня имеются кое-какие мысли на сей счет.

— Хорошее дело. И сколько же тебе нужно для старта?

— Черт его знает, — пожимает плечами бывший жулик. — Надо подумать…

— Подумай, — достаю из ранца свой бумажник.

В его боковом отделении уже несколько дней томится плотная стопка пластиковых кредитных карт с названиями и логотипами различных коммерческих банков. Впервые они попались мне на глаза при обыске платяного шкафа в Юркиной комнате. В тот вечер я не придал большого значения этим банковским штучкам. Когда же докатился слух о гибели юного владельца, я решил спрятать их от греха подальше. От греха по имени «милиция».

— Здесь что-нибудь есть? — показываю пластиковый веер.

Вытаращив глаза, Ткач судорожно глотает слюну.

— Откуда?… Откуда они у тебя?

— А ты догадайся. Если внутри черепа извилин больше, чем на мошонке.

— Забрал из моей комнаты?

— Естественно. И скажи спасибо, что успел это сделать раньше ментов.

— Спасибо, Паша. Надеюсь, на двух-трех что-нибудь осталось. Остальные наверняка заблокированы…

— Вернуть эти деньги не хочешь?

— Кому? — округляет он глаза. — Паша, я больше никогда не возьму чужого — клянусь памятью своего старшего брата! Но эти деньги были выручены с продажи нашей общей российской нефти и нагло присвоены олигархами! Поэтому они по праву принадлежат всем нам: тебе с Серафимой, тете Даше, мне. И семьям моих погибших друзей…

Юрка говорит это с такой пылкой убежденностью, что приходится поверить. И вообще… С тех пор как мы повстречались на склоне хребта Юкуруломдук, я почти не слышу его фирменных шуточек и даже не вижу задорной улыбки. В душе парня определенно случился надлом. Что ж, верно говорят в спецназе ВДВ: «Иногда для высокого взлета требуется хороший пинок под зад».

Сижу на камне — наслаждаюсь тишиной и чистейшим воздухом без примесей выхлопа. Пора бы продолжить наш недлинный переход, но что-то останавливает, не позволяет окликнуть Юрку. Он стоит на краю уступа и оглядывает окруженное вершинами ущелье. Вид, бесспорно, впечатляет: снизу вьется серебристая змейка Армхи, напротив — покрытый морщинами соседний склон, сверху слепят белоснежные облака на фоне поражающего бездонной синевой неба.

Ему не до красот Кавказа. Он мучительно раздумывает. Или вспоминает…

Я не тревожу: с ним происходит что-то очень важное.

Скоро моя догадка подтверждается. Очнувшись, он решительно подходит к ранцу и вытаскивает кожаную папку с тисненым орлом. Вжикнув молнией, извлекает на свет божий свой любимый супермощный ноутбук. Постояв пару секунд, с той же решительностью размахивается и со всей дури лупит белоснежным корпусом о ствол могучего дерева. Потом неспешно возвращается на край уступа и бросает вниз разбитый лэптоп.

Встаю рядом. Вдвоем смотрим на кувыркающиеся и летящие вниз остатки криминального прошлого…

Не знаю почему, но я уверен: ему преподали глубокий и наглядный урок. С сегодняшнего дня у Юрки начинается новая жизнь, в которой не будет места для краж и обмана…

* * *

— Вас, товарищ подполковник! — зовет боец.

— Кто? — направляюсь к открытому люку.

— Капитан Топорков.

Забираю гарнитуру, отвечаю. Полудохлая рация «Р-123» еле жива, но слышимость ужасная. Но сквозь шумы и бульканье удается кое-что разобрать.

— Обнаружили второй тоннель… Над берегом Ассы… — доносятся обрывки знакомого голоса. — Внутри — большой склад боевых отравляющих веществ… Снаряды, гранаты, контейнеры…

Какая прелесть.

— Потерь нет… — продолжает кричать капитан. — Поезжайте во Владикавказ, в расположение мотострелков… Мы возвращаемся с «вертушкой»…

На всякий случай переспрашиваю Алексея о решении вернуться вертолетом — при такой связи недолго и ослышаться. Тот повторяет информацию и отключается.

— По коням, братцы, — командую личному составу. — На сегодня работа закончена.

Выпустив жирные клубы темного смрада и поелозив по грунту, БТРы поворачивают на запад и пылят к Военно-Грузинской дороге…

Выбравшись на асфальт, бронетранспортеры едут ровнее.

Мы с Юркой сидим внутри командирской машины. Молчим. Юрец, кажись, пыжится над составлением бизнес-плана. Я по давней привычке занимаюсь «разбором полетов»: вспоминаю, анализирую, оцениваю. Ну и, конечно, фантазирую на предмет того «что, если бы да кабы…»

Фантазии выходят скверные. Страшно представить последствия удачной операции Бунухо Газдиева по разгадке тайны тоннеля. Что было бы, завладей он немецким складом химического оружия?…

Столь же страшен и результат полного забвения настоящего склада. Если бы он не был обнаружен, то рано или поздно содержимое боеприпасов вытекло бы наружу сквозь изъеденный коррозией металл… Под вторым тоннелем течет река Асса, исток которой находится в Грузии. В Ингушетии она несет свои чистые воды с юга на север мимо десятков крохотных и вполне приличных по размеру селений. Таких, как Галашки, Нестеровская, Ассиновская… Повернув к Чечне, река огибает Новый Шарой и соединяется с более полноводной и протяженной Сунже. А уж та петляет на восток мимо Закан-Юрта, Алхан-Калы и, разрезав надвое Грозный, впадает в Терек.

Сколько здоровья и жизней унесла бы отравленная вода? Сколько бед бы натворила?… Одному Богу известно…

* * *

Периодически достаю из кармана сотовый телефон и гляжу на экран — проверяю наличие сети. Все свои вещи мне с легкостью удалось разыскать на террасе, зато мобильник нашелся в последний момент — помог Юрка, обшарив карманы обезглавленного Бунухо.

Под Владикавказом сеть наконец появилась — аппарат живо проинформировал о пропущенных звонках и SMS-сообщениях. Несколько звонков от сослуживцев, четыре звонка от мамы. И целых шесть от Серафимы! Одно сообщение от нее же — видно, отправила его, отчаявшись дозвониться: «Привет! У нас все хорошо. Тетя Даша уже дома, а меня обещают выписать через три дня. Павел, пожалуйста, поскорее возвращайся. Я тебя очень жду. Целую…»

Content

Сергей Зверев
Крестовый перевал

Часть I Отпуск

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть II. Волков

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть III. Беспалый

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть IV. Крестовый перевал

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая