Темная сторона Швеции (сборник)

John-Henri Holmberg

A DARKER SHADE OF SWEDEN

Introduction Copyright © John-Henri Holmberg, 2014

© Хохлова Е. Н., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Вступительное слово

Эта книга уникальна. Перед вами первый сборник шведских детективных рассказов, напечатанный на английском языке и, соответственно, доступный читателям всего мира благодаря глобализации современной культуры. В сборнике представлены семнадцать рассказов шведских авторов. Некоторые увидели свет впервые. Ни один из них ранее не был переведен на английский язык. Рассказы написаны на самые разные темы и демонстрируют широкую палитру стилей. Здесь вы найдете традиционные детективные истории, полицейские истории, легенды и сказки, рассказы, поднимающие социальные и политические темы, а также чисто развлекательные истории. Действие одного из рассказов развивается в недавнем прошлом, но даже современные читатели в Швеции мало знакомы с описываемыми событиями. Действие другого рассказа происходит в будущем. Интересен и сам выбор авторов. В сборнике есть рассказы писательского тандема Май Шеваль и Пера Валё – авторов десяти детективных романов, написанных в период с 1965 по 1975 год. Именно они вывели шведскую криминальную литературу на мировую авансцену и радикально изменили к ней отношение как за рубежом, так и в самой Швеции. Их стиль оказал влияние на целое поколение шведских детективщиков. Присутствует в сборнике и рассказ Стига Ларссона, ставшего самым читаемым шведским автором благодаря своей трилогии «Миллениум». Помимо этого, читатель найдет в книге рассказы любимых и уважаемых писателей Швеции, работающих в жанре детективной литературы. Все авторы, представленные в сборнике, номинировались на премию «Золотая отмычка», которая с 1994 года вручается Шведской детективной академией, и выиграли двенадцать из двадцати призов за лучший детективный роман года, а также восемь «Хрустальных ключей» в номинации «Лучший детектив» из восьми, полученных шведскими авторами. Не обойдется тут и без сюрпризов. Один из них – впервые издающийся рассказ Эвы Габриэльссон, подруги жизни Стига Ларссона, архитектора и автора научно-популярной литературы. Другой – рассказ Сары Стридсберг, одной из самых известных серьезных писательниц Швеции. До выхода этого сборника ее никто не связывал с детективным жанром.

При составлении сборника моей целью являлось как можно более широко представить современную шведскую детективную литературу со всеми ее стилями и субжанрами, чтобы продемонстрировать, какие вопросы сегодня поднимают шведские авторы, как разительно отличается их стиль письма и как многогранно и богато идеями их творчество. Здесь я должен заметить, что в рассказах присутствует много отсылок к местам, обычаям и фактам, известным только шведам. В сносках я попытался кратко осветить эти моменты. Я надеюсь, мои пояснения помогут читателям-нешведам получить больше удовольствия от чтения. Издание этой книги стало возможным благодаря огромному интересу публики по всему миру, и не в последнюю очередь британских и американских читателей к шведской литературе. Интерес этот за последние пять лет, прошедших со времени выхода книг Стига Ларссона на английском языке в 2008 году, только увеличивался. Сегодня шведская литература – издательский феномен. За сорок лет, прошедших между выходом книг Шеваль и Валё, а также Стига Ларссона, шведские писатели уже переводились на другие языки, в основном европейских стран. Англоязычным читателям были знакомы лишь несколько писателей, например Хеннинг Манкелль, чьи книги переводятся с 1997 года. Но, разумеется, в Швеции существовали хорошие писатели и до Шеваль и Валё. Тем, кто интересуется историей развития шведской детективной литературы, я советую прочитать последующий текст. В нем представлены краткая история жанра, критические замечания и моя личная точка зрения на то, в каком направлении происходило это развитие.

Детективный жанр довольно широк и вмещает в себя самые разные истории. Существуют классические детективы на основе рациональной дедукции, подобные новеллам Эдгара Аллана По, сэра Артура Конан Дойля, романам Агаты Кристи, Дороти Л. Сэйерс, Эллери Куина и многих других. Есть крутые триллеры про частных детективов от Дэшила Хэммета, Рэймонда Чандлера, Микки Спиллейна, Росса Макдональда, Уолтера Мосли, Сары Парецки, Денниса Лихейна. Существуют психологические триллеры, например пера Дафны Дюморье, Патрисии Хайсмит, Рут Ренделл. Довольно распространен жанр шпионского триллера, создателем которого считается Сомерсет Моэм. Его дело продолжили Йен Флеминг и Джон Ле Карре. В Швеции в этом жанре работает только Ян Гийю, чьи тринадцать романов о шведском секретном агенте Карле Хамильтоне пользуются бешеной популярностью с 1986 года. По той причине, что у Гийю в этом жанре нет соперников, я не буду обсуждать его творчество в этой статье. Мы еще не упомянули нуар, но я считаю, что в жанре нуар главное – эмоциональная атмосфера, а не сюжетная линия, хотя в романах всех гуру жанра – Корнелла Вулрича, Дэвида Гудиса, Джима Томпсона и Роксаны Гэй – присутствуют преступления. Но не они играют главную роль, а ощущение беспомощности и безнадежности, пронизывающее истории в стиле нуар. Есть много романов, в которых описывается повседневная работа полицейских. Ведущими авторами в этом субжанре являются Джон Кризи и неподражаемый Эд Макбейн. Весьма популярны триллеры про серийных убийц. Среди них можно выделить «Психопата» Роберта Блоха, «Бег зверей» тандема Барри Молзберга и Билла Пронзини, «Молчание ягнят» Томаса Харриса. И я еще не упомянул бесчисленные судебные, финансовые и политические триллеры. Все эти поджанры впервые появились в Англии и в США. Детективный роман, крутой триллер, полицейский роман и другие ответвления – изобретение англосаксонской литературы. Но, как и научная фантастика, детективная литература быстро стала популярной и в других странах, и сегодня в этом жанре работают писатели по всему миру.

Около сорока лет назад американские и британские читатели узнали о существовании шведских детективов. Произошло это благодаря книгам об инспекторе Мартине Беке, написанным Май Шеваль и Пером Валё. После перевода на английский язык они стали бестселлерами и печатаются до сих пор. Поэтому невозможно утверждать, что о шведской детективной литературе никто не знал до появления Стига Ларссона десять лет назад. До выхода в печать «Девушки с татуировкой дракона» – первой книги трилогии «Миллениум» – зарубежные читатели охотно читали Шеваль и Валё и Хеннинга Манкелля. Но только книги Стига Ларссона стали международным бестселлером. Именно его успех привел к тому, что другие шведские авторы привлекли внимание зарубежных издательств. Многих авторов, включая старшее поколение, перевели на английский язык, чем они обязаны исключительно Ларссону.

Однако мало кто в курсе того, что происходило в шведской детективной литературе до Шеваль и Валё. А ведь за сорок лет до них еще один шведский автор пользовался международной славой. Я говорю о Фрэнке Хеллере (псевдоним), которого охотно читали в Европе и США в двадцатые годы прошлого века. Фрэнк Хеллер был первым шведским детективщиком, которого начали переводить на другие языки. Но детективы в Швеции писали и до него. Этот жанр процветал уже в начале века, однако об этом мало кому известно. Литературоведы считают, что шведская детективная литература началась с романа «Стокгольмский детектив», напечатанного в 1893 году. Автором его являлся Фредерик Линдхольм, предпочитавший писать под псевдонимом Принц Пьер. Его примеру последовали другие авторы, и в течение нескольких лет детективы выходили в основном под псевдонимами. У писателей были разные мотивы сохранять анонимность, но главным являлось, конечно, желание не ассоциироваться с «грязным и вульгарным чтивом», которым тогда считалась развлекательная литература.

«Стокгольмский детектив» нельзя считать бестселлером. Эта книга была забыта на многие годы. Ее переиздали только через сто лет, чтобы отметить юбилей. Но другие книги пользовались популярностью. В 1908 году викарий Оскар Вогман опубликовал под псевдонимом Стуре Стиг два сборника пародий на рассказы о Шерлоке Холмсе. Пародии были написаны весьма талантливо и с юмором. Их читают до сих пор. Произведения Стуре Стига можно назвать одним из самых ранних примеров детективной литературы в Швеции. Одним из читателей, согласно его собственным словам, был юный Гуннар Сернер (1886–1947), вундеркинд, поступивший в Лундский университет в возрасте шестнадцати лет и защитивший докторскую диссертацию (на английском языке на тему языка Суинберна) в двадцать четыре часа. Сернер происходил из бедной семьи и был вынужден учиться в кредит. В конце концов ему пришлось прибегнуть к подделке банковских кредитных поручений. В сентябре 1912 года он бежал из Швеции. Сернер решил попытать счастья в азартной игре в казино в Монте-Карло. Однако он все проиграл и занялся писательским ремеслом. Здесь ему повезло. Его произведения начали продаваться под разными псевдонимами. В случае Сернера псевдоним был необходим: писателя разыскивала шведская полиция. В 1914 году Сернер опубликовал свой первой роман под псевдонимом Фрэнк Хеллер и продолжал писать под ним до самой смерти. Под именем Хеллер вышли сорок три романа, несколько сборников рассказов и путевые заметки. Он также выступал в роли составителя сборников детективных и научно-фантастических рассказов. Писал он и поэзию. Произведения Хеллера стали бестселлерами в Швеции и самой популярной шведской развлекательной литературой за пределами страны. Они отличались юмором, изобретательностью, атмосферностью и оригинальными персонажами, среди которых были мошенники, аристократы и авантюристы. По его романам сняли пять кинофильмов. Восемь романов выпустило в США издательство «Кроувэл» в двадцатые годы. Фрэнк Хеллер – за одним исключением – лучший шведский детективщик первой половины двадцатого века. Его книги актуальны и востребованы до сих пор.

Исключением же является небольшой роман Яльмара Сёдерберга «Доктор Глас» (1905), признанный шедевром шведской литературы двадцатого века. Но этот роман никогда не рассматривали как детективный. В нем рассказывается о молодом враче, решившем совершить убийство. Эта история не только холодит кровь, но и дает очень убедительный портрет хорошего человека, способного на дурной поступок.

Из ранних шведских детективщиков можно еще упомянуть Харальда Йонссона, писавшего под псевдонимом Робинзон Уилкинс. Его персонажа – гениального сыщика Сведе Фреда Хеллингтона пригласили расследовать преступления в Скотланд-Ярд. Самуэль Аугуст Дусе писал под именем С. А. Дусе. Он опубликовал тринадцать романов об адвокате и гениальном детективе Лео Кэрринге. Произведения Дусе можно назвать банальными, расистскими или снобистскими, но нельзя умалять оригинальность некоторых сюжетов. В романе «Дневник доктора Смирноса» Дусе в 1917 году позволил убийце освещать в дневнике ход расследования, не раскрывая до самого конца книги своей роли в преступлении. Этот ход потом гениально использовала Агата Кристи в романе 1926 года «Убийство Роджера Экройда».

Юлиус Регис, подписывавший романы Юл. Регис, а на самом деле носивший фамилию Петерссон, стал весьма популярен после выхода десяти детективов, в большинстве из которых действует журналист и детектив Морис Вальон. Все эти писатели творили до тридцатых годов. Своим героям они давали нешведские имена. Детективный жанр считался иностранным, и писатели пытались придать произведениям «интернациональный» флер, заимствуя иностранные имена и названия. Правда, Фрэнк Хеллер в этом смысле оставался исключением. Его герои были шведами, но вот действие романов развивалось за пределами Швеции. Вместо того чтобы импортировать детектива, он поместил шведа за границу.

Причины стремления к такой интернациональности были налицо. Иностранные детективы пользовались большой популярностью. Рассказы о Шерлоке Холмсе появились в Швеции уже в 1891 году. За ними последовали произведения Мориса Леблана, Честертона, Р. Остина Фримена, Агаты Кристи, Дороти Сэйерс, Фримена Уиллса Крофтса и других британских и американских писателей. В тридцатые годы в Швеции появились первые литературные журналы, посвященные детективам. Они разительно отличались от подобных журналов в США в тот период и больше напоминали немецкие журналы, посвященные развлекательной литературе. Издавались они в небольшом формате и соединялись скрепками. Вместо коротких рассказов в нескольких номерах печатали одну длинную историю. В основном там издавались переводные произведения. Даже те рассказы, что были написаны шведами, подавались как переводы. Действие развивалось в Англии или США. В качестве псевдонимов авторы брали английские имена. Эти журналы выходили до начала шестидесятых, но в последние годы сильно конкурировали с дешевыми книгами в бумажных обложках.

Первым шведским автором, выбравшим местом действия для своих романов Швецию и сделавшим своими героями шведских детективов, был Стиг Трентер. Рассказчиком в этих книгах является фотограф Харри Фриберг, а преступления раскрывает его друг, инспектор Веспер Йонссон. Перу Трентера принадлежат самые любопытные описания Стокгольма в послевоенные годы. Он написал двадцать шесть книг в период с 1943 по 1967 год. Последние – в соавторстве с женой Уллой Трентер, которая после его смерти выпустила еще двадцать три детектива, заимствуя героев у мужа. Но нельзя не заметить, что сюжеты у нее намного слабее, а стокгольмские пейзажи, ставшие фирменным знаком произведений Трентера, не сравнить с оригинальными. Считается, что Стиг Трентер стал первым детективным автором, получившим признание шведских критиков.

Ему подражали другие известные авторы, например Мария Ланг – псевдоним Дагмар Ланге (1914–1991). Из-за обилия эротики ее романы часто ошибочно относят к женским романам с детективной линией. В любом случае первый роман Ланг «Не только убийца лжет» (1949) был весьма смелым для тех лет. В нем автор с симпатией описывает убийцу-лесбиянку, которая пошла на преступление из страсти. Разумеется, читатели были в шоке. В своих последующих романах Ланг уже проявляла осторожность, боясь за свое место школьного директора. Тем не менее критики-мужчины заклеймили ее книги как эротическое чтиво. В ее романах женские персонажи (детектив всегда мужчина) отпускают комментарии о внешности мужчин, их брачных перспективах и сексуальной привлекательности, то есть делают все то, что обычно делают в отношении женских персонажей мужские в детективах, написанных авторами-мужчинами. Критики-мужчины усмотрели в этом отсутствие таланта у писателя.

Первым шведом, писавшим о профессиональных полицейских, был Вик Сунесон – псевдоним Суне Лундквиста, автор более тридцати романов и сборников рассказов, написанных с 1948 по 1975 год. Его произведения можно назвать экспериментальными. Он экспериментировал с рассказчиками, сюжетами, временной последовательностью и психологизмом. За Сунесоном последовал Ханс Кристер Рёнблум, опубликовавший в 1954 году роман об историке и учителе Пауле Кеннете, который пытался раскрыть преступление не из чувства справедливости, а из стремления соблюсти историческую достоверность. Кристера уже можно назвать первым современным автором шведских детективов. Мне же весьма любопытны описания жизни маленького городка в его творчестве. За идиллией повседневной жизни скрываются коррупция, религиозная нетерпимость, сексизм, расизм, косность взглядов и эгоизм, против которых восстает дотошный, честный и прямой Кеннет. Журналист Рёнблум поздно обратился к писательству и рано умер (1901–1965). Он успел издать лишь десять романов.

Таким образом, шведы в двадцатом веке читали в основном переводные детективы, за несколькими исключениями, например Фрэнка Хеллера. Критики же вообще не обращали внимания на этот жанр. Хеллера, конечно, хвалили за эрудицию и изобретальность, но также обвиняли в развращении молодежи, которое усматривали в том, что он воспевал в своих книгах аморальных мошенников. Постепенно переводные детективы, главным образом английские и американские, получили одобрение общества, и их стало можно читать открыто, не боясь порицаний. Детективы оказались любимым развлекательным чтивом для среднего класса. Это открыло дверь шведским авторам, работавшим в том же стиле, – Трентеру, Ланг, Сунесону и Рёнблуму. В своих книгах они тоже описывали жизнь состоятельного среднего класса. За некоторыми исключениями эти произведения довольно банальны и консервативны; в них отсутствуют смелые сюжеты и социальная критика, которых не боялась, например, Агата Кристи. Книги этих писателей печатались в уважаемых шведских издательствах. Здесь нужно отметить Черстин Экман, которая появилась на издательской сцене в начале шестидесятых. Ее первые романы были обычными детективными историями, в дальнейшем же она обратилась к серьезной литературе. Тем не менее писательница часто включала в свои романы детективные элементы, и некоторые из ее книг вполне можно отнести к детективному жанру. В 1978 году Экман стала единственным автором развлекательной литературы и третьей женщиной, являющейся членом Шведской академии за всю историю ее существования.

Долгое время шведские литературные критики и интеллектуальная элита считали любую развлекательную литературу, включая детективы, вульгарной. Но это не мешало ей появляться на страницах журналов и полках табачных и газетных киосков – в магазины ее пустили не сразу. К середине пятидесятых появилось приблизительно несколько сотен детективов в мягкой обложке. Шведы познакомились с триллерами Питера Чейни, Микки Спиллейна, Джеймса Хэдли Чейза, но критики не спешили рецензировать их в газетах. Вся эта литература была за границами уважаемого и солидного книжного бизнеса. В шведских энциклопедиях отмечено, что первые покетбуки появились в Швеции в 1956 году. В этот год одно из главных издательств начало выпускать книги в бумажном переплете и продавать их в книжных магазинах. Можно говорить о наличии в тот период политики двойных стандартов. «Синие воротнички», подростки и даже некоторые «белые воротнички» (они, разумеется, в этом не признавались) с удовольствием читали триллеры, в то время как приличными считались только традиционные детективные истории, и только их можно было без опаски издавать. Фактически подобные истории до сих пор пишутся и издаются в Швеции. Можно назвать Яна Экстрёма, чья первая книжка вышла в 1961 году, его ближайшего конкурента Ёсту Унефэльдта (дебютировал в 1979-м), а также Кристину Аппельквист, чей первый роман вышел в 2009 году.

Первыми, кто нарушил эту традицию, были Май Шеваль и Пер Валё. Они же явились первыми после Фрэнка Хеллера детективщиками, которые стали популярны за пределами Швеции. В соавторстве они написали десять полицейских романов. Первой книгой серии под названием «История преступления» стал роман «Розанна», вышедший в 1965 году. Книга не сразу стала успешной. Критики нашли, что в романе слишком много насилия и депрессивности. Но постепенно и публика, и критики осознали, что столкнулись с уникальным литературным экспериментом, и книги стали бестселлерами. Уникальной была и политическая составляющая романов. Если раньше авторы детективов являлись консерваторами или либералами, то Шеваль и Валё не скрывали своих левых взглядов. Они сознательно добавили в свои произведения политическую идеологию. Мотивы преступлений в их романах были исключительно социальными. Преступников толкала на злые поступки среда, из которой они вышли. В последних книгах серии поднимаются такие проблемы общества, как фашистские тенденции внутри полиции, предательство рабочего класса правительством социалистов, пустота буржуазной жизни. В шведской политической жизни с середины тридцатых годов доминировала Социал-демократическая партия, членами которой были все главы правительства до 1976 года. Эта партия превратила Швецию в централизованное социалистическое государство, как и обещала в своих предвыборных заявлениях. В результате представители интеллектуальной элиты и шведская молодежь начали обвинять партию в старомодной приверженности социалистическим идеалам. В шестидесятые больше всего критиковали положение в обществе радикальные левые.

Романы Шеваль и Валё изменили отношение интеллектуалов к детективной литературе. Если раньше ее считали развлечением для буржуев, которым больше нечем заняться, то теперь обнаружили, что из детективов можно почерпнуть новые знания и политический анализ ситуации в стране. Внезапно чтение детективов превратилось в уважаемое занятие в среде левых шведов. Это произошло одновременно с приходом нового поколения шведов, выросшего не на уютных историях Агаты Кристи, а на крутых американских триллерах, купленных в киосках. Сочетание этих факторов радикально изменило положение детективной литературы в культуре.

Разумеется, традиционная литература с появлением Шеваль и Валё не исчезла. У нее были свои читатели. Одним из самых популярных авторов семидесятых и восьмидесятых являлся Бу Бальдерсон, который высмеивал шведское правительство с чисто консервативной позиции. Были и другие писатели, более талантливые, чем Бальдерсон, выбравшие для себя жанр традиционного детектива. Я назову психиатра Ульфа Дурлинга, автора шестнадцати романов, напечатанных с 1971 по 2008 год, плодовитого Жана Болиндера, выпустившего свой первый роман в 1967 году. На момент выхода последней, десятой книги Шеваль и Валё в 1975 году большинство авторов уже писали о полицейских участках, сочетая в своих книгах расследование преступления, полицейскую рутину и политическую подоплеку. К ним относятся Уно Пальмстрём, К. Арне Блум, Улоф Сведелид и знаменитый Лейф Г. В. Перссон, профессор криминологии, выпустивший три романа в 1978–1982 годах и потом триумфально вернувшийся в 2002 году с четвертым. С тех пор он написал еще шесть романов с запутанными сюжетными линиями, часто инспирированными реальными преступлениями в Швеции (его трилогия «Между жарким летом и холодной зимой», «Другие времена, другая жизнь» и «Свободное падение, как во сне» рассказывает о нераскрытом убийстве в 1986 году премьер-министра Улофа Пальме). Эти романы имеют несомненные литературные достоинства, что делает их автора одним из лучших на сегодня шведских детективщиков. Он является одним из двух писателей, трижды получивших премию за лучший роман года от Шведской ассоциации авторов детективов (другим был писатель Хокан Нессер). Перссон один из самых влиятельных шведских авторов на сегодняшний день. Это он задает тон социальной критике в криминальной литературе. Он продолжает заниматься криминалистикой, является советником МВД, правительства и министерств, что придает дополнительный вес его романам, в которых открыто критикуется неэффективная работа шведской полиции и несовершенства судебной системы и исполнительной власти. Перссон считает, что представители власти сегодня озабочены не благополучием общества, а собственными привилегиями.

Критические взгляды Перссона разделяли и журналист Кристер Даль, писавший под псевдонимом Кеннет Аль, и писатель и актер Лассе Стрёмстедт, восемь лет проведший в тюрьме. Вместе они написали семь романов в период с 1974 по 1991 год. В них много информации о тюремном быте, жестоком обращении полицейских, торговле наркотиками и других особенностях темной стороны жизни. Критиковал общественное устройство и уже упомянутый мной Уно Пальмстрём, начинавший как журналист. В своих девяти книгах (1976–1990) он подвергал сомнению устои шведского общества. По его мнению, Швеция представляла собой в те годы государство, в котором всем заправляли продажные политики: они угнетали народ, чтобы жить лучше самим. Юрист и натуралист Стаффан Вестерлунд написал ряд романов, главной темой которых являлось отсутствие гуманизма в мире большого бизнеса и большой политики. Его занимали вопросы злоупотребления властью среди шведских чиновников и безразличное отношение к индивиду со стороны химических, медицинских и энергетических корпораций, ставящих прибыль превыше всего. К началу девяностых годов социально-критические тенденции прочно укрепились в литературе, привлекая к себе все новых авторов. Журналист Гуннар Орландер написал свой первый триллер в 1990 году и сразу получил премию за лучший детектив года. Первый роман Хеннинга Манкелля вышел в 1991 году. Эти писатели серьезно подняли в своих произведениях вопросы расизма и антииммиграционных настроений шведского общества.

Когда в 2008 году триллеры Стига Ларссона перевели на английский язык, критики и читатели удивились, найдя в них негативное описание жизни в благополучной социалистической Швеции. Государство у Стига Ларссона жертвует правами, свободами и жизнями своих граждан ради сохранения власти и привилегий. Читатели в США и Америке не были готовы к такой картине. Они представляли современную Швецию богатой, благополучной страной, славящейся своей открытостью, толерантностью и эмпатией. На самом деле Стиг Ларссон продолжает традиции Шеваль и Валё, которые начали критиковать шведское общество еще сорок лет назад. Можно сказать, что социальная критика – это характерная черта большинства шведских детективов на протяжении почти полувека. Мы уже затронули причины, по которым многие шведские авторы детективов выражали левые политические взгляды. Май Шеваль и Пер Валё первыми отказались от идеи классического детектива и выбрали реалистический подход к совершению и раскрытию преступления в своих книгах. Они делали своими рассказчиками отбросы общества. Они критиковали неэффективную работу полиции. Они обвиняли в коррупционных связях судей и политиков. Они исследовали социальные и экономические причины преступлений. Все это сделало их книги желанным чтением для интеллектуальной элиты, симпатизирующей левым. У шведского непереводного детектива появился новый читатель.

Произошло это одновременно с радикализацией шведской политики. В 1968 году по Европе прокатились молодежные волнения, эхо которых дошло и до Швеции. Движение против войны во Вьетнаме объединило в своих рядах различные радикальные группы – марксистов-ленинистов, маоистов и немногих, но весьма влиятельных троцкистов. Лидирующие позиции в антивоенном движении заняли маоисты и троцкисты. Им удалось завладеть умами целого поколения шведских студентов. Они поощряли членов движения выбирать профессии, которые позволяли бы влиять на других людей. Студенты становились актерами, учителями, социальными работниками, а также писателями и журналистами. Недаром Стокгольмскую школу журналистики прозвали «Школой коммунизма». Многие пошли по следам Шеваль и Валё и начали выражать свои взгляды в книгах. Из радикальных групп 60–70-х годов вышел ряд известных шведских писателей. Стиг Ларссон был троцкистом. Хеннинг Манкелль – маоистом, как и Гуннар Орландер. Эти трое открыто заявляли о своих взглядах, поэтому я могу привести в пример только их, хотя и у других писателей взгляды легко читаются. Позвольте пояснить, что моей целью не является раскрыть вам политические пристрастия шведских писателей. Я лишь хочу рассказать, в каком направлении развивалась шведская детективная литература. Эти авторы в 60–70-е годы выработали принципиальное отношение к обществу и диалектическую манеру изложения. Для них было естественно мотивировать индивидуальные поступки социальными, политическими и экономическими факторами. У меня нет никаких сомнений в том, что социальная критика проявилась бы в литературе, придерживайся шведские писатели столь же сильных либеральных или либертарианских взглядов, но они редко встречаются в шведском политическом дискурсе. С другой стороны, существует много примеров консервативно настроенных авторов, критикующих в своих романах шведское общество.

* * *

К середине девяностых на авансцену вышли представители нового поколения шведских детективщиков: Хеннинг Манкелль, Хокан Нессер и Оке Эдвардссон. Нессер и Эдвардссон в какой-то степени отошли от традиций соцреализма. Первый выбрал местом действия для своих романов выдуманный город Маардам в неназванной европейской стране, напоминающей сразу Швецию, Германию, Польшу и Голландию. Его больше интересовала психология персонажей, особенно протагониста Ван Веетерена, нежели реалистичность описаний. В большинстве детективов Эдвардссона действует гётеборгский инспектор полиции Эрик Винтер, но автора больше занимают экзистенциальные вопросы и психологические проблемы, чем криминальная ситуация в городе. Эти писатели подняли шведский детектив на новый литературный уровень. Детективы стали восприниматься как качественная литература, занимающая важное место в культурной жизни Швеции.

Но вы наверняка заметили, что в списке не хватает женских имен. За исключением психиатра Осы Нильссон, все известные детективщики тех лет были мужчинами. Ситуация в корне изменилась в конце девяностых, когда начали печататься Ингер Фриманссон, Лиза Марклунд, Хелен Турстен и Айно Тросель. Они оказались глотком свежего воздуха, которого так не хватало шведской детективной литературе, и привнесли в нее новые формы, приемы и поджанры. Фриманссон создавала психологические триллеры с общими героями. Марклунд сосредоточилась на журналистских расследованиях, сделав героиней своих романов журналистку Аннику Бенгтссон. Айно Тросель выбирала себе в герои романов личностей отнюдь не героического плана. Ее произведения очень близки к пролетарской литературе. Из всех четверых только Хелен Турстен, медсестра и дантист, выбрала себе в героини офицера полиции детектива Ирен Хусс из Гётеборга.

Несмотря на это, жанр полицейского детектива процветает в Швеции. В этом жанре, например, работает Арне Даль (псевдоним Ян Арнольд), придумавший фиктивное «подразделение А», специализирующееся на раскрытии международных преступлений с применением насилия. Он посвятил этому подразделению одиннадцать романов, а с 2011 года начал писать про «Опкоп», фиктивную тайную организацию внутри Интерпола. Другим выдающимся представителем этого субжанра считается Анна Янссон, написавшая свой первый роман о полицейском Марии Верн в 2000 году. Монса Каллентофта с его гениальным инспектором полиции и по совместительству алкоголички с психическими проблемами Малин Форс тоже можно отнести к этой категории. Сюда же можно причислить Карин Герхардсен, действие романов которой развивается в полицейском участке в Хаммарбю на юге Стокгольма, и Кристину Ульссон, написавшую свой роман о Фредерике Берман и Алексе Рехте в 2009 году. Но сегодня наиболее популярные шведские детективщики отходят от поджанра полицейского детектива. Я говорю, например, о Камилле Лэкберг, опубликовавшей первый роман о писательнице Эрике Фальк и ее друге, полицейском Патрике Хедстрёме, в 2003 году. Она мгновенно приобрела популярность. В романах Лэкберг и ее подражателей много внимания уделяется частной жизни героев и их взаимоотношениям, а преступление скорее является фоном или цепью, соединяющей вместе звенья разных историй. Эти произведения можно назвать гибридом между женскими романами и детективами. В какой-то степени они возвращают нас к романам Марии Ланг пятидесятых годов, но, разумеется, в современных книгах больше реализма. Подобная манера характерна для Мари Юнгстедт, Вивеки Стен и Юнаса Мустрёма.

И сегодня шведские авторы выбирают себе в герои юристов. Оса Ларссон выпустила свой первый триллер о Ребекке Мартинссон в 2003 году, и его сразу признали лучшим дебютом года. Две другие ее книги выиграли премии Шведской детективной академии в номинации «Лучший детектив года». В ее романах большую роль играют религиозные и психологические конфликты на фоне региональных традиций и верований. Творчество Осы Ларссон считается одним из самых оригинальных в современной шведской литературе. Бывший юрист Малин Перссон Джолито, дочь ранее упомянутого Лейфа Перссона, тоже не упускает шанса покритиковать юридическую систему Швеции. Она выпустила свой первый роман в 2012 году. Я бы хотел также выделить Андерса Рослунда и Бёрье Хелльстрёма – авторский дуэт, работающий вместе с 2004 года. Рослунд – журналист и бывший криминальный телерепортер; Хелльстрём – бывший преступник, помогающий бывшим заключенным адаптироваться к жизни на воле. Их произведения близки социально-критическим, в них действуют полицейские, но от других подобных книг их отличают высокий уровень писательского мастерства, разнообразие поднимаемых тем и смелость авторского вымысла. Авторы экспериментируют с сюжетами, формой, атмосферой и стилем в своих книгах.

В 2005 году вышел первый роман Стига Ларссона, и к моменту появления второй книги трилогии (2006) он уже стал бестселлером. На рубеже веков шведская детективная литература процветала, удивляя разнообразием писателей и поджанров. Это уже были не просто мужские романы о мужчинах, написанные мужчинами. После успеха Стига Ларссона появилось еще больше шведских детективов и триллеров. В год выходило около 120 книг. У этого успеха есть и темная сторона. По мере развития триумфа шведских детективов стали меньше переводить иностранные книги. В результате шведские читатели лишились возможности знакомиться с новинками зарубежной криминальной литературы, а шведские писатели, не говорящие по-английски, – источник новых тем, идей и вдохновения. С другой стороны, можно смело утверждать, что романы Стига Ларссона также повлекли за собой радикальные изменения в писательской манере шведских детективщиков.

С начала двадцатого века шведские писатели и читатели придерживались убеждения, что качественная серьезная литература должна соответствовать нескольким критериям. Она должна быть реалистичной и поднимать серьезные социальные и психологические вопросы. Портреты и описания следует выполнять в сдержанной манере. Этот подход распространился и на «качественную» развлекательную литературу, а все книги, не отвечающие этим критериям, оказались вне литературного поля по причине их недостаточной реалистичности. Возможно, именно по этой причине научно-фантастическому жанру не удалось закрепиться в Швеции. Поскольку в произведениях данного жанра не существовало привязки к «здесь и сейчас», их сразу же отнесли к эскапистской литературе, которую никогда не считали достойной внимания. Разумеется, эти критерии ограничивали свободу писателя. В мире, где царят реализм и социальная ответственность, нет места безудержной фантазии, способной сотворить злодеев наподобие Ганнибала Лектера, героев вроде Джека Ричера или сюжетов, как у Микки Спиллейна. Потребовался такой «нешведский» писатель, как Стиг Ларссон, которому не было дела до шведских литературных традиций, который зачитывался американской и британской научной фантастикой, а также детективной литературой. Потребовался и такой «нешведский» триллер с откровенными сценами секса и насилия, нетипичными героями и нереальным сюжетом, как «Девушка с татуировкой дракона», чтобы совершить революцию в жанре детектива. Оглушительный успех трилогии «Миллениум» привел к тому, что другие писатели освободились от запретов прошлых лет, царивших в шведской литературе на протяжении почти всего двадцатого века. Реализм, как и модернизм, когда-то стал реакцией на классическую литературу с ее линейной сюжетной структурой, морализмом, героизмом и романтицизмом, которые в начале века стали казаться старомодными и не вписывающимися в космополитичную жизнь современных городов. В результате в последние годы в шведской криминальной литературе появились новые яркие имена.

Карин Альфредссон и Катарина Веннстам выпустили свои романы в 2006 и 2007 годах. Они пишут о притеснении женщин мужчинами, о гомофобии, то есть на темы, близкие творчеству Стига Ларссона. Главная героиня Альфредссон, врач-терапевт Эллен Эльг, сталкивается с разными женщинами, которые оказались в ужасном положении. Веннстам поднимает в своих романах вопросы торговли людьми, домашнего насилия, сексуальных домогательств и гомофобии в различных сферах – от спортивного и кинобизнеса до полиции. Адвокат Йенс Лапидус, пишущий с 2006 года, по духу и стилю близок Джеймсу Элрою. В своих триллерах он показывает, как бесчинствуют разбойные банды в пригородах Стокгольма и как процветает коррупция в чиновничьей среде. Юхан Теорин, выпустивший свой первый триллер в 2007 году, несомненно, обладает большим литературным талантом. В его произведениях детективная линия сочетается с элементами фэнтези, сказки и романа ужасов. В том же году дебютировал Даг Эрлунд. Вдохновленный американскими писателями, он использует в своих триллерах много насилия. Именно он создал в шведской детективной литературе первого серийного убийцу с блестящими умственными способностями. Начиная с 2009 года Ларс Кеплер – творческий союз Александры и Александра Андориль – пишет динамичные атмосферные триллеры с эпическими злодеями и героями. Книги эксперта по вопросам безопасности Андерса де ла Мотта, начиная с романа «Игра», вышедшего в 2010 году, характеризуются запутанными сюжетными линиями и асоциальным компьютерным гением, способным преступить закон, в роли главного героя. Все это совершенно нетипично для традиционных шведских детективов. Хокан Аксландер Сундквист и Йеркер Эрикссон дебютировали в 2010 году под псевдонимом Эрик Аксуль Сунд с произведением, в котором в трех томах рассказывается завораживающая история безумства, мести и психоанализа. В шведской детективной литературе эта трилогия сегодня занимает одно из центральных мест. Разрушает многолетние устои в своих произведениях и многообещающий молодой автор Кристофер Карлссон, поклонник нуара. Рольф и Силла Бёрлинд, которые дебютировали в 2012 году, идут по стопам Стига Ларссона, выбирая для своих атмосферных триллеров неординарных персонажей. Они экспериментируют с формой, пародируют традиционные детективы, нарушают условности.

Свобода от условностей привела к тому, что шведская детективная литература сегодня представляет собой целую палитру тем, стилей и элементов, находящих отклик в сердцах читателей. Она оказалась на очень любопытном этапе своего развития. Конечно, присутствует в шведском детективе и некоторая хаотичность, но она лишь делает процесс знакомства увлекательнее. Снова возникли вечные вопросы – насколько откровенными могут быть сцены насилия, убийства или секса в литературе; до какой степени допускаются эксперименты со стилем; насколько должна книга соответствовать жанровым нормам; допускается ли смешение жанров в одном произведении. Все эти вопросы приводят к горячим дискуссиям, в том числе и в жюри Шведской детективной академии. Но, несмотря на все споры и на то, что детективная литература в Швеции и других странах сегодня по большей части вписывается в жанровые рамки, будущее детектива в Швеции выглядит оптимистично. И я смею надеяться, что детективный жанр по-прежнему будет привлекать к себе молодых талантливых и оригинальных авторов, которые поспособствуют его развитию и совершенствованию.

На этой оптимистической ноте я хочу закончить мою статью. На следующих страницах вы сможете познакомиться с произведениями как тех авторов, что сформировали шведскую детективную литературу сегодня, так и тех, кто будет формировать ее в будущем. Я надеюсь, знакомство окажется приятным и вы получите удовольствие от чтения собранных в этой книге рассказов.

Джон-Генри Хольмберг

Викен, июль 2013

Туве Альстердаль

Встреча одноклассников

До того как вышла ее первая книга в 2009 году, Туве Альстердаль работала журналистом и сценаристом. Как и другие писатели, она пробовала себя в разных ипостасях. Туве родилась в Мальмё, жила в Стокгольме, но ее корни уходят на север Швеции, в Торнедален, на границе с Финляндией, за пределами полярного круга. Там родилась и выросла ее мать, и там Туве Альстердаль проводит каждое лето. В этих местах развивается действие ее последнего романа «Погребенные в молчании» – претендента на лучший триллер года. Туве ухаживала за лошадьми в музее на открытом воздухе Скансен, работала сиделкой в больнице для душевнобольных и репортером на радио и ТВ, писала сценарии для сериалов и компьютерных игр, театральных пьес и создавала оперные либретто. Она выступала редактором триллеров своей близкой подруги Лизы Марклунд. Ее произведения отличаются психологизмом и реалистичностью. Но есть в них место и мистике. Мистика – одна из сильных сторон писательницы, но Туве Альстердаль всегда оставляет выбор за читателем – как интерпретировать загадочные события в ее романах. Так обстоит дело и с этим рассказом о встрече школьных друзей.

Она выходит из машины и неспешно идет к озеру. Озеро словно притягивает к себе. Дорога извивается между берез, постепенно превращаясь в тропинку. Кажется, что она проваливается обратно во времени. То же озеро. То же время года – лето, как и тогда. Накануне дня середины лета. Земля еще не успела нагреться. Листва свежая и блестящая. Вода такая же темная, как в кошмарах, преследующих ее с того лета. Кошмары снились не каждую ночь. Бывало, что она в течение нескольких недель и даже лет спала нормально – например, когда Лизетт была совсем маленькой.

– Боже мой! Сколько лет, сколько зим… Марина! Пия! Агге!

Еще два автомобиля припарковались рядом с ее машиной. Женщины кричат так, что распугали всех птиц. Те поднялись с ветвей и улетели подальше в лес. Она выдавила улыбку.

– Йойо, это действительно ты? – Марина бросается ее обнимать. Оторвавшись, разглядывает лицо. – Ты совсем не изменилась! Такая же, как раньше!

Марина возвращается к остальным. Они выгружают корзинки и пакеты с едой из машины.

– Вы видели, кто уже тут? Юханна! – Все смеются, кричат, обнимаются, твердят, что ничуть не изменились со школьных лет и как прекрасно снова увидеться тридцать лет спустя. – Нет-нет, ты выглядишь на двадцать пять. И ты тоже!

Смеются беспрестанно. Все вызывает у них смех. И подходя к скаутской избушке, она думает: «Как хорошо, что я согласилась приехать, что не пошла на поводу у желания спрятаться». Она снова чувствует тепло, о котором давно забыла. Женщины знают друг друга с детства. Тридцати лет как не бывало, когда они начинают вспоминать, кто у кого ночевал в детстве. Юханна разглядывает школьных подруг, гадая, чья это была идея встретиться. Почему-то ей кажется, что инициатор – Марина. Ее родители работают в лагере для скаутов, которым принадлежат эти домики в лесу. У Марины черные как смоль волосы, которые ей наверняка приходится подкрашивать. Несколько седых прядей в волосах делают ее лишь моложе и красивее.

– У тебя с собой нет спальника, Йойо? – спрашивает Агге. Другие уже разложили вещи для сна.

– Нет, я вообще-то не собиралась….

Она чувствует на себе их взгляды. Давно уже ее никто не называл Йойо.

– Мне надо рано вставать и….

– Как это ты не останешься на ночь? В этом же весь прикол! – Тон Агге не оставляет места возражениям. Она стала на тридцать кило тяжелее, но это только придало ей еще больше авторитета. Спорить с Агге бесполезно.

– У меня в машине есть одеяла, – заявляет она.

Юханна кивает. Зачем она только согласилась тогда… Первое, что ей хотелось сделать, увидев приглашение в электронной почте, это закричать: «Нет!» И все-таки она согласилась… Но кто прислал приглашение?

Пия уже поставила кофе. Как и прежде, она говорит мало, но по делу и всегда оказывается в центре внимания. Пия просто красавица. Даже морщинки от смеха вокруг глаз добавляют ей привлекательности.

– А теперь шампанское, – объявляет Агге.

Пробка летит в небо.

Костер разгорается. Настоящий лагерный костер. Пламя освещает лица. Летние сумерки синие и прозрачные. Они укутываются потеплее. Спиртное течет рекой. Она пьет слишком много. Марина предлагает «тостовать» каждую по кругу. Они пьют за новую руководящую должность Марины, за новую любовь Пии и то, что ей сделали предложение, за то, что Марина пробежала марафон, и за то, что Агге выучилась на ландшафтного дизайнера – наконец-то сбылась ее мечта. Выпьем за мечты. Марина замужем восемнадцать лет и все еще влюблена в своего мужа – выпьем! Пия сделала себе новую грудь – выпьем за это! Все дети хорошо устроились – выпьем! А старший сын Агге включен в молодежную сборную страны по плаванию!

– Ну, давай же, Йойо!

Не стоило сюда ехать. Ей нечем похвастаться перед одноклассницами. Она смогла предложить только один тост – за то, что ее дочь Лизетт нашла работу после гимназии, – и сказала, что ей нужно в туалет. Теперь за домиками стоят туалеты, но она сделала по старинке – спряталась за деревом. Писая, намочила туфли. Сквозь ветви виднеются пламя костра и силуэты одноклассниц.

За что ей еще было пить? За то, что она развелась, но никого больше не встретила? Или за то, что в квартире пусто и одиноко без Лизетт? Что она боится знакомиться в Интернете, поскольку не хочет, чтобы люди видели, в каком она положении, не хочет хватать первое попавшееся, как это делают другие отчаявшиеся? И да, ей известно, что тысячи людей находят любовь в Интернете, так что это она неудачница. Это она опоздала на последний автобус и осталась стоять одна на холоде. Выпьем за это. Она не спит по ночам. На работе сокращения, неизвестно, кого уволят. И здоровье уже не то. Время бежит. Выпьем за это.

Надев штаны, она слышит хруст веток. Он доносится со стороны озера. Она застывает на месте. Видит какую-то тень между деревьев. Внезапно раздается голос, и она холодеет:

– Вы мне еды оставили?

На берегу она видит фигурку. Хрупкую, маленькую, со спутанными светлыми волосами. В зеленой кофте.

– Что это? – смеется Лиллис. Лицо у нее очень бледное. Ей всегда нравилось играть с жизнью и смертью.

– Ты думала, я не приду?

«Я сплю и вижу сон, – думает Юханна. – Я напилась. Это не может быть та же кофта».

– Не хочешь разговаривать? – Фигура приближается к ней, склоняет голову набок. – А я думала, мы друзья…

Юханна делает шаг назад.

– Мне надо обратно к остальным, – говорит она и со всех ног бежит обратно к костру, не обращая внимания на ветки, бьющие по лицу. Она бежит, не оборачиваясь. Только присев у костра, поворачивается и смотрит в глубь леса. Другие тоже оглядываются.

– Что за… Лиллис! Я не знала… Кто пригласил Лиллис? Почему вы молчали?

Юханна не понимает, что спрашивают в первую очередь ее. Женщина приближается. На лице ее улыбка. Все поднимаются. Юханна чувствует, что тоже должна. Быстрое объятие. Лиллис такая худая. Темнеет.

– Как здорово, что ты пришла!

– Почему ты пропала? Мы ничего не слышали о тебе после гимназии.

Сквозь туман она слышит, как они пьют за Лиллис. И только сейчас видит, как сильно они постарели. Кожа висит складками. Старение оставило свои следы даже на безупречном лице Марины. Видно, что все они красят волосы. Только одна Лиллис все еще молода и красива, и кожа ее гладкая, как у ребенка… Как ей это удается?

– Ты совсем не изменилась! – восхищается Агге. – За это надо выпить!

Юханна видит, как шевелятся их рты. Бледное лицо Лиллис светится в темноте. Костер давно погас. Стало холодно. Разве они не понимают, что что-то тут не так?

Лиллис была ее лучшей подругой. Но недолго. Свершилось чудо, и кто-то заметил Юханну и захотел с ней дружить. Лиллис всегда была в центре внимания. Все хотели с нею дружить – и парни, и девчонки. Она была центром планетной системы. Все вращалось вокруг нее. А Юханна была невзрачной планеткой на краю Солнечной системы. Она понимала, что зачем-то нужна Лиллис. Юханна никогда ни с кем не соперничала, только подражала. Первая сигарета, первая пьянка, первые поцелуи, пока Юханна стояла на стрёме, а Лиллис развлекалась в палатке… Юханна не завидовала. Она была счастлива просто услышать рассказ об этом.

Ей хочется заорать, но она не может. Тридцать лет она молчала, и еще не пришло время нарушить это молчание. Но так и подмывает сказать: «Вы что, не видите, не понимаете?» Она больно щиплет себя за руку. Нет, это не кошмар, это происходит наяву. У Лиллис светло-голубые лукавые глаза. Она беззвучно говорит ей через потухший ковер:

– Тебя нет. Ты мертва.

Нет, она больше не в силах сидеть тут, чувствуя, как ее засасывает в синюю глубину глаз Лиллис. Юханна встает и направляется к озеру…

– Об этом озере есть легенда. Ты ее слышала?

Это голос Лиллис. Они ушли гулять на пляж, подальше от толпы. Лиллис надоело смотреть, как Марина и Пия соперничают. Юханна считала, что это из-за того, что Лиллис сама видела в них соперниц, но держала свои мысли при себе. Им было по шестнадцать лет. Они собирались провести все выходные в скаутских домиках. Марина позвала парней, чтобы устроить вечеринку.

– Пойдем купаться! Ну, давай же! Проверим, правду ли говорят легенды о Верхнем озере. Что оно бездонное и что там есть место, где живут утопленники. Говорят, если нырнуть достаточно глубоко, можно почувствовать их волосы. Они добровольно ушли из жизни и потому не могут обрести покой. Все эти самоубийцы – женщины, отчаявшиеся, несчастные. Мужчины стреляются, а женщины топятся. Так было всегда. Это их волосы ты почувствуешь в воде, если заплывешь далеко.

Лиллис сбрасывает одежду и идет к воде. Юханна следует ее примеру. Чем опаснее выходки Лиллис, тем интереснее жизнь – и тем крепче их дружба. Они играют со смертью. Душат друг друга, топят играючи. Это как наркотик. Они играют так каждый день. Юханне страшно каждый раз, когда она сжимает горло подруги, но все равно продолжает сжимать, пока та не перестанет дышать, не выпучит глаза. И когда ее душат, она не просит о пощаде, а ждет, когда запульсирует в висках, когда потемнеет в глазах, зашумит в ушах и все исчезнет. Это не опасно, говорит Лиллис. Надо только вовремя разжать руки.

В жизни каждого человека наступает момент, когда надо решить, с кем ты – с мертвыми или с живыми. И вовремя разжать руки. Иначе будет слишком поздно.

Она видит в воде перед собою Лиллис. Они почти на середине озера. Прохладная вода ласкает обнаженную кожу. Она так остро чувствует это мгновение. Что, если какой-нибудь мальчик видит их купающимися голышом? Эта мысль возбуждает. Но ей немного стыдно. Лиллис уже далеко впереди. Она плавает быстро, несмотря на свою хрупкость. Между ними нет ничего сексуального, убеждает себя Юханна, хотя, когда они с Лиллис лежат в обнимку на диване, ее посещают нескромные мысли. Но Юханна уверена, что Лиллис ничего такого не думает. Она просто импульсивная и доверчивая, как щенок. Но сейчас они совсем одни в озере. И им не нужно ни о ком думать.

Прежде чем выбрать жизнь или смерть, нужно узнать, что такое смерть. Чтобы не стать ее безвольной жертвой.

Она замечает, что что-то не так, только когда видит перед собой одну водяную гладь. Ты издеваешься, думает Юханна, плывя туда, где только что виднелась голова Лиллис. Она плавает кругами. Где ты, черт побери? Она ныряет под воду, но там темно и ничего не видно. Вокруг только вода. Юханна впадает в панику. И тут она чувствует, как что-то касается ее ног, обвивает их. Ее охватывает страх. Она рвется вверх, на поверхность, пинает и толкает то, что удерживает ее там, внизу. Нога касается чего-то твердого, перед глазами встают картины утопленников на дне озера, с волосами, похожими на змей, хватающих за ноги. Они тянут ее на дно, она машет руками, отталкивается ногами, воздух заканчивается. Вверх, нужно вверх, прочь отсюда. Только добравшись до берега, она позволяет себе вздохнуть. Выйдя из воды, смотрит на темную гладь. Ее трясет так, что невозможно надеть одежду. Рядом на траве лежат вещи Лиллис.

Время останавливается. Наконец она поднимается и идет к остальным.

– Вы купались? Где Лиллис?

Юханна не знает, почему лжет. Она хочет рассказать правду, что Лиллис заплыла слишком далеко и исчезла. Но тогда придется рассказать и остальное – что она там была, что впала в панику, что испугалась покойников. Как можно рассказать такое? Как можно рассказать, что ее ноги задели что-то твердое и одновременно мягкое и она боится даже подумать о том, что это могло быть. Лиллис ведь только хотела ее напугать, такой у нее был план. Все эти истории про утопленниц с длинными волосами. Лиллис всегда нравилось плавать под водой в бассейне.

– Она ушла. Наверное, обиделась на что-то.

Утром она вернулась на пляж, забрала одежду Лиллис и закопала. Она плакала, пока копала. Слишком поздно было раскрывать правду. Осенью все разъехались по разным городам. Марина пошла в городскую гимназию. Кто-то поступил в колледж. Юханна поступила в техникум в Онгерманланде и бросила через полтора года. Отец Лиллис сильно пил и особенно не переживал об исчезновении дочери. Никто ее не искал. Полиция однажды приезжала, задавала вопросы. Юханна рассказала, в чем была Лиллис, когда она видела ее в последний раз. Зеленая ангоровая кофта (украденная из H&M). Полицейские решили, что она сбежала из дома. У нее были на то все причины.

Одинокое дерево на краю опушки. Юханна сразу узнала место и начала рыть землю прямо руками. Осталось ли что-то от ткани после тридцати лет в земле? А от кроссовок? Она роет и роет, но ничего не видно. Может, не то дерево? Может, не тот пляж? Лес мог сильно измениться за тридцать лет. Лиллис следит за ней из-за деревьев. Юханна чувствует ее присутствие, но боится обернуться.

– У нас был пакт, Юханна. Ты обещала хранить секрет, ты забыла, Юханна?

У нее все руки по локоть в земле.

Вот почему она идет к воде, на ходу сбрасывая туфли. Наклоняясь, чтобы помыть руки, видит в воде свое отражение. На нее смотрит взрослое «я». Но в душе ей всегда шестнадцать, годы изменили только внешность. Внезапно облако закрывает луну, и ее взрослое «я» исчезает. Нет, не исчезает… Вон оно плывет в воде, прямо в одежде. Она уже почти на середине озера, поскольку чувствует, что это необходимо. Плывет, зажмурившись, сама не зная, откуда берутся силы. Тяжелая одежда и жир вокруг бедер и живота тянут ее вниз. Плыть тяжело. На середине озера она замирает и озирается по сторонам. Это здесь, точно здесь. Юханна ныряет под воду, как можно глубже, открывает глаза, протягивает вперед руки. Что-то мягкое, скользкое, в ушах раздается шепот: «Есть мгновение… быть с живыми или мертвыми…» Волосы спутывают ей члены, тянут вниз, в темноту, где нет света и страха, только тихий шепот. Неужели так выглядит смерть? Она погружается все глубже. «Отпусти меня, – хочется ей закричать. – Я не хочу умирать!» «Ты это называешь жизнью? – шепчет голос. – Тебе кажется, что ты живешь?» Воздуха не хватает, перед глазами вспыхивают белые точки. Это лицо Лиллис она видит перед собой? Или кого-то другого? Нет, она видит себя. Это она в шестнадцать лет, готовая на все, лишь бы не быть одной. «Нет, – хочет она закричать, – НЕ НА ВСЁ», – но воздуха не хватает, и вода не пропускает звуки. Юханна пытается сбросить волосы, опутавшие ей ноги, пинается, отталкивается, и вот она уже на поверхности, вдыхает холодный свежий воздух. Вместе с кислородом к ней приходит ясность. Что, черт побери, она делает в озере? Она изо всех сил плывет к берегу и, запыхавшись, падает на песок. Распутывает водоросли, намотавшиеся на пальцы. «Лизетт, – думает она, – я нужна Лизетт», – хоть никогда и не признается в этом.

– Ты с ума сошла? Купаться прямо в одежде?

Пия смывает макияж. Косметика у нее дорогая. Агге уже похрапывает. Юханна оглядывает скаутский домик. Зеленой кофты не видно.

– Я думала о Лиллис, – произносит она. – Мне показалось, что я ее видела.

– Ты перепила. Никто не видел ее с тех пор, как она сбежала из дома. Я вообще не понимаю, чего ты с нею носилась… Хочешь чаю?

Юханна находит шаль и вытирается. Они присаживаются с чашкой чая. «Водоросли, – думает она, – там, в озере, есть только водоросли и больше ничего». В голове проясняется. Подруги одолжили ей сухую одежду.

– Что ты имеешь в виду под словом «носилась»?

– Ты же была такая клевая, такая умная. Тебе не нужно было выпендриваться или изображать из себя что-то. Я тобою восхищалась. А Лиллис тебя просто использовала.

Юханна переводит взгляд с одной на другую.

Неужели они видели ее такой? Эта мысль кажется невероятной.

Она заворачивается в покрывало, одолженное у Агге.

– Вы знаете, у костра… – говорит Юханна, – мне нечего было вам рассказать. У меня все хорошо. Но в моей жизни нет ничего особенного.

– Разве этого мало?

– Выпьем! – говорит Марина, поднимая чашку с чаем.

Юханна не в силах сдержать обжигающих слез. Всхлипывая, трет глаза, но слезы не унимаются. И внезапно она перестает помнить, что в ее жизни не так. Все это ей приснилось. Это кошмар. Не надо было столько пить. Пия обнимает ее, и Юханна понемногу успокаивается. Светает. Марина рассказывает о том, как неуверена в себе и как боится, что не справится с обязанностями начальника. Пия признается, что не знает, любит ли она своего жениха. Под утро все засыпают.

На следующий день они прощаются перед домиком.

– Спасибо, что ты нас всех собрала, – благодарит Юханна Марину. В ярком солнечном свете все ночные кошмары растворяются.

– Как это я? Это же ты нас всех пригласила.

Все переглядываются.

– Мы еще сомневались, но потом подумали, почему бы и нет – сбежать от мужей и детей на денек…

Над озером еще висит последний туман. Марина достает телефон:

– Тут же написано, что это ты организовала мероприятие… Ты хорошо себя чувствуешь?

Юханна вырывает у нее из рук мобильный. Группу в «Фейсбуке» она узнает сразу – «Вернемся на Верхнее озеро». В верхнем правом углу значится, что ее создатель – Юханна.

Во рту появляется вкус озерной воды. Этого не может быть. Юханна не была на «Фейсбуке» уже полгода. Она так и не разобралась, для чего этот сайт. А когда нашла приглашение в своем почтовом ящике, то не стала проверять, кто его отправил. Онемевшей рукой она возвращает мобильный Марине.

– Это надо повторить, – предлагает Агге.

– В то же время в следующем году?

– Конечно.

Она провожает подруг взглядом. Вспоминает ночные события. Озеро приобрело бледно-голубой цвет. Ветра нет. В воде, как в зеркале, отражаются деревья.

– Есть и другая легенда о Верхнем озере, – говорит она вслух. – Ты ее слышала? Она о тех, кто хочет выжить, несмотря ни на что.

Садясь в машину, Юханна чувствует внезапный холод. Словно ледяной ветер обжигает ей щеку и затылок. Но листва неподвижна.

Туве Альстердаль (р. 1960) – журналист и сценарист. Она долгое время жила в Умео и Лулео на севере Швеции, сейчас проживает в Стокгольме. Писала для театра и радио. Также являлась автором оперных либретто и, совместно с Хеленой Бергстрём, сценария к фильму «Такие разные». Ее первый роман «Женщины на берегу» вышел в 2009 году, второй «Погребенные в молчании» – в 2012-м. Они принесли ей известность и репутацию автора атмосферных романов с тонким психологизмом.

Рольф и Силла Бёрлинд

Он любил свои волосы

Ни одним другим из ныне живущих шведских детективщиков не удалось приобрести такую обширную аудиторию преданных поклонников, как Рольфу и Силле Бёрлинд, которые вот уже более десяти лет пишут вместе. И это несмотря на то, что их первый триллер «Прилив» вышел в 2012 году. Дело все в том, что эти супруги – самые плодовитые шведские сценаристы. Они написали сценарии более чем к пятидесяти полнометражным фильмам, в основном телевизионным. Большинство из них о преступлениях. Они написали сценарии к двадцати шести фильмам про Мартина Бека по мотивам детективов Май Шеваль и Пера Валё, один сценарий к фильму по книге Хеннинга Манкелля и пять по книгам Арне Даля. Они также являются авторами сериалов, таких как «Возвращение танцмейстера», «Ворон!», популярных и в Швеции, и за границей. Рольф Бёрлинд также известен как юморист и сатирик. К написанию детективов супруги обратились недавно, но уже первый их триллер поразил читателей совершенством формы и талантом авторов. Права на его издание были приобретены в двадцати странах. Второй роман, «Третий голос», вышел в 2013 году. Это их первый короткий рассказ. Для нас большая честь представить его читателям на страницах нашего сборника.

У него еще было время. Он мерил шагами крохотную, скупо обставленную комнату, являвшуюся его домом. Впрочем, слово «дом» он никогда не использовал. Для него это была просто комната, пространство. Здесь были диван и стол. На подоконнике – миниатюрная модель Дакота-хаус[1]. Ковра в комнате не было. А зеркало у двери в кухню висело слишком низко. Но это не он его туда повесил. Поэтому приходилось нагибаться, чтобы увидеть в зеркале рот. Но все, что он видел, – это мертвую плоть. Он не испытывал никаких эмоций по отношению к своему лицу. Смотрясь в зеркало, он словно видел там незнакомца со странно изогнутым носом.

Единственное, что он считал своим, это волосы. Темные, вьющиеся, они напоминали ему о матери, женщине без рук. У нее тоже были темные вьющиеся волосы. Ее смех, когда она узнала новости, только его он и помнил. Воспоминания сокращали ожидание.

Воспоминания и шаги.

Судя по всему, он был ночным созданием. Его биологические часы подразумевали пик активности ночью. В темноте его никто не видел и он не видел никого. Ему не нужно было ни о ком и ни о чем думать, когда он перемещался по городу.

Этим он часто занимался по ночам – ходил из одной части города в другую и обратно – новым путем. Всегда с одной и той же целью. Хождение отнимало силы и время, позволяя забыться сном на рассвете.

Это было самое главное.

Днем он спал и просыпался только в сумерках. Но иногда вставал посреди дня и уже не мог заснуть из-за света.

Ему нужно было то, что вернуло бы его в темноту. То, что у него отняли. То, что надо вернуть.

Любой ценой.

Он начал мерить комнату шагами – от стены до стены и назад. Он не знал, сколько так проходил. Часов у него не было. Тело само подсказывало, когда можно было остановиться и лечь в кровать. В тот вечер потребовалось больше времени. Он присел на край постели, надеясь почувствовать в теле усталость. Но ее не было.

Он подошел к окну, выглянул. На улице никого не было. Все было нормально. Краем глаза он увидел две обугленные руки на подоконнике между стеклами. Они лежали там каждый раз, когда нужно было выходить, когда нужно было погружаться в темноту.

Они лежали там как напоминание.

Он открыл окно и посмотрел на руки. На улице было тихо. Порой ночью было слышно, как вдалеке поет дрозд. Он никогда его не видел, но знал, как выглядят дрозды. Клюв у них того же цвета, как у его мамы, когда ей сообщили новости.

И такие же черные глаза.

Закрыв окно, он подошел к полке над зеркалом. Бело-синяя коробка стояла там, куда он ее поставил четыре ночи назад. Он сунул ее в карман длинного темно-серого пальто и вышел из комнаты.

Выбора у него не было.

* * *

На улице моросил дождь.

Ему нравился дождь. Нравилось это легкое монотонное падение воды с неба. Ночь была самая подходящая. Адрес известен. Можно не спешить. Он шел по пустынным улицам, переходя на другую сторону, если кто-то двигался навстречу.

Он никогда не оборачивался.

Дойдя до нужного района, он остановился рядом с зеленым контейнером и долго стоял в темноте, думая о строках, которые где-то прочитал. В них мужчина стоял на мосту и бросал погасшие свечи в воду. Ему нравилась эта идея – носить с собой темноту и разбрасывать там, где слишком светло.

Может, это он и делает?

Гасит свет?

У него же в кармане коробка…

Он отошел поглубже в тень, потому что рядом с контейнером вдруг появилась женщина с пластиковым пакетом. Она бросила его в контейнер. Интересно, что в этом пакете, думал он, следя за ее усталыми движениями. Может, черный парик и блеск для губ? Женщина исчезла. Бывали ночи, когда он следовал за одинокими людьми, пока те не скрывались в подъезде или баре. Они становились его компанией.

Сегодня ночью ему нужна была компания.

Он обернулся.

Возле автобусной остановки выли собаки.

Иногда ему было одиноко в обществе теней, и он воображал, что собаки свистят. Бездомные собаки с их гибкими поджарыми телами возникали из ниоткуда, пересекали улицу и исчезали, чтобы внезапно тяжело задышать рядом с ним и потом снова исчезнуть. Он слышал, как они переговариваются с другими собаками. И знал, о чем идет речь.

О нем.

Это все из-за третьего щенка. Утопленного. Он утопил его в ведре, прижимая сапогом, много лет назад. Щенок так боролся за свою недавно обретенную жизнь… Вся его вина была в том, что он родился третьим и оказался уродцем. У него что-то было с позвоночником. Иногда он думал об этом. Об уродстве. Щенок все равно умер бы. Он сделал то, что нужно было сделать, – избавил его от страданий. Но этот поступок оставил в нем глубокие следы. Слишком долго щенок цеплялся за жизнь. Он думал, все пройдет быстро.

Но он ошибся.

И пока щенок боролся под подошвой сапога, он думал. Это нехорошо. Он стоял и думал о том, что у него под ногой. Попытка избавить мир от страдания превратилась в нечто другое. В попытку убийства. Он мог убрать ногу и отдать щенка владельцам, сказав, что ничего не вышло. Но он так не сделал. Именно об этом он сейчас думал, стоя под дождем. Он оказался заложником ситуации, вынудившей его или убить, или признаться в собственной слабости.

Он убил щенка.

Об этом собаки говорили друг с другом, когда он гулял по ночам в компании теней. И он снова чувствовал себя заложником, вынужденным убивать.

Или признаваться.

Он подождал, пока свет в доме погаснет и станет совсем тихо. Потом надел резиновые перчатки, поднялся на второй этаж и позвонил в заранее намеченную квартиру. Пришлось ждать, пока пожилая женщина откроет.

– Да? – спросила она. – В чем дело?

– Мне нужна Эстер.

– Это я.

– Простите…

Позже, сидя в кухне и разглядывая тонкую белую веревочку, свисавшую из ее рта, он размышлял, почему сказал «простите». Это вырвалось нечаянно, словно он хотел попросить прощения за то, что случится. Такого раньше не было.

Первое, что он сделал, оказавшись в прихожей, это заклеил скотчем рот женщине. Потом отнес ее в кухню. Она весила не больше огородного пугала, которое он однажды набил. Свое следующее пугало он назовет Эстер.

Руки и ноги он привязал к стулу синей изолентой. Из шкафа над плитой достал стакан и наполнил водой из-под крана. Женщина с расширенными зрачками следила за его движениями. Наверное, думает, кто он. Или что собирается делать. Он поставил стакан в центр стола и достал коробку из кармана. Прежде чем открыть ее, помедлил, глядя на лампочку в простеньком старом абажуре на потолке. Она излучала мягкий свет. Этот свет был ему по вкусу. Мягкий, искусственный, который можно потушить в любой момент. Он достал из коробки тампон. Обертку сунул в карман, чтобы не оставлять следов. Левой рукой сдернул с лица женщины скотч. Она попыталась было закричать, но он сунул тампон ей прямо в горло, затыкая крик. Теперь она молчала. Придерживая одной рукой челюсти, он влил ей в рот стакан воды и закрыл его.

Все было готово.

Он сел на стул напротив пожилой женщины. Тампон разбухал в горле. Надо было только ждать. Он бросил взгляд на деревянный стул, на котором сидел. Ему нравилась простая функциональная мебель. У его мамы было пять таких стульев. Но в семье их было четверо. Он никогда не задумывался над тем, для кого предназначался пятый стул.

Тогда.

Но сейчас задумался. Для кого был пятый стул? Он перевел взгляд на женщину перед собой. Колени ее тряслись. Глаза вылезли из орбит. Она задыхалась. Может, пятый стул был для гостей? Но гости к ним никогда не заходили. Наверное, это был один из маминых секретов. Стул для неожиданного гостя. Он улыбнулся. Женщина уронила голову на грудь и перестала дрожать. Он нагнулся, чтобы проверить веревочку, свисавшую изо рта. Скоро все кончится. Интересно, о чем она думает…

Мы так мало знаем о смерти, сказал он про себя.

Скоро пора уходить.

Он вернулся обратно в квартиру пешком. На улицах было пусто. Он шел вдоль дорожного стока, опустив взгляд. В этой части города в такое время все вымирало. Пару часов назад ему попались на глаза бомж с пакетами пустых банок, пьяные подростки, рыскавшие в поисках наркотиков, одинокая шлюха, пытавшаяся заманить его дешевизной. Он видел подобные картины тысячу раз.

Но теперь было пусто.

Только чайки клевали блевотину, и сирены выли вдалеке. Никто его не видел. Разве что издалека. Может, какой-то старичок, страдающий бессонницей, видел его из окна. Может, тот мужчина в темно-зеленом плаще с черной сигарой во рту? Может, он тоже слушает Венский хор мальчиков. Его слушал мужчина, навещавший маму. Однажды ночью он завязал бант ей на шее. Мама не знала, что он болен. Она слушала «О, ёлочка!» и позволяла ему заговаривать себе уши.

Мужчина ему помахал.

Он выпрямился и бросил взгляд на фасады домов. Никого не было видно.

Вода в кране была ледяной. Он всегда сразу по возвращении мыл руки. Держал под струей, пока те не теряли чувствительность от холода. Тогда можно было себя укусить и не чувствовать боли. Это давало успокоение. Вчера он повесил на стене над кроватью картину. Единственную в квартире. На ней юноша засовывал странный металлический предмет под юбку коленопреклоненной женщины. Оба были в средневековых одеждах. Сзади мужчины в ливреях ели дыню. Картина была цветная. Ему нравилось засыпать и просыпаться с нею. Но ей не хватало звука. Выглядело все так, словно мужчины в ливреях разговаривали. И ему хотелось бы знать о чем. О дыне? Или о странном предмете? Он лежал в постели и смотрел на картину. В комнате было темно. Он знал, что может заснуть. Но сначала надо было попытаться найти ответ на вечный вопрос. Почему никто не просит его о помощи? Он мог прятаться за кленом в парке и видеть людей, проходящих мимо с такими лицами, словно ничего не случилось.

Это странно.

Людям стоит быть осторожнее. Однажды он протянул руки к проходившему мимо мальчику. Хотел, чтобы тот рано узнал, что такое боль. Но мальчик убежал.

С тех пор он не пытался общаться.

Он чувствовал, как погружается в сон. Веки опустились. Он надеялся, что сможет проснуться.

Ему снится сон.

Он идет по светлому сосновому лесу по колено в траве. Перед ним виднеются дюны. Он идет к морю. Он слышал, что сегодня на берег вынесло много ракушек. Ему хочется это увидеть. Но дорогу преграждает большой темный автобус. Дверь открывается. Человек за рулем машет ему. Он не хочет в автобус, но рядом нет никого, кто мог бы ему помочь. Он разжимает руку с только что пойманной божьей коровкой и дует, пока та не улетает. Он не хочет, чтобы она тоже попала в автобус. Зайдя внутрь, он спешит на задние сиденья, чтобы спрятаться там. Автобус поднимается в воздух и парит над лесом. Он смотрит в окно и видит далеко внизу маленький домик. Позади домика в гамаке лежит женщина. Она машет ему. Он прижимает руку к стеклу. Автобус останавливается. На улице темно. Зеленый неоновый свет бьет в окна. Он видит каменные дома с темными окнами. Они в городе. Человек за рулем достает микрофон и начинает петь.

Он знает эту песню.

Он просыпается. Он жив.

Долго лежит в постели, проверяя, не остался ли он во сне. Сны были такими реальными, что порой ему казалось, что он в другом мире.

Но не на этот раз. Он запустил руки в волосы.

Это движение его успокоило.

Две ночи подряд он оставался в квартире. Не открывал окно, не трогал таблетки, не мерил комнату шагами. Это было странно. Может, у него пропала потребность выходить? Это стало бы облегчением. Ему не нравилось, что это длится так долго. Это не входило в его намерения. По крайней мере, вначале. Вначале ему просто нужна была женщина. Любая подходящего возраста.

Только одна.

Но этого оказалось мало. Он думал, что одной будет достаточно, чтобы подарить ему покой и темноту.

Но все оказалось не так просто.

Свет настиг его.

И теперь непонятно, когда все это кончится. Это сильно его беспокоило. В первый раз он испытывал волнение. Не из-за того, что собирался делать, а из-за возможности обрести темноту. Во второй раз волнения уже не было, только желание быстрее увидеть, как белая нитка застынет и все будет кончено.

Больше всего ему хотелось, чтобы темнота не кончалась.

Но это было невозможно.

Он открыл окно. Наступила ночь, на подоконнике было пусто – никаких обугленных рук. Дрозд молчал. Нет причин выходить.

Он сел рядом с миниатюрной моделью и задумался о других людях и других местах. О людях, которых никогда не встретит. Иногда он давал им имена, называя в честь животных или растений. Рисовал на стене королей с лицами как блюдца и обычных людей с длинными носами почти метр в длину. Видно было, что они суют свой нос в чужие дела. Это опасно. Еще в песочнице ему попадались дети с длинными носами. Он хорошо знал этот тип.

Подойдя к пальто, он вынул из кармана коричневую кожаную перчатку, вероятно принадлежавшую одной из женщин. Он нашел ее по дороге к дому Эстер. Ему часто случалось находить перчатки. Кожаные он подбирал и варил в кастрюле, пока они не скукоживались. Потом вешал их на веревку, протянутую через кухню. Там, подобно вымпелам, висело около сотни вареных перчаток, прикрепленных прищепками.

Он положил перчатку в кастрюлю.

Сварит потом.

И посмотрел на дверь.

Рано или поздно в нее постучат, в этом нет сомнений. Если он будет и дальше здесь оставаться. Дверь была деревянной, без звонка. Значит, они постучат. Он попробовал представить этот звук. Чья это рука? Кто желает ему зла? Кто сунул свой длинный нос в его дела?

Он откроет не сразу. Сначала снимет картину со стены и спрячет под подушкой. Потом опустит руки под холодную воду, чтобы те онемели.

Они снова постучат в дверь.

Он крикнет, что не может открыть дверь, потому что у него нет рук. Что произойдет дальше, он не знал. Может, они вызовут управдома с ключом, может, просто сломают. Он был готов к худшему.

Он снял пальто с вешалки. Скоро рассветет. Усталости он не чувствовал. Свет пришел слишком рано. Он часами мерил комнату шагами и все равно не устал.

Ему нужно поспать.

Ему нужно быть осторожнее.

Он вышел.

В свои 78 лет Гунвор Ларссон жила одна. Муж ее скончался от кровоизлияния в мозг четыре года назад. Она скучала по тому, кто столько времени был спутником ее жизни, но одной ей жить было легче. Последние годы омрачали сетования мужа на то, что жизнь прошла зря. Когда она робко намекала, что у них была любовь и что они всю жизнь прожили вместе, он только плакал.

Это было ужаснее всего.

Но теперь его не было. Гунвор чувствовала себя хорошо, несмотря на возраст. Только плохо спала. Она могла проснуться ночью и больше не заснуть. Она пробовала все – от лекарств с мутными названиями до аудиокниг с мутными рассказами. Внуки пытались научить ее медитации, даже посоветовали мантру, которая, если повторять ее долго, помогает расслабиться и заснуть. Она выбрала слово «море». Первые ночи она бормотала «море» минут двадцать, но потом отправлялась пить чай. Эта ночь не стала исключением. В два она проснулась, надела халат и вышла на кухню. Поставив чайник, она присела за стол, где с прошлой ночи были разложены фотоальбомы. Чтобы скоротать время, она разглядывала снимки детей и внуков, домашних животных и старых друзей, чьи имена стерлись из памяти. Гунвор раскрыла последний альбом – прошлогодний. Один из внуков специально распечатал цифровые фотографии и сделал альбом, чтобы подарить бабушке. Она успела долистать до фотографии правнука, когда в дверь позвонили.

«Ночью ты будешь танцевать».

Эта фраза из песни звучала у него в голове. «Ночью ты будешь танцевать». Люди пели ее в белые ночи, когда он стоял, привязанный, в теплице. Ему слышно было, как их пьяные голоса пытаются попасть в тон. Среди них было много детей. Они веселились. А потом пришли к нему. Им было плохо, многие плакали. Когда его отвязали, уже рассвело. Мама выставила на крыльцо простоквашу. Он так и не понял, для него это или для ежиков.

Дверь открылась.

Старушка смотрела на него в щель:

– Да?

– Вы Гунвор?

– Мне не нужно ничего покупать.

– Мне тоже.

Он бросил взгляд на открытый альбом на столе. Взял его в руки. Много фотографий детей. Взгляд остановился на мальчике в углу. Он несколько минут смотрел на ребенка с темными кудрявыми волосами и плотно сжатыми губами. Наконец развернул альбом к дрожащей женщине на стуле и спросил, тыкая в мальчика:

– Твой внук?

Женщина вся посинела. Глаза вылезли из орбит. Голова ее тряслась. Непонятно было, что она отвечает. Он перевернул страницу. Там тоже было много снимков с детьми. Они обнимали взрослых, играли, держали цветы. Все выглядели счастливыми. Никто никого не привязывал. Он сжал губы. У всех со временем вырастут длинные носы. Он вернулся к фотографии мальчика, который искал его взглядом и умолял. На глаза набежали слезы.

Внезапно он закрыл альбом и уставился на женщину перед собой. Все длилось слишком долго. У него кончилось терпение. Ему нужен результат. Он чуть не вскочил, но заставил себя сидеть. Наконец она обмякла. Он смотрел на женщину и ждал темноту.

Но темнота не наступала.

Его ничего не трогало.

Он потрогал белую нитку, свисавшую изо рта женщины. Она не шевелилась. Все прошло как обычно, но что-то было не так. Он сидел несколько минут, борясь с отчаянием. Потом вскочил, отбросил альбом. Сердце бешено билось в груди.

На лестнице он почувствовал, как сжимается горло. Он вышел из дома, не пытаясь скрыться. Это не имело никакого значения. Сбросив пальто, он побежал. Было еще темно. Он быстро выбрал путь. По дороге ему попадались прохожие и машины. Он продолжал бежать. Он знал, что случится, и хотел, чтобы его при этом никто не видел. Надо успеть добежать до норы. Но кричать он начал еще задолго до того, как показался дом.

Сердце успокоилось, стоны стихли, напряжение спало. Он стоял у стены в комнате, зная, что это затишье перед штормом. С ним такое раньше случалось. Сначала все замирало, а потом наступала боль.

Он обвел взглядом комнату, стараясь все запомнить – диван, стол, миниатюрную модель, деревянную дверь в стене. Там был чулан, в котором хранились вещи. Не его вещи. Но это его не беспокоило.

Он снял со стены картину, аккуратно свернул и положил под подушку. Повесит ее, когда вернется.

Он подошел к окну и открыл его. На подоконнике было пусто. Он провел ладонью по нему. По рукам он тоже будет скучать.

Внезапно он услышал дрозда. Впился глазами в темноту, чтобы его увидеть, но безуспешно. Сложил губы для свиста, но передумал. Не стоит тревожить прошлое.

Он долго стоял перед окном. Закрыв его, почувствовал пощипывание на лице. Подошел к зеркалу, наклонился и посмотрел на отражение.

Это мое лицо?

Оно было ему знакомо. Особенно скулы, изогнутые брови, рот. Он прижался губами к губам своего отражения. Потом смахнул то, от чего пощипывало лицо, и лег на постель.

Пора.

Его время кончено. Бесполезно сопротивляться. Раньше он пытался остаться в том, кем он был. Но это бесполезно. Он стонал, он резал себя, чтобы не утратить контакт. Но все безрезультатно. Его уносило туда, откуда не было возврата. Оставалось только отдаться течению.

Он лежал на кровати, вцепившись пальцами в покрывало. Все тело сотрясала дрожь. Он знал, что сейчас случится. Знал, что у него оставалось несколько секунд до того, как он пересечет черту и попадет в мир, о котором ничего не знает. Несколько секунд ужасной боли.

Когда это произошло первый раз, он не был готов. Он не знал, что ждет его там, за чертой, пока не увидел палача. Тень без лица с продолговатым предметом в руках. Он смотрел на тень, и прежде чем успел отреагировать, раскаленная коса расколола его на две части. И вот он снова на пути туда. Он хотел уже все отпустить, когда вдруг услышал его.

Стук в дверь.

Стук, которого он ждал.

Он замер.

Открыть дверь или унестись за черту? Если выбрать второе, они никогда его не найдут. Что их будет ждать? Мертвый дрозд на подушке? Обугленные руки под покрывалом?

Надо встать.

Подержать руки под ледяной водой и подойти к двери.

Но он ничего не сделал.

Только закрыл глаза, засунул язык поглубже в горло и поплыл по течению.

К последней черте.

Рольф Бёрлинд родился в 1943 году, а его жена Силла – в 1961-м. Они вместе пишут киносценарии и детективные романы. Кроме того, Рольф Бёрлинд – один из самых известных сатириков. На него даже подавал в суд премьер-министр за фальшивое интервью, напечатанное в «Афтонбладет» – популярной бульварной газете в Швеции. Там же он печатал и другие фальшивые интервью, например с теннисистом Бьёрном Боргом. Премьер-министр проиграл дело. Рольф – поэт, актер, кинорежиссер и президент гильдии писателей Швеции – национального союза сценаристов. Он и его жена – одни из самых известных в Швеции сценаристов, написавших около пятидесяти сценариев для полнометражных художественных фильмов. Двадцать шесть из них написаны к фильмам про детектива Мартина Бека по мотивам книг Май Шеваль и Пера Валё, еще несколько – к фильмам по книгам Арне Даля и Хеннинга Манкелля. Первый совместный роман Бёрлиндов «Прилив» вышел в 2012 году и был признан одним из самых ярких дебютов года. Второй роман, «Третий голос», вышедший в 2013 году, пародирует условности шведского детективного жанра. Бёрлинды живут в Стураэнген – пригороде Стокгольма.

Оке Эдвардссон

Никогда в реальной жизни

У Оке Эдвардссона есть любимый герой – главный инспектор полиции Гётеборга Эрик Винтер, по характеру сильно отличающийся от обычного инспектора – героя большинства шведских детективов. В то время, когда появился первый роман Эдвардссона, в литературе преобладал герой, подобный Мартину Беку (из детективов Шеваль и Валё) и Курту Валландеру (герой Хеннинга Манкелля): средних лет, неряшливо одетый, одутловатый, депрессивный человек, одиночка или с проблемами в семье, преследуемый бессонницей, социальный изгой. Эрик Винтер – полная противоположность этому. Он молодой, энергичный, смотрит на жизнь с оптимизмом, элегантно одевается, ведет богатую социальную и личную жизнь и обладает веселым нравом. Помимо серии книг об Эрике Винтере, Эдвардссон написал и другие взрослые и подростковые романы. Его взрослые внесерийные триллеры отличаются психологизмом и скупостью красок в описании малонаселенных районов Швеции. Пишет Эдвардссон и рассказы. Критики отмечают стилистическое совершенство произведений автора, тонкий психологизм и драматичность сюжетов. Представленный здесь рассказ демонстрирует многогранный талант писателя, который держит читателя в напряжении до самого конца.

Она слушала прогноз погоды, он сосредоточенно вел машину по солнечным бликам на дороге. Он готов был вертеть руль сколько угодно, лишь бы играть в эту игру. Она смотрела карту. Она хорошо ориентировалась по картам. Они все больше удалялись от цивилизации, но жена не пропустила ни одного поворота.

– Ты будто выросла в этих местах, – пошутил он.

Она ничего не ответила, продолжая вглядываться в карту. Наконец сообщила:

– Перекресток трех дорог через километр.

– Ммм.

– Сверни налево.

– Там солнце? – спросил он.

– На западе солнечно, – ответила она. – Так сказали по радио.

– Солнце – это хорошо.

Небо было затянуто тучами. Только на северо-западе виднелось голубое пятно, сквозь которое проникали лучи солнца. Это выглядело так, словно Бог проткнул небо своим копьем. «Хоть какая-то от него польза», – подумал мужчина.

– Вот и перекресток, – произнесла женщина.

Стоило им въехать в деревню, как небо просветлело.

– А с солнцем лучше, – сказал он, доставая солнечные очки. – Значит, Бог все-таки есть.

– Считаешь, он о нас думает? – спросила она.

– И даже верит в нас, – ответил он.

– Это уже граничит с богохульством.

– Думаю, ему на нас наплевать. Он занят созданием высокого давления.

– Откуда ты знаешь? – спросила она тихо, но он расслышал.

– Не говори с местными о Боге, – посоветовала она. – Люди тут религиозные.

– Тогда им, должно быть, приятно поговорить о Боге?

– Не в такой форме.

– Откуда ты так много знаешь – про Бога и про людей?

Она промолчала.

– В любом случае, остановимся здесь, – решил он. – Мы нашли солнце, так что дальше ехать нет смысла.

Посреди деревни он свернул направо. На холме стояла тысячелетняя церквушка, выкрашенная в белый цвет. Люди здесь принадлежали к Свободной церкви, но, тем не менее, ухаживали за старыми церквями той веры, от которой они отделились. Впрочем, быть может, им просто нравилась архитектура. Мужчина в кепке стриг траву газонокосилкой. Шум мотора был слабый, как жужжание шмеля. Трава зеленая, сочная, не видевшая солнца. «Им, наверное, долго пришлось ждать, пока она вырастет здесь на холме», – подумал он. Еще пара дней – и можно доставать косу. «Смерть с косой», – улыбнулся он своим мыслям.

Мужчина в кепке посмотрел на проезжающий автомобиль, но тут же отвернулся.

– Интересно, тут можно купаться? – спросила женщина.

– Надеюсь.

У озера они были совсем одни. Это было искусственное озеро. Местные жители перегородили реку плотиной, чтобы появилась возможность купаться. До плотины оставалось метров сто. На пляже стояли стол со скамейками и кабинки для переодевания.

– Я такие последний раз видел в детстве, – сказал он.

Вода сияла на солнце. Внезапно стало жарко, словно они оказались в другой стране. «Мне тут нравится, – подумал он. – Лишь бы туристов оказалось немного».

Неподалеку виднелся кемпинг. Там были оборудованы места для умывания и стирки, деревянный туалет, парковка и места для палаток. О чем еще можно мечтать?..

– Надо сделать покупки. Минеральная вода почти закончилась.

– Знаю, – сказала женщина. – Но давай сначала поставим палатку.

До ближайшего города было около двух миль. Если, конечно, это можно было назвать городом. Заброшенная железнодорожная станция. Пустые закрытые магазины. Пустая главная улица. «Если на витрине пусто, можно ли называть ее витриной?» – подумал он. Но супермаркет там был. И даже винный магазин. А что еще нужно людям в отпуске?

– Я пойду за алкоголем, а ты – за продуктами, – скомандовал он.

– А мы разве не вместе будем делать покупки? Времени же предостаточно.

Он не ответил.

– Мы же в отпуске, – добавила она.

– Да-да, – пробурчал он.

В магазине было прохладно, даже холодно. Они были одни, не считая девушки на кассе. В городе он тоже никого не увидел. Может, они все переехали в поисках солнца? Это место стояло ровно посередине между двумя побережьями. Потеряв терпение, люди рванули прочь – кто на запад, а кто на восток. Он же поступил наоборот, что оказалось правильно. Солнце ярко светило, небо было чистое.

– Котлеты выглядят свежими, – сказала жена.

Он наслаждался сумерками. Раз показавшись, солнце уже не хотело садиться. Он выпил виски, пока готовил маринад для котлет, а потом еще стаканчик, пока устанавливал гриль. Жизнь просто чудесна. Только посмотрите на него: одетый в одни шорты, он теплым летним вечером наслаждается ароматами леса, воды, виски и жареного мяса… Он подлил себе виски и спросил, поднимая стакан:

– Ты точно не будешь? – В лучах солнца виски искрился, как янтарь. Восхитительно.

– Нет, мне и с вином хорошо, – сказала она, кивая в сторону бутылки на столе. Она смешивала салат.

Он хотел открыть сразу две бутылки, но она настояла на одной. Они договорились не покупать вино в картонных коробках, даже если их никто не увидит. Это вульгарно – пить вино из коробки. Так он всегда считал. У людей должен быть стиль. Пить вино из коробки – это все равно что пить бутылочное вино из пластикового стакана или есть с пластиковой тарелки. «И плевать, что большинство так поступает, – подумал он, опустошая бокал. – Хороший виски. Пошли все к черту. Это мой отпуск, мое солнце, мое озеро, мой кемпинг. Есть еще в этой чертовой стране что-то хорошее. Можно ставить палатку где угодно, не рискуя, что тебя пристрелят… Может, убрать указатель к пляжу с поворота? Чтобы никто мне не мешал. Инструменты у меня есть». Идея показалась ему блестящей, но что-то подсказывало, что это говорит виски. Еще какой-нибудь крестьянин будет проезжать мимо на телеге с сеном и поинтересуется, чем это он там занимается… Так что это все может плохо кончиться. Он проверил, нагрелся ли гриль, и сообщил:

– Я кладу котлеты!

Позже он сидел в том, что в другое время года назвали бы темнотой, но только не летом. Солнце было тут, за горизонтом. Водяная гладь как зеркало. На той стороне озера виднелся лес, похожий на джунгли. Внезапно он увидел свет.

– Что это? – спросил он, показывая в ту сторону.

Она давно сказала, что пойдет спать, но все еще сидела здесь. Типично по-женски. Сказать одно – сделать другое. Он бы предпочел посидеть в одиночестве. Наслаждался бы тишиной, покоем… С ней же создавалось ощущение, что за ним следят. В последнее время у него часто возникало такое ощущение. Что она следит за ним. Но сейчас она смотрела на озеро. И все равно казалось, что она только хочет отвлечь его внимание.

И снова свет. Похоже на карманный фонарь.

Он моргнул. Раз-два-три моргания.

– Снова!

– Что снова?

– Ты не видишь?

– Свет?

– Да, черт возьми.

– Кажется, видела…

– Кажется?

– Там кто-то с фонариком!

– Может, это светоотражатель?

– Светоотражатель? В лесу?

Она пожала плечами.

– Солнце взойдет не скоро.

Он попытался что-то разглядеть между деревьями, но было темно, как в джунглях.

– Там кто-то есть.

– Ну, может, кто-то гуляет.

– Хм…

– Я пойду лягу.

– Тебе все равно. Дома ты со светом спать отказываешься.

– Но мы не дома. Тут все по-другому, – ответила она.

Утро было прекрасное. Ярко светило солнце. Все было отлично видно на свету. Он сразу пошел купаться и удивился, какой прозрачной и холодной оказалась озерная вода. Он нырнул, почувствовав, как приятно обжигает холод, а вынырнув, понял, что похмелье как рукой сняло. Вот это настоящий отпуск! Он увидел, как она вылезает из палатки, потягивается, зевает, щурится на солнце, смотрит на него.

– Не будешь купаться? – крикнул он, брызгая на нее водой.

– Попозже, – отозвалась она, направляясь в туалет.

– А в той дыре была кондитерская? – крикнул он ей вслед.

Она обернулась.

– Вроде да.

– Мне до чертиков охота свежей выпечки. Я поеду куплю к завтраку.

Он поплыл к берегу.

– А ты можешь водить машину, Бенгт?

– Что ты имеешь в виду?

– Виски!

– Да ладно. Это было вчера. И я готов поспорить на сто тысяч, что здесь на десять миль вокруг ни одного полицейского.

– У нас нет ста тысяч, – заметила она.

Он повернул налево возле указателя и снова налево на перекрестке. Белая церковь так ослепительно сияла на солнце, что стало больно глазам, несмотря на очки. Через сто метров дорогу ему перегородил пикап. Перед пикапом стоял мужчина в бейсбольной кепке с поднятой рукой.

«Что за черт».

Он опустил стекло. Мужчина нагнулся.

– Что происходит?

– Семья лосей переходит дорогу.

Мужчина говорил на диалекте, который звучал знакомо, но он никак не мог вспомнить, где его слышал.

– Я никого не вижу.

– Они там, вверх по дороге. Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал.

– Какой у вас тут контроль!

– Это наша работа.

– Я думал, ваша работа стрелять лосей, – усмехнулся он.

– Это тоже, – улыбнулся мужчина, – но в это время года мы занимаемся лосиным сафари.

– А… я видел указатели.

– Видел?

– Их трудно не заметить.

Он уже два раза замечал бело-синие таблички с текстом «Лосиное сафари», картинкой лося и стрелкой.

– Ты когда-нибудь видел лося? – спросил мужчина.

– Много раз.

– Да ну?

– На картинке, – рассмеялся он, – но в реальной жизни никогда.

Мужчина улыбнулся.

– Это легко устроить.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы встречаемся вечером. В сумерках. Гарантирую, ты увидишь то, что никогда не видел. В реальной жизни, – добавил он с улыбкой.

– Ну, не знаю…

Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там за пикапом, но лосей не было видно. Теперь сложнее стало отказаться от предложения.

– А что это такое на самом деле? Лосиное сафари?

– Мы знаем, где в лесу пасутся лоси. Берем с собой всех желающих и показываем им лосей. Вот и все, – мужчина нагнулся ниже. – И конечно, берем с собой еду, пиво, шнапс. У нас там есть навес и шампуры для шашлыка. Все как надо, – мужчина снова улыбнулся. Глаза не видно было из-под козырька кепки. – Будет весело.

Навес, шашлык, лес… Дикие животные. Настоящее приключение. За деньги, конечно, но… Пиво и шнапс. Сразу возникло желание промочить горло. Он облизнул губы, представляя себя с пивом в руках у костра. В компании мужчин. Никаких баб.

– Еще постреляем по мишеням. Это весело.

Мужчина улыбнулся, показывая темные зубы. Но может, это только тень.

– Сколько стоит?

– Пять сотен. Но в них входит столько еды, сколько сможешь съесть, и столько спиртного, сколько сможешь выпить. И лоси, конечно.

– Во сколько?

– Начинаем в семь. С холма у церкви, – кивнул мужчина в сторону перекрестка.

– Много народу будет?

– Пока пять. Шесть, если ты присоединишься. Это как раз в меру. Чтобы не тревожить лес.

«Тревожить лес, – подумал он. – Какое удачное выражение. Как будто у леса есть душа… Может, и есть. Может, вчера я видел, как лес моргал?»

– Я с вами! – объявил он.

Когда он вернулся, жена как раз выходила из воды.

– Хорошо! – блаженно вздохнула она.

– А я что говорил.

– Купил хлеб?

– Сомневаешься?

– Что тебя так взбудоражило?

– А что?

– Нет, ничего.

– Может, тебе не помешало бы изобразить немного благодарности за то, что я купил свежий хлеб и булочек к завтраку?

– Это же была твоя идея.

– И что?

– Я ничего не говорила.

– Не стоило мне ехать в город, – заявил он, доставая пакет. Он показался ему невыносимо тяжелым. – Не нужен нам никакой хлеб к завтраку.

– Не глупи, Бенгт!

– Не глупи? Это кого ты считаешь глупым? – Он сделал шаг навстречу: – Меня?

Она отшатнулась, как от удара. Как будто он собирался ее бить. Это раньше случалось, но тогда он был вынужден поднять на нее руку. Он думал, она поняла. Все те разы она провоцировала его, и рука действовала против его воли. Они это уже обсуждали. Она сказала, что поняла. Разве можно было этого не понять? Но тогда как она осмелилась назвать его глупым? Посреди отпуска. После того как он сделал усилие над собой, съездил в магазин, и все ради хорошего совместного отпуска. Накануне лосиного сафари. Она и про лосей скажет, что это глупость?

Он взвесил пакет в руке и зашвырнул его так далеко в озеро, как мог.

Тяжести хватило для инерции. Пакет шлепнулся в воду и поплыл по течению. Он слышал ее всхлипывания, но не обернулся. Вот что происходит, когда люди забывают о благодарности. Тогда можно забыть и про выпечку на завтрак. И про хорошее отношение тоже.

За обедом она молчала, что его полностью устраивало. Сам он выпил только два пива за едой. В другой день он бы и водки опрокинул, но сегодня ему предстояло пить вечером. Он рассказал ей, и она кивнула так, словно уже обо всем знала. У него появилось неприятное ощущение. После того как он сообщил, что пойдет на лосиное сафари, жена кивнула и отвела глаза. Она смотрела на пляж с другой стороны озера – туда, где он вчера ночью видел огни. Но неважно, главное, что она ничего не сказала. Должен же мужчина в отпуске иметь покой.

– С ночевкой? – спросила она через пару минут.

– Нет. Вернемся после полуночи.

Ему приятно было это произносить. Он чувствовал себя свободным и мужественным.

– А где этот навес?

– Там, – кивнул он в сторону леса. – Это все, что тебе нужно знать.

Она снова отвела глаза.

Он допил пиво.

– Я пошел купаться.

Он сразу зашел в воду. За день озеро прогрелось. Он просто лежал на воде, едва шевеля конечностями. Он слышал, что опасно купаться сразу после еды. Можно камнем уйти под воду. Камнем он становиться не хотел – их тут и без него хватает. Видно было, как жена встала и пошла в палатку. Через пару минут вышла и направилась мыть посуду. Если бы она вела себя хорошо, он бы предложил помочь с посудой. А так слишком поздно. Он лег на спину и поплыл по течению. Вода была солоноватой и хорошо держала. Пахло лесом, песком, водой. Это место просто жемчужина. Странно, что они тут единственные туристы. Место, конечно, малонаселенное, но ведь сейчас сезон отпусков. А тогда туристы со всей Европы наводняют Швецию. В кондитерской он слышал немецкую речь. Странно, что никто до этого пляжа не добрался.

Дорога заасфальтирована. К пляжу вел указатель. Здесь должны были быть туристы. Конечно, без них намного лучше, но все-таки странно… И где купаются местные жители? У них что, нет детей? Он видел хутора в полях. Да и крестьянам не помешало бы охладиться после работы на жарком солнце… Однако ни души. «Может, причиной тому жара», – сообразил он. Детей отправили в лагерь. Но вряд ли… Тогда другие дети из города приехали бы к бабушкам и дедушкам. Летние дети. Смешное выражение – летние дети, будто дети бывают только летом.

Жена была таким ребенком. Ему внезапно вспомнилось, что она или кто-то другой ему об этом рассказывал. Она проводила лето в деревне. «Может, такой, как эта», – подумал он. Где именно, он не помнил. Но крестьянки из нее не вышло. Только пара диалектных словечек вкралась в речь, и иногда в ней звучали интонации, подобные тем, с которыми говорил мужчина, зазывавший его на сафари. Может, все крестьяне говорят одинаково? Он улыбнулся своим мыслям.

Без пяти семь он припарковался внизу у церкви. Солнце продолжало палить. Закрыв машину, он поднялся наверх. Машину потом заберет жена. Отсюда до кемпинга километра три. Она сама предложила. Жаль, что такие хорошие идеи посещают ее не часто. Церковь вся светилась от яркого света. Вблизи нее все: трава, забор, могилы, небо – казалось белым. Но скоро наступит вечер, и краски смягчатся. Это было лучшее время. Он встал у калитки. Церковное кладбище казалось крошечным, могил двадцать свидетельствовали о том, что в приходе всегда было мало людей. Мало людей жило и мало умерло. Он задумался, смог бы сам так жить. Нет. Летом здесь еще можно было существовать, но зимой… Зимой морозы доходят до минус тридцати. Он поежился от этой мысли. Снова посмотрел на могилы. Умереть здесь? Ни за что. «Если здесь не живешь, то и не умрешь», – улыбнулся он. Сзади раздался звук мотора. Повернувшись, он увидел пикап и уже знакомого мужчину в кепке за рулем.

– Залезай! – крикнул тот.

– А где другие?

– Ждут в лесу.

– Я думал, мы встречаемся тут.

– Они пришли раньше, и мой компаньон повез их первыми.

Он не стал расспрашивать. Они направились той же дорогой, которой он ехал в деревню. В окна дул теплый ветерок. На полях паслись коровы с набухшим от молока выменем. Скоро пора доить. Ковбои приедут, чтобы отогнать скот на ферму. «Movin’, movin’, movin’…»[2] Он видел это в каком-то сериале. Тот сериал могли снять и здесь. За сто лет тут ничего не изменилось. Только лошадей заменили пикапы. Но не всех. Лошади для катания остались. Они проехали мимо поворота к пляжу. Но указателя больше не было. Он обернулся. Да, это точно тот поворот. Он узнал раздвоенную сосну в пятидесяти метрах от пляжа и повернулся к водителю:

– Указатель исчез.

Мужчина в кепке бросил на него странный взгляд, но промолчал.

– Указатель на пляж. У меня там стоит палатка.

Мужчина посмотрел в зеркало заднего вида.

– Указатель?

– Да, указатель. Сине-белый. Обычный.

– Хм… ты прав, – отозвался водитель. – Там обычно висит указатель.

– Больше нет.

– Может, забрали починить.

– Посреди отпуска?

– Ну, я не знаю… Это важно?

– Нет… наверное, нет… просто странно.

Мужчина за рулем не ответил и свернул в лес. Указателей на повороте не было. Да и ехали они не по дороге, а по какой-то тропе. Может, лосиной, подумал он. Вот они идут по ней, ничего не подозревая, а в кустах сидят крестьяне и ждут с ружьями наперевес. «Лучше проявлять осторожность», – подумал он, косясь на водителя. Он ведь тоже крестьянин. Кто знает, что у него на уме. Кулаки у него, сразу видно, крепкие. Они выехали на перекресток. Он подумал о предстоящем ужине: костер, шашлык, пиво, шнапс… Невыпитый после обеда виски начинал сказываться. В горле пересохло. Язык разбух и мешался во рту. «Никогда больше не пренебрегать послеобеденным виски», – подумал он. Пикап карабкался на холм. Лес стал светлеть, и вскоре они выехали на опушку. Водитель выключил зажигание.

– На месте, – объявил он и вышел из машины.

Вид с вершины холма открывался потрясающий. Ощущение было словно стоишь на вершине мира. Видно было весь лен[3] на мили вокруг. А перед тобой сосновое море, прямо до горизонта. Солнце садилось на западе. Отсюда можно было любоваться закатом, провожая солнце взглядом, пока оно не превратится в золотой пожар на горизонте, чтобы через несколько часов снова подняться в небо.

Но они приехали сюда не за этим.

– А вот и остальные, – сказал мужчина в кепке, показывая на людей неподалеку.

Он насчитал четверых. Все были одеты в грубые джинсы, клетчатые рубашки, грубые ботинки и кепки, как у водителей. Вид у всех был крестьянский. Он единственный выглядел как городской. Синяя рубашка заправлена в брюки. И яхтенные туфли грубыми никак не назовешь. Кепки у него тоже не было. Водитель представил его остальным. Судя по всему, только он был не местным. «Может, пятьсот крон – это много для крестьян, – подумал он. – Может, они только изображают туристов, а пять сотен собираются разделить по сотне на каждого. Этого им хватит на мешок удобрений или что там крестьянам нужно». Но деньги у него еще не просили.

– Займем позиции, – объявил мужчина в кепке. Он уже привык о нем так думать, хотя на самом деле в кепках были все. Странное у него выражение – занять позиции.

Мужчина в кепке пошел по направлению к вышке. На вид она казалась недавно построенной. Непонятно было, зачем тут вышка, но, может, с нее лучше следить за лосями… Они поднялись по лестнице. Вышка оказалась выше, чем выглядела снаружи. Так всегда бывает, когда прыгаешь в воду с вышки. Но он давно уже не прыгал. Он вообще давно уже не делал ничего, заслуживающего внимания. Он не жил, а существовал. Не лазил на вышки, не разжигал костров. Шнапс, конечно, пил, но кто его не пьет… Он думал, что жил, но это была не жизнь.

Он чувствовал на лице ветер. Чувствовал себя одновременно большим и маленьким.

– Смотри вниз, – услышал он слова одного из мужчин.

Он посмотрел. Внизу видно было, как волнуется листва, как поднимаются и опускаются ветки. Видно было, как что-то коричневое или черное – сложно было различить цвета в сумерках – передвигается там. Наконец он увидел лосей на перекрестке тропинок. Они направлялись на восток. Лоси. Первые в его жизни. Судя по всему, одна семья, хотя по размерам сложно было определить. Они пришли как по заказу. Может, их натренировали, чтобы они появлялись, когда туристы на вышке… но это казалось слишком неправдоподобным. Хотя кто знает. Может, крестьяне тут научились за неимением людей разговаривать с лосями.

Животные неспешно шли на восток. Пару раз они останавливались и пробовали ветки на вкус и свежесть. Передвигались они неуклюже, но все же в них было что-то величественное. Короли леса. Внезапно он пожалел, что не взял жену с собой. Мысль была неожиданной. Но ведь они тоже могли быть семьей, настоящей семьей. Как у лосей. Все могло быть по-другому. Лоси исчезли в лесу. Спектакль окончен. Лоси продолжили свой путь.

Он оглянулся по сторонам и понял, что все смотрят на него, словно ждут какой-то реакции. Он уже понял, что единственный тут за деньги, но это не играло никакой роли. Он уже получил то, что хотел. Лоси изменили его. Ему хотелось немедленно рассказать ей обо всем. Но это невозможно. Один он путь назад не найдет. Да и пешком отсюда не дойти. К тому же они наверняка оскорбятся, если он попросит отвезти его домой прямо сейчас. Мужчина в кепке дал команду спускаться с вышки. Они откуда-то вытащили ящик и стали из него что-то доставать. Подойдя ближе, он увидел мишени с изображением лосей. Мужчина поднял одну. Она была размером почти с лося. Двое мужчин сходили к пикапу и вернулись с ружьями.

– А теперь поохотимся! – объявил мужчина в кепке.

– Как? – спросил он.

– Поставим мишени на опушке, – пояснил мужчина, – и постреляем.

– Я никогда из ружья не стрелял… – пробормотал он.

– Самое время начать.

Мужчина в кепке кивнул мужчине в клетчатой рубашке, и тот передал ружье. Наверное, специальное ружье на лося. Он о таких слышал. Он взвесил его в руках. Внезапно ему вспомнился пакет с хлебом. Теперь он раскаивался в том, что выкинул его в озеро. Раскаивался больше, чем во всем плохом, что он когда-либо делал. Стоя тут с этим чертовым ружьем в руках, окруженный крестьянами, он внезапно почувствовал, что, выбросив пакет, совершил нечто непростительное. Непонятно, откуда взялись эти мысли, но он вдруг осознал, что перешел последнюю черту. Последнюю черту в их отношениях. Перешел последнюю черту.

Она хотела уйти. Хотела бросить его. Но он не позволил ей это. Дал понять, что случится, если она осмелится его бросить.

– Поставим мишени, – сказал мужчина в кепке.

Он сам не знал, что сделает, реши она его оставить. Может, она знала это лучше его самого. Она хорошо знала, на что он способен.

«Боже, дай мне выбраться отсюда. Пока не слишком поздно. Слишком поздно», – повторил он про себя, гадая, почему его посещают такие странные мысли. Он стоял, пока крестьяне расставляли мишени в лесу. Часть было видно, часть – нет. Непонятно, как по ним стрелять. Но он не собирался стрелять. С него хватит мужских развлечений. Ему хотелось только поскорее отсюда выбраться и вернуться к жене. Он изменился. Он не будет повторять прежних ошибок. Мужчины стояли вокруг него с ружьями наперевес. Они будто уже родились с ружьями в руках. Так оно, наверное, и бывает в этих местах. Они смотрели на него, словно ожидая, что он сделает первый выстрел. «Я тот, кто сделает первый выстрел», – подумал он, улыбнувшись. Но никто не показал ему, как стрелять. И патронов ему не дали, или чем там они стреляют.

– Мне кажется, одна из мишеней упала, – сказал мужчина в кепке и кивнул ему: – Сможешь ее поднять?

– Я? – удивился он.

Мужчина в кепке кивнул.

Он осторожно положил ружье на землю – вдруг оно заряжено – и пошел к деревьям.

Он не видел никакой мишени на земле. Если она и была там раньше, то теперь исчезла, как указатель на пляж.

– Левее! – крикнул мужчина в кепке. – За можжевельником!

И внезапно он узнал диалект. Эту мелодичную речь он уже слышал раньше. У нее. В этой деревне она проводила лето. Здесь. Она знает всех этих крестьян. Они дружили в детстве.

Она читала карту.

Казалось, это было вечность назад.

Это она завела их сюда.

В реальности там не было никакого кемпинга.

Он увидел мишень за кустом можжевельника. Она стояла прямо. Лось искоса смотрел на него. Или на что-то позади? Он обернулся. Увидел клетчатые рубашки, кепки, сапоги, поднятые ружья… Они целились в него. «Вы должны целиться в лося», – подумал он, прежде чем осознать. Осознать, что происходит. Раздался металлический щелчок. Звук был незнакомый, но он сразу догадался, что это за звук. «Некоторые вещи доходят быстро», – подумал он. Небо за мужчинами было оранжевого цвета. На его фоне виднелся темный силуэт вышки. И наверху он увидел фигуру. Он хотел замахать. Хотел позвать. Хотел все объяснить. Хотел взбежать вверх по ступеням. Хотел улететь. Вечерний бриз развевал ее юбку как черный флаг.

Оке Эдвардссон родился в Экше в 1954 году. Начал он с работы журналистом, потом учителем в Гётеборгской школе журналистики, прежде чем издал свою первую книгу в 1995 году. Роман «Посвящается всему, что умерло» получил премию за лучший дебют от Шведской детективной академии. В этом романе впервые фигурировал главный инспектор Эрик Винтер, который после фигурировал еще в одиннадцати книгах. За последние романы «Танец с ангелом» и «Небо – это место на земле» Эдвардссон в 1997 и 2001 годах получил премии за лучший роман года. По книгам об Эрике Винтере снято много фильмов. Права на них проданы в другие страны, включая США.

Ингер Фриманссон

В нашем темном доме

У Ингер Фриманссон нет общих героев, но места и события могут повторяться из книги в книгу.

В своих произведениях она создает собственный воображаемый мир – Фриманссонленд, где живут и действуют ее персонажи. Некоторые из ее книг можно назвать психологическими триллерами, другие – психологическими романами. Четкую границу обозначить трудно, но во всех ее произведениях присутствуют мрачная атмосфера и ужасные поступки, которые люди совершают по отношению друг к другу, невзирая на последствия. Читателям следует знать, что 13 декабря в Швеции – день Святой Люсии. Шведы очень любят этот праздник, особенно дети. Традиция празднования уходит своими корнями в древние обычаи германских племен, привнесенные в Швецию, но современную популярность он приобрел в двадцатые годы двадцатого века, когда в городах стали объявлять конкурс красоты «Люсия». Начинается праздник с утренней процессии, в которой принимает участие Люсия, одетая в белое платье с алой лентой на поясе и свечами в волосах, и ее подруги и друзья – девушки в белом с мишурой в волосах и «звездные мальчики» с остроугольными колпаками, украшенными золотыми звездами. Они поют традиционные песни и желают счастливого Рождества.

На роль Люсии выбирают самую красивую девушку города, школы, компании и так далее. Победительница посещает больницы, дома престарелых, церкви и даже нобелевских лауреатов. Они поют, угощают кофе, имбирными пряниками, глинтвейном, булочками с шафраном – все эти вкусные вещи ассоциируются с Люсией. Празднуют Люсию и в домах обычных шведов. Там песни поют дети. Почему Люсия? Потому что в Сицилии две тысячи лет назад была святая мученица Люсия, слава которой дошла и до Швеции.

Но в шведском празднике Святой Люсии нет ничего религиозного. Это даже не выходной. Просто один из рождественских праздников. Подростки часто не спят всю ночь, веселятся и развлекаются, чтобы на рассвете пойти с процессией будить родителей и учителей.

Доктор Росберг был очень стар. В его возрасте уже не стоило бы работать, говорила Инга-Лиза.

– Но мне-то что, – добавляла она со смехом. – Мне он выписывает все, что ни попрошу. Правда, с поучениями, но главное – результат.

Инга-Лиза была ее новой подругой в Хофшё. Лет пятидесяти, громкая, наглая, но с добрым сердцем. Они познакомились по дороге из города, в автобусе, а потом обнаружили, что живут в одном доме.

– Ничего себе! Ты тоже здесь живешь!

Она постоянно ругалась. Зато у нее были связи. У Яннике не было никого. Однажды вечером они играли в карты на уютной кухне Инги-Лизы, и та рассказала о докторе Росберге.

– Я хожу к нему уже много лет. Он выписывает мне рецепты на все, что ни попрошу. Он знает, что у меня проблемы со сном. Артроз и фибромальгия мне спать не дают. Много женщин этим страдают. И доктор Росберг понимает женские страдания. В последний раз он прописал мне лекарство, способное свалить быка, так что принимать его надо очень осторожно.

Она долго думала об этом. О лекарстве, способном убить быка. Никаких конкретных планов у нее не было, только мысли. Но с мыслей все и началось.

Собравшись с силами, она записалась на прием. Ей пришлось так долго звонить в дверь, что она уже готова была сдаться. Наконец раздались шаркающие шаги в коридоре. Дверь открылась, и выглянул морщинистый старичок.

– Фрёкен Линдер, это вы?

– Да, – ответила она.

– Добро пожаловать. Заходите.

Руки у него были такие длинные и худые, что вены, казалось, лежали поверх кожи. Одна мысль о том, что они будут касаться ее тела, ужасала. Но выбора у Яннике не было. Нужно разыграть эту пьесу.

– Добрый день, – произнесла она, придавая своему лицу страдальческое выражение и стараясь тяжело дышать.

– Присаживайтесь. Я вас вызову, – сказал он, показывая на диван.

Приемная у него располагалась в просторной квартире в Эстермальме. Мебель там была старая, обтянутая плюшем, засаленная, вся в пятнах. Инга-Лиза сказала, что в квартире он жил один; она ни разу не видела ни фру Росберг, ни медсестру. На диване лежала вязаная и изрядно потрепанная собачка. От носа почти ничего не осталось. Яннике представила, как дети искали у нее утешения, пока ждали приема врача, слыша ужасные стоны и крики из кабинета.

Она сняла шубу из искусственного меха и размотала полосатую шаль, согревавшую уши на морозе. Холода начались уже в ноябре. Даже выпавший снег не растаял, напоминая о скором Рождестве. Наверное, они сейчас сидят на работе и обсуждают снег за чашкой кофе. Встреча за чашкой кофе всегда была главным событием дня на работе. Наверное, горят две свечи – в знак второго адвента. Сильвия, как обычно, купила свечи и украсила их белым мхом. Она же взяла из подвала подсвечники и красные скатерти, которыми они пользовались весь декабрь и начало января, пока кто-нибудь (чаще всего это была Эви) не забирал их домой постирать в стиральной машинке. Наверняка купили имбирного печенья и сдобу с шафраном. У нее в ушах еще звучал хруст сахара, которым их посыпали. Как бы аккуратно они ни старались нарезать сдобу и выложить на тарелки, весь пол все равно был в крошках и сахаре. Порой кто-нибудь клеил злобную записку на кухне:

Твоя мама тут не работает. Убери за собой.

Это давало эффект, но только на время.

Яннике опустилась в кресло и взяла журнал. Женским журналам было лет пятнадцать. Зачитаны они были до дыр. Она листала журналы, поражаясь молодым знаменитостям в старомодных нарядах с ужасными прическами. Ватные плечи, налаченные волосы… Выглядело это нелепо. Вскоре дверь в кабинет открылась. Прокашлявшись, врач объявил:

– Фрёкен Линдер, ваша очередь.

Как будто, кроме нее, тут был кто-то еще.

Он присел за массивный стол и почти скрылся за стопками бумаг. Слева от него на маленьком столе стоял пыльный пластиковый скелет, скалясь на нее зубами. Яннике поежилась.

– Что привело вас ко мне, фрёкен Линдер?

– Мне вас посоветовала моя подруга… Инга-Лиза… – Внезапно фамилия подруги выпала у нее из головы, и Яннике смутилась.

Мужчина достал бумагу из пачки. Она увидела записи, сделанные дрожащей рукой, и вдруг зарыдала. Без всякой на то причины. Слезы просто хлынули из глаз, словно отчаянный крик о помощи. Смутившись еще больше, она закрыла рот ладонью.

Он сочувственно посмотрел на нее. Кожа под глазами у врача висела мешками, словно глазные яблоки в любую секунду могли вывалиться. Яннике достала платок.

– У меня все болит, – прошептала она.

– Где у вас болит? – спросил он с участием.

– Тут и тут… все тело….

– Хм… – Он полистал бумаги. – Вы обращались к врачу раньше?

– Нет.

– Почему?

– Думала, что врач мне не поможет…

– Почему?

– Понимаете, у моей мамы были эти боли, у ее сестер, у бабушки… Они сказали, что у женщин такое бывает и ничего с этим не поделаешь. Что-то вроде фибро… Нет смысла идти к врачу, сказали они. Им нет дела до наших женских недугов. А потом я познакомилась с Ингой-Лизой, моей соседкой. Она рассказала мне о вас, доктор Росберг… о том, какой вы хороший врач, как вы заботитесь о пациентах и не хотите, чтобы люди страдали….

Он отложил бумаги и уставился в окно. Крылья носа подрагивали.

– Я должен вас осмотреть, как вы, наверное, понимаете.

– Конечно.

– Я не могу выписывать рецепты направо и налево всем, кто попросит.

– Нет, конечно, нет.

– Я пожилой человек. Скоро я закрою свою практику.

– Как жаль, – пробормотала она.

Он сцепил костлявые пальцы.

– Что делать. Рано или поздно все в жизни заканчивается.

Он попросил ее раздеться и лечь на кушетку. Бумажная пеленка была вся драная. Яннике заметила, что рулон кончился. Неохотно она разделась до белья и опустилась на кушетку. Пока она раздевалась, он тактично отвернулся и теребил руки скелету. Они хрустели.

– Вы готовы, фрёкен Линдер? – спросил он.

– Да, – ответила она, лежа на спине.

– Тогда я иду.

Яннике подняла взгляд к потолку, где высоко на проводе висела лампочка. Она лежала и разглядывала паутину в углах. Врач наклонился над ней, прижал к груди стетоскоп и вслушался.

– Хм… – хмыкнул он и начал ощупывать ее тело холодными руками. Он надавливал, нажимал, щипал… Он оказался так близко, что были видны грубые волоски, растущие из ушей и ноздрей. От него исходил слабый запах ацетона. Ее затошнило.

– Да, – произнес он. – Боль – это неприятно. Она отравляет жизнь.

Она кивнула. Слезы снова потекли по щекам. Врач потрепал Яннике по макушке и посмотрел на нее с грустью в глазах.

– Успокойтесь, фрёкен. Мы это исправим.

Он сел за стол, а она принялась одеваться, гадая, понял ли он, что она врет, или нет.

Но вроде не понял.

– Я выпишу вам лекарство под названием «Декстромордифен». Но я должен предупредить вас о рисках, связанных с его употреблением.

– Да?

– Вообще-то этот препарат слишком сильный, чтобы начинать с него лечение. Но у вас это наследственное, так что других методов я не вижу. Попробуем нанести по болезни решительный удар.

Яннике затаила дыхание.

– Но я прошу вас принимать его с осторожностью.

Она кивнула.

Доктор протянул ей рецепт и с тревогой в глазах спросил:

– Фрёкен водит машину?

Она покачала головой.

Его взгляд словно проникал в душу.

– А алкоголь?

– Простите?

– Даже один глоток алкоголя в сочетании с этим лекарством может вызвать проблемы с дыханием. Даже не может, а вызовет, я неточно выразился. Фрёкен понимает, что я говорю? Это может грозить серьезными последствиями. Сначала пациент ничего не замечает, но через тридцать минут начинает задыхаться… и тогда спасать его уже поздно. Это так же опасно для жизни, как и ядовитые грибы. И действует быстрее. Гораздо быстрее.

Он замолчал и посмотрел в окно.

Яннике сглотнула.

– Понимаю… я бы никогда не стала мешать лекарства со спиртным… у меня дома и алкоголя-то нет….

Он сжал губы.

– Очень разумно с вашей стороны. И еще одно… У фрёкен есть дети?

– Нет, – шепнула она.

– А среди ваших близких? Дети соседей?

– А что? – спросила.

– Держите таблетки подальше от детей. Запирайте. На вкус они как конфеты и могут сильно навредить.

В Сёдертелье Яннике поехала на электричке. Когда Артур ее бросил, она лишилась дома. Жили они в его двушке с потрясающим видом в Тантолунден. Но Артур выкинул ее из квартиры. Яннике пришлось отправиться к маме, но через пару дней они так достали друг друга, что мама сама нашла ей нелегально сдающуюся однушку в Сёдертелье.

– Сколько тебе лет, Яннике? Тридцать шесть? Когда ты наконец станешь самостоятельной?

Яннике знала, что глубоко внутри мама рада, что они с Артуром расстались. Ведь он был мусульманином, да еще и с темным цветом кожи. А ее мать всегда тяжело воспринимала людей, непохожих на нее. Глядя в окно на заснеженные поля, она вспомнила тот день, когда познакомила маму с Артуром. Ее поразила внезапная агрессия матери. «Ты ее и бурку носить заставишь?» Артур промолчал. Он был тактичным человеком. Обычно он старался не показывать своих эмоций, но мама достала и его. Наконец Артура прорвало, и он с такой силой поставил чашку на стол, что у нее отвалилась ручка. Это была чашка из кофейного сервиза бабушки Бетти с узором в виде плюща. Ей пришлось бежать за ним по улице и умолять остаться.

– Не злись. Она не это хотела сказать! С ней такое бывает.

Но сама Яннике знала, что мать сказала то, что хотела, и что ей придется выбирать между ней и Артуром.

Яннике выбрала Артура. Он хорошо с нею обращался, заботился, утешал, когда ей было грустно. В постели с ним было лучше, чем с кем бы то ни было. Когда она осталась без работы, он ее поддерживал, по крайней мере в первое время. Покупал разные вкусности, дарил подарки. Даже связался с профсоюзом и спросил, как шведское трудовое законодательство позволяет выкинуть порядочного человека с работы без серьезных на то оснований. Начались переговоры, в процессе которых, разумеется, выяснилось, почему ее выгнали. Все эта язва Гунхильд и ее россказни. Артур с Яннике сидели по одну сторону стола, Гунхильд и омбудсмен[4] – по другую. Язва Гунхильд сняла свои уродливые старомодные очки. Руки у нее дрожали. Это еще вопрос – у кого проблемы со спиртным.

– Ваша подруга каждый день приходила на работу в нетрезвом состоянии. Мы долго это терпели. Слишком долго. Но больше у нас нет сил.

Яннике видела, как у Артура перехватило дыхание.

– Простите, но это не может быть правдой, – сказал он не совсем грамматически правильно. Он хорошо говорил по-шведски для иностранца, но все равно в речь закрадывались ошибки. Но лучше бы он сейчас помолчал.

– Да? А что говорят коллеги? – спросил без особого интереса омбудсмен. Во время разговора он по большей части игрался с открывашкой.

И эта язва Гунхильд, ее начальница, открыла портфель и достала оттуда свернутый и перехваченный резинкой лист.

– Вот, – объявила она и начала медлено стягивать резинку. Под текстом на листе оказалось десять подписей. Все ее коллеги. Даже Марья, которой она так доверяла…

Поезд подкатил к платформе в Сёдертелье. Яннике вышла, на ходу натягивая рюкзак, в котором лежали две упаковки таблеток, полученных по рецепту в аптеке «Шиле». Всего сто таблеток. От этого знания ее бросало в жар. Все будет хорошо. Скоро ее страдания закончатся.

Квартира ее располагалась на первом этаже, так что Яннике все время держала шторы задернутыми, боясь любопытных взглядов. Дети часто стучали ей в окно, бросали какашки и комки грязи. Жаловаться родителям не было смысла. Лучше всего было просто притворяться, что ничего не замечаешь. У подъезда столпились дети. При виде ее они даже не сделали попытки освободить проход. Один из них показал ей язык. Сразу вспомнились слова доктора о том, что таблетки на вкус как конфеты. Протиснувшись между детей, она вошла в подъезд. Голова кружилась. Оказавшись в квартире, Яннике тут же направилась прилечь. Сердце билось в груди как безумное. Пот лил ручьем. Зажмурившись, она застонала. Спустя какое-то время поднялась, вышла в кухню и налила себе стакан рома, который осушила в несколько глотков. Только тогда головокружение прекратилось. Но тут вспыхнули воспоминания о встрече с профсоюзом.

Злоупотребление алкоголем на рабочем месте. Ничто не действовало. Замечания, выговоры, предупреждения, доверительные беседы… Чем дольше длилась встреча, тем тише становился Артур и тем больше увеличивалась пропасть между ними. Ей стало страшно. Вечером, когда они вернулись домой, ему было пора уходить на работу. Он продавал билеты в метро на станции в Старом городе – одной из самых сложных в городе. Неподалеку собирались нацисты. Они не упускали случая поиздеваться над ним. Даже губы у него были бледные, когда он повернулся и сказал:

– Я хочу, чтобы тебя не было, когда я вернусь.

– Что ты сказал?

– Собери вещи и проваливай.

– Но Артур… ты не можешь…

Артур поднял руку, и на мгновение она решила, что он собирается ее ударить.

– Ты лгала мне. Это хуже, чем измена.

– Но это они лгут! – крикнула она. – Мерзкая Гунхильд все это придумала. Ты должен мне верить. Я люблю тебя!

Лицо у него было напряженное.

– А надписи?

«Подписи», – подумала она. Она часто подшучивала над его ошибками. Он тоже смеялся, игриво толкая ее на кровать со словами: «Как ты смеешь надо мной смеяться? Сейчас получишь!» Но теперь, стоя перед ней в униформе, Артур был похож на незнакомца. Раньше ей казалось, что он выглядит сексуально. Но теперь ничего сексуального не осталось, только отчаяние.

– Это она вписала туда все имена. Она меня ненавидит, потому что считает, что я представляю угрозу ее положению. Я ведь моложе. Она просто на дух меня не выносит.

Он потянулся за сумкой, из которой торчал блокнот. Когда в метро наступало затишье, он обычно рисовал.

– Достаточно, Яннике.

Те же слова, что язва Гунхильд сказала ей в последний день на работе.

«Ты знаешь, что мы уже об этом говорили раньше. С нас достаточно».

Яннике начала смеяться истерическим горловым смехом.

– Что именно ты хочешь сказать?

Гунхильд вся вспыхнула. Даже морщинистая грудь налилась красным.

– Не придуривайся!

– Я не придуриваюсь. Я не понимаю, о чем ты. Тебе мерещатся вещи, которых нет. Ты все выдумываешь. Ты митоман, вот ты кто.

Она даже загордилась собой – надо же какое умное словечко ввернула в нужный момент.

– Мы можем поступить по-другому, если желаешь. Устроить собрание коллектива. Но в этом будет мало веселого. Для тебя.

Яннике резко перестала смеяться.

– Сказать тебе кое-что? – заявила она, чувствуя себя полной сил и энергии. – В этой компании вообще не бывает ничего веселого. Никогда! – Она сопроводила свои слова хлопком в ладони. – А тон всегда задает начальство.

И с этими словами Яннике ушла.

Пакет из аптеки лежал на кухонной стойке. Головокружение уже прошло. Она достала упаковки с лекарствами, покрутила в руках. Ярко-красный треугольник сигналил об опасности.

– «Декстромордифен», – произнесла она беззвучно, акцентируя губами каждый слог. Из одной упаковки женщина вытащила блистер с маленькими продолговатыми капсулами.

«Глотать целиком», – значилось в инструкции. Она достала два стакана. Мать отдала ей свои, старые и покоцанные. Она собиралась их выбросить, но, когда Яннике переезжала, решила пожертвовать их дочери. В один стакан Яннике налила горячую воду, во второй – ром. С пересохшим от волнения ртом она высыпала содержимое прозрачных капсул в оба стакана – по одной в каждый. Перемешала ложкой, подождала несколько минут.

Да!

– Да! – закричала она на всю кухню. Сработало. Таблетки полностью растворились и в воде, и в роме. Не осталось следов ни от оболочки капсулы, ни от порошка.

«Разумеется, растворились, – подумала она, – иначе как они попадут в организм?»

Той ночью она впервые хорошо спала в новой квартире. Ей снилось, что они с Артуром летают над центром Стокгольма в длинных белых одеяниях. Это был чудесный сон.

Через пару дней после того, как он выгнал ее из дома, Яннике поехала на станцию в Старом городе, где работал Артур, но в билетной кассе его не оказалось. Она спросила кассира:

– Извините, когда у Артура смена?

Он холодно посмотрел на нее.

– Спросите у него.

От такой грубости она лишилась дара речи.

– Вы загораживаете проход, – произнес кассир. – Билет брать будете?

Ей хотелось его убить. Это Артур попросил коллег так отвечать? «Если женщина будет обо мне спрашивать, ничего не говорите». Так это было? Но гнев на Артура прошел так же быстро, как вспыхнул, а вот мысли о работе ее никогда не покидали. Гунхильд и бывшие коллеги, поставившие свои подписи. Она представляла, как они расписываются – поспешно, размашисто. Тайком от нее. Эти мысли причиняли ей боль. Даже Марья подписала. Ее имя было в самом низу, словно она сомневалась до последней секунды, но в конце сдалась. Марья Хаммендаль. Марья, с которой они ходили в кино. Марья, рыдавшая в ее комнате, когда они поссорились с мужем. Марья пробуждала в ней материнский инстинкт. Она держала подругу за руку, подавала ей салфетки.

– Все пройдет, – утешала она. – Вечером вы помиритесь.

И успокоившись, Марья смеялась:

– Ты такая добрая, такая мудрая. Что бы я делала без такой подруги, как ты?

Даже Марья предала ее.

Четыре раза ходила она на станцию метро, где работал Артур, но безрезультатно. Его перевели. Тогда она начала ездить по всем станциям метро, хотя и не знала его расписания. Ей повезло. В 14.25 на станции Родмансгатан она увидела Артура в окошке. Подождав, пока пассажиры пройдут, подошла к кассе. Его красивое лицо, его губы. Глаза, смотревшие на нее с нежностью. Раньше, не сейчас.

– Куда вам билет?

Как будто они незнакомы.

– Но, Артур, дорогой… это же я…

Они предали ее. Бросили. Рывком она подняла стакан и опрокинула в раковину. Потом второй. И открыла воду.

В дверь позвонили. Сначала она не хотела открывать, но потом подумала – чистое безумие! – что это Артур.

Это оказался не Артур, а Инга-Лиза. Она была в черной кофте-поло. Черный цвет ее старил. Веки намазаны серыми тенями «металлик». Она была похожа на змею или ящерицу.

– Привет, родная. Ты вернулась?

Яннике отстранилась, давая подруге войти.

– Хотела только узнать, как все прошло. Добрый доктор тебе помог?

– Да, он мне выписал то же, что и тебе, «Декстромордифен».

– Прекрасно, скоро тебе станет лучше.

– Да.

– Зайдешь на кофе? Я как раз собираюсь ставить.

Гостья приняла приглашение. По квартире подруги как будто прошел торнадо. Повсюду были разбросаны коробки с мишурой, подсвечниками, гномами, игрушками из соломы и карамельками. Даже коробка конфетти нашлась. Яннике пристроилась на край дивана.

– Чем ты занята? – спросила она.

– Просматриваю старье. Столько всего накопилось… Хватит с меня Рождества в стиле «Фанни и Александр»[5], – сказала Инга-Лиза, поднимая керамического гнома с румяными щеками и показывая Яннике. – Ты когда-нибудь видела такое уродство?

Яннике улыбнулась.

– Мне его подарила свекровь. Сто лет назад. И я все это храню… Уму непостижимо. Но теперь пришла пора расстаться с хламом.

– Ты все выбросишь?

– Я думала, дети что-то заберут. Но они ко мне даже не заглядывают. Я даже забыла, что у меня есть дети.

Это Яннике уже слышала. У Инги-Лизы было двое взрослых детей – сын и дочь. Но мать явно не входила в список их приоритетов.

Инга-Лиза сжала губы.

– Не переживай. Не буду мучить тебя своими проблемами. Дай только отнести все это на помойку. Тебе, кстати, ничего не нужно?

Позже она поняла, что это не простое совпадение, а рука судьбы. Кто-то словно сидел за облаками и подсказывал ей: «Делай то, делай это». Пока Инга-Лиза варила кофе и курила, Яннике прошлась по коробкам и выбрала несколько вещей – в основном маленьких, чтобы их удобно было взять с собой. Самой полезной находкой стало платье Люсии, пришедшееся как раз впору, и корона. Инга-Лиза поразилась энтузиазму соседки и даже вставила в корону батарейку. Нацепив ее на Яннике, она радостно объявила:

– Горит!

– Можно мне это забрать? Ты уверена?

– Ну, конечно, милая. Все остальное отправится на помойку.

Она не спрашивала, зачем это все понадобилось Яннике. Инга-Лиза была настоящей подругой. Не то что Марья и остальные.

Ранним утром в день Святой Люсии Яннике приготовила глёг[6] в большой кастрюле, одолженной у Инги-Лизы, и налила в термос, который тоже пришлось одолжить. Он был такой же, как термос на работе. Однажды Яннике пририсовала ему глаза, чтобы он стал похож на безумного пингвина. Гунхильд не оценила шутку:

– Ты с ума сошла. У нас же будет собрание правления.

Как будто членам правления помешает юмор.

За выходные она выстирала и выгладила платье Люсии и широкий алый пояс, символизировавший кровь мученицы. Она все аккуратно сложила в бумажный пакет. В другой пакет Яннике положила рождественские подарки – все те мелкие предметы, полученные от Инги-Лизы. Ничего ценного. Гномы, подсвечники, соломенные звезды. Она приложила усилия: завернула все в подарочную бумагу, перевязала ленточками и наклеила этикетки с именами бывших коллег и пожеланиями счастливого Рождества, аккуратно выведенными чернилами.

Термос с глёгом она обернула полотенцами и поставила в рюкзак. Садясь в электричку, Яннике подумала, что она словно одна из тех, кто едет на работу. Усталые, серые лица. Забитые переходы. Температура была около нуля, шел мокрый снег. Яннике досталось место. Она сидела и листала бесплатную газету. Школьники с блестками в волосах возвращались домой после ночной гулянки. Яннике улыбнулась. Сама она была трезва, как стеклышко.

Ей снова повезло – код в подъезде остался прежним. Она поднялась на верхний этаж, затем по узкой лесенке на чердак. Там, за шахтой, переоделась. На улице ей было холодно, но в помещении стало жарко. Одежду она сложила в пакет и поставила у стены. Повязала алый пояс, надела на свежевымытые волосы корону. В стекле увидела свое отражение. Нажала кнопку, и загорелись свечи на короне. Пока все шло по плану. Яннике откашлялась.

– В нашем темном доме… – пропела она и пошла вниз.

Дверь, ведущая в ее предыдущее место работы, была украшена рождественским венком из самшита. От него несло кошачьей мочой, как и в прошлом году. «Так ничему и не учатся», – подумала она. Словно нельзя было купить венок из брусники. Они не воняют.

На часах было без четверти девять. Яннике подняла повыше термос и позвонила.

Открыла Марья. На лице у нее сразу появилась тревога.

– Кто там? Это ты?

– Тсс… – прижала Яннике палец к губам. – Я ненадолго. Я только…

Она показала пакет с подарками.

– Я только хотела попросить прощения, – пробормотала она, стараясь, чтобы в голосе звучало раскаяние. – Я принесла вам глёг. Марья, милая, помоги мне.

Совестливость Марьи была ей на руку. Она собрала бывших коллег в конференц-зале. Поразительно, но все десять оказались на рабочем месте, что тоже сыграло ей на руку. Марья даже достала чашки для глёга.

Яннике держала спину прямо. Стоя на пороге конференц-зала, она спокойно обвела взглядом своих бывших коллег. Гунхильд с напряженным лицом. Сильвию с новой прической. Растолстевшую Эви с одышкой. Кто-то зажег свечи. Пахло пылью и старой бумагой. Яннике хотела произнести речь, но передумала. Так лучше. Эффектнее. Она налила каждому глёг, не пролив ни капли. Руки у нее не дрожали. Она сохраняла полное спокойствие.

– Счастливого Рождества! – сказала она, глядя, как они подносят ко рту стаканы.

Коллеги осторожно переглянулись.

– Простите, что доставила вам проблемы.

Марья спросила:

– А ты, Яннике, почему не пьешь глёг?

Она посмотрела ей прямо в глаза и тихо ответила:

– Понимаешь, я завязала.

Затем раздала подарки.

– Еще раз счастливого Рождества, – пожелала она и с пустым термосом в руках вышла из офиса.

Ингер Фриманссон, урожденная Вилен (р. 1944), провела детство в разных городах по всей Швеции. Писать она начала еще подростком и в 19 лет выиграла национальный конкурс на лучший рассказ. Тем не менее она много лет проработала журналистом, прежде чем опубликовать свой первый роман в 1984 году. В последующие годы писала внежанровые произведения с элементами триллера. А в 1997 году выпустила свой первый психологический триллер «Я не боюсь зла». Ее второй триллер, «Доброй ночи, любовь моя» (1998), получил премию за лучший роман года от Шведской детективной академии. В 2005 году она повторила свой успех в этой номинации с романом «Тень в воде». Ингер Фриманссон, бесспорно, один из лучших авторов психологических триллеров в стиле нуар в Швеции. Ее книги издавались в пятнадцати странах, включая США. Она также пишет книги для подростков.

Эва Габриэльссон

Последнее лето поля

Читателям детективной литературы Эва Габриэльссон известна только как спутница жизни Стига Ларссона.

Они познакомились на демонстрации против войны во Вьетнаме в Умео. Им обоим тогда было по восемнадцать лет. Они оставались неразлучны до самой смерти Ларссона в 2004 году. В 2011 году Эва выпустила книгу «Есть вещи обо мне и Стиге Ларссоне, которые вы должны знать». Речь в ней идет о том, как тяжело ей пришлось после смерти любимого.

Но Эва Габриэльссон вполне самостоятельный писатель. Как и Ларссон, в молодости она увлекалась научной фантастикой и писала для фанзинов, в издании которых участвовала. Позднее писала об архитектуре, а также переводила фантастику. Перевела роман Филипа К. Дика «Мужчина в замке» на шведский язык. Эва является автором статей для феминистических журналов. Она также написала книгу, критикующую юридический статус гражданских браков в Швеции. В Стокгольм она переехала в 1977 году, чтобы изучать архитектуру. Работала в строительной компании Ohlsson & Skarne. В дальнейшем устроилась секретарем государственного учреждения, занимающегося строительными проектами в сфере устойчивого развития на местном и национальном уровне. Эва писала руководства о том, как жить устойчиво. Уже много лет она работает над проектом книги о городском планировании в Стокгольме и главе города Пере Улофе Хальмане, который внес большой вклад в формирование современного облика Стокгольма и других городов Швеции. Поклонникам детективов может показаться интересным то обстоятельство, что исследования Эвы Габриэльссон повлияли на творчество Стига Ларссона.

Все хорошие герои книг живут в районах, спланированных Хальманом. «История Поля» – первое художественное произведение Габриэльссон. На первый взгляд описываемые в рассказе события не отличаются драматизмом. Но автор поднимает серьезные вопросы и призывает читателей обратить внимание на то, как мы относимся к людям.

Подъем к кладбищу был крутым, но Поль Бергстрём продолжал идти вперед, стиснув зубы и помогая себе тростью. В этот особый день он надел свой лучший твидовый пиджак и тренч из семидесятых, который обычно доставал только к лету.

«Сила есть, ума не надо» – так говорят. Но сейчас ему отказывает всё – и ноги, и голова. Так бывает, когда тебе восемьдесят. И на склоне жизни все равно приходится карабкаться в гору. Это несправедливо. Поль добрался до кладбища и, крепко сжимая букет, вошел в ворота. Зрение тоже ухудшилось.

– Где же могила Эммы? – пробормотал он, вглядываясь в гранитные памятники между липами.

Столько зелени, что трудно было что-то узнать. Поль остановился, чтобы отдышаться, и оглянулся по сторонам. Белоснежная церковь слепила глаза.

– Небольшое чудо мне сейчас не помешало бы, – снова пробормотал он.

В церкви, в прохладе сакристии[7], Луиза Альм обдумывала воскресную проповедь. Она зажгла свечу и теперь, накручивая локоны на палец и пожевывая ручку, записывала свои соображения в блокнот.

Среди прихожан были как старые, так и молодые люди, и в последние годы их тревога нарастала. Все больше прихожан искали встречи с Луизой и с дьяконом. Казалось, люди всех возрастов переживают кризис. И у каждого было больше проблем, чем способен вынести человек. Так, по крайней мере, ей казалось. Луиза чувствовала, что ее одной не хватает для нужд прихода. Ей было всего сорок лет. Проблемы, с которыми сталкивались пожилые прихожане, были не знакомы Луизе. А жизнь молодых вообще казалась для нее загадкой, несмотря на то что у нее было двое детей. Луиза постоянно сомневалась в себе. Как может она быть пастырем этому стаду разбредающихся в разные стороны божьих тварей? Раньше ей казалось, что церковь – ее призвание. Теперь она думала, что просто пошла на поводу у своего эгоизма. Пламя свечи задрожало. Она подняла глаза и увидела на пороге церкви пожилого человека с букетом в руках и со слезами на глазах. Создавалось ощущение, что он заблудился.

– Я могу вам помочь? – спросила Луиза, откладывая ручку.

Вид у него был абсолютно беспомощный.

– Можете подойти? – спросил он, протягивая дрожащую руку и одновременно роняя букет. – Простите, меня зовут Поль Бергстрём.

– Добро пожаловать. Меня зовут Луиза Альм. Я возглавляю церковный приход. Мы уже встречались, но вы, наверное, забыли, – сказала она, пожимая руку и нагибаясь, чтобы поднять букет.

Вместе они прошли к гранитному памятнику, на котором были вырезаны три имени и еще оставалось место для новых. Рядом с красным гранитом стоял черный камень поменьше. В молчании постояли у могилы. Дыхание Поля участилось. Луиза терпеливо ждала.

– Я теперь чаще посещаю могилы, чем живых людей, – произнес наконец Поль. – Но как-то неприятно посещать свою собственную могилу, согласитесь?

– Не понимаю…

– Видите черный камень? – спросил Поль. – На нем мое имя, но без даты…

– Не может быть. Как странно! Может, это какая-то ошибка? – удивилась Луиза.

– Я его не заказывал, – ответил Поль.

Он ткнул в камень тростью, словно проверяя, не мерещится ли он ему. Камень остался неподвижным.

– И я не буду здесь лежать, когда придет мой час, – продолжил Поль. – Я буду покоиться рядом с Адель, моей женой. А Эмма лежит здесь, где и должна. Рядом с мужем и дочерью.

– Но зачем тогда вы заказали памятник? – недоумевала Луиза.

– Не знаю, – всхлипнул Поль. – Я боюсь…

– Успокойтесь, Поль. Наверняка у вас были причины. Я могу проводить вас домой. А потом мы все выясним.

– Спасибо, – поблагодарил он, высморкавшись. – Очень мило с вашей стороны. Не вернете мне букет для Эммы? Я здесь ради того, чтобы положить его на ее могилу.

Луиза не спешила входить, любуясь деревянным домом, окруженным яблоневым садом.

– Я сам его построил в пятидесятые, – рассказал Поль. – Строил в выходные и во время отпуска. А потом женился на Адель. Но она умерла десять лет назад.

– Я помню вас на похоронах Эммы. Вы не были женаты, – сказала Луиза.

– Нет. С Эммой мы жили вместе пять лет. Ее муж с дочерью погибли в автомобильной аварии восемь лет назад. Остались только внучки. Очень милые девочки. Их фото у меня в гостиной.

Кухонный стол был завален рекламными брошюрами, газетами и письмами. Штемпели указывали на то, что отправляли их все месяц назад. На окне засыхала пеларгония. Видимо, о ней заботилась только Эмма. Луиза отодвинула почту в сторону, чтобы освободить место для кофе и булочек. В этот момент раздался дверной звонок. Поль вышел и вернулся с новой пачкой почты и посылкой.

– Это Юхан, почтальон; он обычно заносит посылки, чтобы мне не нужно было ходить к ящику и таскать тяжести. Это трудно, когда у тебя трость и все время шатает.

– Как мило с его стороны, – отметила Луиза.

Поль тем временем сортировал почту на три кучки: реклама, нужная реклама и письма. В основном это оказались счета. За чашкой кофе Поль продолжил говорить про заботливого почтальона.

– Забавно. Он спросил про мою жену. Но я живу здесь один с тех пор, как умерла Эмма.

– Вам, наверное, одиноко… – участливо сказала Луиза. – Как вы справляетесь?

– Я болтаю с птицами в саду или разговариваю с фотографией Эммы. Она, конечно, не отвечает. У нас с Адель не было детей. Но у меня есть племянники. И пока была жива Эмма, ее внучки часто нас навещали.

– Может, почтальон хотел сказать, что вам нужна жена? – предположила Луиза.

– Нет, он сказал, что идет переадресация почты с этого адреса на другой.

– Почты Эммы?

– Нет, я спросил. Но он не запомнил имя. У них так много работы теперь… Сплошной стресс.

Луиза решила, что Поль просто не так понял почтальона или плохо расслышал. Или же у него начался старческий маразм. Это объяснило бы памятник на кладбище, но лучше пока эту тему не затрагивать.

– Может, вскроем письма? – предложила Луиза, беря булочку.

– Можно, – согласился Поль. – С тех пор как Эмма умерла, у меня нет ни сил, ни желания заниматься практическими делами. Не верится, что прошло уже три месяца. Как быстро летит время…

Среди почты оказались просроченные счета, письма с просьбой о пожертвовании из разных благотворительных организаций, соболезнования от родственников и одно письмо, адресованное Карлу-Эдварду Пальму.

– А я что говорил, – заявил Поль, откладывая письмо в сторону. – У них там сплошной стресс на почте. Карл-Эдвард тут не живет.

– Имя звучит знакомо. Он разве не был на похоронах Эммы?

– Да, это муж дочери Эммы, которая погибла в аварии. Он живет в их доме с новой женой. Значит, почтальон ошибся.

– Ну, вот мы и нашли разгадку, – обрадовалась Луиза.

После двух булочек и крепкого кофе Поль почувствовал в себе новые силы. Он сходил в спальню за папкой с квитанциями об оплате. Увидев удивление Луизы, пояснил:

– Видите, тут нет счета за оплату памятника. Но я хотел посмотреть и в этой папке – просто чтобы удостовериться. Если у вас, конечно, есть время.

– Разумеется, – сказала Луиза, отгоняя прочь мысли о старческом маразме. В папке царил порядок.

Через полчаса они пришли к выводу, что счет за памятник не приходил и что сумма банковских выплат совпадает с суммой, на которую были выставлены счета. Не было там и никаких подозрительных чеков на сумму около десяти тысяч крон – примерно столько мог бы стоить памятник.

– Ничего не понимаю, – сказал Поль.

– Это действительно странно, – согласилась Луиза.

– Две недели назад его не было, – добавил Поль. – Значит, его заказали недавно. Но я этого не делал. И не платил за него.

– Понимаю. Не знаю, что делать дальше в такой ситуации, – добавила Луиза. – Если хотите, я могу узнать, какие компании доставляют памятники в нашем городе. Узнать?

– Да, пожалуйста! – улыбнулся Поль.

Впервые за время их встречи.

Только по возвращении домой Луизу осенило: письмо Карлу-Эдварду было из налоговой. А налоговая никогда не ошибается. У них в базе находятся реальные адреса всех граждан, потому что все должны платить налоги. Государство за этим следит. Надо это выяснить.

Двумя днями позже Луиза поехала к Полю. Прежде чем позвонить в дверь, она выудила из почтового ящика письма. Видимо, сегодня почтальону некогда было вручать их лично. Поль уже ждал ее.

– Привет! Держите – сегодняшний урожай. Но, кажется, одна реклама.

– Входите, – сказал хозяин. – С нетерпением жду новостей.

Новости у Луизы были. В налоговой она узнала, что Карл-Эдвард прописался у Поля два месяца назад – по его личному заявлению. Также он оформил переадресацию своей корреспонденции с адреса Поля на виллу, где проживал с женой.

– Мне он ни о чем таком не говорил, – заметил Поль.

– Мне тоже ничего непонятно. Но почтальон как-то ошибся и доставил письмо из налоговой сюда.

– Странно. Позвоню-ка я ему, – сказал Поль.

– Подождите. Я еще не все рассказала.

Вид у Поля стал встревоженный. Видимо, ему вспомнился могильный камень.

– Я лучше сделаю кофе, – предложила Луиза. – А вы отдохните.

Но Поля не получилось отвлечь. Видно было, что он о чем-то усиленно думает. Когда Луиза налила кофе, он достал бутылку шнапса из шкафчика и добавил в кофе вместе с кусочком сахара.

– Сегодня мне нужно что-то покрепче, – заявил он. – А вы рассказывайте дальше.

Он сделал глоток и только потом спохватился:

– Какой же я грубиян… Хотите тоже выпить?

– Нет, спасибо, мне достаточно кофе, – отказалась Луиза, хотя ей спиртное тоже не помешало бы. Новости у нее были не самые приятные. Она осторожно продолжила рассказ: – В бюро ритуальных услуг откликнулись на просьбу и рассказали, что они действительно доставили камень с вашим именем на кладбище. Поскольку на нем не было дат жизни и смерти, что довольно необычно, они запомнили эту доставку.

– Значит, это я его заказал и забыл об этом? – спросил Поль.

– Нет, это фирма из города заказала и заплатила, – ответила Луиза, пытаясь сохранять спокойствие.

– И какое они ко мне имеют отношение?

– Боюсь, никакого, – ответила Луиза.

Бюро ритуальных услуг прислало ей всю документацию. Но она не знала, как сообщить об этом Полю.

– Думаю, вам стоит попросить кого-нибудь о помощи… – сказала Луиза.

– Могу позвонить племянникам.

– Хорошо. А то вся эта ситуация довольно неприятная.

– Да, спасибо, что помогаете мне.

Пока Поль звонил из прихожей, где у него, как в старые времена, стоял на комоде телефон, Луиза достала конверт и сложила туда документы из бюро и копию выписки из налоговой с адресом проживания Карла-Эдварда. Она написала письмо, в котором объяснила, что происходит, и внизу поставила свое имя и номер телефона. Луиза уже знала, кому принадлежит фирма, заказавшая памятник. Но Полю пока говорить не хотела. Пусть этим займутся племянники. Не стоит тревожить пожилого человека.

– Напишите здесь имя и адрес, а я отправлю по почте, – попросила она его.

– Хорошо. Пошлем сыну брата, Гуннару. Он всегда мне помогает, – отозвался Поль.

Несколькими днями позже Луизе позвонил Гуннар Бергстрём и сказал, что не понимает, что происходит. Из разговора с дядей Полем было невозможно что-либо понять.

– Я тоже ничего не понимаю, – призналась Луиза.

– В любом случае, спасибо за письмо, – поблагодарил Гуннар. – Все это очень неприятно. Мы велели бюро забрать памятник. Пусть сами разбираются с Карлом-Эдвардом Пальмом.

– Хорошая новость! Думаю, никто не будет по нему скучать… Поль знает, зачем этот памятник понадобился Карлу-Эдварду?

– Нет. Я ему сказал, что произошла ошибка. Потом я позвонил в налоговую службу и уведомил их, что Пальм не проживает в доме Поля. Они обещали разобраться. Я позвонил и самому Карлу-Эдварду, но ничего от него не добился. Он только нес какую-то чушь про любовь Эммы и Поля. А когда я попросил объяснить, какое отношение ко всему имеют памятник и смена адреса, он начал ругаться. Но хватит о нем. Я хотел поблагодарить вас за заботу о моем дяде.

– Не за что. Он чудесный человек. Будем на связи, – сказала Луиза.

Спустя месяц Луизе пришлось заниматься новыми похоронами. В ее мире жизнь и смерть шли рука об руку. Поль скончался, и его племянники попросили ее провести поминальную службу. Когда она была в сакристии, позвонил Гуннар Бергстрём; он проводил в доме уборку.

– Знаю, что дядя Поль хорошо к вам относился. Пожалуйста, выберите себе что-нибудь из его вещей на память, – попросил Гуннар.

– С удовольствием. Я приду к вам домой, и мы спокойно поговорим, – ответила Луиза.

После обеда она отправилась в дом Поля. Они с Гуннаром сели в кухне. По старой привычке Луиза заглянула в почтовый ящик, но там оказалось пусто. Вся почта лежала на кухонном столе: счета, страховки, абонементы, документы и прочее.

– Странно быть тут без дяди Поля, – признался Гуннар. – Но в такой день приличествует выпить кофе из фарфоровых чашек. Я вижу сервиз на верхней полке. Не достанете?

– Конечно, – ответила Луиза, вставая на табуретку. – Она шатается, – заметила она, доставая чашки и конверт, который обнаружила рядом. – Это лежало вместе с сервизом. Тут написано «Дарственная».

– Скорее всего, я знаю, что это такое. Положите к другим документами, – попросил Гуннар.

Только они, присев, разлили кофе в фарфоровые чашки с золотым кантом и начали обсуждать псалмы для похорон, как раздался звук поворота ключа, и на пороге появился Карл-Эдвард Пальм с камерой. Он замер в дверях в кухню.

– Добрый день, – удивленно протянул он. – Вы тут сидите?

– Добрый день, – ответил Гуннар. – Мы готовимся к похоронам дяди Поля.

– Здравствуйте, я Луиза Альм, – протянула руку Луиза. – Примите мои соболезнования…

– Очень приятно, – пожал руку Карл-Эдвард. – Сколько тут бумаг, – он переминался с ноги на ногу, видимо оценивая ситуацию. Поняв, что уходить никто не собирается, добавил: – Я займусь тогда своими делами.

И с этими словами пошел в гостиную.

Луиза с Гуннаром вопросительно переглянулись. Из гостиной донеслось пыхтение. Мебель двигали и переставляли.

– Он работает маклером. И, очевидно, фотографирует дом, – произнес Гуннар после фотовспышки, осветившей дом. – Думает выставить его на продажу.

– Жаль, что никто из родственников не захотел тут жить.

– Это не так. Мой брат хочет въехать сюда после утверждения завещания. Он все эти годы ухаживал за домом, когда дядя Поль стал слишком стар. Так что я не знаю, зачем Пальм его фотографирует.

Луиза пошла с ним в гостиную. Пальм был занят выбором наилучшего ракурса для съемки старинного дома.

– Что ты делаешь? – спросил Гуннар.

– Ну, я решил, что дом же будет продаваться… а к этому надо подготовиться. Пока есть спрос. А то в следующем месяце цены упадут. Сезон отпусков, понимаете ли.

– Не понимаю. Оглашение завещания будет только через две недели, – заметил Гуннар.

– Я только хотел оказать вам услугу. Мы же почти родственники, разве нет?

– Тебе лучше уйти, – отрезал Гуннар.

– Хорошо. Я приду позже. А кто занимается завещанием, ты, Гуннар?

– Нет, юридическая контора, которую выбрал дядя, – ответил тот.

– Можно узнать, какая?

Гуннар дал ему информацию и снова попросил уйти. Это явно разозлило Пальма.

Гуннар с Луизой вернулись в кухню.

– Раньше я не замечал за ним такой заботливости, – сказал он. – Но и такой наглости тоже не ожидал.

Гуннар открыл окно, впуская в комнату свежий ветерок с ароматом цветов яблони.

– Видимо, ключи Эммы у него. Надо было их забрать. Но один бог знает, сколько копий он сделал.

– Я могу спросить, но вряд ли он мне ответит.

Гуннар засмеялся.

Луиза ушла в подавленном настроении, несмотря на кувшинчик для сливок, который выбрала на память о Поле. Именно из него они наливали сливки, когда вместе пили кофе на кухне.

Гуннар остался разбирать бумаги. Затем он вызвал мастера для смены замка и сразу поехал к юристу.

Через неделю после смерти Поля Бергстрёма Карл-Эдвард Пальм позвонил в юридическую контору, которая занималась делами покойного.

– Добрый день. Меня зовут Карл-Эдвард Пальм. Я насчет наследства Поля Бергстрёма. Как я узнал от его брата Гуннара, через пару дней будет оглашение завещания.

– Да, в следующий вторник.

– Но меня не пригласили, – продолжил Пальм.

– Нет, не пригласили, – нейтральным тоном отозвался юрист. – Вы не упомянуты в завещании. Ваши дочери приглашены.

– Что? Это какая-то ошибка! – воскликнул Пальм. – Вы уверены? Вы проверили все бумаги? В доме искали?

– Разумеется. Мы выполняем волю покойного, – ответил юрист.

– Вам меня не обмануть! – разозлился Пальм. – Я знаю, здесь что-то нечисто. Вы еще обо мне услышите.

– Спасибо за звонок, – сказал юрист, но Пальм уже бросил трубку.

– Что, черт возьми, происходит?.. Надо съездить посмотреть, – пробормотал он. Но приехав в дом Поля, обнаружил, что ключи больше не подходят.

Неделей позже племянники Поля Бергстрёма и внучки Эммы собрались в юридической конторе, чтобы услышать завещание. По окончании встречи Гуннар позвонил Луизе.

– Я только хотел рассказать, что дом достался нам с братом, а девочки получили по пятьдесят тысяч крон каждая.

– Как и ожидалось. Все довольны? – спросила Луиза.

– Не все. Это было довольно драматично. В конверте, который вы нашли на шкафу, было другое завещание, о котором никто не слышал. Согласно ему, дом отходил Карлу-Эдварду, а сто тысяч крон – внучкам Эммы. Оно было подписано и датировано неделей после смерти Эммы.

– Поль тогда был не в состоянии принимать решения, – сказала Луиза. – Он, наверное, вообще не понимал, что подписывает, не понимал, что лишает вас с братом наследства.

– Скорее всего. Он часто говорил, что хочет завещать деньги девочкам. Но ничего про Карла-Эдварда.

– Какая странная история, – заметила Луиза.

– Да. Мы с братом отвезли дядю Поля на кладбище, чтобы тот убедился, что черный памятник увезли. И тогда он вспомнил, что подписал дарственную внучкам Эммы. Мы искали, но ничего не нашли. Дядя Поль испугался, что она потерялась, и попросил отвезти его в банк, чтобы составить новое завещание. Завещание сразу заперли в банковской ячейке, и открыть его можно было только в присутствии юриста. Я не видел, что дядя написал в нем, и ничего не знал о его воле до сегодняшнего дня. Но теперь я уверен, что Карл-Эдвард Пальм хотел обмануть всех нас, и только по чистой случайности мы узнали об этом и предотвратили мошенничество.

Гуннар замолчал. Молчала и Луиза. Сложно было подобрать слова в такой ситуации.

Тем же днем внимание Луизы привлек свежий букет роз на могиле Поля. «Приятно, что столько людей по нему скучают», – подумала она. Раз люди заботятся друг о друге, значит, надежда не потеряна. Луиза спустилась с крыльца и подошла к могиле. К букету была прицеплена карточка без подписи. Она прочитала текст.

От тех, кто думал о Поле, в отличие от подлых родственников, нарушивших его последнюю волю.

Луиза несколько раз перечитала текст. Немыслимо. Это маклер, что решил использовать в своих целях даже кладбище? Нет, с нее хватит. Луиза разорвала карточку на куски и выбежала за ворота кладбища. Сердце в ее груди колотилось от злости. Она бросила бумажки в урну возле автобусной остановки и поехала домой. Но у подъезда остановилась. История еще не закончилась, поняла она, и поехала обратно. Достала из урны бумажные клочки и пошла в сакристию, все еще до конца не понимая, зачем это делает. Затем зажгла свечу и разложила клочки на столе перед собой. Текст нельзя было разобрать из-за грязи, но Луиза долго разглядывала то, что осталось от карточки. Грязь хорошо соответствовала грязному содержанию этой записки.

Она думала о смертных грехах, обо всех тех священных текстах, что поколение за поколением предупреждали о том, чем непомерная жадность может грозить людям и обществу. Сегодня они были актуальны как никогда. Луиза кивнула. Пламя свечи дрожало на сквозняке. Она взяла ручку и приступила к написанию своей следующей проповеди. Она посвятит ее жадности.

Карл-Эдвард сидел в саду, красный от солнца и от ярости. В ярости была и его жена, которой хватило ума использовать крем от солнца. Только девочки радовались жизни.

– Знаешь, что дочки рассказали за обедом? Старикан написал новое завещание всего через пару недель после того, как все обтяпал.

– Да как он мог! – воскликнула жена.

– Вот связывайся после этого с бездетными стариками в маразме… – сделал вывод Карл-Эдвард.

– Все твои усилия впустую, – посетовала жена.

– Одни траты и масса работы. И никакой благодарности. Что за жизнь!..

– Да, это несправедливо, – согласилась жена.

– Даже дом мне продать не дали. Один из племянников Поля будет в нем жить. Можешь себе представить? Можно забыть о комиссионных, – горько пожаловался он.

Но тут его осенило. Один расход еще можно возместить. Он поехал в офис, скопировал счет-фактуру от бюро ритуальных услуг, чек, смастерил новый счет, прибавив банковские проценты – получилась кругленькая сумма, – и отправил на адрес покойного Поля.

Эва Габриэльссон родилась в 1953 году в маленьком приморском городке Лёвонгер на севере Швеции. Училась она в университете в Умео и там познакомилась со своим будущим спутником жизни Стигом Ларссоном. Позднее изучала архитектуру в Королевском технологическом университете в Стокгольме. Работала архитектором, менеджером проектов и экспертом по вопросам устойчивого развития в строительстве. Сейчас Эва Габриэльссон живет в Стокгольме.

Анна Янссон

Кольцо

Анна Янссон родилась и выросла в средневековом купеческом городе Висбю, основанном в X веке на острове Готланд в Балтийском море, к востоку

от Швеции. В 2000 году она опубликовала свой первый триллер с протагонистом Марией Верн – молодой женщиной-полицейским, которой посвятила четырнадцать романов и несколько рассказов, включая данный. В первых романах Верн работает на материке, а летом берется за сложные случаи на Готланде, но к седьмой книге она уже перебирается на остров. В триллерах Анны Янссон много места отведено, помимо расследований, личной жизни Марии Верн, которой приходится сочетать тяжелую работу с воспитанием двоих детей и чередой возлюбленных. В 2010 году Анна Янссон начала вести параллельную серию книг для подростков, где главный герой – одиннадцатилетний Эмиль Верн, старший сын Марии. Вдохновленный работой матери, он открывает детективное агентство. Сегодня Анна Янссон – одна из самых популярных шведских писательниц. По ее книгам снимают кино и телевизионные фильмы; роль Марии Верн исполняет известная актриса Эва Росе.

Когда он увидел кольцо сквозь тонкий лед, сковавший лужу, то понял, что такое власть. В волшебном свете фонаря ему открылись тайны, как это случилось с Элрондом, когда тот владел Ривенделлом, а Гэндальф еще назывался Серым[8]. Глубоко внутри он всегда знал, что это случится. «Сегодня, двенадцатого декабря, Фредерик Бенгтссон был избран носителем кольца!» – сказал он вслух самому себе. Краем сознания он слышал школьный звонок, уже второй, зовущий на уроки. На школьном дворе было пусто. Кольцо выглядело скромным в своем ледяном футляре, но Фредерик знал, что скоро ему предстоит изменить мир.

Возле велосипедной стоянки валялась палка. Фредерику до сих пор было больно от ударов, которыми его осыпал при помощи этой палки Торстен на перемене. Он напал со спины и крикнул, что Фредерик сейчас обосрется от страха. Все девочки слышали. Но теперь эта палка ему пригодится. Она будет его деревянным мечом. А он – освободителем кольца. Один удар – и бесценная сила в его руках. Фредерик надел кольцо на палец во имя Гэндальфа, эльфов и гномов. Сначала ничего особенного не произошло. Но затем его взгляд упал на новый велосипед Торстена с ручным тормозом, двадцатью передачами и двойными ободами. В нем проснулась ярость. Зубы стали острее. Глаза сузились и начали посылать огненные стрелы. Руки покрылись темной грубой шерстью, ногти превратились в когти. Носитель кольца способен на то, на что Фредерик Бенгтссон из класса 1А никогда бы не осмелился. Он украл велосипед.

Велосипед стремительно понесся под гору. Вместо дороги был сплошной каток. Фонари проносились мимо. Фредерик попытался затормозить, но ничего не получилось. Он сжал ручной тормоз, велосипед занесло, и Фредерик упал на землю. Перчатки спасли руки от ссадин, но на колене осталась царапина. Шлем весь помялся. Лак поцарапался. Не будь на нем кольца, он зарыдал бы от боли, но кольцо обладало магической силой. Обладатель кольца должен смотреть только вперед. Его зовет лесная тропа. В заснеженных ветвях ветер рассказывает сказки. Фредерик поднял своего стального коня и устремился в лесной лабиринт. У ручья была расположена деревня из маленьких серых домиков с торфяными крышами. За деревней находился холм с дверцей из замшелого дерева. Так выглядят жилища хоббитов. Надо было соблюдать осторожность. Фредерик спрятал велосипед за компостной кучей. Между деревьев мелькали тени. Это темные всадники. Надо быть осторожным. Фредерик снял кольцо и положил его в карман штанов. В этот момент дверца в холме открылась, оттуда вышла темная фигура и исчезла в лесу. Он не успел разглядеть лицо. Враг или друг? Добрый или злой? Фредерик ждал. Секунды казались вечностью. Утреннее солнце просачивалось сквозь ветви, пожирая тени. Он заглянул в открытую дверцу. Но подвал совсем не был похож на жилище хоббитов. Грубые стены. Промозглый холод. Фредерик двинулся вперед и споткнулся обо что-то на земле. Что-то, похожее на мешок с картошкой. Из кармана он достал зажигалку, которую утром стащил у старшего брата. С зажигалкой в руке он нагнулся и увидел сквозь пелену пара бледно-желтое лицо с остекленевшими глазами и беззубым ртом. Верхних зубов не было, только розовые десны. Как во сне, Фредерик смотрел на лицо, а потом сорвался с места, выбежал из погреба на свет и понесся через лес. Мысли в голове метались, как испуганные птицы.

– Ты опоздал, Фредерик Бенгтссон, – нахмурила брови учительница.

Весь класс как по команде повернул голову к двери. Под обвиняющими взглядами одноклассников он прошел за парту.

– Я был в туалете.

– Обоссался! – крикнул Торстен с его места у шкафа.

Криминальный инспектор проследила за тем, как тело пожилой женщины укладывают в черный пластиковый пакет. Криминалист застегнул молнию и с трудом поднялся, потирая спину. Долгое время никто не произносил ни слова. В лесу было тихо, как на кладбище. Не самое лучшее место для того, чтобы умереть. В глаза бросались красно-коричневое пятно на цементном полу и детский велосипед у входа в подвал.

– Верн, тут с тобой хочет поговорить одна женщина. – Ассистент Эк показала на белый «Сааб», припаркованный рядом с оградительными лентами. – Ее зовут Сара Скуглунд. Вы сегодня говорили по телефону.

Мария сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться и прийти в себя, прежде чем сесть в машину к возмущенной пожилой даме.

– Эллен Борг, – показала Сара на дом покойной. – Жила со мной в одном подъезде. По понедельникам мы играли в бридж. Вчера она спросила, не подброшу ли я ее на дачу. В последние месяцы она каждый понедельник после бриджа уезжала туда. Мы договорились, что я заеду за ней в два, но я задержалась. Телефона у Эллен не было, так что позвонить и предупредить я не смогла.

– Во сколько вы приехали? – спросила Мария, доставая блокнот.

– Почти в три. Дверь была открыта. Я вошла и позвала Эллен, но она не ответила. Обычно, когда Эллен уходила, она убирала ключ под горшок, но в этот раз он торчал из замочной скважины. И тут я заметила велосипед у входа в подвал. Я решила, что это странно, вошла, а там…

Лицо женщины исказилось от переживаний. Мария решила дать ей время, прежде чем продолжить допрос.

Наступила ночь. Фредерик лежал в своей кровати и слушал, как дом готовится ко сну. Телевизор уже отключили, но в комнате старшего брата еще играла магнитола. Хриплый голос прорывался через стену. Электрическая гитара впивалась в обои красивой грустной мелодией. Лео был влюблен. Вот почему он слушал рок-баллады с тяжелыми басами. Любовь причиняет боль, говорит он, лежа на кровати и глядя в потолок. Фредерик попытался понять, что именно причиняет боль. Если бы любовью можно было заразиться, как ветряной оспой… Они болели оба, и Лео читал Фредерику «Властелина колец». Теперь же ему было очень одиноко в детской, особенно когда на дворе ночь и мамы нет дома. Но Лео нужно было побыть наедине со своими любовными страданиями. Это он дал ясно понять, запустив в младшего брата банкой. На окне горела звезда адвента – огонек надежды среди мрака жизни. Скоро праздник Святой Люсии в школе. Фредерику задали учить стихи наизусть. Он твердил их снова и снова, отчего начала кружиться голова. Он чувствовал, как теряет связь с реальностью, ускользает в мир снов, где под кроватью лежат мертвые таксы, почерневшие и покрывшиеся слизью. Если спустить ноги с кровати, таксы укусят тебя и заразят смертью. Он бросился прочь от них в лес. Таксы гнались за ним, хватали за штанины, он отпихнул их ногами, вбежал в черную воду ручья, запрыгнул на льдину. И вдруг увидел подо льдом лицо в ореоле серых волос. Лицо было желтым. Открытые глаза смотрели на него обвиняюще. Фредерик попытался закричать, но легкие сковало льдом. На другой стороне ручья стоял Торстен со сломанным велосипедом. Фредерику стало страшно. Он сдался, опустился в ледяную воду и проснулся от холода.

В кровати оказалось мокро. Ему было одиноко. Он поспешил к брату и затряс его:

– Лео! Проснись, Лео!

– Ну что такое?

– Таксы написали мне в постель. Мне холодно.

Мария Верн, опустив плечи, сидела в кабинете. Она смотрела на снег за окном, но ничего не видела, погруженная в мысли. Чем Эллен Торп занималась на даче по понедельникам? В простом деревянном домике без всяких удобств? Даже чтобы сварить кофе, нужно было сначала сделать прорубь, набрать воды, отнести в дом, разжечь огонь в печи. Ледяной пол, отсыревшее постельное белье… Что делать посреди зимы в летнем домике? Но дальше ее мысли уйти не успели, прерванные голосом Эка.

– К тебе пришли.

Высокий худой мужчина в черном пальто представился Людвигом Боргом. Редкие волосы были разделены пробором. Темно-голубые глаза за очками в стальной оправе. О смерти матери ему сообщили Арвидссон и Эк, наткнувшись на него в квартире Эллен Борг. У него оказался свой ключ.

Мария предложила присесть и налила кофе. От молока и сахара гость отказался. Кружку он сжимал обеими руками, чтобы согреться. Казалось, ему было холодно даже в пальто.

– Ее убили? – набравшись мужества, спросил он.

– Судя по всему, да. Ударили сзади тяжелым предметом.

– Воры?

– Возможно. У вас на даче было что-то ценное?

– Сильно сомневаюсь. Моя мать была бедной пенсионеркой. Она всю жизнь проработала на почте. Пенсии едва хватало для оплаты налогов на недвижимость. Они возросли вдвое за последние годы, но от продажи дачи мать отказывалась. Напротив, подумывала продать свою однушку в городе. Не знаю, как она жила на эти деньги…

– Да, я читала об этом налоге в газетах. Чистое безумие. Многие старики вынуждены были продать свои дома. Там кто-то живет постоянно или остались только дачи?

– В Бэкалунде позволить себе жить постоянно могут только богачи. Последний, кто оттуда уехал, – жена торговца. Она переехала в дом престарелых, а дом сдает. Одна женщина живет там постоянно и присматривает за деревней, другие только приезжают на выходные. Зимой же в доме совершенно пусто.

– Я убью того, кто украл мой велосипед, – медленно произнес Торстен, обводя взглядом собравшихся «звездных мальчиков».

Они стояли на школьном дворе в длинных белых одеяних и придерживали руками колпаки, чтобы их не сдуло ветром. Сузив глаза и поджав губы, Торстен переводил взгляд с одного на другого. Фредерик чувствовал, как урчит у него в животе. Позавтракать он не успел. Только выпил стакан воды. Монстр в его животе отказывался принимать человеческую пищу.

– Тому, кто украл мой велик, достанется от моего папаши. Вор после этого две недели ходить не сможет. И полицейские уже сняли отпечатки пальцев. Так что ему не уйти! – закончил Торстен, угрожающе поднимая руку.

Вышла учительница, Люсия и подруги. Пора было начинать. Девочки дрожали в белых платьях. В волосах блестела мишура. Ида с распущенными кудрявыми волосами была похожа на королеву фей. Фредерик подумал, что они, наверное, на ощупь как шелк. Ему хотелось коснуться ее длинных волос, но он не осмелился. В корону у нее были вставлены настоящие свечи. Учительница будет сидеть в первом ряду с ведром воды на всякий случай – в прошлом году Люсия подожгла занавески.

В актовом зале было полно народу – родители, дети. Только мама Фредерика не смогла прийти. У нее ночная смена. Фредерик высоко поднял звезду на палочке и запел срывающимся от волнения голосом. Тишина. Настала его очередь читать. Учительница кивнула. Из полутемного зала за ним следили тысячи сверкающих глаз. Фредерик открыл рот, но из него не раздалось ни звука. Торстен ткнул его в спину палкой со звездой и ухмыльнулся. Учительница знаками показывала ему, что надо читать. Но Фредерик весь оцепенел. Он чувствовал, что хочет в туалет. Палка Торстена уткнулась ему в подмышку. В зале стало тихо, и всем было слышно, как струя ударилась в паркетный пол на сцене.

Мария Верн проснулась на рассвете под звуки хора Люсии из двух человек. Кристер надел очки, завернулся в одеяло и открыл дверь. Эмиль и Линда пробрались в прихожую и завороженно слушали учеников Кристера, которые явно не спали всю ночь, готовясь ко дню Люсии. Мария отправилась варить кофе. Судя по бледным ученическим лицам, им это было необходимо. Одного подростка стошнило на лестнице. Две девочки заснули в туалете, запершись изнутри, а третья обморозила пальцы.

– Есть ли вообще смысл в уроках тринадцатого декабря? – спросила Мария у мужа, когда хор Люсии удалился на поиски новых жертв.

– Конечно. За ними нужен контроль. Столько всего происходит в ночь накануне праздника Святой Люсии, что многим просто необходима помощь взрослого. Конфликты, драки, несчастная любовь, пьянка… Все как у тебя на работе. Не так ли? – ответил Кристер и погладил Марию по щеке.

Мария помогла детям одеться, одновременно занявшись приборкой в гостиной. Убирать тут предстояло немало. Куча каких-то мелких вещей, кофта, плеер, пакет чипсов, кожура от мандаринов. Эмиль будет пряничным человечком, а Линда – Люсией. В детском саду всем девочкам позволено быть Люсиями. Корона оказалась великовата, и Линда в ней была больше похожа на оленя или лося, чем на королеву света. У Эмиля – фонарик на батарейках. Он засунул его за щеку и показал Линде, как тот светит красным. Она тоже захотела попробовать. Сунула свечу из короны в горло, и ее стошнило прямо на платье. Теперь ей придется быть гномиком, чем она, естественно, осталась недовольна. Мария собрала букеты воспитателям, включила стиральную машину, покормила кошку и загрузила посудомойку. Все, можно идти на работу.

Инспектор полиции капитан Хартман пустил блюдо с булочками и имбирным печеньем по кругу. Ночь выдалась спокойная. Никаких аварий. Мужчину, заснувшего с сигаретой в постели, отправили в больницу с ожогами. Двоих подростков взяли под арест, пока не протрезвеют. С родителями связались. В ювелирном магазине разбили витрину, но ничего не украли. Можно сказать, спокойная ночь Святой Люсии. Эк плюхнулся на диван в комнате отдыха, и в кружке Марии едва не началось цунами. Выглядел Эк помято. Видимо, ночью у него выдалось что-то интересное.

– Как выглядела квартира Эллен Борг? – спросила Мария, убирая кружку подальше от Эка.

– Чисто, аккуратно. До хрена всяких безделушек. Вышитые подушки на диване. Еще нашелся бинокль на штативе в спальне, направленный на квартиры напротив. Наверное, была в курсе всего, что происходит в соседних домах. И мы нашли кучу денег. Она попрятала их по всей квартире в самых невероятных местах. Наличностью мы насчитали под сто тысяч крон.

– А вот по словам сына, она чуть ли не голодала… Криминалисты закончили с дачным домиком? – поинтересовалась Мария.

– Да… – Хартман застыл с термосом в руке. – Ты думала туда поехать?

– Да, после обеда.

Мрачная лесная дорога. Весь снег поймали широкие кроны деревьев, а земля под ними осталась черной. Этот контраст завораживал. Мария вышла из машины и, прикрыв глаза от солнца, начала осматривать окрестности. Зачем Эллен Борг понадобилось ездить на дачу в середине октября? С кем она могла тут встречаться? Согласно Саре Скуглунд, друзей у Эллен было немного. Но в этой деревне она родилась и выросла. Может, у нее остались друзья, о которых никто из городских знакомых не знал? Сара сказала, что Эллен была со странностями. Жену сына она не переваривала. Людвиг навещал мать один. Каково ей было перестать работать на почте, где она всегда оказывалась в курсе происходящего? А потом выйти на пенсию и сидеть в городской однушке без друзей и общения…

Мария уже хотела зайти за оградительную ленту, но тут ее внимание привлекло движение штор в соседнем доме. Это был дом торговцев, о котором говорил Людвиг. Добротный деревянный дом с верандой. У столба стоял дамский велосипед. Мария подошла к дому и постучалась в дверь. Солнце сверкало в кристаллах льда. Под ногами скрипел наст. Дверь открыла миловидная блондинка лет двадцати пяти. В доме было тепло. Слышалось, как потрескивают дрова в камине.

– Мария Верн, полиция лена. Можно задать вам несколько вопросов?

– Ловиса Грен, я работаю в школе медсестрой, – представилась женщина, пожимая Марии руку. – Входите. На улице холодно. Думаю, это касается кошмарной истории с тетей Эллен?

– Вы правы.

Стряхнув снег с сапог, Мария вошла в дом. Они сели на кухне у камина. Посредине некрашеного стола стоял светильник с гроздьями засушенной рябины. На стене висело вышитое панно. На нем были аккуратно выведены строки «Маленький муравей несет большую ношу».

– Когда вы в последний раз видели фру Борг?

Ловиса задумалась.

– Не знаю. Наверное, летом. На празднике середины лета.

– А когда вы были здесь в последний раз?

– Как раз тогда и была. Потом зарядили дожди, и я уехала за границу.

– Кто-то, кроме вас, пользуется этим домом?

– Нет. Я снимаю его одна круглый год.

Мария расстегнула куртку и протянула к огню покрасневшие от холода руки.

– Как бы вы описали Эллен Борг? Каким она была человеком? – спросила она.

– Мне она только жаловалась на болезни. Я не раз пожалела, что рассказала о своей работе медсестрой в школе.

– Могу представить… А почему вы здесь сегодня?

– Я читала об убийстве и решила проверить, не влез ли кто и в мой дом тоже.

– И всё на месте? – спросила Мария, оглядываясь по сторонам. Кровать была не заправлена.

– На месте. Я тут ночевала, – извинилась на неприбранную постель Ловиса. – Не успела убрать.

– Смело с вашей стороны… Вы знакомы с сыном Эллен?

– С Людвигом? Видела его весной. Он помогал Эллен сажать картошку. Она не могла прожить без молодой картошки к празднику середины лета. Но одной ей это было не под силу.

– И что вы о нем думаете?

– Не знаю.

– Пожалуйста, говорите начистоту, – попросила Мария.

– Ему нравится выставляться, – произнесла Ловиса. – Дорогие машины. Хочет показать, что дела у него идут хорошо, что он финансовый гений, если вы понимаете, о чем я…

В дачном домике Эллен Борг все дышало порядком и уютом. Банки со специями стояли рядками с подписанными вручную этикетками. Полотенца были тщательно выглажены и украшены вышивкой. Камин свежепобелен. Все казалось чистым и аккуратным, за исключением одной детали. На кухонном столе валялся бинокль. Именно валялся, а не лежал. Чем она тут занималась? Шпионила за соседями летом? А зимой?.. Мария взяла бинокль, навела резкость. Неплохо. Из окна дома Эллен можно было увидеть всю деревню. Мария прошлась по дому и вернулась к камину. Непохоже, чтобы его недавно использовали. Но почему? На дворе зима… Повинуясь импульсу, Мария засунула руку в камин и ощупала плитку. Одна выдвигалась довольно легко. Мария подошла к окну и увидела, что с задней стороны к плитке приклеен блокнот.

Фредерик тихо спрятал мокрую одежду под ванной, чтобы не разбудить маму – она спала в соседней комнате. Щеки по-прежнему горели от стыда. Это клеймо на всю жизнь. Как теперь он сможет пойти в школу? А ведь на дом к нему учитель ходить не будет только потому, что он намочил штаны… Один мальчик в третьем классе сломал ногу, и его обучали дома. А описаться – это куда хуже. Нет ничего страшнее. Фредерик сунул руку в карман сухих штанов, ощутил холод кольца кончиками пальцев. Другого выхода из ситуации у него не было. Он надел кольцо, но перемены произошли не сразу. Он размышлял, что делать дальше. Его влекло в комнату Лео, куда было строго запрещено входить. Но он вошел, вдыхая душный запах дезодоранта и разглядывая новый плакат на стене. На нем была изображена девушка в стрингах на мотоцикле. Плакат казался смешным. Девушка была похожа на гигантского младенца в маленьком памперсе. Она оглядывалась через плечо на зрителя, бросала чувственные взгляды из-под опущенных век и делала губки бантиком. Мобильник Лео в леопардовом футляре лежал на аквариуме. Фредерик достал телефон и взвесил в ладони. Вот что такое быть взрослым. «Алло, это звонит Бенгтссон. Фредерик Бенгтссон». Он нажал какую-то кнопку, и внезапно из телефона раздался голос. Это оказалась девушка. Она его не видела. Ей было страшно. Сцена, как из фильма ужасов, который он видел по телевизору.

– Кто это? – спросила она.

Фредерик тяжело дышал в трубку, наслаждаясь чудовищностью своих действий. Как приятно, оказывается, пугать людей, чувствовать, что они в твоей власти. Это наслаждение. Девушка бросила трубку. Но Фредерик позвонил следующей из книжки, а потом еще одной, пока не дошел до номера бабушки. Это его отрезвило. Он не глядя положил телефон обратно на аквариум, но вместо стекла там оказалась вода, и мобильный медленно опустился на дно, подобно тигровой акуле на охоте. Эффектное зрелище. И в этот момент раздался звонок в дверь.

Фрёкен Викторссон и мама закрылись в кухне. Фредерик бросил взгляд на часы. Десять. Мама смогла поспать только пару часов после ночной смены. Это очень плохо. Он по своему опыту знал. Прижавшись ухом к двери, Фредерик начал подслушивать. Мама говорила очень тихо, почти шепотом, как говорят медсестры по ночам в больнице. Учительница же говорила громко и четко. «Сложности», «обеспокоена» – доносилось из кухни. Потом – «болен» и «медсестра». Этого Фредерику было достаточно. Что делают медсестры? Колят уколы или пересчитывают яички. И то и другое кошмарно. Как можно творить такое с детьми? Выстраивать в ряд и считать яички! Если бы кто-то сотворил подобное с депутатами из правительства – выставил бы их у стены и вызывал по алфавиту… Да об этом бы во всех газетах написали. Хуже, чем убийство. Фредерику не хотелось думать о мертвой женщине. И о велосипеде. Или о том, кто вышел из подвала. В животе снова заурчало. Он чувствовал, что его сейчас стошнит, но в туалет не успел и опрокинул содержимое желудка на голубой ковер в прихожей. В желудке у него была одна желтая желчь. Кухонная дверь открылась. Дома больше нельзя было оставаться. Он схватил куртку и натянул сапоги.

– Фредерик! Фредерииииик! – закричала мама на лестничной клетке.

Но он не обернулся. Едва касаясь асфальта, он несся в лес. Только вбежав в темноту, Фредерик снял кольцо и замедлил шаг. Ему было холодно. Он вышел без шапки и перчаток. По лесной дороге идти нельзя – там его легко могли найти. Лучше было идти по лесу, между деревьев. Ноги заледенели в резиновых сапогах. В деревне шел дым из трубы в доме, но людей видно не было. Фредерику хотелось в тепло. Он побежал к дому с верандой. Дверь оказалась закрыта. Но в деревнях никто ни от кого не запирается – только показывает, дома он или нет. Ключ лежал под ковриком. Фредерик бесшумно проник в прихожую и замер у стены, прислушиваясь к тишине. В доме было тепло. На стуле лежал свернутый спальный мешок. Фредерик заполз с ним под кровать и устроился там спать.

Инспектор полиции Мария Верн собрала длинные светлые волосы в хвост и села в машину к Хартману.

– Что у нас по плану? – спросил он, глядя на Марию в зеркало заднего вида. Бэкалундская школа уменьшалась по мере увеличения скорости автомобиля и исчезала вдали.

– У нас двое прогульщиков. Братья Бенгтссон. Ученики старшего и младшего классов. Старший брат дома с простудой. Младший исчез во время хора Люсии. Учительница думает, у него желудочный грипп. Ты знаешь дорогу?

– Да. Кстати, утром я говорил с криминалистами. Следов крайне мало. Нет отпечатков пальцев. Нет орудия убийства. Земля перед подвалом промерзла насквозь. Снег выпал утром двенадцатого декабря. Единственные следы, которые мы нашли, принадлежат Саре Скуглунд и подтверждают ее рассказ. Время смерти – около восьми утра.

– А что с блокнотом? Что там было?

– Только цифры. Судя по всему, даты, часы и минуты. Цифры не превышают тридцати одного. И какие-то странные символы. Как будто кто-то в детском комиксе нацарапал ругательства, если ты понимаешь, о чем я.

– Девятое декабря?

– Думаю, да. Сейчас их просматривает специалист… Знаешь, Хартман, меня тревожит одна деталь. Никак не могу выбросить ее из головы… Поехали в деревню.

Фредерика разбудил голос Лео. Сначала он решил, что находится дома, в кровати, но дома пахло по-другому. Здесь же пахло пылью, сыростью, мышиными какашками и еще чем-то неприятным, что он не мог разобрать. Прежде чем ответить, Фредерик оглянулся по сторонам и увидел на уровне глаз две пары ног.

– Я просила не звонить мне. Мы же договорились! – говорила она, притоптывая правой ногой от волнения.

– Я не звонил, – удивился Лео.

– Да? А кто дышал мне в трубку, звоня с твоего номера? – шипела женщина.

– Не знаю. Я забыл мобильный дома. Весь день был в гараже. Может, это Фредерик пробрался в мою комнату?

– Мы не можем продолжать видеться. Ты же понимаешь, – продолжила женщина.

– Но я не могу без тебя. Я люблю тебя, Ловиса, – умоляюще произнес Лео.

Фредерик никогда его таким не видел. Женские ноги сделали шаг назад. Мужские последовали за ними.

– Это просто страсть. Она пройдет. Забудь меня.

– Не могу.

– Ты должен. Медсестра не может встречаться с учеником.

– Но ты сказала, что любишь меня, – расстроился Лео.

– Может, и любила. Но теперь все кончено. Эллен Борг видела нас. Она записывала в блокнот каждое наше свидание и требовала с меня денег за молчание.

– Но она же умерла.

– Да, и если ты хоть одной живой душе расскажешь о том, что было между нами, я скажу, что это ты ее убил. В одном укромном месте я держу молоток с твоими отпечатками пальцев и кровью Эллен. И в любой момент могу сообщить о нем полиции. Тебе никто не поверит.

– Как ты можешь?.. Откуда у тебя мои отпечатки пальцев?

– Ты помогал мне вешать панно.

– Как ты могла убить ее вот так?

– Ты меня не знаешь.

Раздался топот – это ушел Лео. Дверь с грохотом захлопнулась. Фредерик попытался сдержаться, но против воли начал всхлипывать. Чья-то рука схватила его за волосы и вытащила из-под кровати. Слышно было, как отъезжает машина Лео. Женщина ухватила его за загривок, как котенка. Она что-то произнесла, но в голове у него был слышен только шум. Обессиленный, Фредерик не оказывал сопротивления. Она потащила его в подвал, где было холодно и сыро. Ключ в двери повернулся, и Фредерик оказался в темноте. Не было слышно ни звука.

Комиссар полиции Мария Верн второй раз за день постучалась в дверь дома с верандой. Хартман стоял позади, поеживаясь от холода. Из трубы валил дым.

– Что вам теперь нужно? – открыла дверь Ловиса; она вся раскраснелась.

– Мы вам помешали?

– Еще как.

Ловиса впустила их в дом. Она явно нервничает, отметила Мария. Они сели за кухонный стол. Ловиса принялась покусывать нижнюю губу. Мария ждала.

– Так что вы хотели? – истерически спросила Ловиса.

– Вы убрали рябину?

– Да. Какое это имеет отношение к делу. Что вам нужно?

– Вы сказали, что не были здесь с июня. Это так?

Ловиса уставилась в крышку стола. Потом посмотрела на Марию:

– Может, я и в октябре заезжала. Не помню.

Мария промолчала. Хартман тоже. Ловиса опустила взгляд.

– Что-нибудь еще? – напряженно спросила она.

– Пока нет. Но может, мы еще вернемся.

Мария медленно поднялась из-за стола. Посмотрела в окно на заснеженные деревья. Сороки бросили на снегу недоеденное красное яблоко. С крыши свисали сосульки. Мария кивнула Хартману, и оба вышли в прихожую. Ловиса осталась сидеть за столом. Внезапно она дернулась. Раздался царапающий звук, и слабый детский голосок позвал маму.

– Если тебе так будет легче со мной разговаривать, можешь надеть кольцо и стать невидимым, – предложила Мария Верн, нажимая кнопку записи на диктофоне.

– А если я исчезну и убегу?

– Я тебе доверяю, – мягко ответила Мария; глаза у нее казались добрыми и серьезными одновременно.

– Оно мне больше не нужно. Возьмите себе, – сказал Фредерик.

Анна Янссон родом с острова Готланд – крупнейшего шведского острова в Балтийском море. Она родилась в 1958 году и работала медсестрой около двадцати лет. Когда в 1997 году в ее семье появился компьютер, Анна начала писать рассказы и романы. Ее третья книга «Бог молчит» была напечатана в 2000 году. Так читатели познакомились с инспектором полиции Марией Верн – героиней четырнадцати детективов Анны Янссон. Роман 2006 года «Странная птица» номинировался на премию «Хрустальный ключ», вручаемую за лучший детектив года, написанный скандинавским автором. Этот и последующие романы были экранизированы в виде мини-сериала. Янссон – одна из любимых авторов Швеции. Ее книги переведены на множество языков. Помимо романов для взрослых, Янссон пишет и для подростков.

Оса Ларссон

Почтовая доставка

Оса Ларссон – один из самых ярких талантов в шведской детективной литературе. Ее дебютный роман был отмечен премией Шведской детективной академии в номинации «Дебют года». За второй роман она уже получила премию «Роман года», как и за пятый в 2012-м. Ларссон описывает события, происходящие в современности.

Ее постоянную героиню, прокурора, зовут Ребекка Мартинссон. Но рассказ, представленный в этом сборнике, разительно отличается от романов о Ребекке. Действие «Почтовой доставки» развивается в прошлом в Кируне – родном городе дедушки Осы Ларссон, где она провела юность. Кируна – это шахтерский город на севере Швеции. Там находятся большие залежи железной руды, которые не было возможности разрабатывать до строительства железной дороги в 1891 году. Тогда же было образовано акционерное общество Luossavaara-Kiirunavaara AB, больше известное как LKAB. Шахтерское поселение Луоссарваре, состоявшее из деревянных бараков, было в 1900 году переименовано в Кируну. Горнодобывающая компания начала финансировать строительство зданий городского типа, постепенно формируя современный облик Кируны. Ларссон с юмором рассказывает о жизни в этом поселении на задворках шведского королевства сто лет назад. О городе, где железнодорожные рабочие и шахтеры жили с местными саамами, где шведская, финская и саамская кровь перемешались и где процветали религиозные секты. Самой крупной из них была лаэстадианская. Лаэстадианцы проповедовали простоту, благочестие и религиозный экстатизм. Эта консервативная лютеранская секта до сих пор действует в Швеции, Финляндии и США, хотя и разделилась на разрозненные течения. Перед вами – рассказ обо всем этом. Его действие напоминает вестерн, но дело происходит не в залитых солнцем американских прериях, а в шахтерском городке в горах на севере, где средняя годовая температура – минус двадцать девять, где зимой солнце два месяца не встает из-за горизонта и где снег лежит с октября по июнь.

Помощник Бэкстрёма так и не оправился после того происшествия. Раньше он был весельчаком. Все время напевал, когда работал. Закидывая стокилограммовые мешки на плечи, улыбался девушкам и закладывал снюс[9] под губу. Но после того, что случилось, он стал серьезным, даже мрачным. С девушками Ханнулы больше не шутил, забирая товары. Начал спускать половину зарплаты в карты. Занялся перепродажей спиртного шахтерам и подросткам, избалованным родительскими деньгами…

Но подробнее о происшествии. Это случилось 14 декабря 1912 года. Перевозчик Бэкстрём с помощником направлялись в Гэлливаре на санях, груженных перепелками, которых следовало отправить поездом в Стокгольм. Но между Кируной и Гэлливаре железнодорожное движение было прервано из-за снежных заносов. Три дня снег валил не переставая, и только сегодня небо начало проясняться. Но рестораторы в Стокгольме не желали ждать улучшения погоды.

Бэкстрём радовался зиме. Крупные белые хлопья снега падали с неба. Сонно опускались они на его волчью шубу, ложились горкой на шапку-ушанку. Луна проглядывала сквозь облака. Было не так уж и холодно, хотя помощника его вязаные, на вате, одежды грели плохо. Так что он кутался в оленью шкуру и покрикивал на кобылу, хотя упрекнуть ее было не в чем – Линту летела как птица. «Линту» в переводе с финского и означает «птица». Она даже внешне напоминала длинношеего журавля. Бэкстрём не знал лошади красивей. Помощник любовно шлепнул ее плеткой, когда она свернула с дороги и чуть не увязла в сугробах. Свежевыпавший снег тормозил сани. Кобыла тяжело дышала от напряжения, хотя груз ей достался сегодня легкий.

Перевозчик Эрик Бэкстрём поднял глаза к небу. Представил, что снежные хлопья – дело рук работящих женщин-ангелов там, на небе, и улыбнулся своим мыслям. Эти женщины не были похожи на его покойную мать и других женщин в деревне. Ангелы сидели у дверей в рай в длинных юбках и платках и плели снежные кружева. Даже после смерти они продолжали вязать. Чулки, кофты, шапки, шарфы… Женщины ткали, вязали, вышивали, плели… Но если при жизни это было утомительно, то после смерти они с удовольствием плели Господу кружевные снежинки. Скрюченными пальцами, которыми они таскали воду скоту холодным зимним утром и стирали белье в ручьях, плели они снежинки и роняли их вниз на пол. Нет, не на пол, добавил он философски, на небесную твердь над нашими головами.

– Что насмешило господина? – спросил раскрасневшийся помощник. Он спрыгнул с саней, чтобы вернуть кобылу на дорогу. На душе у него было легко и радостно. Кобыла получила свой кусок сахара из запасов в его кармане.

– Ничего особенного, – ответил Бэкстрём, сам удивляясь невероятной легкости мыслей. Солидный мужчина, деловой человек, а в голову лезут девичьи мысли…

Помощник запрыгнул в сани, стряхнул снег со штанов, обернул голову шарфом, и они тихо поехали дальше. Тишину нарушало только сопение лошади. Бесшумно скользили они по мягкому снегу в лесу. Но вскоре послышалось ржание и показались встречные сани, в которых они сразу узнали почтовые. Оба закричали почтальону, которого хорошо знали:

– Привет, Юханссон!

Ответа не последовало. Почтальон сидел, наклонившись вперед, и на крики не отзывался. Лошадь тем временем уносила сани в другую от Гэлливаре сторону.

– Может, он пьян? – спросил через плечо помощник.

Сани уже скрылись вдали. В свете луны виднелись лишь темные силуэты деревьев.

– Брехня. Юханссон разве пьет?

Элис Юханссон был верующим лестадианцем и трезвенником.

– Может, молился? – пошутил помощник.

Эрик Бэкстрём ничего ему не ответил. Ему было стыдно за свои недавние мысли. Почему он не остановил Юханссона и не расспросил, в чем дело? Но он знал, что Юханссон порядочный и работящий человек, и жил он по Священному Писанию. Он бы не стал думать о всяких пустяках, как сейчас Бэкстрём. И своей верой Юханссон никому не докучал. Сам он был непьющий, но против тех, кто пил, не говорил ни слова. Этим мало кто из его братьев по вере мог похвастаться. Обычно они приходили в гости, отказывались от спиртного, а потом жгли взглядом всех, кто пропускал стаканчик. «Ты встаешь на дурной путь, – вещали они. – За одним стаканом пойдет второй, а там уже и третий присоединится. И кончится все пьянством».

Но Юханссон был не таким. Он не лез в чужие дела. Бэкстрём разозлился на своего глупого помощника. А тот тем временем совсем разошелся. Говорил, что есть лицемеры и пьяницы даже среди лестадианцев. Все это знают. Они молят Бога и братьев о прощении, а сами тем временем продолжают грешить. И что, если не спиртное, помешало ему ответить на приветствие?

Его тираду прервала резкая остановка лошади. Она вздрогнула и вытянула шею, словно вглядываясь вперед.

– Спокойно, милая! – потянул за узды помощник.

– Что на нее нашло? – возмутился Бэкстрём, занося плетку и резко опуская на круп кобылы.

Лошадь не шевельнулась. Она сопела, широко раздувая ноздри. Мышцы напряглись под гладкой кожей. Помощник поймал занесенную для нового удара руку Бэкстрёма.

– Линту – послушная лошадь, – тихо сказал он. – Не надо бить ее в гневе. Раз она остановилась, значит, на то есть причины.

Он был прав. Эрик Бэкстрём опустил плетку, наклонился вперед и достал из-под сиденья ружье. Волки – первое, что пришло ему в голову. Или разбуженный медведь. Бэкстрём приготовился к тому, что сейчас может произойти. Если нападут волки, кобыла понесет и сани перевернутся. А ему не хотелось остаться в снегу наедине с волками и без оружия.

– Там что-то на дороге? – спросил помощник, вглядываясь в снег.

– Где? – спросил Бэкстрём, ничего не увидев.

– Да это же человек! Погоди!

Помощник выпрыгнул из саней и побежал вперед. Теперь и Бэкстрёму стало видно, что на дороге что-то лежит. Помощник замедлил шаг. К лежащему поперек дороги телу он шел медленно и неохотно.

– Кто это? – крикнул Бэкстрём.

Тело лежало на животе лицом в снег. Нагнувшись, помощник заглянул сбоку.

– Это Оскар Линдмарк! – крикнул он Бэкстрёму, стоявшему в санях. – Похоже, он мертв.

Оскар Линдмарк был двенадцатилетним помощником почтальона.

– Что ты говоришь? – крикнул в ответ Бэкстрём. – Он упал из саней и сломал шею?

– Нет, не думаю…

Помощник стоял, нагнувшись над телом, и размышлял. Что это – черное? Кровь? В свете луны трудно было различить цвета. Снег падал на черное пятно и тут же таял.

– Эй! – сказал он, переворачивая тело на спину. У него еще оставалась надежда, что мальчик не умер, что ему просто нужен воздух. Лицо у Оскара было белее снега. Глаза и рот открыты. «Это кровь?» – думал помощник, вытирая черное со лба Оскара.

Наверняка кровь. Он посмотрел на свои пальцы. Внезапно рядом возник Бэкстрём.

– Он мертв? – спросил помощник. – Так ведь?

– Господи! – вздохнул Бэкстрём. – Конечно же, мертв. Ты что, не видишь, у него череп расколот?

Только тогда помощник это заметил, после чего резко вскочил и сделал два шага назад от тела. Бэкстрём повернулся в сторону Юккасъярви.

– Юханссон! – крикнул он в отчаянии, но крик его утонул в снегу. В лесу звать на помощь было бесполезно. Снег приглушал все звуки.

– Положи мальчика в сани, – велел он помощнику, который от страха вцепился в березу – так его трясло.

– Не могу, – процедил помощник. – Он же весь в крови. Я не могу…

– Соберись! – прикрикнул на него Бэкстрём. – Придется поехать следом за почтовыми санями.

Вместе они подтащили тело мальчика к саням и положили поверх куропаток. Бэкстрём подумал, что кровь просочится через мешки и испачкает белое оперение и что лучше рестораторам в Стокгольме не знать, чья это кровь.

В полицейском участке в Кируне за столом сидели ленсман Бьёрнфут и его помощник Спетт. За окном снег кружил в свете фонаря. В участке стояла настоящая печь с изразцами, которую Спетт весь день подкармливал березовыми поленьями. На половике глодала лосиную кость верная собака Кайса. Ленсман записывал в журнал события дня. Событий оказалось не так уж много. Бьёрнфут был самым старым в участке. Несколько лет проработал в Стокгольме, там женился и год назад переехал с женой и двумя дочерьми в Кируну. Он был разумным человеком и не имел ничего против протоколов и опросов свидетелей, предоставляя делать всю грязную работу в участке Спетту. Холостой Спетт штопал чулки. Еще пара сушилась на печке. Бьёрнфут закрывал на это глаза. Когда он приехал в Кируну, Спетт с Кайсой уже жили в участке. Ради мира и спокойствия он решил не менять установившиеся здесь порядки. Это были широкоплечие крепкие мужчины. Спетт, правда, был худой, жилистый, а Бьёрнфут – с животиком. «Дипломатичность и крепкая физическая сила» – такие требования предъявляла к своим полицейским горнодобывающая компания, на средства которой содержался участок. Им довольно часто приходилось разнимать дерущихся. В драках тут не было недостатка. Социалисты и коммунисты, агитаторы и провокаторы – все дрались друг с другом. И даже верующие не оставались в стороне. Лестадианцы дрались с прихожанами свободной церкви, причем до экстаза, граничащего с безумием. В Каутокейно новообращенные лестадианцы так горели желанием покончить с греховностью, что убили лавочника, полицейского, подожгли дом священника, а его самого с женой избили. Случилось это, правда, давно, но люди до сих пор вспоминали о волнениях в Каутокейно. А кроме того, существовали горячие молодчики, понаехавшие в Кируну со всех концов страны. В отсутствие родительского контроля они спускали зарплату на спиртное, а ведь все знают, чем это обычно заканчивается.

Но сейчас за решеткой в углу участка было пусто. Бьёрнфут захлопнул журнал и подумал, что жена ждет его дома. Внезапно Кайса приподнялась на ковре и гавкнула. Через секунду в дверь постучались, и вошел перевозчик Эрик Бэкстрём. Он так спешил, что даже не стал тратить время на приветственные фразы:

– У меня в санях почтальон Юханссон и Оскар Линдмар. И оба мертвы.

Во дворе стояло двое саней. Помощник Бэкстрёма накрыл лошадей пледами. Юханссон лежал в почтовых санях, а Оскар Линдмарк – в санях Бэкстрёма. У ворот уже столпились любопытные прохожие, которых Спетт поспешил прогнать:

– Тут нет ничего интересного! Идите прочь, пока я не разозлился!

– …И когда мы нашли в снегу Оскара Линдмарка, то поняли, что и с Юханссоном что-то не так. Мы положили мальчика в сани и поехали догонять Юханссона. Лошадь знала дорогу и шла домой. Когда мы ее остановили и увидели, что Юханссона застрелили….

Он покачал головой и взглянул на помощника. Белый как мел, тот держал лошадь за узцы. Та успокаивающе дышала на него, словно на жеребенка: мол, не бойся, мальчик мой…

– Мы привязали его сани к нашим и сразу поехали сюда, – закончил свой рассказ Бэкстрём.

Ленсман Бьёрнфут залез в сани и нагнулся, чтобы рассмотреть Юханссона.

– Убит выстрелом в спину, – констатировал он. – Он так и сидел, когда вы его увидели?

– Да.

– А Линдмарк лежал в снегу?

– Лицом вниз.

Бьёрнфут пошарил у Юханссона в карманах. Потом осмотрел сани.

– Где его пистолет? – спросил он.

Юханссон, конечно, был миролюбивым человеком, но на службе носил пистолет. Бэкстрём пожал плечами:

– Пистолет мы не видели.

– Сундук вскрыт, – продолжил Бьёрнфут. – Значит, это было ограбление. Однако странно, что его застрелили из собственного пистолета.

Он подошел к другим саням, осмотреть тело Оскара Линдмарка. Нагнувшись, поднес фонарь к лицу покойного.

– Вы видели чьи-нибудь следы?

– Нет, – ответил Бэкстрём. – Но было темно. И мы испугались.

– Подойди, – позвал Бьёрнфут Спетта. – Похоже на замерзшие слезы, – сказал он, проводя пальцем по лицу Оскара. – И посмотри на шарф. Мальчик легко одет и должен был бы закрывать им лицо.

– И? – недоумевал Спетт.

– Я думаю, когда убийца застрелил Юханссона, мальчик побежал. Он бежал и плакал. И стянул шарф с лица, чтобы легче было дышать.

– Может, и так, – протянул Спетт. – Но почему его тоже не застрелили?

Бьёрнфут задумчиво провел рукой по лицу. Погладил усы, взялся за подбородок.

– Надо поговорить с директором почты, – объявил он. – Узнать, что вез с собою Юханссон. И вдове надо сообщить. И родителям Оскара Линдмарка.

Спетт умоляюще посмотрел на него. Даже Кайса перестала обнюхивать сани, присела на снег и уставилась на ленсмана. Хвост нервно бил по снегу. Бьёрнфут понимал, что означают эти взгляды. Утешать плачущих вдов им не улыбалось. Они предпочли бы идти по следу за убийцей.

– Ну ладно. Ты поговори с директором, а я возьму на себя родственников.

Кайса залилась радостным лаем и вылетела со двора, остановившись в воротах, чтобы позвать хозяина. Уши у нее стояли торчком. «Ну, иди же, – казалось, говорила она. – Нам надо работать».

Перевозчик Бэкстрём даже после дневных потрясений не утратил способности улыбаться:

– Скоро она и рубашки будет гладить.

– Она слишком умна для этого, – сказал Бьёрнфут, глядя, как помощник играет с собакой.

Он вернулся домой в одиннадцать. Жена сидела за кухонным столом в темноте.

– Привет! – сказал Бьёрнфут. – Почему сидишь в темноте?

И тут же понял, что сглупил. Зачем констатировать очевидное? Она теперь часто сидела в темноте, экономя керосин. Жена медленно повернулась к нему и вежливо улыбнулась. Бьёрнфут подумал о Спетте и Кайсе. Как легко быть холостяком… Он зажег керосиновые лампы на столе и на потолке. На вопрос жена ответила вопросом:

– Хочешь есть?

Она достала хлеб и масло. Разожгла камин. Это было неприятно. Как будто ради нее одной в этом не было никакого смысла. Он спросил, где дочки. Спят, был ответ.

– А это что? – спросил Бьёрнфут, показав на пакет на скамье.

– Ноты от матери, – ответила она.

– Не откроешь?

– Все равно играть не на чем. Не понимаю, зачем она мне их шлет… Хватит трех ломтей? – спросила она.

Он кивнул, не зная, что ответить. Следовало бы сказать, что ей позволено играть на пианино в народном доме. И в школе тоже. Но какой в этом смысл? У нее на все найдется ответ. Одно пианино было расстроенным, а за другим ревниво следила ректорша, которая заявлялась в зал, стоило только фру Бьёрнфут присесть за пианино. А поскольку ректорша играла на всех школьных праздниках, у нее был приоритет. Так что фру Бьёрнфут редко удавалось поиграть.

– Но открыть-то можно. Интересно посмотреть, что за ноты. И мать, наверное, написала письмо…

– Сам открой, если хочешь, – с деланым равнодушием ответила она. В голосе ее звучали льдинки. Повеяло холодом, как осенью с озера.

Бьёрнфут посмотрел на пакет. Если не открыть, он будет лежать тут до Рождества и отравлять атмосферу. Он устало жевал бутерброды. Жена смотрела на него без всякого выражения, но взгляд ее был как наказание. Только наказание за что? Бьёрнфут подумал об Элис Юханссон, вдове почтальона. О ее реакции на известие о смерти мужа. О шести детях в доме из двух комнат и кухни. Те, которые уже что-то понимали, смотрели на него во все глаза. Одеты они были во все темное, как обычно одеваются лестадианцы. Глаза у Элис были как темные колодцы. Она тоже была одета очень просто. Длинная серая юбка, жилетка, простая кофта. Никаких кружев. Никаких украшений. Фру Юханссон безмолвно выслушала известия. В доме у них тоже было просто. Ни занавесок на окнах, ни картин на стенах. Она не плакала, но губы у нее подрагивали, и ноздри втягивали воздух, сдерживая рыдания. «Что она будет делать? – думал Бьёрнфут. – Как будет содержать детей? Не придется ли отдать их в приют?» Здесь им оставаться не позволят, потому что дом принадлежит почтовой службе. Вдова предложила ему кофе, но полицейский отказался – не мог больше выносить ее испуганного взгляда. А плач родителей Оскара Линдмарка до сих пор звучал у него в ушах. Ему хотелось домой – к Эмилии и девочкам. Жаль, что он пришел так поздно и девочки уже уснули. С ними было бы веселее.

«Почему ты такая мрачная?» – хотелось ему спросить. Девочки здоровы, у них всегда еда на столе. Одежда покупная. Жена недавно купила занавески на окна. Зачем все время жаловаться? Женский лекционный кружок предложил ей членство, но она отказалась под каким-то предлогом – он уже не помнил, каким.

– Я привыкла к жизни в городе, – как-то сказала она.

«Ты сама не знаешь, что говоришь, – хотелось ему ответить. – Это хоть и шахтерский город, но здесь есть фонари, магазины… баня! Ты еще не видела, что такое шахтерский поселок». Но он промолчал. Так было безопаснее. Теперь они едва перекидывались словом за целый день.

Он долго лежал в кровати без сна. Смотрел в темноту и думал о расколотом черепе Оскара Линдмарка. О вдове почтальона Юханссона. Ему хотелось обнять жену, но он боялся отказа.

– Ты спишь? – спросил Бьёрнфут.

Она не ответила. Но по дыханию было понятно, что жена бодрствует.

Когда он проснулся, было еще темно. Он не сразу понял, что его разбудило. Кто-то кидался снежками в окно. Наручные часы на столе показывали четверть шестого. Под окном он увидел Спетта с Кайсой и перевозчика Бэкстрёма.

– Одевайся! – крикнул Спетт. – Бэкстрём хочет нам что-то показать.

Вместе они пошли по городу. Падал снег. Кайса принюхивалась к нему и бежала то впереди, то позади. Она фыркала и радостно повизгивала.

Бьёрнфуту было зябко. Не спасали даже зимняя униформа и пальто – а ведь по декабрьским меркам было даже тепло. В окнах уже зажигался свет. Женщины встали пораньше, чтобы затопить печь и успеть приготовить завтрак своим мужьям, прежде чем начать собираться на работу. Кухонные окна запотели изнутри. Наконец они дошли до усадьбы Бэкстрёма, и тот повел их в сарай, где хранились сани и повозки.

– Час назад домой вернулась кобыла с санями. Кто-то увел ее без разрешения и где-то бросил, но кобыла умная и нашла обратный путь. Ждала за воротами на холоде, пока ее пустят. А когда я заглянул в сани…

Он показал рукой.

Топор. Спетт нагнулся и поднял его. Обух был весь в крови и волосах.

– Кто способен на подобное? – спросил Бэкстрём. – А еще я нашел вот это, – добавил он, показывая кусочки красного сургуча, которым на почте обычно запечатывают посылки.

– Сургуч? – спросил Спетт.

– Возьмем с собой в участок и осмотрим, – предложил Бьёрнфут. – Ты говорил с директором почты?

– Да, – ответил Спетт. – Директор сказал, что Юханссон вез ценный груз. Двадцать четыре тысячи крон. Но на деле сумма могла оказаться вдвое больше. И он был вооружен. Так сказал директор.

– Кто-то загнал лошадь в мыло, – сообщил Бэкстрём. – Она так вспотела, что грива превратилась в лед. И стегали ее изрядно. Конюший вытер ее и накрыл попоной. Надеюсь, она не заболеет и не падёт.

– Я тоже, – задумчиво произнес Бьёрнфут. – Лошадям столько всего пришлось пережить. Жаль, что они не могут говорить.

– Могут, но только не с людьми… – возразил Бэкстрём.

В этот момент дверь в сарай приоткрылась, и мальчик лет десяти сунул голову в дверной проем. Кожаная куртка была ему велика. Из-под вязаной шали высовывался сопливый нос. Варежки обледенели.

– Вот вы где, господин, – сказал он, обращаясь к Бьёрнфуту и делая жалкое подобие поклона. – Ваша жена мне сказала… Я сначала побежал к вам домой, а потом сюда… Они поймали вашего грабителя… Они ждут у полицейского участка.

На улице перед отделением полиции стояли четверо мужчин и ждали Бьёрнфута и Спетта. Всем было около двадцати лет. Трое – в зимних шубах, один – в штанах и рубахе. Легко одетого держали мужчины в шубах, заломив ему руку за спину и сжав шею. Третий мужчина, завидев Бьёрнфута и Спетта, начал кричать:

– А вот и представители власти! У нас для вас подарок.

Это был крупный парень в хорошей физической форме. Он явно не уступал в силе полицейским. Волосы у него были светлые, а глаза – голубые, как весенний снег. Легко одетый парень оказался худым, тщедушным и сгорбленным. Темные волосы, темные испуганные глаза – как вода в болоте. Лицо белое от холода. Губа распухла и треснула. Нос тоже распух. Один глаз заплыл. Судя по всему, он пытался заткнуть кровь из носа рукавом рубахи, поскольку тот был весь в крови.

– Вот ваш убийца, – сообщил крепкий парень, пожимая руку полицейским. – Меня зовут Пер-Андерс Ниеми. Я работаю на почте. Директор нам рассказал, что случилось вечером. И я задумался – кто мог знать о том, что Юханссон везет ценный груз? А утром Эдвин Пеккари не явился на работу… и мы решили нанести ему визит.

– Это вы Пеккари? – спросил Бьёрнфут у избитого.

– Отвечай! – велел один из мужчин, придерживавший Эдвина за шею, и, не дождавшись ответа, двинул ему в висок свободной рукой.

Пеккари молчал.

– Это он, – ответил за него Пер-Андерс Ниеми. – Он работает на почте. Разносчиком. И он знал про деньги. Вот что мы нашли у него дома.

Он достал пистолет из кармана и протянул Бьёрнфуту.

– Это пистолет Юханссона, – добавил он.

– А деньги?

– Денег мы не нашли, – ответил Пер-Андерс. – Но мы, признаться, и не искали. Спешили передать его в руки правосудия.

– Он сопротивлялся? – спросил Спетт, изучая разукрашенное лицо Пеккари.

Пер-Андерс с приятелями пожали плечами и улыбнулись.

– Запрем его, – решил Бьёрнфут – И обыщем дом.

Пеккари в испуге уставился на полицейских.

– Меня нельзя запирать! – прохрипел он. – Я невиновен.

Пер-Андерс молниеносно повернулся и нанес ему удар в живот.

– Заткнись, подлый убийца! – завопил он.

Пеккари рухнул на колени.

– Мы можем его посторожить, – предложил Ниеми.

– Здесь не надо никого сторожить, – заявил Спетт, дергая на себя Пеккари так, будто тот был мешком с картошкой.

Он втащил арестованного в участок. Кайса осталась снаружи охранять дверь. Через пару минут Спетт вышел, запер дверь в участок и убрал ключи в карман.

– Его надо повесить, – заметил Пер-Андерс Ниеми.

– Если кто-то из вас только попробует сунуться в участок, пока нас нет… – пригрозил Спетт.

– Спокойствие, парни, – дипломатично вставил Бьёрнфут. – Для начала я хочу обыскать жилище Пеккари. Так что спасибо за помощь. Можете идти… – И он жестом показал, что разговор закончен.

Мужчины угрюмо пожелали хорошего вечера и удалились.

Эдвин Пеккари снимал комнату на третьем этаже деревянного дома на Йернсвэгсгатан. Стоило им войти в дом, как в нос ударил запах непроветриваемого помещения, печного дыма, вареной оленины и сырой шерсти. Хозяйка дома открыла им комнату под крышей. На Кайсу она посмотрела неодобрительно, но ничего не сказала.

– С кем он живет? – спросил Бьёрнфут.

– Ни с кем, – ответила хозяйка. – Он въехал один в октябре. А поскольку в комнате забиты окна, она досталась ему дешево. Эдвин тут никого не знал. Это правда, что он убил Юханссона и его помощника? Никогда бы не подумала, что юноша на это способен. Вел себя прилично, платил вовремя…

Кровать, комод, стул и зеркало для бритья – вот и все, что помещалось в этой каморке. Они быстро обыскали комнату. Бьёрнфут выдвинул все ящики в комоде, прощупал пальто, висевшее на крючке на стене. Спетт проверил пол. Но денег они не нашли.

– Что за черт, – выругался Спетт, выходя в коридор.

– Закончили? – спросила хозяйка. – Передайте ему, что комнату я сдам другому.

– А что там, наверху? – спросил Бьёрнфут, показывая на дверцу, ведущую на чердак.

– Ничего, – ответила женщина. – Холодный чердак.

– Я хочу взглянуть, – заявил Бьёрнфут.

Спетт принес стул из комнаты Пеккари, встал на него, открыл дверцу и вытянул вниз лестницу, которая там лежала. Хозяйку послали за светом. Она вернулась с масляной лампой. Бьёрнфут влез на чердак первым и поставил лампу на пол. Тут же по его руке пробежала крыса, и раздался топот и визг еще сотни грызунов, мечущихся по чердаку. От страха Бьёрнфут бросился назад по лестнице.

– Крысы! – завопил он. – Адские создания!

Хозяйка улыбнулась. Такой большой мужик, а боится крыс.

– Отойдите, начальник! Запустим Кайсу, – предложил Спетт.

Подхватив собаку одной рукой, он поднялся по лестнице и выпустил ее в темноту. Сам же остался стоять на верхней ступеньке, придерживая лампу. На чердаке началась охота. Крысы в панике метались по полу. Кайса стремительно преследовала их. Предсмертный вопль крысы, перекусываемой напополам, и все стихло. Слышно было только клацание зубов Кайсы, поедавшей добычу. Крысы же, которым удалось спастись, еще не скоро смогут показать нос из своих нор. Представители закона поднялись на чердак. Кайса обрадованно начала тереться о ноги хозяина.

– Молодец, девочка, – похвалил Спетт, но в лицо себя лизать не дал.

А Бьёрнфут пообещал сшить Кайсе полицейскую форму. Они обыскали чердак. На этот раз поиски дали результат.

– Сознайся!

Ленсман Бьёрнфут обращался к Эдвину Пеккари через решетку. В руке он держал мешок с почтовой эмблемой.

– Мы нашли это на чердаке у тебя дома, – продолжал он. – Тут пять тысяч крон. Как они там оказались?

Эдвин Пеккари молчал, сжавшись на нарах.

– Тебе же будет лучше, если сознаешься, – продолжал Бьёрнфут. – Утром приедет дознаватель. Если вернешь деньги и сознаешься, тебе дадут поблажку. Юханссон вез двадцать тысяч крон. Где остальные деньги?

– Слушай, что начальник тебе говорит, – вставил Спетт, стоявший к ним спиной и достававший высохшие носки с печки. – Какой тебе прок от денег, если голову все равно отрубят?

– Я невиновен, – тихо произнес Пеккари. – Я говорил, что…

Спетт резко обернулся. Кайса вскочила и гавкнула.

– У Юханссона было шестеро детей! – заорал он. – Один бог знает, что с ними теперь будет! Оскару Линдмарку было двенадцать лет. Пистолет Юханссона нашли у тебя в комнате. Мешок с частью денег – у тебя на чердаке. Ты знал, что Юханссон везет деньги. Я хочу, чтобы ты рассказал мне. Рассказал, как ты украл сани у Бэкстрёма, как застрелил Юханссона из его пистолета, как зарубил Оскара Линдмарка топором. И я не желаю слушать твою ложь. Или сознайся, или молчи.

Спетт схватил пальто и меховую шапку.

– Пойду выйду, – сообщил он Бьёрнфуту. – Мне нужно подышать.

Выходя, он столкнулся с мужчиной на крыльце, который как раз собирался постучать. Мужчина зашатался, но Спетт успел поймать его и удержать от падения. Это был рослый усатый мужчина, в котором они узнали городского фотографа Борга Меша.

– Господин полицейский! – воскликнул фотограф. – Не хватает только музыки. Кто поведет в танце – вы или я?

Плохое настроение Спетта как рукой сняло. Он расхохотался и вернулся в участок, предоставив Кайсе одной совершать ночную прогулку. Меш же втащил внутрь сумки с оборудованием. Потом протянул руку через прутья решетки и поздоровался с Эдвином Пеккари.

– Можно вас сфотографировать?

Пеккари отдернул руку.

– Нет, я…

Бросив испуганный взгляд на Спетта, он замолчал.

– Тогда я вам покажу для начала пару снимков, – предложил Борг, чтобы снять неловкость.

Из портфеля он достал стопку черно-белых фотографий, завернутых в шелковую бумагу, и начал демонстрировать одну за другой, каждый раз аккуратно укладывая предыдущую.

– Вот… смотрите… это король Оскар Второй после открытия пограничной железной дороги. А это снимок ужина короля с диспонентом[10] Лундбумом. Важные господа. Я фотографирую важных людей. Это моя работа. Что вам еще показать… а, вот, смотрите… Атлетический клуб Кируны…

Тут даже Спетт с Бьёрнфутом подошли поглядеть, как мускулистые атлеты в черных майках-трико с широкими кожаными ремнями и в светлых лосинах позируют фотографу. На полу перед ними лежали штанги и гири всех размеров.

– Вон тот, с медалями, – Херман Туритц, – пояснил Меш. – Как нам повезло, что в нашем городе есть такой выдающийся спортсмен…

Он замолчал, с интересом разглядывая Пеккари.

– А вы на него похожи. Не могли бы вы немного повернуть голову в сторону? Нет, в другую… Видите сходство, господа?

Фотограф продолжил говорить, одновременно проворно доставая оборудование.

– Во-первых, лоб похож. И челюсть. У вас интересный френологический тип лба, господин Пеккари. Говорит о силе характера. Вы не знали? Я об этом сказал господину Туритцу, когда его фотографировал. Что ожидал увидеть развитый череп геркулесовского типа, какой бывает у физически развитых людей. Эх, надо было захватить его фотопортрет с собой. Вам было бы интересно взглянуть… Но ничего – в следующий раз. Я сказал господину Туритцу, что сила духа для атлета важнее физической силы. Это она делает из обычного спортсмена чемпиона. Медали требуют жертв. Я слышал на днях, что он по глубокому снегу пробежал аж до самой Курраваары… Не могли бы вы позволить мне сделать снимок… Подойдите поближе к решетке… Да-да, вот так. Нет, не смотрите на меня. Опустите глаза, как раньше… Я вижу грусть в ваших глазах. Грусть, которую хочу передать на пленке… Замрите…

Вспышка. Борг Меш поменял стеклышко и посыпал магния для вспышки.

– Не могли бы вы подойти еще ближе? – продолжил он болтать. – Покажите свое лицо между прутьев… Вот так. Не могли бы взяться руками за прутья?.. Да-да. А покрепче?.. Одну руку повыше, другую – пониже. Вы бы могли стать актером, если бы пожелали, господин Пеккари. Минуточку…

Меш подошел к решетке и расправил рубаху арестованного так, чтобы видны были пятна крови.

– Откройте глаза пошире, господин Пеккари. Именно так. Вы просто мысли мои читаете.

Бьёрнфут увидел, как Пеккари подчинился просьбе. Преступник позировал на камеру. Он словно хотел протиснуться сквозь прутья. Зрачки расширены, руки вцепились в железные прутья, кровь на рубахе, синяк под глазом, распухшая губа.

Спетт впустил внутрь Кайсу, и она тут же радостно вцепилась в лосиную челюсть и улеглась возле камина. Фотограф Меш угостил всех турецкими сигаретами. В этот момент в дверь заколотили.

– Кого еще нечистый принес?

Фотограф выглянул в окно. Светало. В это время года солнце не поднималось выше линии горизонта, и светло было только пару часов днем.

– Следи за словами, – подмигнул он. – Это к нам слуга Господень заглянул.

Проповедник восточных лестадианцев Ванхайнен был одет в черные брюки, черную рабочую жилетку и шерстяное пальто. Днем он работал в городе водовозом. Проповедники лестадианцев отличались от протестантских пасторов, живущих за счет своей паствы. Нет, эти люди сами зарабатывали на жизнь. Они не хотели быть бременем для братьев по вере. И проповедовали они по-другому: не листали Библию толстыми пальцами, выискивая словечки послаще, которые пришлись бы по вкусу городским прихожанам. Такой человек вошел в участок вместе с отцом убитого Оскара Линдмарка.

Ванхайнен поприветствовал полицейских по-лестадиански – полуобъятием – и потом по-шведски пожал руку:

– Юмалан терве. Господь приветствует.

Бьёрнфут и Спетт неохотно ответили на рукопожатие, которое у проповедника было чересчур долгим. К тому же он при этом заглядывал в глаза людям, словно видел их насквозь. И полуобъятие он всегда заканчивал хлопком по спине. Борг Меш проповедника не стеснялся. Он крепко пожал ему руку и ответил на приветствие, хотя в его ответном «Юмалле тервейсиа» Бьёрнфуту послышалась ирония.

Отец Оскара Линдмарка тоже поздоровался, но не отрывал взгляда от пола. Проповедник обратился к Пеккари:

– Отец мальчика, которого ты убил, пришел тебя простить.

Он обнял отца за плечи и подтолкнул к решетке.

– Бог простил нас, – прохрипел отец Оскара Линдмарка, – и я готов простить тебя.

– Готов ли ты? – спросил проповедник елейным голосом. – Готов ли ты покинуть свою безрадостную жизнь и принять прощение от твоего брата? Не стоит уносить грехи земные с собой в жизнь вечную.

Эдвина Пеккари словно неодолимой силой потянуло к решетке. В полных слез и искренности глазах отца он, наверное, увидел Господа. Он схватил отца Оскара Линдмарка за руки и поднес к мокрому от слез лицу. Борг Меш поспешил запечатлеть этот трогательный момент на камеру.

– Бог простит, – объявил проповедник и тоже взял руки Пеккари в свои через решетку.

В этот момент дверь распахнулась, и показался проповедник западных лестадианцев Юсси Сальми. Западные и восточные лестадианцы давно рассорились. Окольными путями Юсси Сальми узнал о том, что происходит в участке, и привел вдову Юханссона, принадлежавшую его общине. По снятым варежкам и раскрасневшемуся лицу проповедника видно было, что он спешил. Юсси тоже обнял всех в качестве приветствия и благословил. Вдова Юханссона бормотала под нос молитвы. Взгляд ее был опущен в пол, как до того у отца Оскара Линдмарка.

– Юмалан терве, – поприветствовал проповедник Ванхайнен, утирая слезы платком. – Грешник Пеккари сегодня получил прощение.

Сальми заскрипел зубами. Он опоздал. Кто-то другой уже успел отпустить грехи Пеккари. Но так просто он не даст себя победить. Проповедник сбросил пальто и показал на вдову Юханссона.

– Эта мать, – дрожащим голосом произнес он, обращаясь к Пеккари, – эта мать потеряла мужа. Дети ее остались без отца. И она пришла сюда, чтобы простить тебя. Не в санях с бубенцами приехала она, а пришла пешком… – Он сделал паузу и демонстративно посмотрел на соперника – красного от злости Ванхайнена. Тот вместе с отцом Линдмарка приехал в санях, запряженных лошадью. И упряжка действительно была украшена бубенцами. Какое суетное тщеславие… Суета сует…

– Оставив детей одних…

Последовала проповедь о вдове, оставшейся без кормильца, которой теперь можно надеяться только на Бога и общину. Проповедник говорил и говорил, перемежая участь вдовы с историей про верблюда и игольное ушко, говорил, что богатым трудно войти в рай, потому что Бог ратует за бедных, а значит, и за вдову, ибо бедна она… и вот она здесь.

По лицу проповедника Ванхайнена видно было, что ему не терпится выбросить в снег и западного лестадианца, и вдову и что он сильно раскаивается, что не пришел пешком.

– Потерять единственного сына… – попытался он было.

Но его уже никто не слушал. Теперь вдова сжимала руки убийцы сквозь решетку. Он молил о прощении. И вдова, не осмеливаясь поднять глаза, прошептала, что, если его раскаяние искренне, она его прощает. Потом женщина повернулась к проповеднику и сказала, что ей нужно идти, поскольку дети остались одни дома. В окно Спетт увидел, как она в свете фонаря вышла на улицу, нагнулась и вытерла о снег руки, словно те были грязными. Потом вдова поспешила прочь. Возле решетки тем временем проповедники затеяли спор о мирском тщеславии и о том, что женщинам восточнолестадианская вера позволяет носить шляпу.

Спетт обернулся.

– Вон! – завопил он. – Всем пора спать. И грешникам, и святым. Приходите завтра после дознания.

После ухода посетителей Спетт обратился к Пеккари:

– Теперь, когда Бог простил тебя, может, расскажешь, где остальные деньги?

Бьёрнфут, занятый чисткой сапог, оторвался от занятия и посмотрел на подозреваемого. Но юный Пеккари не отвечал. Он снова забился на нары и повернулся спиной к полицейским.

На следующее утро прошло дознание. Снег перестал идти. Но за ночь ветер усилился и теперь свирепствовал на улице. Он поднимал снежные вихри и швырял в лицо прохожим. Не видно было ни зги. Даже дыхание перехватывало. Но, несмотря на погоду, зал суда был переполнен. Слухи уже расползлись по городу. Все хотели увидеть убийцу и узнать подробности чудовищного преступления. А заодно и полюбоваться на униформу служителя закона с блестящими пуговицами и покупные сапоги, о которых бедняки могли только мечтать. Местные жители носили самодельную обувь из оленьей кожи, набитую для тепла сеном. Председатель суда Манфред Бруландер оглядел собравшихся. Даже в сенях столпились люди. В зале было жарко и душно из-за толпы и хорошо натопленной печи. От мокрых пальто и шуб шел пар. Снег со штанов превратился в лужи на полу. Пахло застарелым жиром, по́том и псиной от собак, жавшихся к ногам хозяев. В зале пахло бедностью. Манфред Бруландер вытер пот со лба и ударил молотком о стол, объявляя заседание открытым. Женщин, детей и молодежь он попросил удалиться, что те неохотно сделали. Но при этом свободнее в зале не стало, поскольку люди из сеней теперь прошли внутрь. Женщины и дети тоже не ушли и остались ждать в сенях.

Среди собравшихся стояли похожие на воронов лестадианцы в темных одеждах. Восточные лестадианцы недобро поглядывали на западных. Возмущенная общественность состояла из шведов, саамов, финнов, и все они хотели увидеть убийцу.

Пер-Андерс Ниеми с приятелями заняли первую скамью. Они поймали убийцу и теперь благосклонно принимали благодарности и хлопки по спине. Кто-то даже давал им деньги и угощал солониной.

– Когда начнем? – крикнул Ниеми, прекрасно знавший, что его как свидетеля никто из зала не удалит.

Кируна, подумал судья Бруландер. Город провокаторов и бунтарей. В зале ощущалось нечто подобное электрическому напряжению, и в любую секунду мог произойти взрыв. Люди были взбудоражены до предела. Один вид убийцы приводил их в раж. Судья посмотрел на начальника участка Бьёрнфута и полицейского Спетта. Они были при полном параде, причесанные и в начищенных сапогах. Рука ленсмана лежала на пистолете.

– Один крик, и я попрошу освободить зал, – предупредил Бруландер, не отвечая Ниеми.

В качестве обвинителя выступал Сванстрём. Адвоката у обвиняемого не было. Тем более что он выразил готовность сознаться в содеянном. Ввели преступника в кандалах на руках и ногах. Звеня цепями, Пеккари занял свое место на скамье подсудимых. В тюремной одежде он выглядел еще хрупче и болезненнее. Начался допрос. Сванстрём привел доказательства обвинения, свидетельствовавшие против Пеккари: пистолет Юханссона, найденный в его доме, то, что он был в курсе почтовой отправки, и мешок с деньгами, найденный на чердаке.

– Вы сознаетесь, – спросил судья, – в том, что пятого декабря без разрешения взяли сани у Бэкстрёма, поехали в направлении Гэлливаре, и там по пути хладнокровно застрелили почтальона Юханссона и ударили его помощника Оскара Линдмарка топором? И что вы забрали деньги, которые перевозила почта?

Пеккари прошептал что-то неразборчивое.

– Громче! – крикнул судья.

Пеккари молчал. Тогда из публики поднялся человек. Это был отец Оскара Линдмарка. Он ничего не сказал. Только стоял и смотрел на Пеккари, пока судья не приказал ему сесть на место.

И тут Пеккари открыл рот.

– Сознаюсь, – заявил он.

– Это серьезное преступление. Отвечайте на вопросы правдиво, – предупредил судья Бруландер. – Вы совершили убийство в одиночку?

– Да, – последовал ответ.

– С вами кто-нибудь еще был в санях?

– Никто, кроме дьявола.

По залу прокатился гул. Кто-то всхлипывал, кто-то всплеснул руками. Кто-то приподнялся на скамье. Люди заметно волновались, как волнуется море перед бурей. Манфред Бруландер слышал о том, что у лестадианцев в быту религиозный экстаз, они называют его лиикутуксия. Но раньше он никогда не видел, как это бывает. В этом вороньем гнезде явно что-то происходит. Он занес молоток над столом, но передумал и положил обратно.

– С вами никого не было? – повторил он.

– Никого, кроме дьявола, – повторил Пеккари еще громче. Он будто произносил проповедь. – Он говорил мне что делать. Я хотел повернуть у Туоллувары, но он шептал мне на ухо, чтобы я ехал прямо. Толкал меня вперед. Кровь агнца не дала мне спасения.

Вороны жались друг к другу на своих скамьях. Обнимались. Утешали друг друга.

– Я это сделал! – крикнул Пеккари, вознося руки в кандалах к небу и потрясая ими. – Юный Оскар Линдмарк. Он стоял передо мной на коленях и умолял сохранить ему жизнь. Говорил о матери, сцеплял руки, заглядывал мне в глаза, а я убил его. Зарубил топором.

Бьёрнфут дернул Спетта за рукав:

– Давай выйдем!

На улице он ускорил шаг. Ветер бил в лицо, забивая рот снегом. Спетт крикнул Бьёрнфуту подождать его. На ходу он поднимал воротник, спасая от снега шею. Кайса семенила следом.

– Он этого не делал! – крикнул Бьёрнфут.

Его слова унесло ветром. Спетт изо всех сил напряг слух.

– Что ты говоришь? – крикнул он.

Бьёрнфут втянул подчиненного в ворота, где не было ветра. Они уже были с ног до головы в снегу. Мокрый снег быстро превращался в ледяную корку. Кайса обрывала зубами снежные комки.

– Пеккари невиновен, – задыхаясь, произнес Бьёрнфут. – Ты же видел Оскара Линдмарка. Он был в варежках. Он не мог стоять на коленях, сцепив пальцы.

– Пеккари, наверное, преувеличивает, ему лестно внимание толпы…

– Вот именно, – сказал Бьёрнфут. – Ему нравится внимание. Оскара Линдмарка ударили сзади, размозжили затылок. Если бы он стоял лицом к убийце, у него был бы разбит лоб.

И он ткнул себя в лоб.

– Пеккари лжет. Он не знает, где остальные деньги.

– Наверное, он их спрятал. Надеется получить пожизненный срок, а потом сбежать.

Бьёрнфут покачал головой, от чего льдинки, образовавшиеся на усах, звякнули.

– Все проще. Он не знает.

– Но зачем тогда сознаваться? – спросил Спетт.

– Понятия не имею, – прошипел Бьёрнфут. – Кто еще знал о транспорте? Кто?

– Кто нашел оружие дома у Пеккари? – спросил Спетт. – Пер-Андерс Ниеми.

Перед глазами у них возникла сцена, как Ниеми с приятелями передают избитого Пеккари полиции.

– Я ему голову оторву, – прорычал Спетт. – Он будет умолять о том, чтобы дать ему сознаться. А его дружки….

– Сперва нужно осмотреть его дом, – сказал Бьёрнфут, выходя из ворот.

Кайса посмотрела на мужчин как на сумасшедших. «Как можно торчать на улице в такую погоду?» – словно вопрошала она.

Служащий почты Пер-Андерс Ниеми жил в кирпичном доме на Чюркегатан.

– Он снимает ее с приятелем, – пояснила хозяйка квартиры, открывая им комнату.

– Позавчера вечером он был дома? – спросил Бьёрнфут, входя внутрь.

– Не думаю, – ответила хозяйка. – Он чаще бывает у своей невесты. Она снимает комнату одна, – эти слова она сопроводила многозначительным взглядом.

Пол был весь устлан половиками – для тепла. Занавеска разделяла две кровати. Был еще комод с кувшином и тазом для умывания. Ржавое зеркало для бритья висело на стене рядом с портретом Оскара Второго. В комнате еще находились вешалки для одежды. На вешалке Пера-Андерса Ниеми висели пожелтевшая исподняя рубаха и пара носков.

Спетт с Бьёрнфутом сняли покрывала с кроватей и начали обыскивать подушки и матрасы. Свернув половики, они проверили доски, как до этого в доме Пеккари. Потом перешли к чердаку. Но ничего не нашли.

– Закончили? – злобно спросила хозяйка, оглядывая беспорядок в комнате. – Я могу заправить постели?

Бьёрнфут сделал вид, что не слышит ее. Он смотрел на снег за окном. Уверенности в нем поубавилось. Может, убийца все-таки Пеккари? Может, он не хотел признаваться, что ударил Оскара Линдмарка сзади? Может, хотел придать своему поступку театральности? Кайса со вздохом опустилась на пол.

– Можем проверить комнаты его друзей, – предложил Спетт.

Бьёрнфут покачал головой.

– Думаю, он не из тех, кто доверяет приятелям.

Он повернулся к хозяйке.

– Как зовут невесту? Где она живет или работает?

Невесте Пера-Андерса Ниеми Майкен Берн было девятнадцать лет. Круглолицая девушка с кудряшками притягивала покупателей, как магнитом, в магазин Ханнулы, где работала продавщицей. Бьёрнфут сразу понял, что они на верном пути. Когда они попросили ее одеться и пройти с ними, Майкен подчинилась, не задавая вопросов. Поспешила одеться, даже передник не сняла. Видимо, чтобы фру Ханнула не успела разозлиться из-за того, что Майкен забрала полиция.

– Вы знаете, о чем речь… – начал было Бьёрнфут, когда они вышли на улицу. Но девушка была не из робких. Обмотавшись шалью, она только покачала головой.

– Ваш жених, Пер-Андерс Ниеми. Где он был позавчера вечером? С вами? – крикнул Бьёрнфут.

– Да! – крикнула она в ответ. – Это я хорошо помню! – И, спохватившись, добавила: – Так о чем речь?

– О двойном убийстве, – процедил Спетт. – Не забудьте.

В молчании они пошли к дому Майкен.

Уютная комната, подумал Бьёрнфут, оглядываясь по сторонам. Плетеные занавески с бахромой. Утепленные ватой окна. В вате между стеклами сидели вязаные гномики. На стене над постелью висела бумажная рождественская картина, на которой гном кормил лошадь красным яблоком. Стол был застелен безупречно белой вышитой скатертью. Два стула. На камине с плиткой стоял кофейник с вязаной прихваткой. Кайса тем временем отряхивалась от снега. Потом она обнаружила корыто с водой в алькове и стала громко лакать воду. Бьёрнфут со Спеттом начали обыскивать комнату. Проверили ящики, кровать… ничего. «Она не спрашивает, что мы ищем, – подумал Бьёрнфут. – Она знает». Спетт позвал Кайсу. Когда та не откликнулась, он пошел в альков.

– Что она нашла? – спросил он.

Оказалось, что в корыте замочено белье.

– Надеюсь, в воде нет глины?

– Нет-нет, – заверила Майкен и покраснела. – Это просто…

– Что это за белье? – спросил Бьёрнфут, заметив, как она покраснела. Спетт вытянул тряпку из корыта. Это оказались мужские штаны. Они были в крови по колено. Бьёрнфут повернулся к Майкен. Вся краска сошла с ее лица. Девушка была бела, как мел.

– Это штаны вашего жениха. И на них кровь Оскара Линдмарка.

Майкен Берн тяжело дышала, хватаясь за воздух руками в поисках поддержки.

– Рассказывайте, – приказал Спетт. – Если все нам расскажете, сможете избежать наказания. Иначе мы обвиним вас в соучастии. Это я вам гарантирую.

Майкен Берн ничего не сказала, но повернулась и медленно показала на каминную трубу. Спетт выронил мокрые штаны на пол, бросился к камину и схватился за трубу.

– Как? – спросил он у девушки.

Та покачала головой:

– Не знаю.

Спетт дернул трубу, и та разошлась посередине.

– Там что-то есть, – сказал он, заглядывая внутрь.

Майкен Берг повернулась к Бьёрнфуту.

– Не говорите ничего Перу-Андерсу. Он меня убьет.

– Он никого больше не убьет, – спокойно ответил Бьёрнфут, глядя, как Спетт черными от сажи руками достает из трубы пачки банкнот.

Майкен Берн стояла у окна, разглядывая обручальное кольцо и иней на окне. «Знать и не знать… Как им объяснить?» – думала она.

…Прошлой ночью Майкен проснулась от шума. Пер-Андерс что-то делал у камина.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Спи, – ответил жених.

Потом Пер-Андерс залез к ней под одеяло. Он был холодный, руки как ледышки.

– Скоро, – прошептал он ей на ухо, – скоро я куплю тебе шубу.

Утром он встал раньше ее. Запретил разжигать огонь в камине и варить кофе в течение нескольких дней. Попросил постирать грязные штаны.

– Я помогал сапожнику разделывать мясо, – пояснил он. – Но он обещал, что потом угостит нас.

Когда Майкен услышала об убийстве, то обо всем догадалась. Но ничего не сказала. Не хотела верить. Однако камин разжигать не стала.

– А этот тип… Эдвин Пеккари, – сказала она себе под нос, забыв о присутствии полицейских. – Он такой неприятный. Никогда ни с кем не разговаривал. Даже не здоровался. Раздевал меня глазами, когда думал, что я не вижу. И глаза у него были какие-то желтые… Это мог быть он. Это должен был быть он.

Ленсман Бьёрнфут распахнул дверь судебного зала, прервав судью Манфреда Бруландера на середине фразы. Головы собравшихся повернулись к двери.

– Пеккари невиновен, – крикнул Бьёрнфут, маршируя к скамье подсудимых. – Отпустите его!

– Что вы имеете в виду? – изумился Бруландер.

Он начал нервничать, когда Бьёрнфут со Спеттом покинули зал, а сейчас уже весь обливался по́том и ловил ртом воздух, как выброшенная на песок рыба.

– У меня в руках украденные деньги! – крикнул Бьёрнфут, поднимая вверх пакет банкнот из камина Майкен Берн. – А здесь, – продолжил он, поднимая другую руку, – штаны убийцы. Все в крови Оскара Линдмарка.

Собравшиеся охнули. Всех потрясло зрелище окровавленных штанов и пакета, в котором, как они знали, была крупная сумма денег.

Пер-Андерс Ниеми резко вскочил. Прежде чем кто-то успел его остановить – а никто и не пытался, – он сделал шаг к задней двери, через которую часом раньше ввели обвиняемого Пеккари.

– Стоять! – крикнул Бьёрнфут, но Пер-Андерс Ниеми уже выбежал. Однако за дверью его встретил крепкий кулак полицейского Спетта.

Всего через пару секунд Спетт вернулся в зал с Ниеми под мышкой. Бьёрнфут тем временем высматривал приятелей Пера-Андерса в зале. Один из них согнулся на лавке, как грешник перед алтарем. Бьёрнфут схватил его за волосы и поднял на ноги.

– Я все расскажу, – пискнул тот.

– Молчи! – крикнул Пер-Андерс, пытаясь вырваться из хватки Спетта.

– Нет! – в отчаянии воскликнул приятель. – Я хочу все рассказать. Я спать не могу с той ночи. Пер-Андерс рассказал мне о почтовом грузе. Сказал, что мы его украдем. Только это. Ничего об убийстве. Мы взяли сани, пока извозчика не было дома. Остановились у Луоссайокки, перевернули сани, притворившись, что у нас выскочила оглобля, натянули на глаза шапки и закрыли лица шарфами. Они бы нас никогда не узнали. Не нужно было никого… Пер-Андерс спрятался за деревом, потому что почтальон его знал. Почтовые сани остановились, чтобы нам помочь. Оскар спрыгнул на снег, чтобы посмотреть поломку. Почтальон остался в санях сдерживать лошадей. И тут Пер-Андерс вышел из укрытия, залез в сани и выстрелил Юханссону в спину.

– Из пистолета Юханссона? – спросил Бьёрнфут.

– Нет, из своего собственного. Пистолет Юханссона мы обнаружили позже и притворились, что нашли его у Пеккари. Тот пытался сказать, что его ему подложили, пока он спал…

– А потом? – продолжал Бьёрнфут. – Что произошло в лесу потом? После того как Пер-Андерс застрелил почтальона Юханссона?

– Лошади, услышав выстрел, словно с ума сошли. Нашу кобылу понесло, но сани-то были перевернуты, так что она увязла в снегу. А почтовая лошадь понеслась прочь. Пер-Андерс схватил за уздцы и крикнул мне: «Парень! Схвати его!»

Приятель Ниеми вздрогнул. Перед его глазами снова встала эта ужасная сцена. Колени у него ослабели, и Бьёрнфуту пришлось поддержать его, чтобы тот не осел на пол.

Лицо Оскара Линдмарка в лунном свете кажется синим. Стоя на коленях, он осматривает оглоблю. Глаза широко раскрыты. Он еще не понял, что происходит, хотя прозвучал выстрел и почтовую лошадь понесло. Но снег мешает ей быстро бежать, и Пер-Андерс Ниеми успевает отдать приказ:

– Я должен забрать деньги. Не дай парню уйти!

Они смотрят друг на друга. Приятель Пера-Андерса и Оскар Линдмарк. Парализованные от страха перед тем, что сейчас случится. Мужчина кричит:

– Я не могу!

Лошадь, запряженная в перевернутые сани, дергается, пытается убежать. И Оскар Линдмар тоже вскакивает на ноги и бежит. Оступается, шатается, но бежит по ночному лесу, как испуганный заяц от охотников.

– Схвати его! – вопит Пер-Андерс Ниеми. – Если убежит в лес, нам конец!

Приятель берет топор и бросается догонять мальчишку.

Снежинки медленно кружатся в лунном свете, словно не могут решить, спускаться им ниже или нет. Облаками затягивает луну. Она светится, как женщина в курной бане, жирная, лоснящаяся. То закрывается облаками, то открывается. Тени от деревьев на снегу то черные и резкие, то мягкие, растушеванные… Но даже скройся луна полностью за облаками, Оскару Линдмарку не спастись. Его следы хорошо видны на снегу. Пер-Андерс гонится за ним, ощущая металлический привкус крови во рту. Ноги увязают в снегу. «Он же совсем ребенок. Боже мой». И вот приятель настигает мальчика, заносит топор и бьет его по голове сзади. Мальчик не обернулся. Не отважился посмотреть на своего преследователя. И вот он уже лежит лицом в снег, и только ноги подрагивают, как у спящей собаки. Мужчина бьет еще несколько раз, чтобы заставить ноги не двигаться.

Приятель Пера-Андерса Ниеми смотрел, не отрываясь, на Бьёрнфута.

– Линдмарк побежал. Но я догнал его и ударил обухом в затылок. Он умер там в снегу. Я вернулся к саням, поставил их прямо и придерживал лошадь, пока не вернулся Пер-Андерс с деньгами. Он прихватил пистолет Юханссона. У меня все штаны были в крови. Я чуть с ума не сошел из-за этого, и Пер-Андерс предложил поменяться. Я надел его чистые штаны. Вернувшись в город, мы спрыгнули с саней, шлепнули лошадь и пошли по домам. Снег так валил, что все следы замело. Мы знали, что нас никто не найдет.

Третий приятель, который вместе с ними привел Пеккари в участок, вскочил со скамьи.

– Это неправда! – воскликнул он, в ужасе глядя на Пера-Андерса и своего второго друга, только что признавшегося в убийстве. – Негодяи! Я вам верил! Я поверил, когда вы сказали, что подозреваете Пеккари и что надо обыскать его дом. Подонки!

В зале воцарилась тишина. Спетт взял слово:

– Все вон! Утром начнется новое заседание. А сейчас все вон. Вон!

Народ начал неуклюже подниматься со скамеек. Все молчали. Невинный человек чуть не оказался приговоренным к смерти. И они желали ему смерти. Чувство вины тяжелым грузом легло на плечи собравшимся. Лестадианцы боялись поднять взгляд от пола. Никто не отважился взглянуть в сторону Эдвина Пеккари.

Тот, все еще в цепях, крикнул:

– Но я же это сделал! Вы что, не слышали? Я виновен! Я ВИНОВЕН!

Снежная буря бушевала три дня, а потом ушла в другие места, оставив Кируну отдыхать под мягким белым одеялом. Лошади тащили снежные плуги. Заборы сгибались под тяжестью сугробов. Ветви берез, придавленные снегом, опустились до самой земли.

Бьёрнфут и Спетт проводили Эдвина Пеккари на станцию, где тот сел на поезд, идущий на юг. Горнодобывающая компания приказала рабочим расчистить снег с путей. По станции сновали люди – пассажиры и грузчики. Снова начали прибывать товары. Пеккари шел, сгорбившись и натянув вязаную шапку на глаза. С собой у него была одна сумка со всеми его пожитками. Никто больше не пожелал с ним проститься.

– Вот он и уехал, – сказал Спетт после того, как они посадили Пеккари на поезд.

Бьёрнфут кивнул:

– Какого черта он сознался?

– И не говори. Наверное, ему польстило внимание. За одну ночь он стал знаменитостью. А до этого с ним знаться никто не хотел.

Он вспомнил обыск квартиры Пеккари. Ни писем, ни фотографий они не нашли.

– Но ему грозила гильотина… Безумец! – не отставал Спетт.

– Улики указывали на него. Может, он вообразил, что сам это сделал, раз все так говорили. Откуда нам знать?

Спетт фыркнул, а потом позвал Кайсу, общавшуюся с кондуктором, и начал с нею играть. Обрадованная псина забегала вокруг них, обдавая мужчин снегом.

– Мда… – протянул Бьёрнфут, поглаживая усы. – Много говорят о загадке Бога, но я скажу тебе, что человек – не меньшая загадка.

– А я думал, только про женщин так говорят.

– Кстати, о женщинах…

Ленсман Бьёрнфут взглянул на часы. В час они договорились с женой встретиться. Пора было выдвигаться.

– Все равно это странно, – напоследок сказал Спетт. – Я про этих лестадианцев. Они могли простить Пеккари хладнокровное убийство, но не смогли простить ему ложь.

– Человек – это загадка, – повторил Бьёрнфут и попрощался.

Она ждала на углу, пока он, тяжело дыша, поднимался вверх по улице. Ее темные брови под горностаевой шапкой. Руки в белой муфте. Черное пальто, припорошенное снегом.

– Здравствуй! – сказал Бьёрнфут, беря жену под руки.

Три минуты быстрым шагом, и они в новом музыкальном павильоне. Ключ он одолжил заранее. На сцене перед ними стоял рояль «Стейнвей».

– Каждый четверг, с двух до половины четвертого, он твой, – объявил Бьёрнфут. – Никто тебе не помешает.

Жена смотрела на рояль, понимая, что ее заманили в ловушку. Ей вспомнилась первая поездка в Кируну. В Гэлливаре кондуктор спросил, кто за нее «отвечает».

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Вам нельзя одной в Кируну, – ответил кондуктор. – С вами должен быть мужчина, который будет за вас отвечать. Или гарантийное письмо, что мужчина встретит вас на перроне в Кируне.

– Отвечать за меня? – возмущенно воскликнула она, но в этот момент в купе вошел Альберт с дочерьми. Они выходили подышать на станции. Кондуктор извинился, проверил билеты и пошел дальше. В ответ на ее возмущенную речь Альберт сказал в защиту кондуктора:

– Это тебе не Стокгольм. Это шахтерское поселение. Но тамошние власти не хотят, чтобы он превратился во второй Мальмберг с барами и…

Он замолчал, увидев, с каким интересом их спор слушают дочки, но все же продолжил:

– …и женщинами, согласными на все. Таких женщин туда стараются не пускать. Не принимай это на свой счет.

– В Финляндии женщины уже голосуют на выборах, а тут женщине одной и в поезд сесть нельзя…

Кируна была городом мужчин. Мужчины и их мужские занятия. И ленсман был в курсе всего, что происходит в городе. Его везде приглашали. Вот и на этот раз, собираясь к диспоненту Лундбуму, он начищал ботинки, поплевывая и натирая их тряпкой. И неважно, что диспонент может заявиться на встречу, одевшись как бродяга. Она ждала от этого города будущего чего-то другого. Современности, цивилизации. Но тут женщины стояли и охали над картинами кисти принца Евгения. И какая же тут была бедность. Все эти женщины и дети с торчащими скулами и втянутыми щеками перебивались на хлебе и воде. Их мужчины покалечились на шахте. Детей приходилось продавать. Конечно, нищета была и в Стокгольме, но не в таких масштабах. Она тяжело это переносила. У Альберта контракт был на пять лет. Она не выдержит пяти лет здесь. Альберт стал ей невыносим. Ее раздражало, как он храпит, отсутствие манер за столом. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось заболеть, появилась бы возможность отсюда уехать.

Из-под пальто муж достал пакет с нотами.

– Я не могу. У меня пальцы замерзли, – отнекивалась она.

Альберт выпустил ноты и взял ее руки в свои.

– Не хочешь? – умолял он. – У тебя не осталось ко мне никаких чувств?

Она сдалась. Вырвала руки, присела за пианино. Нажала аккорд в надежде, что рояль расстроен. Но нет.

«Я утону здесь», – подумала она.

И в это мгновение пальцы ее сами помимо воли заиграли начало «Затонувшего собора» Дебюсси…

Рояль не подвел. Там, в морской глубине, гудят соборные колокола. Пальцы стучат по клавишам. До боли знакомые тона. Бушует шторм. Поднимаются волны. Колокола бьют в глубине. Ее дыхание учащается. Ей не хватает длины пальцев, длины руки. Клавиши слишком узкие. Ей тесно в них, как в смирительной рубахе. Пот течет ручьем. Болит затекшая спина. Она расправляет плечи, смотрит на Альберта. Он улыбается, но в глазах тревога. Ему эта музыка непонятна. Она его пугает. Жена пугает его, когда показывает эти свои стороны. Прервав игру, она кладет руки на колени. Руки горят от желания вернуться к клавишам.

– Продолжай, – просит он.

«Зачем? – хочется ей спросить. – Ты все равно ничего не понимаешь». И, словно прочитав ее мысли, муж добавляет:

– Я простой человек…

Он того и гляди заплачет.

– Но если бы ты только знала, как я тобой горжусь, милая. Когда ты играешь… я действительно пытаюсь… Мне жаль, что я…

Слезы не дают ему закончить. Он сжимает дрожащие губы. Она отводит глаза, смотрит в окно. Белочка прыгает по веткам. На улице светло. Снег подтаял. Небо затянуто розовой пеленой. На душе у нее стало легче.

«Нужно попытаться», – говорит она себе. Четверг. С двух до половины четвертого. Это то, что мне нужно. Она улыбается мужу и возвращает руки на рояль. Выбирает Шуберта – мелодичный «Экспромт № 3 соль-бемоль мажор», который так нравится мужу. Играет и улыбается. Продолжает играть, выбирая его любимые мелодии. Он тоже радостно улыбается ей, как долгожданному весеннему солнцу. «Он хороший человек, – думает она. – Он заслуживает лучшего». В Кируне ей плохо. В Кируне можно сойти с ума. Но муж хороший человек. И скоро Рождество.

Оса Ларссон родилась в 1966 году в университетском городе Уппсала, неподалеку от Стокгольма. Когда ей было четыре года, семья Осы переехала в Кируну – город на севере Швеции. Там она выросла. Ее дед, Эрик Август Ларссон, был знаменитым лыжником, выигравшим золотую и бронзовую медали на зимних Олимпийских играх 1936 года. Он ушел из спорта, чтобы стать проповедником в секте лестадианцев, известных своим консерватизмом и набожностью. Родители Осы тоже были верующими лестадианцами и воспитали девочку в соответствующем духе. Поступив в университет, она начала отдаляться от религии. Оса выучилась на юриста в Уппсале. Суровые северные условия жизни и религиозные конфликты играют главную роль в ее романах. Дебютный триллер «Солнечная буря» вышел в 2003 году и сразу был отмечен премией Шведской детективной академии за дебют года. В нем впервые появляется постоянная героиня книг Ларссон Ребекка Мартинссон. Второй триллер, «Кровь среди лета», стал романом года, как и пятая книга, «Кровавая жертва Молоху» (2012). Романы Ларссон активно переводятся на другие языки. Она живет и творит в Марифреде, небольшом городе рядом со Стокгольмом, с мужем и двумя детьми.

Стиг Ларссон

Супермозг

Стиг Ларссон известен тремя романами, объединенными в трилогию «Миллениум». Писать их он начал летом 2002 года, незадолго до своего сорок восьмого дня рождения. Вскоре после его смерти в конце 2004 года трилогия стала международной книжной сенсацией. Книги разошлись тиражом более семидесяти пяти миллионов экземпляров на пятидесяти языках.

Но мало кто из читателей знает, что Стиг Ларссон всю жизнь мечтал стать писателем. В десять лет он уже писал рассказы, в подростковом возрасте пробовал писать романы и рассказы с картинками для фэнзинов – любительских журналов про научную фантастику.

Стиг Ларссон и сам занимался созданием фэнзинов. Позже он взялся за написание научно-фантастического романа, но бросил, так и не закончив, поскольку не был доволен результатом. Первой любовью Стига Ларссона в литературе стал жанр научной фантастики. Но он также обожал детективные романы, предпочитая классическому детективу крутые триллеры Дэшила Хэммета, Рэймонда Чандлера, Росса Макдональда и Питера О’Доннела. А когда он начал в семнадцать лет публиковать рассказы в фэнзинах, то порой сочетал эти два жанра в детективных историях, где действие происходило в будущем. Рассказ из этого сборника впервые вышел в третьем номере Sfären («Сферы») – фэнзина, который Ларссон издавал совместно со своим другом Руне Форсгреном.

Этот журнал появился в апреле 1972 года в количестве 50 копий. Спустя много лет рассказ впервые издается официально – в этом сборнике. «Супермозг» – это раннее произведение автора, который впоследствии напишет «Девушку с татуировкой дракона». По этому рассказу видно, что уже подростком Стиг Ларссон обладал талантом рассказчика. Уже в семнадцать лет его волновали такие вопросы, как злоупотребление властью, ограничение гражданских свобод граждан, притеснение верхними классами нижних. Построение рассказа свидетельствует о том, что уже тогда Стиг Ларссон умел создать напряжение, постепенно раскрывая читателю детали происходящего. Перед нами не только первая работа создателя Лисбет Саландер, но и признание в любви к двум жанрам – научно-фантастическому и детективному, страсть к писательству и приверженность к идеям справедливости, сострадания и гражданских свобод.

Мистеру Майклу Ноябрю Коллинзу

Сектор 41

Альдедо-стрит

8048 Нью-Йорк 18–A–34

Мистер Майкл Ноябрь Коллинз – это я. Письмо, адресованное на мое имя, ранним утром прибыло через почтопровод. Джудит, моя жена, достала его из корзинки на кухонном столе, прочитала имя адресата и протянула мне. Уже по конверту я понял, что письмо необычное. Вместо отправителя – штамп, означавший, что отправку оплатило правительство – или налогоплательщики, если выражаться точнее. Нечасто я получаю письма от правительства. До этого момента подобное случилось только один раз, когда два года назад мне повезло выиграть золотую медаль в беге на Олимпийских играх. Тогда президент направил мне свои поздравления. Тогда был 2172 год, сейчас 2174-й, а мой мировой рекорд так никто до сих пор и не побил. Я вскрыл конверт.

Майкл Ноябрь Коллинз 46-06-18

Мистер Коллинз, по приказу правительства вас просят явиться на медицинское обследование к доктору Вестеру, Бостонский университет, Государственное исследовательское отделение, 24 августа 2174 года.

За текстом следовала неразборчивая подпись и внизу пометка «секретарь».

Я недоуменно уставился на письмо, гадая, что все это значит. Тем временем Майкл-младший и Тина подбежали обнять меня на прощание – их уже ждал школьный лифт. Пока я обнимал детей и прощался, Джудит вынула письмо у меня из рук.

– Что они имеют в виду? – спросила она.

– Понятия не имею, милая. Видимо, придется поехать туда и узнать.

– Но зачем им тебя обследовать?

Я притянул жену к себе и поцеловал.

– Наверное, это как-то связано с моей физической формой. Я вообще-то поставил несколько мировых рекордов.

– Но при чем тут правительство?

– Ни малейшего понятия, – ответил я, пожимая плечами. – Со временем мы все узнаем.

– Доктор Марк Вестер, – повторил я.

Я говорил с девушкой на стойке информации в главном корпусе Бостонского университета.

– Как я могу его найти? – нетерпеливо спросил я.

– Я позвоню его секретарю. На это может уйти некоторое время. Как вы, наверное, знаете, Бостонский университет не просто учебное заведение, а государственный исследовательский центр, и здесь строгие формальности.

– Нет, я этого не знал. А не могли бы вы сообщить, зачем я здесь.

– Вам назначено обследование. Так написано в письме.

Она подняла трубку и набрала номер.

– Мэри? Это звонят со стойки информации. Вы ожидаете визита господина Майкла Ноября Коллинза? Он уже здесь.

Тишина.

– Хорошо, я направлю его к вам.

Улыбнувшись, она показала на одетого в униформу мужчину, сидевшего в стеклянной будке.

– Поговорите с ним. Я позвоню ему, и он проводит вас к доктору Вестеру.

Девушка снова подняла трубку. Я двинулся через холл. Разговор был закончен еще до того, как я прошел половину пути. Мужчина в униформе поднялся со стула, вышел из будки и поприветствовал меня рукопожатием.

– Вам нужен доктор Марк Вестер, правильно?

– Именно так.

– Прекрасно. Я провожу вас. Следуйте за мной.

Идя за ним следом, я чувствовал нарастающую тревогу. У меня было чувство, что что-то не так, но я не знал, что именно. Это незнание только добавляло к тревоге раздражительности. Два раза охранники в униформе останавливали нас и спрашивали пропуск, но мой спутник только показывал на меня и говорил: «Он к доктору Вестеру».

Тревога и недоумение нарастали, и под конец я не смог удержаться от вопроса, зачем мне к доктору Вестеру. Но охранник знал не больше девушки в холле. Наконец мы прибыли на место.

Медсестра, судя по всему Мэри, попросила меня присесть на диван и сказала, что доктор примет через минутку. Через три минуты из кабинета вышел рослый широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Лицо и руки его были покрыты ровным загаром, какой можно получить только на солнце, а не из баночки в магазине. Вид у него был ухоженный.

– Спасибо за то, что пришли, – сказал он, протягивая руку.

Я пожал ее и спросил:

– Может, вы расскажете мне, зачем я здесь?

– А разве они не написали в письме? Вас должны обследовать.

– Написали, но я не понимаю почему.

– Вот как?.. Скоро узнаете. Но это целиком и полностью зависит от результатов обследования.

– Правда? Я не уверен, что испытываю большое желание проходить это обследование. Я в превосходной форме. Это необходимо в моей профессии.

– Да, я знаю, что вы в прекрасной форме, но мне необходимо узнать, в каком состоянии ваши внутренние органы.

Он усмехнулся и похлопал меня по спине, приглашая в кабинет.

– Я не знал, что Бостонский университет теперь государственный исследовательский центр. А студенты здесь еще имеются?

– Только по специализированным направлениям. Общественность мало осведомлена о нашей деятельности.

– И в чем она заключается?

– Вообще-то мне запрещено распространяться на этот счет; могу только вкратце сказать, что мы занимаемся исследованиями в области биологии.

– И какое это имеет ко мне отношение? Я-то тут при чем?

– К сожалению, не могу посвятить вас в детали до того, как мы проведем все необходимые тесты.

– Вот как… Тогда лучше приступайте сразу. Я хочу быстрее вернуться домой к Джудит и детям.

– Ах да, вы ведь женаты, – констатировал Вестер и почесал макушку.

– Именно так. На лучшей в мире женщине, – улыбнулся я.

– Поздравляю. Сам я не женат, детей нет, да и возраст уже не тот, чтобы об этом думать. Но я рад, что вы согласны на обследование.

– Когда вы начнете?

– Завтра.

– Завтра? Я надеялся, что все можно успеть сегодня.

– Речь идет о сложных и основательных исследованиях, требующих времени. Но вы не переживайте. Мы подготовили вам отдельную палату в университете. И вы всегда можете позвонить жене.

– И сколько дней это займет?

– Сложно сказать. Возможно, неделю. Если все пойдет так, как мы рассчитываем.

– Неделю?! Что же это за исследования? Я хочу знать. Почему я здесь? Как вы собираетесь меня обследовать? Зачем?

– Я уже сказал, что не могу ничего вам рассказать, пока не готовы результаты обследования.

– В таком разе я отказываюсь, – отрезал я.

Вестер улыбнулся:

– Друг мой, только не волнуйтесь. Тесты абсолютно безопасные, могу вас заверить.

– Это неважно, – продолжил я. – Мне важна причина. Или вы ее назовете – или я отказываюсь от участия.

– Вы не все поняли. У вас нет выбора, участвовать или нет. Вы будете обследоваться. Это приказ.

– Чей приказ?

– Правительства.

– К черту правительство, – разозлился я. – Я отказываюсь.

– У вас нет выбора.

– Конечно, есть. Я могу встать и выйти вот в эту дверь, – сказал я, поднимаясь.

– Взгляните на эти бумаги, – сказал Вестер, когда я уже взялся за ручку двери.

– Зачем?

– Потому что этот документ касается вас.

– До свидания, – сказал я, толкая дверь.

– Это приказ, подписанный президентом.

Я замер.

– И он требует полного послушания. Если вы откажетесь, вас задержат по обвинению в антигосударственной деятельности.

– Это шутка?

– Вовсе нет. Наказание – двадцать пять лет тюрьмы и двадцать тысяч долларов штрафа.

У меня отвисла челюсть.

– Не может быть.

– Посмотрите сами.

Я медленно закрыл дверь. Во взгляде доктора Вестера появилась угроза.

– Так что вы предпочитаете?

– Я так понимаю, у меня нет выбора…

– Практически.

– Можно позвонить жене?

– Разумеется. Вы вольны делать то, что пожелаете.

– Если это не противоречит тексту приказа, так я понимаю?

– Именно так. Вас проводят в вашу комнату.

– Где меня будут охранять?

– Естественно. Ради вашего же блага.

– Естественно…

Марк Вестер не преувеличивал, когда говорил, что анализы и тесты окажутся очень сложными. Четыре дня меня переводили из кабинета в кабинет, где врачи проверяли меня на все мыслимые болезни. Им было бесполезно объяснять, что я здоров как бык – простите за клише. Они меня не слушали. Обследовали с головы до ног, изнутри и снаружи. В первый день они тестировали мою кондицию, заставляя выполнять различные физические упражнения. Они проверяли все по тысяче раз, чтобы не упустить ни одной мелочи. На второй день меня отправили на рентген, а потом колотили молоточками и заставляли высовывать язык и говорить «ааа». Потом разрешили отдохнуть. В качестве палаты мне достался роскошный двухкомнатный сьют со всеми удобствами. В другой ситуации он привел бы меня в восторг. Каждый вечер я звонил Джудит и пытался объяснить, почему мне придется задержаться в больнице еще на день. Об угрозах тюрьмы и штрафа я не упоминал. Жена целовала трубку и говорила, что ждет моего скорейшего возвращения домой. Меня повсюду сопровождали два крепких охранника в униформе. Ради моей собственной безопасности, естественно. После двух первых дней я решил, что анализы не такие уж и страшные, но я ошибся. В течение третьего, четвертого и пятого дней они практически вывернули мое тело наизнанку и заглянули в каждый его уголок. Меня проверяли на все – от грибка стопы до рака легких. На шестой день обследование наконец завершилось и доктор Вестер пришел сообщить, что я могу поехать домой на выходные, но в понедельник мне придется вернуться.

– Зачем? – спросил я. Этот вопрос уже вошел у меня в привычку.

– Вам удалят аппендикс.

Я ворочался в постели, отбросив наполовину прочитанный комикс. Ситуация, в которой я оказался, мне совсем не нравилась. Операция была сделана двенадцать дней назад, и с тех пор врачи вкололи мне вакцины от всех возможных заболеваний. Я устал и был взбешен. Взбешен, потому что меня заставляли делать то, что я не хотел. Я больше не чувствовал себя свободным гражданином Соединенных Штатов. И меня бесило, что они молчат о том, чем вызваны все эти меры. Со вздохом я снова вернулся к комиксу.

Вечером пришел Марк Вестер и присел на стул рядом с кроватью. У него было серьезное лицо. Я понял, что что-то случилось. Что-то нарушило его первоначальные планы, какими бы они ни были.

– Завтра вас выпишут из отделения.

– Ура! – обрадовался я впервые с того момента, как оказался здесь.

Он помолчал минут пять, а потом наконец сказал:

– Вы наверняка хотите знать причину.

– Это самое умное из того, что вы сказали за все время нашего знакомства.

Вестер не обиделся.

– Вы когда-нибудь слышали о Хансе Зэгеле?

– Вы имеете в виду профессора Ханса Зэгеля?

– Да.

– Кто же о нем не слышал?

Профессор Ханс Зэгель был крупнейшим ученым нашего времени. Он родился в Германии, но когда ее оккупировали русские в 2120-м, бежал в Англию и потом в США. Все знали, кто такой Зэгель, поэтому вопрос Вестера меня даже немного задел. По сравнению с Зэгелем, даже Эйнштейн был полным нулем.

– Да, вы, разумеется, не могли о нем не слышать. Вы в курсе, сколько ему лет?

– Около восьмидесяти пяти, наверное?

– Восемьдесят шесть. А вы знаете, какой научной деятельностью он занимается?

– Всем понемногу, если верить прессе. Он знает все о естественных науках. Но, кажется, его главная специализация – физика. Это ведь он сконструировал первый фотонный космический корабль.

– Вы правы. Физика – его специализация. Но последние десять лет он преимущественно занимался биологией.

– Погодите. Какое отношение Зэгель имеет ко мне?

– Скоро узнаете. Вы читаете научную фантастику?

Я показал на стопку журналов, которыми развлекал себя в последние дни.

– А что-нибудь про пересадку мозга читали?

– Приходилось, а что?

– Вы считаете, что такие операции возможны? Их можно осуществить в реальности?

– Конечно, нет, – рассмеялся я. – Это невозможно.

– Вы ошибаетесь. Ханс Зэгель провел несколько успешных операций по пересадке мозга. Первую – шесть лет назад.

– Но это же невозможно. Слишком много нервных волокон нужно соединить. Абсолютно невозможно.

– Профессор Зэгель провел сто сорок пять таких операций, сорок шесть из них – на людях. С помощью компьютерного оборудования он выработал метод, дающий стопроцентный результат. И он сам сконструировал компьютер.

– Мне сложно в это поверить.

– Я понимаю ваши сомнения, но могу вас заверить, что это правда.

– Но как? – спросил я, все еще сомневаясь.

– Профессор Зэгель сам проводит операцию. Вскрывает череп и так далее. Компьютер контролирует ход операции, следя, чтобы все нервные волокна были соединены лазером.

Я почесал макушку.

– Ну, если ему удалось такое, он еще гениальнее, чем я думал. Но почему об этом не писала пресса?

– Профессор Зэгель не хочет обнародовать этот метод, пока его разработка не будет доведена до совершенства.

– И когда это произойдет?

– Лет через девять-десять.

– Честно говоря, не знаю, верю я вам или нет, но было бы интересно увидеть доказательства. Например, поговорить с профессором Зэгелем.

– Это невозможно.

– Почему?

– Он умирает. Он пожилой человек. Его сердце сдает.

Мне стало жаль Зэгеля.

– Но при чем тут я? – спросил я наконец.

Вестер провел рукой по гладко выбритому подбородку.

– Полагаю, вы согласны, что мозг Зэгеля – самое гениальное в этом мире.

– Разумеется, – кивнул я. – Он гений.

– И вы согласны, что этот мозг – самое важное на нашей планете, поскольку может принести неизмеримую пользу человечеству.

– Разумеется. Жаль, что он умирает.

– Слушайте. Говоря прямо, мир не может позволить себе утратить такой мозг, как у профессора Зэгеля.

– Рано или поздно все умирают.

– Его работа практически закончена. Ему нужно только десять лет, чтобы завершить все исследования.

– А что мне до этого? – упрямо повторил я.

– Профессору Зэгелю необходимы десять лет на то, чтобы закончить самый важный в истории человечества исследовательский проект…

– И…

– И мы хотим найти человека, который даст ему это время.

– Но как? Никто не может остановить смерть.

– Нет, но ее можно отложить. Мы хотим, чтобы вы одолжили профессору вашу голову, чтобы он мог закончить работу. Мы хотим, чтобы вы стали его новыми телом и сердцем.

Я недоуменно уставился на доктора. Ответил я не сразу.

– Вы с ума сошли! – прошептал я.

– Это дело жизни и смерти.

– А я? Что будет с моей жизнью? Я никогда не пойду на это.

– Вы должны. Профессору осталось жить пару недель.

– Мой ответ «нет». По мне, так профессор может умирать хоть сейчас. Моя жизнь важнее. Как вы вообще могли такое предложить?

– У вас нет выбора. Профессор Зэгель слишком ценен для государства.

– Вы не можете меня заставить! – крикнул я, вскочил и схватил доктора за пиджак.

– Возьмите себя в руки! Ради бога!

– Взять себя в руки?! – завопил я. – Вы действительно воображаете, что я соглашусь убить себя, чтобы спасти Зэгеля?

– Его знания необходимы человечеству.

– Я не пойду на это. Вот почему вы проводили все эти тесты… Но почему выбрали именно меня?

– Это очевидно. Вы в прекрасной физической форме. У вас отменное здоровье. Профессор Зэгель сам отобрал вашу кандидатуру.

– Так он сам выбрал меня? Выбрал себе спасителя? И я должен спасти ему жизнь при помощи его собственных разработок… Но только вы меня не заставите!

– У вас нет выбора. Президент уже подписал указ.

Я молчал. Потом вскочил и вылетел из комнаты. Не успел я сделать и пяти шагов, как охранники меня скрутили. Я закричал, начал отбиваться. Один из них завернул мне руку за спину, и я вскрикнул от боли.

– Только не раньте его! – скомандовал Вестер.

Я понял, что у меня есть преимущество. Им нельзя меня ранить. Но мне-то можно все. И, помимо всего прочего, я один из лучших спортсменов в мире. Я пнул одного охранника в живот. Он согнулся от боли, и прежде чем второй успел отреагировать, я нанес еще один удар. Второй охранник попытался прижать мои руки к телу, но я со всей силы ударил его об стену. Раздался стук головы о мрамор, и охранник застонал. Но мне некогда было его жалеть. Я дрался за свою жизнь. Он не хотел меня выпускать, но я все равно вырвался. Он снова набросился на меня, но я пригнулся, и охранник поймал лишь воздух. Воспользовавшись его замешательством, я нанес ему удар кулаком в висок.

Перепрыгнув через первого охранника, я бросился к выходу. Доктор Вестер пытался меня догнать, но я отшвырнул его с криком: «Дьявол!» Я вылетел сквозь вращающиеся двери и бросился бежать по коридорам и лестницам, пытаясь вспомнить дорогу к выходу. На первом этаже я на секунду остановился, чтобы сообразить, куда бежать, и услышал, как в динамики объявили о моем побеге. Меня велено было схватить, но ни в коем случае не допустить травм. Я побежал и внезапно оказался в главном холле, откуда большие стеклянные двери вели на свободу. Меня заметила девушка на стойке информации. Она закричала мне остановиться, но я, разумеется, не обратил на нее никакого внимания. Тогда она крикнула охраннику, который провожал меня к Вестеру в первый день. Он был ближе к дверям, но я оказался быстрее. Я знал, что нужно только выбежать из здания, а потом им меня уже не догнать. Попробуйте догнать олимпийского чемпиона по бегу. Охраннику не удалось меня остановить. Ему не хватило десяти сантиметров. Выбежав на улицу, я понесся по лужайке. Я был в одной пижаме и босиком и вынужден был выбрать газон. Но выбравшись из университетской зоны, я увидел человека, который садился в машину. Он как раз вставлял ключ в зажигание, когда я вытащил его из салона и швырнул на дорогу.

– Простите! Это дело жизни и смерти, – извинился я.

С первого раза машина не завелась, но я повернул ключ еще раз, и мотор зарычал. Охранники были в двадцати метрах от меня, когда я тронулся. Наверняка они запомнили номер. Я проехал шесть кварталов и свернул на главную дорогу. Там мне пришлось остановиться на красный. Пока я ждал зеленого, понял, что весь трясусь от страха. Внутри была пустота. Я не мог понять, как я – из всех людей – мог оказаться в этом кошмаре.

– Чертов президент! – пробормотал я. – А я еще голосовал за тебя… В следующий раз проголосую за демократов… если, конечно, у меня будет следующий раз.

Очнувшись, я увидел над собой доктора Вестера. Эффект от укола, который мне всадили, начинал проходить, и ко мне вернулась ясность мысли. Я попытался сесть, но обнаружил, что привязан к постели ремнями.

– Как? – выдохнул я.

– Полиция вас схватила. Вам не стоило убегать.

– Ну конечно. Надо было попросить вас провести операцию как можно скорее.

– Операция будет сегодня. Мы больше не можем рисковать жизнью профессора Зэгеля. Он может умереть в любой момент.

– Значит, остается надежда… Неужели вы не можете выбрать кого-нибудь другого?

– Нет. Слишком поздно. К тому же именно вы – то, что нам нужно. Отменное здоровье дает вам больше шансов выжить после хирургического вмешательства, чем у всех предыдущих пациентов профессора. К тому же оперировать буду я. Для меня это первый подобный опыт. И я хочу, чтобы все прошло успешно, учитывая важность операции.

– Моя жизнь важнее. У меня есть жена и двое детей. Я несу за них ответственность. Я должен о них заботиться.

– Не переживайте за жену. Государство позаботится о вашей семье. Они ни в чем не будут нуждаться.

– Но я не хочу потерять их. Я не хочу умирать.

– Мне жаль, но у нас нет выбора.

– Но зачем оттягивать неизбежное? Зэгель все равно умрет. Рано или поздно. И мне в лучшем случае остается лет пятьдесят-шестьдесят.

– Этим временем профессор Зэгель сумеет распорядиться наилучшим образом. Позвольте вас успокоить. Вы ничего не почувствуете во время операции.

– А что вы сделаете с моим мозгом? – спросил я с иронией. – Отдадите на нужды исследователей?

– Ни в коем случае. Мы его заморозим. Через несколько лет, когда профессор доработает свой метод, мы попробуем найти подходящее тело. Может быть, вам даже удастся со временем вернуть свое собственное тело, но вряд ли государство на это пойдет.

– Что-то я тоже в этом сомневаюсь. Зэгель вам важнее. А что вы сделаете, когда мое тело состарится? Найдете новое?

– Возможно. Это зависит от того, в каком состоянии на тот момент будет его мозг.

– В вас есть хоть что-то человеческое? – спросил я, даже не пытаясь скрыть отвращение, которое к нему испытывал.

– Попытайтесь понять, зачем мы на это идем. Взгляните на ситуацию с нашей стороны. Мы поступаем так, потому что искренне верим, что так будет лучше для страны. Помимо медицинских исследований, профессор Зэгель занимается созданием роботов, способных преодолеть противовоздушную оборону русских.

Я плюнул ему в лицо. Доктор никак не отреагировал.

– Я ухожу. В следующий раз мы увидимся в операционной. Ваша жена получила разрешение на двухчасовое свидание. В течение этого времени мы не будем вас беспокоить. Делайте, что посчитаете нужным.

Вестер открыл дверь и впустил двух охранников. Они сняли с меня путы и удалились. Через пару минут дверь снова открылась, и вошла Джудит. На глазах у нее были слезы. Она бросилась мне на грудь.

– Майкл! – всхлипнула она. – Почему, Майкл? Почему ты?

– Они выбрали меня. Ты знаешь, что произойдет?

– Они мне сказали. Но так нельзя. Майкл, скажи им, что так нельзя!

Я вздохнул.

– Они могут все, что захотят. Я попытался сбежать, но в двух кварталах меня настигла полиция.

– Но полиция же должна защищать нас?

– Они делают то, что им скажет правительство. А в этом случае жизнь Зэгеля важнее жизни спортсмена… Джудит, пообещай, что позаботишься о Майкле-младшем и Тине. У них должно быть все самое лучшее.

– Майкл, ты не сможешь им помешать?

– Но как?

Она беспомощно всплеснула руками. Я притянул жену к себе и поцеловал. Впервые я осознал, как мне необыкновенно повезло с такой женой, как Джудит.

– Где дети? – спросил я.

– Мне не разрешили их взять. Они сказали, что дети слишком малы, чтобы понять.

– Слишком малы… – Во рту появилась горечь.

– Я о них позабочусь.

Я подтолкнул жену к кровати.

– Майкл… Вестер… тот человек… он говорит, что они могут заморозить твой мозг и разбудить в будущем.

– Мое тело к тому времени состарится. Да я и не думаю, что они вернут мне мое тело, даже когда Зэгель закончит работу над проектом. Он сможет жить в нем еще лет пятьдесят, а правительству его жизнь важнее моей.

Я снова поцеловал Джудит, сначала нежно, потом требовательно.

– У нас два часа. Хочешь? В последний раз?

Я начал раздевать жену. Мы ласкали и возбуждали друг друга, гладили и обнимали. Наконец мы занялись любовью с такой страстью и нежностью, как никогда раньше. Это был мой последний раз. Никогда я не испытывал такого желания. Никогда не понимал, как сильно люблю жизнь. Последний раз для меня. Но не для Джудит. Вряд ли она захочет остаток жизни хранить мне верность. Она сможет снова выйти замуж. Но за кого? Мне была невыносима одна мысль об этом. Мы с Джудит были одним целым.

После мы лежали и разговаривали. Джудит выкурила сигарету. Я медленно ласкал ее тело. Странно, но никто из нас не чувствовал ни страха, ни отчаяния, несмотря на то что нам предстояло. Мы сохраняли спокойствие и говорили так же, как обычно говорили перед моим отъездом в тренировочный лагерь на две недели. Мы говорили так, словно я скоро вернусь. Они позволили нам побыть вместе больше двух часов, но через три в дверь постучали, охранник сунул голову в проем и сказал, что нам пора прощаться. Мы, а точнее, Джудит оделась, и мы попрощались. А потом сидели, обнявшись, пока не пришли охранники.

Дверь за Джудит закрылась. Один охранник остался в комнате и попытался заговорить со мной. Но мне не хотелось. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о губах Джудит. В половине пятого пришел второй охранник и сказал, что мне пора готовиться. Осталось полчаса. Он спросил, не хочу ли я поговорить со священником, но я отказался. Затем пришла медсестра и обрила мне голову.

Я был голоден, но есть мне не позволили. В пять часов медсестра вкатила кушетку и попросила лечь на нее, чтобы она могла отвезти меня в операционную.

– Ни за что, – ответил я. – У меня есть ноги, и эти последние метры я хочу пройти сам.

Никто не возражал. Я поднялся с кровати, натянул шорты и направился за медсестрой. Охранники шли следом. Выйдя в коридор, я подумал, не попытаться ли сбежать, но решил, что нет смысла – они схватят меня через минуту. Я послушно вошел в лифт. Новый коридор, новые вращающиеся двери. Я вошел в операционную. Там находились около шести человек, занятых подготовкой к операции.

Марк Вестер подошел ко мне, кивнул и попросил лечь. В комнате было два операционных стола. На одном уже лежал человек – судя по всему, Зэгель. Я испытал дикое желание подбежать к нему и размозжить череп. Но тут Вестер взял меня за руку и повел ко второму столу. Я лег. Кто-то накрыл меня лиловым покрывалом.

– Позвольте поблагодарить вас за помощь и сотрудничество, – сказал Вестер. – Спасибо.

Я ощутил укол в руку.

Последнее, что я чувствовал, это ненависть. Я ненавидел его. Ненавидел…

Стиг Ларссон родился в маленьком городе Шеллефтехамн в 1954 году. Детство он провел в доме родителей матери в деревне, где жили не более пятидесяти человек. После смерти дедушки в возрасте девяти лет он переехал к родителям. Самостоятельно Стиг начал жить с шестнадцати лет. С восемнадцати лет и до самой смерти он состоял в отношениях со своей соратницей по политической деятельности, поклонницей научной фантастики и, позднее, архитектором Эвой Габриэльссон. В семидесятые они активно занимались фанатской деятельностью. Переехав в Стокгольм в 1977 году, Ларссон работал художником в новостном агентстве. Но в Швеции его больше знали как ведущего борца с расизмом и тоталитаризмом. Он выпустил несколько книг на эту тему. Он также был скандинавским корреспондентом британской антифашистской газеты «Сёрчлайт». С 1995 года участвовал в создании и работе шведского аналога этой газеты – журнала «Экспо». С 1999 года и до самой смерти Стиг Ларссон работал редактором в «Экспо». Всю жизнь он мечтал стать писателем и в 2002 году вернулся к осуществлению своей мечты. На этот раз он взялся за серию детективных романов на основе своих феминистских и антитоталитаристских взглядов. Стиг Ларссон скончался в результате внезапного сердечного приступа в ноябре 2004 года. К тому времени он сдал в издательство три первых книги о журналисте Микаэле Блумквисте и хакерше Лисбет Саландер и работал над следующей книгой серии. Три первых законченных романа под названием «Трилогия «Миллениум» выходили в Швеции с 2005 по 2007 год. Они вошли в историю мирового книгоиздания – переведенные на пятьдесят языков, разошлись тиражом более семидесяти пяти миллионов копий, став самыми продаваемыми детективами в первой декаде двадцать первого века. По ним были сняты художественные фильмы в Швеции и в Америке. Первый роман в серии, «Девушка с татуировкой дракона», получил премию «Хрустальный ключ» в номинации «Лучший скандинавский роман года» от Скандинавского детективного общества. Второй роман, «Девушка, которая играла с огнем», стал лучшей книгой года по версии Шведской академии детективной литературы. Третий – «Девушка, которая взрывала воздушные замки» – снова получил «Хрустальный ключ». Помимо этого, романы завоевали множество премий и в других странах.

Хеннинг Манкелль и Хокан Нессер

Необычная встреча

Хеннинг Манкелль и Хокан Нессер – титаны шведской криминальной литературы. Но критики высоко ценят и их внежанровые вещи. Хеннинг Манкелль опубликовал свой первый триллер (и свое одиннадцатое по счету произведение) в 1991 году. В нем он представил своего постоянного героя – инспектора полиции города Истада Курта Валландера. Далее последовали десять романов и один сборник рассказов. Благодаря этому основанный в двенадцатом веке как рыбацкое поселение городок Истад, на южном побережье Швеции (всего 18 000 жителей), стал всемирно известным. В одном из произведений, «Перед заморозками» (2002), главным героем является дочь Валландера Линда, выпускница Полицейской академии.

Первый детективный роман Нессера назывался «Грубая сеть» и вышел в 1993 году. Тогда же читатели впервые познакомились со старшим инспектором Ван Веетереном, служащим в полиции вымышленного города Маардам в неназванной стране на севере Европы, которая могла бы быть Голландией, Германией, Швецией или Польшей. Ван Веетерену за шестьдесят. В первых пяти романах он работает в полиции, а в остальных уже на пенсии, подрабатывает в антикварном книжном магазине и помогает полиции расследовать преступления. Ван Веетерен – мрачный и циничный тип. Его главное хобби – шахматы. После десяти романов про Ван Веетерена Хокан Нессер изменил место действия и написал шесть триллеров про шведского инспектора итальянского происхождения Гуннара Барбаротти.

Его перу также принадлежат семь внесерийных романов. Как и Хеннинга Манкелля, его активно переводят на другие языки. Оба писателя получили премии за лучший дебют и по пять премий «Книга года» от Шведской детективной академии. «Необычная встреча» – это их единственный совместный рассказ.

Это метаповествование о странной ночи из жизни двух самых известных инспекторов в шведской литературе. Читателям стоит знать, что Хокан Нессер – высокий худой брюнет с редеющими волосами, а Хеннинг Манкелль – невысокий крепыш с длинными светлыми волосами, тронутыми сединой.

Внезапно Валландер понял, что не знает, где он. Почему она не могла приехать в Истад?

На шоссе, где-то к северу от Касселя, его посетила мысль, что не стоит ехать дальше. Шел сильный снег. На встречу с дочерью он все равно опоздает. С чего ей взбрело в голову праздновать Рождество в центре Европы? Включив свет, Валландер погрузился в карту. На дороге, кроме него, никого не было; фары освещали пустую трассу. Наверное, он свернул не на ту дорогу. Но где? Вокруг темнота. У него возникло ощущение, что Рождество он встретит в машине. Будет блуждать по дорогам Европы и так и не найдет Линду. Он пялился в карту. Он еще в этом мире или уже пересек невидимую черту и попал в мир параллельный? Валландер отложил карту и поехал вперед. Снег внезапно перестал идти.

Через пару миль Валландер притормозил на перекрестке, прочитал указатели и снова взял в руки карту. Ничего. Надо у кого-то спросить. Он свернул в ближайшую – согласно километрам на указателях – деревню. Деревня оказалась больше, чем он предполагал. На улицах было пустынно. Валландер остановил машину перед рестораном, который производил впечатление открытого, запер машину и только тогда понял, что голоден. Он вошел внутрь.

Ресторан принадлежал умирающей Европе. Время здесь остановилось. В стены впитался сигаретный дым. Оленьи головы и гербы соревновались с пивной рекламой на коричневых стенах. Барная стойка – тоже коричневая – оказалась пустой. Отдельные кабинки были похожи на стойла в хлеву. За столами – тени, склонившиеся над пивными стаканами. Фоном играла рождественская музыка. «Тихая ночь».

Валландер оглянулся по сторонам в поисках свободной кабинки. «Бокал пива, – подумал он. – И узнать дорогу. Потом позвонить Линде. Сказать, доберусь ли я вообще сегодня до места».

В кабинке сидел одинокий мужчина. Валландер заколебался, но взял себя в руки, подошел и показал на свободное место. Мужчина кивнул, и Валландер присел.

Мужчина ел. Старый официант с грустным лицом возник у стола.

– Гуляш? – спросил Валландер, показывая на тарелку и стакан с пивом. Официант кивнул, и он сделал заказ. Потом решил подождать, пока мужчина доест. Но тот ел крайне медленно. Валландер подумал, что нужно завести разговор. Выждав подходящий момент, он начал:

– Извините за беспокойство. Вы говорите по-английски?

Мужчина осторожно кивнул.

– Я заблудился, – сказал Валландер. – Я швед. Полицейский. Еду встречать Рождество с дочерью. Но я заблудился и не знаю, где я теперь.

– Маардам, – сказал мужчина.

Валландер вспомнил указатели. Но на карте он ничего похожего не видел. Тогда он назвал место, в которое направлялся.

Мужчина покачал головой:

– Сегодня не доберетесь. Это далеко. Вы не туда свернули.

И вдруг он улыбнулся. Совершенно неожиданно. Лицо его словно треснуло в улыбке.

– Я тоже из полиции, – добавил он.

Валландер удивленно посмотрел на собеседника и протянул руку.

– Валландер, – представился он, – инспектор по уголовным делам. Я работаю в Истаде.

– Ван Веетерен, – ответил мужчина. – Полиция Маардама.

– Двое одиноких полицейских. И один из них заблудился. Не самая смешная ситуация.

Ван Веетерен с улыбкой кивнул:

– Вы правы. Двое полицейских могут встретиться, только если один из них совершил ошибку.

– Это так, – согласился Валландер.

Ему принесли еду.

Они подняли стаканы и чокнулись.

– Ешьте не спеша, – посоветовал местный. – У вас полно времени.

Валландер подумал о Линде. Надо позвонить ей… Но этот полицейский со странным именем был прав. Ему придется встретить Рождество в этом непонятном месте под названием Маардам, которого нет даже на карте.

Что поделать.

Ничего.

Такова жизнь.

Валландер позвонил Линде. Она расстроилась, но поняла ситуацию. Положив трубку, Валландер вышел из кабинки и замер. Рождественские мелодии навевали грусть. Ему не нравилось грустить. Особенно в Рождество. Снаружи снова пошел снег.

Ван Веетерен сидел в кабинке, разглядывая две скрещенные зубочистки. «Странно, – подумал он. – Я уже смирился с тем, что проведу рождественскую ночь в одиночестве, а тут этот тип…»

Шведский полицейский, заблудившийся в снежную ночь.

Жизнь непредсказуема. Сам он тоже не планировал оказаться в ресторане в рождественскую ночь. После обязательного ланча с Ренатой и поздравительных разговоров по телефону с Эриком, Джесс и внуками он залез в ванну с пеной, кружкой темного пива и Генделем на полную громкость и стал ждать вечера. Вечером были запланирована шахматная партия с Малером в клубе. Точь-в-точь как в прошлом году. И позапрошлом. Малер позвонил около шести. Звонил он из больницы в Аарлахе, куда старого поэта вызвали к еще более старому отцу с переломом бедра. Жаль отца. В свои девяносто он был довольно бодр. Жаль шахматной партии…

Добравшись сквозь снег в клуб, Ван Веетерен понял, что без Малера там делать нечего. Он прошел еще несколько кварталов в направлении Цвилле и в конце концов оказался в этом злачном местечке. Все равно надо было поесть и выпить.

Шведский полицейский вернулся, улыбаясь.

– Дозвонился до нее?.. Как тебя зовут – запамятовал…

– Валландер. Да, дозвонился. Договорились на завтра.

В его взгляде появилась теплота.

– Дочь – это хорошо… – произнес Ван Веетерен. – У тебя одна дочь?

– Одна, – сказал Валландер. – Она замечательная.

– Моя тоже, – отозвался Ван Веетерен. – Еще есть сын. Но это совсем другое.

– Понимаю, – согласился Валландер.

Грустный официант спросил, не хотят ли они еще что-то заказать.

– Лично я предпочитаю пиво в одиночестве и вино в компании… – сказал Валландер. – Мне надо заняться поисками ночлега, – добавил он.

– Это я уже продумал, – сообщил Ван Веетерен. – Красное или белое?

– Благодарю. Красное.

Официант исчез в глубине зала. Повисла тишина. Из динамиков полилась «Аве Мария» неизвестного происхождения.

– Почему ты стал полицейским? – спросил Валландер.

Ван Веетерен медлил с ответом:

– Я столько раз задавал себе этот вопрос, что уже не помню ответ. Но ты ведь моложе меня. Может, лучше ты ответишь?

Валландер скривился и облокотился на спинку дивана.

– Могу и я… Хотя должен признаться, мне самому приходится напоминать себе об этом. Думаю, дело в зле. Я хочу уничтожить зло. Но проблема в том, что все цивилизации основаны на зле.

– Да, это один из их столпов, – кивнул Ван Веетерен. – Я считал, что Швеция избавлена от самых худших его видов… шведская модель, взаимопонимание и всякие такие вещи…

– Я тоже так думал. Но ситуация изменилась.

Официант вернулся с красным вином и сырной тарелкой – комплимент от ресторана. «Аве Мария» закончилась, и начала играть другая мелодия. Валландер поднял было бокал, но спохватился и спросил:

– Узнаешь вот это?

Ван Веетерен кивнул.

– Вилла-Лобос[11]. Так ведь?

– Не знаю. Восемь виолончелей и одно сопрано. Безумно красиво. Послушай.

Они прислушались в молчании.

– У нас много общего, – ответил Валландер.

Ван Веетерен довольно кивнул:

– Кажется, да. Только не говори мне, что ты тоже играешь в шахматы.

Валландер выпил, потом покачал головой.

– Очень плохо, – признался он. – Бридж мне дается легче, но и в картах я не мастак.

– Бридж? – спросил Ван Веетерен, беря третий кусок камамбера. – Я в него тридцать лет не играл. Но в то время требовались четыре игрока…

Валландер улыбнулся:

– Вон там двое играют в карты.

Ван Веетерен выглянул из кабинки посмотреть.

Действительно, в кабинке подальше двое мужчин со скучающими минами перекидывались в карты. Один был длинный, худой, сутулый. Другой – его полная противоположность. Невысокий крепыш. Обоим на вид казалось лет за сорок. Ван Веетерен выпрямился.

– Хорошо, – сказал он. – Рождество бывает раз в году. Давай спросим.

Спустя десять минут они уже раздавали карты, а спустя двадцать пять пара Валландер – Ван Веетерен уже взяла двойную заявку на четырех пиках.

– Случайное везение, – пробормотал коротышка.

– И слепой курице попадается зерно, – развил мысль высокий.

– Двум, – поправил Ван Веетерен. – Двум слепым курицам.

Валландер отвыкшими от игры руками перемешал карты.

– А чем вы, господа, зарабатываете на жизнь? – спросил Ван Веетерен, принимая предложенную сигарету.

– Мы писатели, – ответил высокий.

– Детективщики, – добавил коротышка. – Мы довольно известны. По крайней мере, в наших краях. По крайней мере, я… Мы заблудились и потому оказались здесь.

– Не вы одни, – отозвался Ван Веетерен.

– Детективщики плохо ориентируются по карте, – отметил Валландер, раздавая карты. – Это у них профессиональное.

– Конечно, – согласился Ван Веетерен.

На середине новой партии, когда игру вел известный писатель, из тени возник официант. Выглядел он взволнованно.

– Извините за беспокойство, – прокашлялся он, – но мы закрываемся через десять минут. Сегодня Рождество.

– Что за черт! – воскликнул Валландер.

– Сто чертей! – вторил Ван Веетерен.

Высокий писатель кашлянул и отмахнулся от официанта. Но низкий возразил:

– Я, со своей стороны, должен сказать, что в профессии писателя есть по меньшей мере одно преимущество.

– Хоть и не очевидное, – вставил высокий.

– Это мы пишем реплики, – сказал низкий. – Так что, будьте добры, выйдите и войдите снова.

Официант с поклоном удалился, чтобы вернуться через минуту со связкой ключей. Снова поклонился и, откашлявшись, сказал:

– От имени хозяина ресторана я хочу пожелать вам счастливого Рождества. Можете пользоваться баром. В холодильнике есть нарезка. Пожалуйста, заприте дверь, когда уйдете, и опустите ключи в почтовый ящик.

– Превосходно, – обрадовался Ван Веетерен, выпуская в воздух кольцо дыма. – Есть еще в этом мире разум и доброта…

Официант вышел. На секунду в помещение ворвался шум снежной бури, но все сразу стихло, и остались только зимняя ночь и маленький ресторан в городе, которого нет на карте.

«Разум? – подумал Курт Валландер, доставая тройку. – Доброта?»

И вытащил тройку против козырного валета.

Рождество.

В компании фальшивых поэтов.

«Поэты, поцелуй меня в зад, – добавил про себя Валландер. – Восемь романов и, блин, ни одной стихотворной строчки.

Завтра я увижу Линду».

Хеннинг Манкелль родился в Стокгольме в 1948 году. Писал он уже с юных лет. Манкеллю всегда нравился театр, и начал он с работы в театре. С 1984 по 1990 год работал режиссером-постановщиком в театре города Вэкшё. В шестидесятые и семидесятые активно занимался политикой. Симпатизировал левым, особенно маоистам в Швеции и Норвегии, где жил в семидесятые. Сейчас Манкелль живет со своей четвертой женой Евой, дочерью знаменитого режиссера Ингмара Бергмана, в Истаде на юге Швеции, а также много времени проводит на острове Фарё в Швеции и в Мапуту – столице Мозамбика. Манкелль опубликовал свой первый роман «Подрывник» в 1973 году. С тех пор он написал более тридцати романов. Автор также пишет пьесы, рассказы, книги для детей. Есть у него и автобиография.

Первый детектив, в котором появляется инспектор полиции Курт Валландер, назывался «Убийца без лица» (1991). Шведская детективная академия выбрала его романом года. Это также было первое скандинавское произведение, получившее премию «Хрустальный ключ» за лучший роман года. В 1995 году пятый детектив про Валландера, «Ложный след», снова стал лучшим романом года. В Швеции вышло тридцать пять фильмов, снятых по произведениям Манкелля. В Великобритании канал BBC снял собственный телевизионный сериал по книгам Манкелля с Кеннетом Брана в роли Валландера. Книги Манкелля любят и читают во всем мире.

Хокан Нессер родился в 1950 году в маленьком городке Кумла, где находится самая строго охраняемая тюрьма Швеции. Он окончил Уппсальский университет и преподавал шведский и английский в гимназии, до того как полностью посвятил себя писательству. Его первый роман «Хореограф» вышел в 1988 году. Второй, «Грубая сеть», – в 1993-м. В нем впервые появился инспектор Ван Веетерен из выдуманного города Маардам. Роман был признан лучшим дебютом года Шведской детективной академией. Вторая и четвертая книги серии – «Точка Боркманна» и «Женщина с родимым пятном» – стали романами года, седьмая, «Карамболь», удостоилась «Хрустального ключа» за лучший скандинавский триллер в 2000 году. В 2006 году Нессер представил публике нового героя – шведского инспектора итальянского происхождения Гуннара Барбаротти. За второй роман про Барбаротти, «Совсем другая история» (2007), Нессер в третий раз получил премию за лучший роман года. За этим успехом последовали еще три детектива. Нессер также создает внесерийные произведения, действие которых происходит в Швеции, в Лондоне и в Нью-Йорке.

Магнус Монтелиус

Алиби для сеньора Банегаса

Магнус Монтелиус – консультант по вопросам охраны окружающей среды. Много лет он провел в Африке, Латинской Америке и в странах бывшего СССР в Восточной Европе. Сейчас он живет с семьей на юге Стокгольма. Первый роман Магнус Монтелиус выпустил в 2011 году. Его действие происходит в 1990 году.

Автора занимают политические вопросы прошлых десятилетий. Он вырос в семье левых активистов, которые в 60–70-е годы участвовали в политической жизни страны. В своих произведениях автор стремится описать взаимоотношения человека с окружающим миром. «Албанец» – очень мощная книга для литературного дебюта. Действие этого политического триллера развивается на исходе холодной войны и опирается на огромный фактический материал, подробно изученный автором. Есть в романе место и для личной позиции Монтелиуса. И до и после дебютного триллера Монтелиус писал короткие рассказы. В них, как и в его романах, личные качества героев играют важную роль, влияя на их поступки и отношение к происходящим событиям. В книгах Монтелиуса критики отмечают крепкую сюжетную линию, отличное чувство юмора и умение передать характер персонажа.

Они были одни в тесной комнате для допросов. Адвокат разглядывал его из-под тяжелых век. Лицо у него было красное и опухшее, волосы растрепались. Наверное, выходные выдались тяжелые. «Добро пожаловать в клуб», – подумал Адам.

– Так вы утверждаете, – вздохнул адвокат, – что совершенно невиновны?

Адам кивнул.

– Но при этом в полиции вы сознались в совершении всех этих деяний?

– Это сложно объяснить.

Вид у юриста был усталый. Было очевидно, что Адаму он не верит и ни в какие сложные объяснения вдаваться не желает. Но Адам все равно решил рассказать ему о том, что произошло на самом деле.

Сеньор Банегас пил вино, поглядывая по сторонам. Они с Адамом были единственными посетителями бара в отеле «Райзен», поскольку дело происходило накануне Рождества.

– Неплохой план, не так ли?

Адам молчал, не зная, что сказать. На самом деле, это была самая идиотская идея из всех, что ему доводилось слышать. Банегас хитро улыбнулся:

– Конечно, она предполагает некоторые неудобства, а также значительные траты с моей стороны. Но любовь, мой дорогой друг, требует жертв.

Сеньор Банегас был государственным советником Гондураса по вопросам инфраструктуры и министром транспорта страны. К нему часто обращались с просьбами об услуге в обмен на ответную. В город он прибыл со своей делегацией неделю назад, нарочно подгадав визит к Рождеству, чтобы делегаты смогли взять с собой жен и устроить им праздничный шопинг. Банегас покрутил ус.

– Адам, я говорю серьезно. Никогда не знаешь, когда встретишь большую любовь.

Он не желал раскрывать личность объекта своего романтического интереса.

Советник словно прочитал его мысли.

– Мы с тобой оба джентльмены. Так что нет нужды называть имя этой юной леди. Как я тебе сказал, проблема заключается в моей жене. – Он вздохнул. – Она безумна, и я нисколько не преувеличиваю.

Адам готов был согласиться. Во время визитов в Гондурас он имел возможность встречать сеньору Банегас на приемах. Эта женщина следила за каждым шагом мужа.

– Когда я сказал ей, что мы задержимся на неделю – только мы вдвоем, – чтобы отметить Рождество в Стокгольме, она сперва обрадовалась. Но потом начала подозревать, что что-то не так. С чего я принял такое решение? Ради кого хотел задержаться в Стокгольме? Я же говорю – она обезумела от ревности.

– Ну, видимо, у нее есть на то причины. Но какое я имею ко всему этому отношение?

Банегас взмахнул руками.

– А вот какое. Я объяснил жене, что не могу все время проводить с нею, потому что мой хороший друг Адам Дильнер устроил мне деловые встречи, и я не мог отказаться. Конечно, какие встречи в период Рождества, но моя жена ведь этого не знает…

Банегас вытащил из внутреннего кармана бумагу и положил на стол.

– Я позволил себе набросать расписание, которое ты якобы составил для меня, на бланке твоей компании.

«Где он его взял»?

– Расписание довольно плотное.

Банегас приложил руку к сердцу:

– Мой друг, я влюблен, – и с чувством добавил: – Я вынужден просить тебя о помощи. Скажи семье, что у тебя встречи с важным клиентом, и не появляйся дома, когда по расписанию мы с тобою торчим на этих встречах. Как я тебе говорил, моя жена не в себе. Ей может прийти в голову проверить, дома ты или нет. Так что это разумные меры предосторожности.

Адам посмотрел на расписание. Он не видел ничего разумного в том, чтобы провести бо́льшую часть времени в праздники на улице, лишь бы избежать подозрений сеньоры Банегас. Пусть неверный муж сам с ней разбирается. Можно строить хорошие деловые отношения со странами Центральной Америки, не опускаясь до подобного рода услуг. Но Адам чувствовал, что безумная жена Банегаса на данный момент может ему весьма пригодиться.

– Дедушка! Деда!

Макс с Адой носились по дому – из гостиной по коридору в кухню и обратно. Адам протиснулся к кухонной стойке, чтобы налить себе вина. Каттис многозначительно на него посмотрела:

– Адам, нас ждет приятный вечер.

В кухне появилась с пустым бокалом в руках теща. Споткнувшись о ковер, она выругалась себе под нос, подошла к картонной коробке с вином и сморщила нос:

– А испанского у вас нет? «Риохи», например?

Она всего несколько часов назад прилетела из Малаги.

Каттис доставала имбирное печенье из духовки.

– Адам, посмотришь?

Но теща уже забыла про «Риоху» и наполнила бокал из картонки.

– Я, наверное, сделаю вечером ирисок. У бедных детей нет сладостей на Рождество.

– Мы пытаемся сократить потребление сахара.

– Адам, милый, не стоит слепо следовать моде.

– Но это…

Каттис закончила возиться с противнем.

– Это прекрасная идея, мама.

Бабушка крикнула в гостиную:

– А вы что скажете, дети? Хотите ирисок?

Те хором заорали: «Да!» Безнадежно. Эти дети душу готовы продать за сладости.

– Вот видите! – с триумфом заявила бабушка.

Он повернулся к Каттис.

– Адам! – предостерегла его жена.

В гостиной дедушка играл во что-то с Максом и Адой, а бабушка читала старые шведские журналы, которые Каттис достала специально для нее. Дедушка налил им виски и вернулся на диван.

– Катарина рассказала нам о твоем мексиканце, Адам.

– Гондурасце.

Тесть отмахнулся:

– А я что сказал? Чего я не понимаю, так это того, как муж может покинуть жену в рождественские праздники ради того, чтобы показывать город какому-то колумбийцу.

– Гонду…

– Когда у него дома двое маленьких детей и родители жены приехали их навестить…

– Папа, всё в порядке. Мы с Адамом уже все обсудили. Работа есть работа.

– Все только и говорят о равноправии, а на деле вон что творится… Что такого особого в этом… гондурасце?

Адам помедлил с ответом:

– Мы пытаемся выиграть тендер на новый проект. Шоссе между Гондурасом и Никарагуа. И Банегас…

Отец покачал головой.

– Адам, Адам… Это же прошлый век. Почему бы не построить скоростную железную дорогу?

Бабушка отложила журнал и повернулась к Каттис.

– Дедушка председательствует в клубе охраны окружающей среды Торремолинос. Мы теперь активисты.

– Это здорово, мама.

Адам без особого энтузиазма начал рассказывать о транспортной инфраструктуре Гондураса, но тесть снова его перебил:

– Им не нужно шоссе в Никарагуа, Адам. Им нужно шоссе, ведущее прочь от экологической катастрофы.

– Как ты эффектно выразился, Йоран! – воскликнула теща. – Запиши это выражение, Адам. Пригодится.

Тот медленно встал:

– Пойду накрывать на стол.

По дороге в кухню Адам услышал слова тещи: «Он никогда нас не слушает».

Завтра канун Рождества, но, согласно Банегасу, они должны два часа обсуждать транспортные развязки. Адам ждал этого с нетерпением. Благодаря плану Банегаса он сможет несколько часов провести в кафе на Нюбругатан. Он захватил книгу, которую сам себе подарил на Рождество, но читать было лень, так что Адам просто пил кофе и смотрел в окно на людей, спешащих сделать покупки. Ему самому ничего не требовалось покупать. Все, что нужно было делать, это создавать алиби гулящему министру транспорта. В Рождество Банегас не осмелился назначать свидание, и Адам провел весь день с семьей и родителями жены. Это было ужасно. В семье Каттис было столько традиций, что Рождество напоминало спектакль, точнее, церковную службу, в которой нельзя было поменять ни одной детали. А сколько у них было игр! Даже спустя десять лет Адам все еще не видел в них никакого смысла. Они играли в «Спрячь поросенка», «Миндальную гонку» и даже в игру, которая заключалась в том, что все старались ударить друг друга по голове мешочками с песком, которые теща специально привезла из Испании. Адам хотел отказаться, но по опыту знал, что в этом случае все будет еще хуже. Он был единственным, кто не мог выучить правила игры и всегда проигрывал – к нескрываемому удовольствию тестя. В отличие от Адама, дети обожали эти игры. Вечер закончился викториной, состоящей из вопросов о родственниках. Несмотря на то что ему всегда доставались так называемые легкие вопросы, он все равно ни на один не сумел ответить правильно.

– Но, Адам, – воскликнула теща, – ведь тебе в прошлом году достался тот же самый вопрос про ржавую «Ауди» тети Лотты.

Завтра наступал второй день Рождества. В этот день они обычно завтракали вафлями перед телевизором. За завтраком следовали прогулка, новая викторина, ланч с сестрой Каттис из Австралии по «Скайпу» и семейная игра под названием «Где крокослон?». Но, слава богу, в этот день у Банегаса было плотное расписание.

Адам решил устроиться с книгой в кафе при музее Средиземноморья. В расписании значилось, что они с Банегасом посещают завод по производству биогаза, а вечером заняты чем-то не менее глупым. Он уже и забыл чем. Да это было и неважно. Адам читал, когда позвонил телефон. Это оказался Банегас.

– Адам, у нас проблема. Нам нужно срочно встретиться.

Адам попытался было возразить, но министр не поддавался.

– Это важно. Я жду тебя в баре отеля «Райзен».

Адам неохотно пошел через Старый город. Во что он влез?

Банегас мирно сидел в кресле с бокалом горячего тодди – явно не первым. Он сразу перешел к делу.

– У нас проблемы с вечерней программой.

У нас?

Гондурасец продолжал:

– Я решил поехать в Хаммарбю, потому что жена не любит плавать на лодке. Но оказалось, что туда можно добраться и по суше. А ты мне этого не сказал, – он уставился на Адама. – Естественно, жена это выяснила и теперь настаивает на том, чтобы поехать со мной.

Зачем я только на это согласился…

– Адам, так дело не пойдет. Поэтому я решил, что ты в последний момент поменяешь расписание и организуешь поход в оперу.

– Оперу?

– Моя жена ненавидит оперу. А для достоверности я решил, что сеньор Харальд Торвальдссон из Совета по экспорту присоединится к нам, и после оперы мы поужинаем в «Юллене Фреден» и обсудим дела. – Банегас продемонстрировал Адаму визитку Торвальдссона с таким видом, словно это был лотерейный билет. – Эта визитка будет доказательством нашей истории.

В Торговый совет и в обычные-то дни не дозвониться, не говоря уже о том, чтобы их сотрудники отправились на Рождество в оперу с советником из Гондураса. Но, как уже говорил Банегас, его жена не могла этого знать. Чиновник достал из кармана расписание:

– Хочу попросить тебя внести изменения в нашу программу. От руки, – добавил он, протягивая ручку.

Как в трансе, Адам вычеркнул визит в Хаммарбю и вписал оперу, как просил Банегас.

– Не забудь, что компанию нам составит сеньор Торвальдссон.

Затем Банегас достал билет на «Дона Джованни» и демонстративно оторвал контрольный талон.

– Вот твой билет, Адам. На всякий случай.

– Это действительно необходимо?

– Я настаиваю.

На улице Банегас обнял его.

– Адам, как я смогу тебя… – Потеряв равновесие, он запнулся и вцепился в Адама. Тот пошатнулся и одной ногой угодил в лужу. Ботинок тут же наполнился ледяной водой.

– Проклятье!

Банегас с удивлением взглянул на него.

– Дорогой друг! Тебе нечего опасаться, – он опустил взгляд на ботинки Адама. – Извини за обувь. Но это сейчас не самая серьезная проблема.

Он сверился с часами.

– Прости, больше не могу болтать. Запомни – по сценарию после оперы ужин. Не возвращайся домой до полуночи.

И советник направился в сторону Кунгстрэдгорден.

Адам же вернулся домой, хотя этого нельзя было делать. Прячась за заснеженными кустами, он разглядывал освещенные окна. Нога в промокшем ботинке окоченела. Но Адам знал, что в прачечной есть сапоги, а в белье можно найти носки. Ключ лежал под третьим цветочным горшком справа. То, что ему нужно… И тут он увидел, что дверь в подвал открыта. Наверное, дети опять там играли. Сколько раз он им говорил… К тому же в окру́ге произошло уже довольно много ограблений. Адам бесшумно пересек лужайку, беззвучно ругаясь себе под нос каждый раз, когда ледяная вода хлюпала в ботинке. Он вошел в подвал и собирался уже залезть в корзину с грязным бельем, как вдруг увидел мужчину. Сердце пропустило удар. Он закусил губу, чтобы не закричать. Неужели это… В руке блеснул металл. Взгляд Адама заметался по прачечной и остановился на оставшейся от ремонта доске в углу. Подойдет. Он схватил доску. В висках стучало. Сейчас я тебе покажу. Сейчас как дам тебе доской, ублюдок… Адам поднял руки, но в этот момент нога поскользнулась, он потерял равновесие и ударил вора не по руке, а прямо по голове. Со всей силы. Раздался неприятный глухой звук, и мужчина грохнулся на пол. Боже, как сильно я его ударил! Неужели он… Кровь текла у мужчины из уха. Адам искал признаки жизни. Не мог же я… Дрожащими руками он перевернул тело и увидел знакомое лицо, загорелое от бесчисленных часов, проведенных на полях для гольфа в Торремолинос. Из руки выпал фонарик.

Адам прижал пальцы к артерии. Пульса нет. Нет, нет, не может быть… Только не это…

Внезапно раздались вопли детей сверху:

– Где крокослон? Где крокослон?

Избавиться от доски, найти носки, надеть сапоги и бежать через лужайку, в лес, в метро. Выбросить ботинки в строительный контейнер. На платформе его стошнило. Это неправда. В пабе на главном вокзале он выпил пинту пива и тут же заказал еще. Только это уняло дрожь в руках. Что он наделал? Это несчастный случай. Но все равно. Пока Адам бежал по лесу, он думал сдаться с поличным, но после третьей пинты передумал. Какая от этого польза? Признание не вернет Ёрана к жизни. Его пугала не тюрьма, он боялся реакции детей. Что они о нем подумают? Он навсегда останется для них человеком, убившим их обожаемого дедушку. А Каттис? Нет, лучше молчать.

Офицеры полиции были одеты в гражданское. «Тело уже убрали», – шепнул мужчина постарше, напоминавший Адаму охранника из его компании. Вторым полицейским была женщина с бесстрастным выражением лица и волосами, собранными в хвост. Она оглядела Адама с ног до головы. Может, остались пятна? Но вроде он все проверил. Полицейский постарше отвел его в сторону.

– Ужасное происшествие. Понимаю, вы все в шоке.

Он начал рассказывать историю, которую Адам уже знал.

– В этом районе было совершено несколько ограблений. Очевидно, ваш тесть оставил дверь открытой, и грабители этим воспользовались. Они застали его врасплох. Ваш тесть играл с детьми в игру…

Женщина-полицейский заглянула в блокнот:

– «Где крокослон?».

– Вот именно, – продолжил полицейский. – Эти международные бандитские группировки – недетские игрушки. Они способны на любое насилие, чтобы не оставить следов. Возможно, они уже бежали из страны.

Адам медленно покачал головой и стиснул челюсти, чтобы скрыть облегчение.

– Разумеется, мы рассматриваем все варианты, – добавила женщина.

Адам промолчал. Она ему была неприятна.

Остаток вечера Адам провел, утешая Каттис. Теща занималась детьми, выказывая поразительную выдержку. Может, он все-таки относился к ней предвзято? Перед уходом полицейские пожелали узнать, где он провел вечер. Обычные процедуры, пояснили они. Адам рассказал про оперу и показал билеты. Полицейский извинился. Женщина ничего не сказала, но записала номер кресла в блокнот. Адаму она совсем не понравилась.

Ночью он не мог заснуть. Будет ли полиция связываться с Банегасом? На что все время смотрела женщина? Надо предупредить Банегаса. В восемь утра Адам вышел во двор позвонить ему на мобильный. Банегас не отвечал. Адам звонил снова и снова. До девяти тридцати, но безрезультатно. В отель он позвонить не рискнул, зная о подозрительности сеньоры Банегас.

В конце концов он решил пойти в «Гранд Отель». Адам прождал в лобби почти час, прежде чем увидел сеньору Банегас, которая стремительно вышла из отеля. Странно. Согласно расписанию сеньор Банегас до трех был свободен и должен был составлять компанию жене. Может, его вызвали в полицию? Адам поднялся на лифте на третий этаж и постучался в номер 318.

– Сеньор Банегас! – позвал он тихо. – Сеньор Банегас, это я, Адам.

Никто не ответил. Адам постучал громче:

– Гектор! Открой! Это важно.

Он подождал еще минуту и собирался снова постучать, как за спиной раздалось покашливание. Высокий мужчина, одетый в униформу отеля с блестящими пуговицами, поинтересовался:

– Вы кого-то ищете?

Адам ответил.

– Политика отеля такова, что все гости должны заявить о приходе на ресепшн. А вашего друга, судя по всему, нет в номере. Если вы сообщите мне свое имя, я передам господину, что вы его искали.

Он странно посмотрел на Адама:

– Ваше полное имя.

После секундного колебания тот ответил:

– Юнас Линдгрен. – Так звали его одноклассника, который все время попадал в неприятности.

Сотрудник отеля проводил его до выхода.

Каттис решила с детьми и матерью поехать в Испанию. Они больше не могли находиться в этом доме, сказала она. Адам заверил жену, что все понимает и что позаботится о доме и делах, пока ее нет. Проводив их в аэропорт, он смог наконец выдохнуть. Его постоянно бросало в холодный пот, а перед глазами застыла картина крови, вытекающей из уха Йорана. «Это несчастный случай», – пробормотал он себе под нос, но слишком громко. Люди смотрели на него с подозрением.

Вернувшись домой, Адам понял, что не в состоянии есть, и вместо этого налил себе виски. Он слышал, что соседи собираются патрулировать район по ночам, но его они не позвали. Все ему сочувствовали и не хотели тревожить. Адама мучила совесть. «Что бы сделать для очистки совести? – думал он. – Отдать деньги бездомным? Уйти в монастырь? Строить очистительные сооружения для воды в Судане? Нет, это чересчур. Может, достаточно будет записаться добровольным помощником в Красный Крест и помогать больным с домашними делами? Это же был несчастный случай…»

Он лег на диван и попытался читать, но заснул.

Когда в дверь позвонили, Адам долго не мог понять, сколько времени проспал. Это оказались полицейские. Но что-то в их поведении изменилось. Женщина стояла впереди, а мужчина позади. Женщина заговорила первой:

– Можно войти? У нас есть пара вопросов.

Они спросили про вечер с Банегасом, про оперу. Адам отвечал, придерживаясь расписания. Что Банегас мог им сказать?

– Вы с ним говорили? – Адам выдавил улыбку. – Он бывает рассеянным. Шведская полиция могла его напугать…

Он замолчал, потому что ему вдруг стало понятно, что что-то не так. Офицеры переглянулись. Женщина прокашлялась.

– Он мертв.

– Мертв?

Сперва Адам испытал облегчение – Банегас не мог им ничего сказать.

– Банегаса нашли на Кастельхольмене, – сказала женщина. – Его забили насмерть тупым предметом. Время смерти – примерно между десятью вечера и полночью. Другими словами, сразу после оперы.

Адам не знал, что сказать, и кивнул.

– Нас смущает несколько моментов. Не могли бы вы их пояснить?

Может, стоит попросить позвать адвоката? Но не будет ли это выглядеть подозрительным?

Прежде чем он успел решить, женщина продолжила:

– Или вы предпочитаете поехать с нами в участок?

Они задавали вопросы по очереди. Полицейский-мужчина поспешил заверить его, что это обычная процедура и что волноваться не стоит. У него была добрая улыбка. В отличие от напарницы, которая достала расписание Банегаса.

– Узнаете?

Адам кивнул.

– Что случилось с ужином? В «Юллене Фреден»? В ресторане вас не видели. Столик никто не заказывал.

Адам выдавил, что забыл заказать столик и что Банегас все равно хотел прогуляться. Он не хотел этого говорить раньше, чтобы не запутать полицию. Она молча записала его слова. Потом второй полицейский повторил, что это не допрос, но не мог бы Адам уделить им еще какое-то время через пару часов…

Меньше чем через час женщина вернулась.

– В вашем расписании сказано, что Харальд Торвальдссон из Торгового совета присоединится к вам за ужином.

Черт.

– Мы говорили с мистером Торвальдссоном; он утверждает, что не имел такого намерения и вообще не в курсе этого ужина.

На этот раз Адаму было сложнее придумать ответ. Женщина задала несколько вопросов, и он напрягся еще больше. Затем полицейская предложила устроить перерыв и продолжить в присутствии адвоката чуть позже. От адвоката Адам отказался. Когда его снова привели в комнату, там уже была только женщина с конским хвостом. Она допрашивала его одна, не тратя времени на болтовню и улыбки.

– У нас был интересный разговор с сотрудником «Гранд Отеля». На следующий день после убийства кто-то пытался проникнуть в номер, где остановились Банегасы. Человек вел себя подозрительно и назвался чужим именем. Но сотрудник узнал вас по фото, которое мы сделали в связи с расследованием другого дела.

Все попытки Адама объяснить ситуацию лишь натолкнулись на встречные вопросы. Ему хотелось спать. Он уцепился за последнюю надежду.

– Но зачем мне убивать сеньора Банегаса? Это же абсурд.

– По словам вдовы, у вас был серьезный мотив. Вы с ним обсуждали тендер на строительство автомобильной дороги. Так вот, Банегас уже отдал заказ американскому консорциуму. Он собирался рассказать вам об этом в конце визита.

Вот негодяй!

– Но никто не убивает из-за…

Однако это женщину-полицейского не интересовало.

Они позволили ему пойти домой поспать, но на следующее утро снова вызвали в полицию. Атмосфера стала менее напряженной. Добрый полицейский сказал, что они верят, что он пошел домой после оперы. Адам ответил, что рад это слышать. Все были довольны. Кроме женщины-полицейского. Она молчала, но вдруг без всякого предупреждения спросила:

– Так почему вы не возвращались домой до двух утра? И почему на вас были резиновые сапоги?

И внезапно допрос принял новое, ужасное для Адама направление.

Адвокат оторвался от записей:

– И тогда вы решили сознаться в убийстве Банегаса?

Адам кивнул:

– Мне была невыносима мысль, что меня могут осудить за убийство тестя.

Подумав о жене и детях, он зажмурился.

– Я решил, что Банегас станет моим алиби.

– Но теперь вы утверждаете, что непричастны к его смерти?

– Это я и пытаюсь вам сказать. Но с другой стороны…

Адвокат поднял руку в предупредительном жесте:

– Всему свое время. Давайте пока сосредоточимся на преступлении, в котором вас обвиняют.

Он высказал свое мнение и, бросив взгляд на часы, добавил:

– Дело очень сложное. Мне нужно выработать стратегию защиты. Проконсультироваться с коллегами.

Обратно в камеру Адама провожал полицейский. Они шли по длинному коридору мимо открытой двери, ведущей в комнату. Там, положив голову на плечо женщине-полицейскому, рыдала полная невысокая женщина в черном. Даже не разглядев лица, Адам сразу узнал в ней сеньору Банегас. Она подняла голову и с триумфом посмотрела на него. У нее были узкие злобные глазки, кривая улыбка, а на лице застыло выражение превосходства. Эта женщина действительно была безумна.

Магнус Монтелиус родился в 1965 году. Он много жил за границей, работая консультантом по вопросам окружающей среды в Африке, Южной Америке и Восточной Европе. В 2009 году он выиграл конкурс на лучший рассказ и повторил этот успех в 2011-м. В том же 2011 году вышла его первая книга «Албанец» – политический триллер, действие которого происходит в 60–70-е годы. Права на его издание были куплены в восьми странах. Кроме того, готовятся съемки фильма по этому произведению. В данный момент писатель работает над своим вторым романом.

Даг Эрлунд

Что-то в его взгляде

Шведские читатели Дага Эрлунда удивятся, прочитав его рассказ для этого сборника. Даг Эрлунд начал писать в пятнадцать лет. Он работал журналистом, репортером и фотографом в течение многих лет, прежде чем обратиться к писательству. В 2007 году вышла его первая книга в соавторстве с Даном Бутлером. Их перу принадлежит семь детективных романов. Один из них Даг Эрлунд написал самостоятельно. Эти произведения нетипичны для Швеции – крутые триллеры, перенасыщенные событиями. В большинстве триллеров фигурирует один и тот же злодей – серийный убийца-психопат Кристофер Сильфербелке, который, по собственному выражению Дага Эрлунда, делает вещи, о которых другие люди не смеют даже помыслить.

Эти триллеры стали очень популярны в Швеции – возможно, потому, что полная аморальность злодея импонирует читателям, уставшим от социальной тематики в шведской детективной литературе и самих норм и устоев шведского общества. В Швеции Эрлунда и Бутлера знают как писателей, чьи книги полны экшена, насилия, жестокости. И, наверное, ни один злодей не сравнится по жестокости и хладнокровию с маньяком Сильфербелке. «Что-то в его взгляде» демонстрирует читателю новую сторону таланта Дага Эрлунда.

Крик сорвался с губ Лени в тот момент, когда руки ее выпустили балконные перила. Поразительно, сколько мыслей успевает прийти в голову за несколько секунд, пока ты летишь вниз, а ледяной ветер обжигает щеки. Вся жизнь проносится перед глазами, как в ускоренной съемке.

Вот она в детстве дерется с Азадом… Они часто дрались, но при этом Леня обожала старшего брата. Он был для нее всем, воплощая в себе бога и любовь. Но она поняла это только намного позже. Сможет ли он когда-нибудь простить папу?..

Через секунду она ударилась головой об асфальт, и мысли остановились. Леня Барзани умерла немедленно. Если ангелы и зарыдали, их плач был заглушен криком отца с балкона.

Инспектор полиции Йенни Линд вцепилась в руль, борясь с тошнотой. Она стояла в пробке на Эссингледен по пути в центр. Машины ползли, как улитки, из-за сильного снегопада. Дворники работали изо всех сил, борясь со снегом, налипавшим на окна. Йенни ненавидела такие дни.

Несколько минут назад ей позвонили. В полицию Тенсты сообщили информацию о безжизненном теле девочки на земле. Полицейских машин не хватало. Виной всему был снегопад. Так вызов достался Линд.

«Как будто у меня без этого мало работы», – думала она.

Жизнь летела ко всем чертям. Она все про…ала, как выразились бы подростки из пригородов.

Все началось в ту ночь.

Йенни почувствовала себя плохо и отпросилась с работы, сославшись на желудочный грипп. Она не хотела, чтобы коллеги узнали о ее беременности. По крайней мере, пока.

Она потянулась за салфетками. Перед глазами снова вспыхнули картинки. Выругавшись, Йенни открыла окно и выбросила салфетку в окно. Ветер тут же занес снег в салон.

Даниэль со шлюхой. Да, она выглядела как шлюха. Пухлая блондинка в кружевном лифчике и черных чулках. Она сидела верхом на Даниэле в постели.

Их с Йенни постели.

Тошноту как рукой сняло. Стоя в дверях спальни, она чувствовала, как недомогание сменяется яростью. И она закричала. Шлюха тут же соскочила с ее мужа и попыталась прикрыться. Даниэль тоже сел на кровати и выставил вперед руку:

– Йенни, это не то, что ты думаешь…

Самое идиотское, что ей доводилось слышать в жизни. Она вытащила служебный пистолет. Было даже смешно смотреть, как полуголые Даниэль со шлюхой под дулом пистолета убегают из дома. Как они топчутся по снегу, натягивая на ходу одежду…

Пробка тем временем начала рассасываться. Йенни достала сигарету, зажгла ее и попыталась вспомнить, остались ли в сумке таблетки от головной боли. Она пила виски до поздней ночи, и голова теперь раскалывалась. Конечно, в ее состоянии не стоило пить. Как и курить, тем более что она давно бросила. Но кому какое дело? Она все равно сделает аборт. С браком покончено. Как и с семейной жизнью в коттедже. И с мечтами о счастье тоже. Она снова поставила не на ту лошадку.

Клара была ее единственной опорой. Она всегда приходила на помощь. Только Клара могла ее утешить и приободрить. К тому же ее взгляды на мужчин и отношения сильно отличались от взглядов Йенни. «Я не верю ни в какую долбаную вечную любовь. Я просто беру, кого хочу, развлекаюсь с ним и иду дальше».

Клара была уникумом.

Йенни стукнула кулаком по рулю, свернула в крайний ряд и прибавила газа. Одной рукой она достала мигалку, кое-как закрепила на крыше и включила синий свет.

Дайте дорогу, черт бы вас побрал!

Шестнадцатью минутами позже она уже стояла у полицейских заграждений и осматривала сцену преступления. Первая мысль, которая ее посетила, – сколько же людей живет в этом доме.

Сорок лет назад политики в их маленькой стране внезапно решили, что им не хватает жилья.

А именно – миллиона квартир.

В течение десяти лет они строили жилье, и теперь результат был у нее перед глазами. Выглядело это ужасно.

Полицейский патруль, первым прибывший на место, огородил территорию в двадцать пять квадратных метров лентой. Тут же стоял серо-синий микроавтобус криминалистов, а у самого дома была натянута палатка – очевидно, над трупом, чтобы помешать прессе делать фотографии. Мужчина в комбинезоне и сапогах прошел к Йенни через снег. Она узнала Бьёркстедта. Настоящая рабочая лошадка, работает криминалистом уже целую вечность; на него можно положиться.

– Привет! Можешь подойти поближе.

– Спасибо, Андерс. – Йенни пролезла под лентой. – Что тут у нас?

– Девочка с балкона. Модель один-а.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего подозрительного. Никаких следов рядом с трупом. Смерть в результате падения. Шея сломана.

– Сломана?

– Я не судебный врач, но готов поставить свою зарплату на то, что это так.

– Что-нибудь еще?

– Девочка была в джинсах и футболке. Из кармана во время падения выпал сотовый. Он разбит. Видимо, она упала прямо на него.

– Я посмотрю?

– Конечно.

Бьёркстедт пошел вперед. Ей пришлось нагнуться, чтобы зайти в палатку. Там в холодном свете ламп лежало то, что еще недавно было живой девочкой-подростком.

Девочка лежала на животе. Голова повернута в сторону. На лице застыл ужас. Одна щека вся в синяках и ссадинах, другая – чистая.

Линд показала на синяки:

– Что это?

Бьёркстедт пожал плечами.

– Она лежит там, куда упала. Видишь, под щекою снег в крови. Так что неизвестно, получены травмы до падения или в результате него.

– Что о ней известно?

Бьёркстедт показал в сторону дома.

– Я спросил коллег. Леня Барзани, семнадцать лет, жила на пятом этаже. С семьей сейчас говорят наши ребята.

Она кивнула:

– Спасибо.

– Не за что.

Йенни вышла из палатки. Ботинки оставляли следы на снегу.

Мой муж изменил мне со шлюхой. В нашей постели.

Семнадцатилетняя девочка упала с балкона. Возможно, убийство. Надо сосредоточиться. Но голова раскалывается.

С тяжелой головой Йенни поднялась на пятый этаж, нащупывая в карманах таблетки. Уже в лифте она услышала шум, который постепенно усиливался.

Двери лифта раскрылись, и разразился хаос. Женщина рыдала и размахивала руками. Возмущенные соседи говорили на непонятном ей языке. Полицейские терпеливо не давали соседям пройти в квартиру. Линд показала удостоверение, протиснулась вперед и в коридоре столкнулась с еще одним полицейским.

– Здравствуйте! Йенни Линд, отдел уголовных преступлений. Что тут у вас?

Коллега сверился с блокнотом.

– Покойную звали Леня Барзани. Семнадцать лет. Национальность – курд. Родом из Северного Ирака. Ее отец Шорш сидит в гостиной. Больше никого дома не было, когда мы приехали. В гостиной и на балконе беспорядок. Криминалисты сейчас все осматривают.

– Хорошо.

Йенни пошла вперед по коридору. Дверь в спальню была открыта, и она заглянула внутрь. Типичная комната девушки-подростка. Постер с Джастином Бибером на стене. Туалетный столик, где ноутбук соседствует с помадами, дезодорантами и духами. Колонки для айфона, мишка, розовые подушки на небрежно заправленной постели. Джинсы, майка, белье на стуле.

Комната Лени?

Она пошла дальше. Двери в другие комнаты закрыты. Коридор вывел ее в гостиную.

Мужчине на диване было лет шестьдесят. Коричневые брюки, бежевая рубашка, коричневая вязаная кофта. Он сидел, закрыв лицо руками, и всхлипывал. Рядом с ним сидела женщина-полицейский. Положив руку ему на плечо, она пыталась его успокоить.

Он босой. Пол под ногами мокрый. Почему?

Йенни кивнула коллеге и прошла в кухню. Там она достала две таблетки «Альведона», сунула в рот и, открыв кран, набрала в ладонь воды и выпила ее. Вкус у таблеток был отвратительный. Она уставилась на свою руку.

Мы были счастливы. Купили дом. Ждали ребенка. У нас могла быть прекрасная жизнь.

Но ты предал меня. Почему? Что во мне было не так?

Йенни снова набрала воды, выпила и зажмурилась. Несколько секунд она стояла в кухне с закрытыми глазами и слушала шум воды и голос женщины-полицейского.

Сосредоточься, Йенни.

Она убрала прядь волос со лба и осмотрелась.

Обычная кухня. Только стены украшены ткаными картинами религиозного содержания с надписями на непонятном языке. Курдский? Она вернулась в гостиную. Женщина-полицейский все еще сидела, положив руку на плечо Шоршу Барзани. В окно видно было, как на балконе работает криминалист. Йенни заглянула туда, и он оторвался от работы.

– Привет!

– Привет! Я Йенни Линд. Как ситуация?

Он провел рукой по лбу.

– Явно следы драки. Горшки с цветами разбиты. Снег растоптан. У стола сломана ножка. Я пока снимаю отпечатки ног и собираю другие улики.

Она собралась было закрыть дверь, но спохватилась и спросила:

– Сколько времени занимает падение с такой высоты?

Криминалист перевел взгляд на небо.

– Пятый этаж… примерно девять секунд.

– Спасибо.

Она закрыла дверь.

Девять секунд.

В голове еще шумело, но боль начала стихать. Йенни села напротив мужчины на диване и поймала на себе взгляд коллеги.

– Он что-нибудь сказал?

Та пожала плечами.

– Что она сама спрыгнула с балкона. Он пытался ее остановить.

– У них была ссора?

– По его словам, нет.

Ну да. Леня просто прошла мимо отца, сидевшего на диване, и с улыбкой сообщила, что собирается сброситься с балкона. Он направился за ней, попытался помешать, но ему не хватило сил остановить семнадцатилетнюю девицу. И он даже не спустился на улицу посмотреть, жива ли она.

– Я хочу задержать его по подозрению в убийстве.

Йенни наклонилась вперед.

– Шорш?

Никакой реакции. Она повторила.

Мужчина медленно отвел руки и посмотрел на нее. Красное, распухшее от слез лицо. Пустой взгляд. Весь его вид выражал отчаяние.

– Шорш, вам придется поехать с нами в участок. Я хочу с вами побеседовать. Вы меня понимаете?

Он всплеснул руками.

– Почему нельзя поговорить здесь?

– Так практичнее.

– Вы же не думаете, что…

– Я ничего не думаю. Просто хочу поговорить с вами в спокойной обстановке. Где другие родственники?

Снова всплеск рук.

– Азад у друга…

– Кто это?

– Мой сын.

– Понятно. Жена?

– Они с Ларой у моей кузины Наушад.

– Лара?

– Моя дочь.

– Сколько ей?

– Четырнадцать.

Что-то мелькнуло в его взгляде, когда он произнес имя дочери.

– Понятно. Вы должны пройти с нами.

Полицейское управление в Кроноберге представляет собой колоссальное здание размером с квартал. Уродливое, серое, оно вмещает в себя немыслимое количество отделений, коридоров и кабинетов. Где-то в глубине здания в комнате для допросов Йенни Линд сидит напротив шестидесятилетнего курда. Мужчина заметно волнуется. Сжимает руки, крутит пальцы. Взгляд его устремлен в пустоту прямо перед собой. Йенни Линд включает диктофон и направляет на Шорша Барзани. В планах у нее обычный короткий допрос, после которого можно будет попросить прокурора выписать ордер на арест. Но разговор затягивается, что Йенни совсем не радует. Зато он ведется без переводчика и адвоката, в чем тоже есть плюсы. Шоршу явно нужно выговориться. Уже целый час он рассказывает о Лене, о семье, о бегстве из Северного Ирака, о прошении политического убежища, о жизни с тех пор. Голова по-прежнему болит. Йенни пытается забыть о своих проблемах и сосредоточиться на словах Шорша. Все это брехня, естественно. Вешает ей лапшу на уши. Конечно, это он выкинул дочь с балкона, как это обычно делают отцы-мусульмане с неугодными дочерьми и сестрами за то, что девушки осмелились ошведиться – забыли про религию, ходят на дискотеки, курят, гуляют с мальчиками… Преступают закон.

Так и тут. Шорш Барзани убил дочь за то, что она нарушала его правила и навлекла позор на семью. Полиция уже видела это раньше. Много раз. Самые известные случаи обсуждались в газетах. Фадиме Сахиндал, двадцатишестилетней курдке родом из Турции, отец долго угрожал, прежде чем застрелить. Ее преступление заключалось не только в том, что она завела роман со шведом, но и в том, что раскрыла всему свету правду о том, как курды обращаются с женщинами.

Пела Атроши, девятнадцатилетняя курдка, была убита во время визита к родственникам в Ирак. Семья сочла, что она их опозорила. Братьев ее отца приговорили к пожизненному заключению, но через несколько лет отец сознался в том, что это сделал он.

Йенни Линд нахмурилась. Она ненавидела термин «убийство чести» и не понимала, почему политики и феминисты от него не отказываются. Для нее слово «честь» несло в себе слишком много позитивного и достойного, чтобы связывать его с «убийством». Лучше бы они называли такие случаи «убийства из-за культурных различий» или «убийства позора». В убийстве нет ничего честного, ничего достойного. Особенно если это убийство родной дочери. Современное европейское общество отвергает подобную мораль. Пусть для этих людей на первом месте религия и уважение, но для нас на первом месте закон.

Йенни Линд поймала себя на том, что мыслит предвзято. А полицейскому нельзя полагаться на субъективные мнения или впечатления, и не важно, что она видела или слышала много раз. Не важно, что мусульмане заставляют своих женщин закрывать лицо и полностью подчиняться мужчинам. Она посмотрела на Шорша, который наконец замолчал. Он много раз повторил, что любил дочь, что для него невыносима мысль, что ее больше нет с ними. Он сделал все, чтобы ей помешать. Йенни слушала вполуха. Она уже приняла решение. Йенни посмотрела на мужчину и спокойно заявила:

– Шорш, вам придется остаться здесь. Вы подозреваетесь в убийстве.

В его глазах отобразились удивление и отчаяние. И что-то, для чего у Йенни не нашлось названия.

Через два часа ей сообщили, что предварительное расследование возглавит Магнус Стольт. Скорчив гримасу, Йенни поехала в Сольню, чтобы найти его в прокурорской. Когда она поздоровалась со Стольтом, тот едва взглянул на нее.

Придурок.

В полиции он пользовался дурной славой. Все были согласны, что фамилия Член ему подошла бы больше, чем его собственная фамилия Стольт[12]. С Магнусом Стольтом озлобленность обрела лицо. Свои предрассудки он лелеял, как редкие растения в теплице. Никто его не любил – ни на работе, ни в зале суда, и оставалось загадкой, как он до сих пор здесь держится, когда есть столько действительно хороших прокуроров.

– Присаживайся.

Стольт начал рыться в папках на столе – наверное, хотел показать, как сильно занят. Взяв две папки сверху, он поднял очки на лоб и посмотрел на Йенни.

– Тенста? – и бросив взгляд на протокол допроса. – Шо… ша Барзани?

Линд кивнула. Стольт криво улыбнулся.

– Утверждает, что невиновен. Они всегда так говорят. Но я подпишу ордер на арест, и можешь продолжать работать над делом.

Он говорил в нос и явно покровительственным тоном. Неудивительно, что людей это бесит.

Стольт поднялся, закрыл дверь в коридор и вернулся на место. Покрутил очки в руках.

– Допроси его еще раз. Но в присутствии адвоката и переводчика, иначе у нас будут проблемы. Что еще ты нашла?

– Криминалисты осматривают квартиру. Мы забрали компьютер девочки. Полицейские опрашивают соседей и ждут возвращения родных, чтобы опросить их тоже.

– Сколько родных?

– Жена, сестра и брат Лени.

Стольт поднял бровь:

– Так мало? Их же обычно там штук семь-восемь живет.

Там.

– Думаю… – Йенни не смогла закончить фразу.

– Что?

Стольт ее раздражал.

– Что он невиновен.

– Почему же?

Она пожала плечами.

– Интуиция.

Очки упали ему на нос. Стольт вернулся к папкам.

– Попроси ее помолчать, пока мы не получим протокол вскрытия и отчет криминалистов.

Йенни Линд вышла.

Тем временем в камере два на два метра Шорш Барзани в кровь разбил кулаки об стену, вопя от боли и отчаяния.

В тот вечер Йенни опять напилась. Медленно обошла дом, их дом.

Здесь должна была цвести их любовь.

Здесь должен был расти их ребенок.

Чем больше она пила, тем сильнее становился ее гнев. В ярости она хватала его одежду из шкафа и швыряла на пол, рвала фотоальбомы, разбивала фотографии в рамках, ломала подарки и сувениры. В одном из ящиков Йенни нашла вибратор, который они когда-то, краснея и стесняясь, купили в магазине для взрослых. С отвращением она выбросила его в помойку, даже не вынув батарейки. Ее стошнило. Она блевала в туалете, а потом снова напилась. И продолжила уничтожать все свидетельства того, что они пять лет жили вместе. Нужно было уничтожить все.

Его. Ребенка. Дом.

И не важно, что будет потом.

На следующее утро ее осенило. Йенни поехала на квартиру в Тенсту. Хозяевам туда доступ запретили, и им пришлось ночевать в другом месте. Где? У друзей? В приюте? Йенни сделала глубокий вдох. Ее ждал целый день допросов. Криминалисты прочесали квартиру, и, собственно говоря, Йенни там было делать нечего. Вряд ли они что-то упустили. Но ей хотелось взглянуть на квартиру еще раз. Прислушаться к интуиции. Попытаться понять. На десять назначен новый допрос Шорша. Он сказал, что ему не нужен адвокат, но его предоставило государство. От переводчика Шорш тоже отказался, но того все равно вызвали.

Магнус Стольт зашел в комнату перед началом допроса. Йенни пила холодную воду – от тошноты. Допрос она начала, как обычно, спокойно. Но с течением времени заметила, как нарастало раздражение прокурора. Он изображал скуку, зевал, вздыхал, барабанил ручкой по столу. Подозреваемый выглядел разбито. Глаза покраснели. Седые волосы стояли торчком. Шорш настаивал на своей невиновности. Он только пытался помешать Лене сброситься с балкона. При этих словах Стольт хмыкнул. Адвокат посмотрел на него с удивлением. Барзани самостоятельно отвечал на все вопросы. Переводчик сидел без дела. Да, разумеется, Шорш занимался воспитанием дочерей. Запрещал им пирсинг и татуировки, учил гордиться своим происхождением и следовать Священной книге. Но он также скрепя сердце позволял им одеваться, как им хотелось, слушать популярную музыку и даже ходить на дискотеку. Однако он воспользовался своим правом решать, за кого им выходить замуж.

– Каким правом? – прошипел Стольт.

Барзани удивился. Он пояснил, что это долг отца. Прокурор сполз на стуле, устало провел рукой по лицу и устремил взгляд в одну точку. Йенни спокойно продолжила допрос. Нет, Шорш не в курсе, почему Леня приняла такое решение. Когда он спросил, почему она хочет сброситься с балкона, дочь ответила, что это не его дело. Он пошел за ней. Леня уже пыталась забраться на перила. Он стащил ее вниз, но та начала драться, исцарапала ему лицо, разбила горшки. Он пытался ее удержать, но она оказалась сильнее и в итоге спрыгнула с балкона. Шорш снова разразился рыданиями. Пришлось ждать, пока он успокоится. Йенни посмотрела на прокурора, но тот лишь демонстративно закатил глаза. Затем Стольт с плохо скрываемым раздражением в голосе обратился к подозреваемому:

– Может, вам лучше сознаться, Барзани? Облегчить, так сказать, душу?

Его слова перевели. Шорш Барзани покачал головой и закрыл лицо руками.

– Я любил ее, – всхлипнул он. – Я бы никогда…

Допрос закончился в 11.42.

На следующий день охранник позвонил Йенни в кабинет и сообщил, что несколько мужчин хотят поговорить с ней о Шорше Барзани. Она спросила, что им надо, но охранник был не в курсе. По его мнению, существовало два выхода. Или она спустится и попробует их успокоить, или охранник может вызвать подкрепление. Йенни вздохнула и спустилась вниз на лифте.

Там ее поджидали пятеро крайне возмущенных иракских курдов, друзей Шорша Барзани. Все они были уверены, что Шорш не убийца и что его следует немедленно отпустить. От этого зависела честь семьи.

Линд терпеливо объяснила, как работает шведская юридическая система. Но отклика не последовало. Мужчины заявили, что хотят поговорить с мужчиной, который ведет расследование. Йенни ответила, что расследование ведет она, и увидела в их глазах недоверие. Мужчины начали что-то обсуждать на своем языке, а потом потребовали встречи с ее начальником.

Йенни сказала, что ее начальницу зовут Лена Экхольм. Эта новость только усилила возмущение. Мужчины потребовали немедленно освободить Барзани. Йенни решительно заявила, что им не стоит мешать ходу расследования. Они закричали что-то на своем языке, вкрапливая шведские слова. Йенни не удалось их успокоить, но в этот момент появились полицейские в форме и выпроводили незваных гостей на улицу. Один решил оказать сопротивление, и на него надели наручники. Йенни покачала головой. Как это вышло? Почему?

Тремя неделями позже Йенни Линд сидела в новой двухкомнатной квартире в другом пригороде столицы и размышляла о жизни. Все получилось очень быстро. Дом она продала. Мебель оставила новым владельцам, чтобы ничего не напоминало о прежней жизни. С помощью друзей, фургона и ИКЕА за пару дней обустроила себе новый дом. Но оставалось еще одно дело. Аборт. Ее попросили поговорить с психологом перед принятием решения, и, разумеется, с нею случился срыв. Пять лет вместе, обещания вечной любви, совместные поездки, романтические воспоминания – все это сконцентрировалось для нее в этом ребенке.

Ребенок. Но она взяла себя в руки. Сжала зубы, прошла через это и отказалась от длительного больничного, проведя дома только первые два дня, когда кровотечение стало невыносимым. Лучше с головой уйти в работу, чем сидеть одной в квартире, уставившись в стену, и оплакивать то, что было. Даниэль предпринял робкую попытку наладить отношения. Он употреблял слова «уважение», «взрослые люди», говорил, что они по крайней мере могут это обсудить. Она ответила эсэмэской, предложив ему а) убираться вместе со своей шлюхой к черту и б) связаться с адвокатом Йенни, если у него есть какие-то вопросы.

«Мужественно с твоей стороны, Йенни», – сказала она себе, закусывая губу. Дрожащими руками попыталась наложить макияж, но от слез тушь расплылась, оставляя черные разводы. Пришлось начинать все сначала.

И пора уже выпить с Кларой.

В полиции она чашку за чашкой пила крепкий горячий кофе, морщась от горечи и начинающейся изжоги. Потом изучила материалы дела о смерти Лени Барзани. Отчеты криминалистов и айтишников были формальными и бесстрастными, как и протокол вскрытия. Криминалисты нашли отпечатки ног Лени и Шорша на балконе, а также следы драки. Они нашли кровь Лени. Под ногтями у девушки обнаружились частицы кожи отца. Результаты ДНК показали, что именно она расцарапала тому лицо. Но Йенни искала в отчетах не это. Сломанный затылок. Черепно-мозговая травма. Синяки и кровоподтеки на лице. Сломана левая рука. Невозможно было установить, произошло это до или после падения. В легких обнаружились следы никотина, но девочка была здорова. В крови не нашлось ни следов наркотиков, ни алкоголя. Сперма во влагалище тоже не была найдена. Айтишники без проблем взломали ноутбук и прочитали ее документы, почтовый ящик, проверили страницу на «Фейсбуке». К отчету были приложены распечатки чатов с друзьями и отрывки из дневника. Йенни с интересом прочитала все. Из писем выяснилось, что Шорш был строг к дочерям. Он разрешил им выбирать одежду, но самый главный выбор оставил за собой.

Выбор бойфренда.

Леня же влюбилась в Йоакима. В этом не было никаких сомнений. Они много общались, а в письмах подружкам девушка возносила его до небес. В дневнике она писала, что сильно встревожена тем, что отец пару лет назад заявил, что она должна выйти замуж за Раванда, одного из сыновей его кузины Наушад. И, на ее беду, жили они не где-нибудь, а в Бадинане, в Северном Ираке. В доверительном разговоре с подругой Эббой на «Фейсбуке» Леня сообщала, что отец узнал о ее отношениях с Йоакимом и пришел в ярость. Он подверг ее многочасовому допросу, а потом запретил выходить из дома без сопровождения отца или брата. Более того, Шорш приказал своей жене Рунак отвезти дочь Хавалю, иракцу в Тенсте, выдававшему себя за врача, чтобы выяснить, девственница ли она. Леня с отвращением описывает эту сцену. Хаваль принимал в обычной квартире и не был похож на человека с медицинским образованием. Мать отводила взгляд, пока он совал пальцы Лене в вагину. Это было больно и унизительно. Тем более что она никогда ни с кем не занималась сексом, но порвала плеву на балетной тренировке. Ее подруга Эбба тоже не имела сексуального опыта. Получив «отчет» врача, отец пришел в ярость и запретил Лене вообще выходить из дома. Это произошло за неделю до смерти. Каждый день брат Лени провожал ее в школу и встречал на обратном пути.

Йенни отложила бумаги, сделала глоток кофе и вздохнула. Сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к такой вещи, как культурные различия?

Напротив Йенни сидит мать Лени, Рунак. Рядом переводчик. Мать, измученная бессонницей и обессилевшая от рыданий, коротко отвечает на вопросы. Она хорошо знает своего мужа Шорша. Он обожает дочерей и не тронул бы ни волоска на их головах. Рунак хочет знать, когда муж вернется домой, и впадает в истерику, не получив ясного ответа. Двумя часами позже Йенни во второй раз допрашивает четырнадцатилетнюю Лару. На этот раз вместо переводчика – социальный работник из Тенсты. Лара скупо отвечает на вопросы.

Йенни улыбается девочке:

– Лара, ты чего-то боишься? Обещаю, ничего плохого с тобой не случится.

Девочка молчит. Потом пожимает плечами и смотрит прямо на Йенни.

– Как ты можешь что-то обещать? Ты же вообще не понимаешь, что происходит.

Ты права. Разве это можно понять?..

– Но тогда расскажи мне, Лара. Так, чтобы я поняла.

Однако девочка сидит, устремив взгляд в стол, и молчит.

Допрос Азада Барзани тоже ничего не дает. Он либо кратко отвечает на вопросы, либо пожимает плечами, либо просто молчит.

– Азад, как ты думаешь, Леня боялась отца?

– С чего ей его бояться?

– Это правда, что ее не выпускали одну из дома? Что отец приказал тебе встречать ее у школы, чтобы она не общалась с Йоакимом?

– Кто такой?

– У Лени был бойфренд. Йоаким.

– У нее не было бойфренда.

– Мы с ним уже говорили. Он подтвердил, что у них с Леней был роман.

– Он врет.

Единственный раз за время допроса их глаза встречаются, и Йенни понимает, что он никогда ничего ей не расскажет.

Это другой мир. Мир мужчин со своими понятиями о чести, не такими, как у шведов. На секунду она думает, не попросить ли коллегу-мужчину о помощи. Но нет, она не сдастся. Это она инспектор полиции. Йенни Линд.

На следующий день Йенни поговорила с лучшей подругой Лени Эббой Грин. Эбба ничего не боялась. Она подтвердила сведения, полученные из ноутбука Лени. Леня боялась Шорша. У него был бурный темперамент. Он постоянно устанавливал новые правила для Лени. Ей нельзя было краситься, носить короткие юбки, встречаться с парнями. Он хотел выдать ее замуж за Раванда из Ирака. Этот мужчина был намного старше девушки. Они с Леней миллион раз обсуждали, как той сбежать из дома. Но ей было только семнадцать лет, она еще училась в школе. Где бы она жила? Как содержала себя? Да и сбеги она, друзья и родственники Шорша нашли бы ее и вернули домой. По словам Эббы, Шорш был настоящим семейным тираном. Дочери безумно боялись его. Леня упоминала, что опасается за свою жизнь. Она говорила, что отец убьет ее, если узнает о бойфренде. А мама не осмелится защитить ее, поскольку не пойдет против воли мужа.

Протоколы допроса Йенни разместила в базе данных вместе с остальными файлами по этому делу.

На следующий день перед обедом ей позвонил прокурор и потребовал явиться в его кабинет и отчитаться о ходе расследования. Взбешенная, Йенни поехала в Сольну, разыскала в лабиринтах его кабинет и присела на стул для посетителей. Прокурор посмотрел на нее.

– Что с опросом соседей?

– Ничего. Никто ничего не видел и не слышал. Дело было посреди дня. Люди работали.

– Работали? Да местные жители славятся алкоголизмом! Ты не хуже меня знаешь. Эти паразиты…

Черные. Понаехавшие. Паразиты.

Если полицейские со специальным образованием не могут проявлять толерантность, как тогда ждать этого от остального населения? Йенни видела в новостях, что крайне правая партия в последнее время набирает все большую популярность. Фашисты… Она поежилась.

Нельзя ненавидеть людей за цвет кожи или происхождение.

Стольт полистал бумаги, помеченные желтыми клейкими бумажками.

– Говоришь, никто ничего не видел… А передо мной лежит допрос Петтерсона, который утверждает, что слышал крики и видел, как отец с дочерью дрались на балконе.

– Это так. Но он алкоголик. От него несло на всю квартиру, когда с ним говорили. И он все время меняет свой рассказ, что говорит о душевном нездоровье.

– Но тут даже написано, что он видел, как отец сбросил девушку с балкона.

Йенни вздохнула.

– Если ты прочтешь дальше, то увидишь, что он говорит, будто не уверен. Думаю, такой свидетель нам не поможет.

Стольт раздраженно отложил папки в сторону.

– Еще раз обойдите всех соседей. Без свидетелей и улик я не могу выдвинуть обвинение в убийстве.

– А что, если он не убивал?

Слова слетели у нее с языка сами собой.

У Стольта начал подергиваться один глаз. Он опустил очки на нос, наклонился вперед, положил локти на стол и посмотрел на Йенни пронзительным взглядом.

– Если он этого не делал?.. Приди в себя, Линд. Прочти допрос лучшей подруги. Леня боялась за свою жизнь. Это убийство чести. Пожизненное наказание. Нам тут каменный век не нужен.

Йенни поднялась. Выходя из кабинета, она услышала, как Стольт пробормотал себе под нос:

– Чурки…

Йенни обернулась.

– Ты что-то сказал?

– Ничего, – фальшиво улыбнулся прокурор.

На следующий день повторился допрос отца. За секунду до начала в комнату влетел запыхавшийся прокурор. По его лицу стало понятно, что на него давят. Как бульварные, так и солидные газеты пестрили заголовками о смерти Лени. Наверняка прокурору приходится теперь отвечать на звонки начальства и политиков. Йенни была наслышана о тонких политических моментах. Скоро выборы. Правый альянс гнется под натиском оппозиции. Они готовы на все, лишь бы удержать власть. Популистская, враждебно настроенная по отношению к иммигрантам партия имеет два процента по опросам общественного мнения. Это означает, что они получат еще больше власти и укрепят свои позиции посредника между правым и левым блоками в маленькой умеренной Швеции.

Политическая катастрофа.

А тут еще одна девочка-иммигрантка умирает, и подозревают отца… Как многих других отцов до него… Решение суда будет иметь важный политический эффект для маленькой демократической страны, которая не может позволить, чтобы люди другой культуры убивали дочерей для защиты чести семьи. Йенни показалось, что Шорш словно уменьшился в размерах. Она снова начала задавать вопросы о том дне, он повторил прежнюю версию событий. Шорш смотрел телевизор, когда дочь пошла на балкон. Он направился вслед за нею и пытался помешать ей сброситься с балкона. Началась драка. Йенни снова спросила, почему он не вышел во двор посмотреть, что с Леней. Шорш покачал головой.

– Меня словно парализовало. Я не мог пошевелиться. Сидел и пытался понять…

Прокурор поерзал на стуле, бросая на Йенни раздраженные взгляды. «Давай же! Расколи его!»

Но она уже тысячу раз задавала эти вопросы – и получала те же ответы. Спрашивала о переезде в Швецию, о детстве Лени, о взглядах Шорша на воспитание детей, о том, что происходило перед падением, почему он был босиком. Но Шорш отвечал как по шаблону. И по ответам рисовалась картина типичного иммигранта, каким его представляют шведские ксенофобы, – тиран, командовавший женой и дочерьми, сам устанавливавший у себя дома законы. Но все равно было что-то в его взгляде, что Йенни не могла определить. Почему-то она была уверена в его невиновности. Разумеется, своим доминантным поведением и тиранскими замашками он вселил в душу Лени страх. Да, это из-за него она начала думать о самоубийстве. Если это удастся доказать, его можно посадить. Но это окажется прецедентом. Йенни таких случаев не припоминала. Существует большая разница между доведением до самоубийства и убийством.

Йенни предприняла последнюю попытку. Сделав голос построже, она посмотрела подозреваемому в глаза и спросила:

– Шорш, может, лучше сознаться? Это ведь вы сбросили Леню с балкона, не так ли?

Усталый седой человек удивленно посмотрел на нее. Раньше Йенни себе такого не позволяла. Прошло несколько секунд, и он снова начал рыдать. Адвокат положил руку ему на плечо. Сквозь всхлипы до Йенни донеслось:

– Нет… я… любил ее…

Магнус Стольт раздраженно закрыл блокнот и вышел из комнаты.

А Йенни Марина Элисабет Линд закрыла рукой глаза, недоумевая, с чего ей взбрело в голову стать полицейским.

Все на нее давят. Стольт требует отчетов два раза в день, а новой информации нет. Второй опрос соседей ничего не дал. Они несколько раз допросили свидетеля Петерссона, и каждый раз тот давал разные показания. Видно было, что ему лестно внимание. Он с удовольствием отвечал на вопросы, выдумывая все новые небылицы. Свидетель из него был отвратительный. И от него вечно несло спиртным. Йенни допросила Йоакима Меркере, с которым у Лени был роман. Допрос был формальным, поскольку Йоакиму восемнадать лет. Он учился в гимназии, мечтал стать журналистом. Юноша произвел на Йенни приятное впечатление. Он рассказал, что они с Леней познакомились в школе. Начали видеться чаще, гулять, сидеть в кафе, болтать – все, что делают влюбленные… что делали и Йенни с мужем… Йоаким не мог точно назвать день, когда он влюбился в Леню или когда она влюбилась в него. Но он помнил дни, когда они делали что-то интересное вместе. Например, когда он хотел купить ей кольцо в городе, но она не осмелилась принять подарок из страха, что мама с папой начнут задавать вопросы.

Юноша рассказывал, Йенни время от времени задавала вопросы. У нее не было никаких сомнений в его искренности. Йоаким говорил правду. Да, они целовались и обнимались. В подъездах, туннелях, где никто не мог их увидеть. Даже в подвале дома, где живет Йоаким. Леня была у него дома в отсутствие родителей, но их отношения никогда не заходили дальше объятий и поцелуев. Нет, конечно, они хотели, но Леня боялась. До нее у Йоакима было две девушки, обе шведки. С одной из них он занимался любовью. Леня рассказала, что она девственница и хочет подарить свою девственность Йоакиму. Она говорила, что любит его и мечтает прожить с ним до конца жизни, но вряд ли родители это позволят. Родители Лени омрачали их отношения. Она сказала, если Шорш узнает, что у Лени есть молодой человек, им обоим не поздоровится. А если отец узнает, что они занимаются сексом, ей точно не жить. Он убьет их обоих. Поначалу Йоаким ей не верил, но постепенно понял, что все серьезно. Понять-то понял, но принять не смог. Он не хотел забывать Леню. Когда любишь в восемнадцать лет, разве можно расстаться? Они продолжали встречаться тайно. Целовались, ласкали друг друга, но не больше. Йоакиму было достаточно и этого. Он надеялся, что ситуация сама как-нибудь разрешится. Он предлагал Лене пойти с ней домой к Шоршу, рассказать о своих чувствах и попросить руку дочери. Но девушка только погрустнела и покачала головой. На глазах у нее выступили слезы. Это произошло несколько недель назад. Однажды утром она пришла в школу вся заплаканная, отвела его в угол и рассказала, что Шорш узнал об их романе. Они больше не смогут встречаться, поскольку брат будет провожать ее в школу и забирать обратно каждый день. Им остается только общаться по Интернету, если отец не отберет компьютер. Йоаким утешал любимую. Сердце его разрывалось при виде того, как Азад ведет Леню домой, а она даже не осмеливается повернуться. На следующий день на перемене она рассказала, что отец пригрозил, будто убьет их обоих, если они еще раз встретятся. Он не хотел ей верить. Обсуждал это с друзьями. Думал, не заявить ли на Шорша в полицию. Все-таки на дворе 2012 год и живут они в Швеции.

Закончив допрос, Йенни пожала руку Йоакиму и поблагодарила. Она также сообщила, что его вызовут в суд в качестве свидетеля. После его ухода женщина выпила крепкого кофе, радуясь, что ей больше не семнадцать лет. Но потом к ней вернулись мысли о Даниэле и шлюхе. Как же она ненавидит свою жизнь…

Эбба Грин сидела в парке и курила. Взгляд ее был устремлен в пустоту перед собой.

Чертов старикан.

Суд прошел неделю назад. Ее вызывали в качестве свидетеля. Эбба рассказала все, что знала. Как и Йоаким. Затем говорил сосед, который видел, как отец выкинул Леню с балкона. Адвокат старикана пытался его отговорить, но сосед настаивал на своих показаниях. Он говорил, что видел драку и то, как отец скинул Леню с балкона. Утром она прочитала в Интернете, что отца Лени приговорили к пожизненному заключению за убийство. Так ему и надо. Она медленно вытащила из кармана скомканную бумагу.

Письмо от Лени.

Оно пришло на следующий день после ее смерти. Эбба удивилась, увидев на конверте аккуратный почерк подруги.

Обычно они общались эсэмэсками или в чате. Эбба уже и не помнила, когда в последний раз получала бумажное письмо от приятеля.

Она прочитала его в тысячный раз.

Эбба, я тебя люблю! Тебя и Йокке, и Гуссе, и Анну, и Марианну, и Линнею, но я больше не в состоянии это выносить. Отец никогда не изменится. У меня нет никаких шансов. Родители заставят меня поехать в Ирак и выйти замуж. Я не могу пойти на это. Я хочу быть с Йокке, и больше ни с кем.

У меня нет другого выбора. Не знаю, что сделаю – перережу вены, спрыгну с крыши, – но я это сделаю. Я посылаю тебе письмо, поскольку уверена, что ты попытаешься меня остановить.

Я люблю тебя. Передай потом это письмо Йокке. Я написала ему кое-что на другой стороне.

Целую,

Леня.

Эбба показала письмо Йоакиму. Прочитав, он долго молчал, а потом сказал, что надо отдать его полицейским. Леня все-таки покончила с собой, а ее отца осудили за убийство. Но Эбба вырвала письмо у него из рук и убежала. Старик должен заплатить за то, что сделал. Она достала зажигалку и подожгла письмо. Посмотрела, как оно горит у нее на глазах, как огонь поедает строки, написанные Леней. Потом уронила горящее письмо на землю. Слезы выступили на ее глазах. Ногой Эбба растоптала пепел по земле.

Йенни Линд взяла отпуск. Она молча смотрела в окно своей новой квартиры. Судебный процесс закончился тем, что судья приказал вывести из зала курдов, громко протестовавших против доводов обвинения. Она присутствовала на протяжении всего процесса и очень удивилась, увидев соседа Петтерсона. Он явился в суд в рубашке и костюме, чисто выбритый и трезвый. И твердо стоял на своем. Он видел ссору на балконе и ясно видел, как Шорш Барзани выкинул свою дочь с балкона. Суд принял решение. Когда прозвучал приговор, Йенни взглянула на Шорша Барзани. Словно почувствовав это, он тоже посмотрел на нее.

И она снова увидела что-то в его взгляде…

Даг Эрлунд родился в 1957 году. Профессиональным писателем он стал в 1972 году. Более тридцати лет работал журналистом и фотографом. В 2008 году вышел его первый триллер «Убийство. нет», написанный в соавторстве с Даном Бутлером. Главным героем книги стал инспектор полиции Якоб Кольт, фигурирующий в большинстве книг Эрлунда и Бутлера. Но читательский успех им принес второй триллер «Совсем обычный человек» благодаря созданному ими образу злодея – кровожадного психопата Кристофера Сильфербелке. Неприлично богатый биржевой брокер, тот получает удовольствия от унижения женщин, и ему нравится убивать людей обоих полов. Кристофер Сильфербелке появился в пяти романах Эрлунда и Бутлера и принес писателям огромную популярность. Помимо этих книг, Эрлунд и Бутлер также начали серию триллеров с американскими протагонистами (первая книга серии «Хранители планеты Земля», 2011 год). Самостоятельно Эрлунд написал триллер «В память о Чарли К.» (2012).

Малин Перссон Джолито

Будь со мной, хранитель мой

Малин Перссон Джолито, насколько мне известно, единственный представитель второго поколения шведских детективщиков. Ее отец – известный шведский автор детективов Лейф Г. В. Перссон.

Малин Перссон не планировала становиться писательницей. В Уппсальском университете она изучала юриспруденцию. Работала в Европейском суде, после чего получила приглашение на работу от самой престижной юридической конторы Швеции. Там она проработала десять лет – сначала в Брюсселе, а потом в Стокгольме. Она замужем за Кристофом Джолито. В 2000-м родила первого ребенка и взяла шесть месяцев декретного отпуска. По возвращении из декрета Малин постепенно поняла, что получает на работе все менее сложные задания. После рождения второго ребенка ей сообщили, что она никогда не станет партнером, а перед рождением третьего Малин услышала, что на работу может не возвращаться. Печальный опыт общения с юридической конторой позволил ей заняться тем, о чем она всегда втайне мечтала, – написанием книг.

Ее первый роман «Двойной удар» рассказывает о молодом юристе Ханне. Ее берут на работу в престижную юридическую контору. Но после того, как у Ханны появляются дети, на работе над ней начинают издеваться. Это была не детективная история. Детективом стал второй роман писательницы – «Еще ребенок», написанный в 2012 году. За ним последовал «Вне всяких сомнений». В обоих романах главная героиня София Вебер, юрист, вынуждена превратиться в детектива.

Обе книги отличают крепкая сюжетная линия и серьезность поднимаемых вопросов. Малин Перссон Джолито волнуют преступление закона, нарушение представителями СМИ принципа презумпции невиновности, беспринципность политиков. Малин Перссон Джолито – восходящая звезда на небосклоне шведской детективной литературы. В центре данного рассказа – моральная проблема. Малин предлагает нам несколько точек зрения и несколько вариантов толкования в ненавязчивой писательской манере, которая делает чтение еще более интригующим.

Пахло не корицей, не лаком, не шампанским, не ветчиной. Пахло стрессом и лишними калориями. Ветер принес с собой резкие звуки электронной музыки. Облака набухли дождем. За одну руку женщины держалась дочь. В другой у нее была ручка. В коляске сидел сын. Обычно при входе в парк развлечений или музей выдавали бумажные браслеты, которые можно было закрепить на детском запястье, предварительно написав на них имя. Идентификационные браслеты – так они назывались. Но на рождественских ярмарках они не были предусмотрены. Однако в журнале женщина прочитала, что можно написать свой номер телефона на руке ребенка. «Мне не стоило сюда приходить, – думала она. – Это ошибка». Но дети ссорились, дрались, ныли, отбирали друг у друга игрушки, дергали за волосы, вопили, и она поняла, что нужно что-то придумать, иначе все сойдут с ума. Пройтись по рождественской ярмарке среди радостных семей, купить конфет в кульках, накормить детей горячими булочками – это показалось ей прекрасной идеей. Но оказавшись здесь, она сразу захотела домой. Лечь на диван, включить детям мультики и подремать. Однако теперь они были здесь, и уйти, не сделав хоть один круг по площади, было бы провалом. К тому же если сын заснет в автобусе, вечером его будет не уложить. Она взяла руку дочери в свою и принялась писать. Писать на тонкой детской коже было сложно. Пришлось сильно надавливать на перо. Девочка запротестовала, но женщина только сильнее дернула ее руку.

– Стой смирно! – велела она, на большее ее не хватило.

Женщина старательно выводила номер. Один глаз начал подрагивать. Один круг. Один круг вокруг площади, и можно ехать домой. Если повезет, дети заснут рано. И тогда весь вечер ее. Несколько часов покоя. Она это заслужила.

Дописав номер, она провела пальцем по цифрам: чернила уже высохли. Стоило ей отпустить руку дочери, как та сразу же засунула большой палец в рот. Девочка его не сосала, только держала во рту. Мать покачала головой, но ничего не сказала.

– Мама! – заныл ребенок в коляске. – Мама!

Сыну было около года. Не стоило позволять ему ходить, но мальчик ненавидел сидеть в коляске. Ему постоянно нужно было быть в движении. Вот и теперь он изо всех сил вертелся в коляске, пытаясь сбросить сдерживающие его ремни. Коляска зашаталась. Девочка стояла рядом, держа палец во рту. Женщина попыталась успокоить мальчика, поправляя ремни, но ребенок все вырывался. Женщина бросила попытки и двинулась вперед, на ходу наклоняя коляску из стороны в сторону, чтобы вернуть ребенка в сидячее положение.

Слишком теплые сапоги были велики девочке. Она шаркала пятками по асфальту. Мама забыла застегнуть молнию на комбинезоне, и стала видна ключица с тонкой синей сеточкой вен, на одной из которых бился пульс.

– Иди как следует! – сказала мать. – Поднимай ноги при ходьбе!

«Один круг, – пробормотала она себе под нос. – Только один круг».

Если бы только на площади не было столько народа… Палатка с леденцами стояла слишком далеко. Киоск с вафлями был уже закрыт. Но на невысоком подиуме, метрах в десяти от них, в кресле сидел мужчина с накладной бородой в красном колпаке. Рядом с ним стоял набивной олень с черными стеклянными глазами. На спине оленя стояла корзина с сосисками. Рядом на табличке значилось, что одна сосиска стоит 20 крон и что дети могут рассказать Деду Морозу, что они хотят получить в подарок на Рождество.

Со смешанным чувством облегчения женщина остановилась. Дочка в Деда Мороза не верила. Сын не знал, что это такое и каких чудес от него можно ждать. Но это была не самая худшая альтернатива. Женщина нащупала в сумке таблетки от головной боли и проглотила одну всухую. Естественно, та застряла в горле. Морщась от горечи, женщина прижала кулак к груди и зажмурилась.

И вот они стоят в очереди. Женщина пытается отвлечь сына печеньем, найденным на дне сумки. Но ребенка не обмануть. Он выхватывает кекс, царапая ее острыми ногтями, и бросает в мужчину впереди них. И пока женщина стряхивает крошки с пальто незнакомца и просит прощения, дочь исчезает. Мать оборачивается. Смотрит по сторонам. Кричит. Сначала тихо, потом громче. В третий раз – во все горло.

«Где она? – думает она. – Далеко она уйти не могла». Дочь только что была здесь. Пару секунд назад. Не больше минуты.

Сначала она злится. Рычит на сына: «Сиди тихо». Сумка сползает с плеча. Женщина поправляет ее. У нее нет сил. Она шепчет: «Почему?» Сперва растроенно: «Почему, почему, почему? Почему жизнь так несправедлива? Что мне теперь делать?» Она просит мужчину последить за коляской. Сын круглыми глазами таращится на незнакомого мужчину. Женщина протискивается через толпу, выкрикивая имя. Подпрыгивает, чтобы лучше видеть.

Куда она могла пойти? Женщина делает несколько шагов в одну сторону, потом в другую, но дочери не видно. Надо возвращаться к сыну. И по дороге назад она начинает испытывать страх. Страх затмевает все остальное – злость, усталость, грусть… Страх окружает ее, отравляет своим ядовитым запахом.

Где девочка? Где ее дочь? Куда она могла подеваться? Почему она не может ее найти? И тогда женщина достает телефон, чтобы услышать звонок, когда кто-то найдет девочку и увидит номер на руке. Но экран темный. Телефон разрядился. Полностью.

Она нажимает на кнопки, трясет телефон, снова нажимает, но все бесполезно. Дочка исчезла, а телефон не работает. Страх сменяется ужасом, который вцепляется в затылок когтями и зубами.

«Моя дочь пропала, – думает она. – Потерялась в толпе гуляющих».

Сын снова начинает вертеться в коляске, но не так яростно, как раньше. Страх матери передался и ему. Облака на небе устали сдерживать дождь. Люди бегут в поисках защиты от дождя, прячутся у сцены, под козырьками киосков. Мать остается на месте. Сквозь пелену дождя высматривает дочку, но ее нигде нет. Она пропала.

Мать пропавшей девочки зовут Петра. Одета она в джинсы и пуховик. Волосы крашеные. Она в декретном отпуске. Она не мать-одиночка, но отец детей бросил ее и уехал, не оставив адреса. Уехал четыре месяца назад и с тех пор не подходит к телефону. Когда она звонит, отвечают или родители, или друзья, или братья. Все они говорят одно и то же. Ему нужен покой, чтобы подумать. Он с нею свяжется. На самом деле они не хотят, чтобы она звонила. Не хотят иметь с ней ничего общего. С ней и с ее детьми. Ей одной приходится платить за квартиру. Петра ненавидит его, ненавидит его родителей, никчемных друзей, родственников. Ему звонить нельзя. Да и если можно было бы, телефон все равно не работает.

Где девчонка? Как она могла так быстро исчезнуть?

Петра не знает, что делать. Куда идти? К кому обратиться? Ей нужна помощь. Может, надо сохранять спокойствие? Или, наоборот, плакать и кричать, чтобы люди поняли, что все серьезно?

Прежде чем она успела принять решение, кто-то положил ей руку на плечо. Видимо, по ней было заметно, что что-то случилось, поскольку мужчина, стоявший перед ней в очереди, предложил свою помощь в поисках. Он посоветовал попросить Деда Мороза о помощи.

– Объясните ему, что произошло, – сказал мужчина. – Все будет хорошо, – добавил он, видя ее волнение. – Не переживайте. Она скоро найдется.

Но не переживать было невозможно. В голову лезли ужасные мысли. Они мешали ей спокойно объяснить мужчине с накладной бородой, что произошло. Мысли натыкались друг на друга. Перед глазами всплывали страшные картины. Ее дочка совсем маленькая. Ей только четыре года. Она все еще писается в кроватку и сосет большой палец. «Есть ли поблизости вода?» – судорожно подумала Петра, пока Дед Мороз, которого на самом деле звали Магнус, позвонил кому-то и попросил передать сообщение по громкой связи.

– Мою дочь зовут Эмма, – сказала мать.

– Эмма, – проскрипели колонки, – твоя мама ждет тебя у Деда Мороза.

– Она не умеет плавать, – прошептала Петра.

Озеро, канал, река, ручей? Ребенок может утонуть даже в луже. Но они в центре города. Где тут вода? Фонтан осушили на зиму. До гавани слишком далеко. Час пешком. Одна она не дойдет. В этом нет никаких сомнений. А если и дойдет, кто-то точно ее остановит. Но картины не уходили. Существовал миллион вариантов несчастных случаев. Она может упасть. Эмма такая неуклюжая… Упасть с большой высоты. С дерева, с качелей, со стены, с горки, с камня. Она может провалиться в канализационный люк, где ее крики никто не услышит. Она будет лежать там, в душной темноте, с переломанными ногами, и звать на помощь. Смерть будет долгой и мучительной. Из теплого живого ребенка она превратится в гнилой труп. А Петра даже не узнает, где ее тело…

Дождь прекратился. Люди начали возвращаться на площадь. Прозвучало новое сообщение по громкой связи: «Четырехлетнюю Эмму ищет мама. Светлые волосы. Одета в голубой комбинезон. Мама ждет ее у главной сцены».

Мужчина, вызвавшийся помочь, вернулся. Выглядел он расстроенно. Он сказал, что дети устали и проголодались и ему, конечно, жаль, но им надо ехать домой.

– Все будет хорошо, – заверил он и ушел.

Мысли продолжали метаться в голове у Петры.

Площадь теперь казалась маленькой. Люди, палатки, что тут интересного? Когда совсем рядом есть город с парковками, улицами, автомобилями, плохо освещенными улицами… Может, Эмма пошла туда? В толпе могут и не заметить, что ребенок идет один. Никто не обратил бы на нее внимание. Сейчас рано темнеет. Ее могла задавить машина. Светоотражатель в форме кролика лежит в кармане комбинезона. Эмме не придет в голову вытащить его, чтобы ее лучше видно было в темноте. Она слишком мала. Она даже не научилась смотреть по сторонам, когда надо переходить дорогу. Эмма не знает, как вернуться домой. Она не умеет оценивать расстояния. Ей надо говорить, когда повернуть, иначе она продолжает идти прямо. Дорогу назад на площадь она тоже не найдет. Ей только четыре года.

Дед Мороз перестал спрашивать про подарки, отдал свой стул Петре и снял бороду и колпак. Очереди рассосались. Стемнело, зажглись фонари. Перед киоском Красного Креста горели свечи. Петра с Магнусом ждали полицию. Двое взрослых оставили палатки, чтобы помочь с поисками. Магнус, волнуясь, ходил взад-вперед. Сын Петры заснул в коляске, а сама она сидела на стуле, словно в трансе.

Они не говорят о том, что может случиться с ребенком, который оказался один в городе. Это и не нужно. Мысли живут собственной жизнью. И несмотря на то что статистика и опыт говорили о том, что Эмма скоро найдется, Петра не могла в это поверить. Она продолжала сидеть на месте.

«Ее парализовало шоком», – подумал Магнус, сжимая и разжимая кулаки. Запястья распухли. Он вспомнил, как за него всегда волновалась мама. Мысли не дают ей действовать. Все то, о чем она читала, что видела по телевизору, все это теперь оживает в ее памяти. Она думает о детях, не вернувшихся домой, о детях, которых нашли, но которые так никогда и не оправились от полученных травм, детях, которых похитили и заперли в подвале плохие люди, о плохих людях, темных подвалах, извращениях, убийствах… «Почему она не ищет дочь?» – задался вопросом Магнус. Ему захотелось встряхнуть женщину, дать ей пощечину. Прочистив горло, он сел перед Петрой на корточки, положил руку ей на колено и попытался придать своему голосу строгости, хотя это оказалось трудно. Петра даже не посмотрела на него, когда Магнус сказал, что сама Эмма не вернется и что важно действовать быстро, в таких ситуациях важна каждая минута, а мать ребенка сидит и ничего не делает.

– Мне надо зарядить телефон, – вот и все, что ответила Петра.

Магнус достал свой сотовый и обменялся с ней сим-картами. Они смотрели, как мобильный находит сеть, но все оказалось безрезультатно – ни сообщений, ни пропущенных звонков.

Приехала полиция. Для таких ситуаций существовали процедуры. Полицейские должны задавать вопросы, которые положено задавать, и действовать согласно указаниям. Ассистент полиции Хелена Свенссон даже захватила письменную инструкцию. Но вместо того чтобы достать ее, она тоже села на корточки перед матерью и начала тихо с нею говорить. Прежде всего нужно было успокоить мать. Если этого не сделать, ответов на вопросы можно не дождаться. А без ответов будет трудно найти ребенка. Хелена Свенссон основательно расспросила мать. Какого девочка роста, веса, во что была одета. Фотографии у Петры с собой не оказалось.

– Ничего страшного, – успокоила ее Хелена. – Наверняка она не понадобится.

Она помогла Петре подняться и попросила показать место, где та в последний раз видела дочь. Коллеги Хелены уже начали прочесывать округу. Полицейские собаки пока были заняты в другом месте, но и их обещали привезти как можно скорее. Площадь освещалась плохо, но у полицейских нашлись свои фонарики. На вопрос, где сейчас отец Эммы, Петра ответила, что не знает, поскольку он сбежал четыре месяца назад, и по какому номеру с ним можно связаться, она тоже не знает. Хелена попросила прощения и отошла в сторону, чтобы позвонить в участок.

Она хорошо знала статистику. Им объясняли в полицейской школе, почему это важно. В год заявляют о пропаже примерно 1700 детей. Большинство возвращаются обратно сами еще до того, как прибывает полиция, и все заканчивается хорошо. В единичных случаях детей приходится искать, и тогда нужно действовать быстро, пока не наступила ночь. Дети могут заблудиться, заснуть и замерзнуть. А в случаях похищения ребенка часто за этим стоит второй родитель. Хелена хотела знать больше об отце Эммы. Она начала спрашивать, почему они разошлись, где он работает, есть ли у него родственники, кто его друзья. Петра пришла в ярость. Она заорала на Хелену: неужели та думает, что Петра не понимает, к чему она клонит?

– Отец Эммы не крал ее, – заявила Петра. – Если бы она ему была нужна, я не стала бы возражать, – она начала тяжело дышать. – Он оставил меня одну с детьми. Всё на моей ответственности. Ни дает мне ни гроша, не меняет пеленки, не вытирает рвоту, не готовит еду, не отводит в детский сад, не забирает, не укладывает, не одевает. Да если он захочет, я с радостью ее отдам! – Петра сорвалась. – Забирай, сказала бы я ему. Забирай и оставь себе, сказала бы я.

Хелена кивнула, чтобы успокоить Петру. Мать волнуется. Неудивительно, что она так кричит. Кто бы в ее положении не волновался? Но это не помогло. Петра впала в истерику. От ее криков сын проснулся.

– Мне нужно домой, – заявила она, видя, как тот дугой выгибается в коляске. – Позвоните, когда найдете Эмму. А сейчас мне нужно домой. Я не могу сидеть здесь всю ночь. Сыну нужно поменять подгузники, и его надо покормить. Так что я не могу оставаться тут и отвечать на ваши идиотские вопросы.

Хелена была озадачена. Разумеется, невозможно предугадать, как люди будут вести себя в стрессовых ситуациях – этому учили в полицейской школе, – но никто не учил, что делать при этом полиции. Заставить мать помогать им или отпустить ее домой? Но тут Хелена заметила памперс в коляске и вызвалась переодеть ребенка. Петра немного успокоилась. Кто-то дал ребенку банан. Когда тот был съеден, Лотта из Армии спасения принесла ему плюшку. Петру снова усадили на табурет и всучили горячий кофе. Хелена отошла в сторону, чтобы позвонить в участок и узнать, нашелся ли отец ребенка.

Но Хелена не успела набрать номер, потому что услышала крики коллеги Фолька. По голосам и позам она поняла, что девочку нашли. А вскоре появился ее коллега Стефан с ребенком на руках. Он улыбнулся, Хелена тоже. Все начали улыбаться. Полицейские окружили Стефана, зааплодировали. Площадь ликовала. Людей охватила непередаваемая радость. Казалось, что вся площадь осветилась огнями улыбок.

Они нашли ее совсем рядом – под сценой. Полицейскому пришлось заползти туда, освещая себе путь фонариком. Еще сложнее было выползти из-под сцены, да еще с Эммой на руках. Девочка спала в темноте в мокром комбинезоне – она описалась. Когда Стефан поднял ее на руки, она проснулась, но не заплакала. У Хелены слезы набежали на глаза. Слезы радости. Она позвала Петру и шепнула Эмме:

– Идем к маме. Мама тебя ждет.

Стефан поднялся на сцену со своим драгоценным грузом и с улыбкой на лице. Петра встала, но не поспешила им навстречу, только обняла себя руками. Она увидела, что дочь нашлась, но не спросила, все ли с ней в порядке, не ранена ли она. Жива ли она вообще. Ничего не спросила.

– Она спала, – пояснил Стефан. – Видимо, она спряталась. Но с нею все в порядке.

Эмма обернулась на мать, но не протянула к ней руки, а наоборот – отвернулась и уткнулась лицом Стефану в грудь. Он спросил:

– Разве ты не пойдешь к маме?

Но Эмма не хотела. Тонкие ручки еще крепче сжали шею полицейского, и Хелена потеряла желание улыбаться. «Но в этом нет ничего удивительного, – подумала она. – Девочка напугана. Она только что проснулась. Вокруг полно чужих людей, темно, страшно… Маленькие дети такие пугливые».

Петра не спешила ее утешать.

– Чертова девчонка! – прошипела она с темными от гнева глазами, потом вырвала ребенка у Стефана.

Девочка начала плакать. Она засунула кулачок в рот, заглушая рыдания, но было видно, как из глаз текут слезы.

– Ты описалась? – в ужасе спросила Петра, чувствуя пальцами мокрый комбинезон.

– Я не нарочно, мама, – прошептала дочь, – я не хотела.

– Мы пойдем, – сказал Стефан.

Хелена Свенссон продолжала думать, что нет ничего удивительного в том, что девочка напугана. Все эти фонари, чужие люди… какой ребенок это выдержит? И Петра находится в состоянии шока. Люди по-разному реагируют в стрессовых ситуациях. Это нормально. Совершенно нормально. Так говорили в полицейской школе. Петра скоро придет в норму.

Теперь и мальчик заплакал. Точнее, завопил во всю глотку. Но это хорошо. Если дети плачут и кричат, значит, они не пострадали. Волноваться надо, если ребенок молчит.

– Ты описалась? – снова спросила Петра, переходя на крик. Эмма заплакала еще сильнее.

«Наверняка дети замерзли, – подумала Хелена. – Им надо скорее домой, переодеться, поесть». Снова пошел дождь. У Хелены от волнения вспотели руки, пульс участился. Как ей справиться с этим хаосом? Если даже она так нервничает, что говорить о матери. Та наверняка на грани. «У всех был тяжелый день, – подумала Хелена. – Все немножко не в себе.

– Садитесь ко мне в машину, – просит Хелена. – Я вас подвезу.

Но мать не обрадовалась. Она хотела ехать на автобусе.

– Зачем вам везти нас домой? – спросила Петра. – Я сама справлюсь. Вы что, мне не верите? Любой может потерять ребенка. Она нашлась. Не надо меня проверять. Я хорошо забочусь о своих детях.

Хелена Свенссон продолжала настаивать. Тем временем приехала «скорая» и припарковалась рядом с машиной Хелены. Та попросила выключить световой сигнал. Врач быстро осмотрел Эмму и констатировал, что девочка невредима и что врачебная помощь ей не нужна. У нее обнаружились лишь царапина на коленке да пара синяков на ребрах и руках. Но кости были целы. Следов побоев не наблюдалось. Девочка сказала, что у нее ничего не болит. Петра наблюдала за осмотром.

– Наверное, ударилась, когда заползала под сцену, – объяснила синяки Петра. Она повернулась к Хелене. – Я ей сто раз говорила быть осторожней, но она не слушает. Девчонка такая неуклюжая… Вечно падает и спотыкается. И никогда меня не слушает.

Хелена посмотрела на желто-синий синяк под ребром.

«Это старые синяки, – подумала она. – Девочка не могла удариться сегодня». Она перевела взгляд на врача. Тот гладил Эмму по спине и поправлял кофту. Потом похлопал девочку по щеке. Осмотр закончился.

«Дети часто набивают синяки, – думает Хелена. – Все время. В саду, например. Наверняка она упала в саду и набила себе синяки и шишки».

– Я вам помогу, – сказала Хелена Петре и, сама не зная почему, добавила: – Мне нужно задать вам несколько вопросов для отчета. Мы можем поговорить у вас дома. Тогда не нужно будет приходить в участок, – закончила она, чтобы предупредить протесты Петры. – К сожалению, это необходимо. Я понимаю, что вы устали, но таковы правила.

Петра слабо кивнула. Она совершенно выбилась из сил.

Коллега Хелены вел машину. Петра с детьми сели сзади. Коллега остался ждать в машине, а Хелена сопроводила Петру с детьми в дом. Квартира оказалась маленькая, но чисто прибранная. На кухонной стойке лежала забытая пачка масла. Но кровати были заправлены, игрушки убраны, на полу ничего не валялось. Дети скинули верхнюю одежду и убежали.

– Я помою ее, когда мы закончим, – сообщила немного успокоившаяся Петра Хелене, положив комбинезон в корзину с грязным бельем. – Сними штаны и трусы! – крикнула она вслед дочери.

Хелена кивнула. В квартире было тепло и уютно. Она топталась в прихожей. Петра не пригласила ее войти внутрь. Хелена услышала, как Петра в гостиной включила телевизор, и начала гадать, войти в гостиную или нет.

– Я хочу есть! – крикнула Эмма с дивана.

Петра направилась в кухню. Хелена увидела, как та поставила на плиту сковородку и высыпала туда мороженые тефтельки. Не зная, что делать, Хелена подошла к двери и сказала, что позвонит Петре завтра.

– До свидания! – крикнула она детям.

– До свидания, – донеслось в ответ.

Она вышла из квартиры и услышала, как Петра запирает за ней замки и навешивает цепочку. Хелена Свенссон вышла на улицу. Там она обернулась и посмотрела на здание, пытаясь отыскать окна Петры. У нее было странное чувство, что что-то не так.

В машине ждал коллега. Он был старше Хелены. Служил уже пятнадцать лет. Он хотел домой. Как можно скорее. Ужинать. Смотреть телевизор. Общаться с семьей.

– Что ты о ней думаешь? – спросила Хелена. – О матери. Тебе не показалось, что она… разозлилась?

– А кто бы на ее месте не разозлился? – засмеялся коллега.

Хелена покраснела. Ее страхи были ему смешны.

– Кто знает, что могло случиться с потерявшимся ребенком… Она могла, например, застрять под сценой. И матери, наверное, стыдно. Вся полиция города приехала на поиски ребенка, который заснул в десяти метрах от невнимательной мамаши. Конечно, ей стыдно.

Хелена кивнула. Наверное, он прав.

– Забудь об этом, – произнес коллега, подъезжая к дому Хелены. – Мы сделали доброе дело, Хелена. Думай лучше об этом. Нам повезло, что с девочкой все хорошо. А теперь иди домой. И улыбнись. Скоро Рождество, черт возьми. Мы славно поработали, теперь можно и отдохнуть.

Ассистент полиции Хелена Свенссон ложится спать рано. На ночном столике – чашка чая. Перед сном она листает глянцевый журнал. Рецепт имбирного маффина, вышитые шелковые подушки в качестве идеи для дома, известная актриса, которая рассказывает о рождественских традициях в ее семье. Она мечтает научить своих детей делиться радостью. Хелена листает журнал, читает и перечитывает статьи. Сон никак не идет. Она не может сосредоточиться на чтении. Не может сообразить, как изготовить дома рождественскую гирлянду с искусственным инеем. В голове у нее девочка с тонкими руками, вцепившаяся в Стефана, перед глазами – желто-синие синяки на коже. Они обсуждали это в школе. Что самую большую угрозу для ребенка представляет не чужой дядя с карманами, полными конфет, и воображаемыми щенками в багажнике. Таких дяденек гораздо меньше, чем кажется людям. Гораздо больше усталых мам и пап, чьи дети постоянно слышат, что они тупые, неуклюжие, безнадежные… Их дети ходят в синяках, и синяки эти они не набили себе сами. Мама Эммы не была алкоголичкой. В квартире оказалось тепло и чисто. У них была корзина для грязного белья, стиральный порошок, прачечная в доме. Тефтельки на ужин. Хелене не из-за чего переживать.

Завтра будет новый день. На работу надо к одиннадцати. Прогноз обещает похолодание. Холод сгоняет бездомных в теплые подъезды, где жильцы жалуются на запах, и в украшенные к Рождеству торговые центры, где они портят картину. Работы полиции прибавится, особенно по ночам. Не стоит тратить энергию на бесполезные мысли. Если переживать из-за каждого пустяка, она не выдержит на службе и года. Хелена бросает журнал на пол и гасит ночник. Ложится на бок, поправляет одеяло.

Забыть? Забыть об этом? Вправду ли мы проделали хорошую работу? Скоро Рождество…

Урожденная Малин Перссон, Малин Перссон Джолито (р. 1969) – дочь знаменитого профессора криминалистики и автора детективов Лейфа Г. В. Перссона. Десять лет она проработала юристом в Стокгольмском и Брюссельском офисах международной юридической фирмы Mannheimer Swartling. С 2007 года работает на Еврокомиссию в Брюсселе, где живет с мужем Кристофом Джолито. Ее первый роман «Двойной удар» вышел в 2008 году и не являлся детективом. Последующие два романа были уже детективными. Они принесли ей славу одного из самых любопытных молодых авторов детективной литературы. В ее романах поднимаются серьезные темы. Например, вторая книга, «Совсем ребенок», рассказывает о насилии над детьми, а третья, «Вне всяких сомнений», – о несправедливости.

Май Шеваль и Пер Валё

Мультимиллионер

В течение тридцати пяти лет Май Шеваль и Пер Валё оставались самыми ивестными, самыми читаемыми и самыми уважаемыми шведскими писателями-детективщиками. Десять их романов, напечатанных в Швеции с 1965 по 1975 год, были переведены на множество языков. Они получили ряд премий, включая премию имени Эдгара Аллана По. Фильмы по их романам снимались в США, в Германии, в Советском Союзе, в Нидерландах. Май Шеваль и Пер Валё встретились летом 1962 года. Валё к тому времени уже стал известным писателем и журналистом. У него были жена и дети.

Май Шеваль была разведена, жила с шестилетней дочерью и работала журналистом и редактором. Они влюбились друг в друга с первого взгляда, но не могли быть вместе. Они встречались в барах, работали и писали вместе. Не прошло и года, как Валё съехался с Шеваль.

Их первый сын родился девятью месяцами позже. По тем временам это был большой скандал. Они не оформили свои отношения, но не расставались всю жизнь. Их союз стал легендой. Вскоре после встречи они начали планировать серию детективных романов, в которых могли бы выразить свои радикальные левые взгляды. Серия называлась «История преступления». В этом названии заключался политический посыл романов. Авторы считали, что причина преступлений кроется в том, что общество потеряло контакт с рабочим классом. Они писали главы по очереди, потом редактировали написанное друг другом и вместе готовили книгу к изданию. Оба писателя вынуждены были продолжать работать, чтобы содержать себя, поэтому на написание романов у них было мало времени. Но иногда им удавалось вместе создавать сценарии и новеллы. Всего таких новелл три. Все они имеют общую структуру. Авторам в них отведена роль наблюдателей, делящихся с читателем увиденным и услышанным. Но только в рассказе «Мультимиллионер» Валё и Шеваль поднимают вопросы, сделавшие их романы знаменитыми. Перед вами история банального мошенничества.

Несколько лет назад мы познакомились с мультимиллионером. Не каждый день встречаешь такого человека. Особенно если это долларовый мультимиллионер. Есть в долларах какой-то особый шик.

Но если принимать во внимание место встречи, то она перестает казаться такой уж необычной. Произошло это на борту «Королевы Елизаветы» – настоящего корабля, который теперь превратили в отель где-то во Флориде, да еще и в первом классе, а он, как известно, кишит миллионерами. Были там и синеволосые американки, и шепелявые английские лорды. Но этого мужчину мы запомнили, потому что он рассказал интересную историю. Историю с моралью. С палубы мы наблюдали за яхтами под мостом Варрацано Нэрроус, а когда маяк Эмброус скрылся в тумане, перешли в бар – и там-то и увидели этого мужчину. Он сидел один за столом, сутулый, в голубом кашемировом пуловере. Перед ним стоял двойной виски. Было рановато для алкоголя. Он бросил на нас взгляд, когда мы карабкались на барные стулья. Кроме нас и бармена, в баре больше никого не было. До обеда оставался час. Мужчине на вид было лет шестьдесят, но потом мы узнали, что ему сорок два. Когда мы заказывали напитки, мужчина выронил пачку сигарет на палас. Он поднял глаза на бармена, смешивавшего нам напитки, и произнес:

– Будьте добры, подайте мне мои сигареты.

Бармен продолжил заниматься своим делом.

– Мои сигареты упали на пол. Подайте их мне, – повторил мужчина на диване.

Бармен энергично смешивал напитки, притворясь, что не слышит.

– Или я разозлюсь, – добавил мужчина.

Бармен с невозмутимым видом насыпал лед. Мужчина на диване сверлил его взглядом голубых глаз. Нам стало любопытно, что будет дальше. Мужчина в голубом пуловере резко поставил стакан на стол и произнес:

– Теперь я разозлился.

Так он и сделал. Пришел в ярость. Вскочил. Разразился гневной тирадой в сторону бармена, обозвал его всеми мыслимыми словами, устроил истерику, как пятилетний ребенок, и вылетел из бара, оставив пачку сигарет лежать на ковре. Бармен сохранял невозмутимость. Вскоре показался его помощник, который поднял пачку сигарет и положил на стол.

– Какой неуравновешенный тип, – сказали мы.

Бармен сохранял загадочное спокойствие сфинкса.

В этом плавании нам достались места за столом судового врача и казначея. Там мы снова столкнулись с мужчиной из бара. Не за обедом – тогда его стул пустовал, – а за ужином. Он был в плохом настроении, потому что его не посадили за стол капитана. Он хотел сидеть за капитанским столом, как и положено мультимиллионеру.

Плавание заняло четыре дня, пятнадцать часов и двадцать пять минут. Это не так уж долго, в прошлом путешествия занимали гораздо больше времени, но нам это время показалось целой вечностью.

Пассажиров в первом классе было немного. Обеды и ужины растягивались надолго. И поскольку мы всегда сидели за одним столом, нам пришлось много общаться с мультимиллионером. Мы даже узнали, как его зовут, – Макгрант. А в том, что он был американцем, сомневаться не приходилось. Когда мы спросили, где он живет, он удивленно поднял брови и сказал:

– Разумеется, в Макгранте.

Как выяснилось, он родился в городе Макгрант – то ли в Миссисипи, то ли в Кентукки. Его прадед прибыл туда из Шотландии и основал город. Ему принадлежал весь город: банк, универмаг, все здания и почти вся земля. Красивый город, отметил мультимиллионер, с населением около десяти тысяч жителей, все белые, и даже слуги у них белые, и все живут в своих собственных домах. И, да, разумеется, он контролирует местную власть тоже.

Ему очень нравится его «Бентли», рассказал мужчина, но еще больше ему нравится его «Роллс-Ройс», хотя следовало бы отдать предпочтение американским «Кадиллакам», которых у него было два. Нас он воспринимал как своих друзей, поскольку мы делили с ним хлеб-соль и странные десерты Кунарда, похожие на лебедей из пудинга.

Он бросал презрительные взгляды на старых английских лордов, сидевших за столом капитана, и говорил, что когда позволил себе приступ ярости в баре из-за пачки сигарет на ковре, то и представить не мог, что окажется за одним столом с нами.

Мы слушали его с плохо скрываемым любопытством и испытывали к нему смесь ужаса и сочувствия.

Он никогда сам не открывал и не закрывал дверь. Никогда не садился на стул, если его него для не отодвигали. Никогда не поднимал предметы, которые он постоянно и явно нарочно ронял на пол. Он хотел, чтобы ему прислуживали. И если обслуга медлила, он изливал на них свою ярость. Это было частью его повседневного ритуала.

И если мы или другие пассажиры пытались помочь, он злился.

Смотреть на это было отвратительно. Мы недоумевали, как можно так себя вести.

Видимо, этот вопрос читался у нас в глазах, потому что мужчина решил рассказать нам свою необычную историю.

Поначалу это была стандартная история единственного сына жесткого и требовательного отца. Ради наследства сын должен был сперва показать, на что он способен. Странным только оказался метод, который выбрал отец.

Однажды отец сказал: «Вот билет до Сан-Франциско. Езжай туда, проживи там год, и когда вернешься – получишь город Макгрант». (Ему следовало добавить, что к тому времени он умрет от инфаркта, что и произошло.)

Младшему Макгранту ничего не оставалось, как подчиниться воле отца. С парой долларов в кармане и сумкой, наполненной самым необходимым, он сел на поезд до Сан-Франциско. Это было далеко. Он никогда раньше не бывал на западном побережье США и никого там не знал.

– Но я справился, – сказал Макгрант. – Разумеется, справился. И более того, я прекрасно провел этот год в Сан-Франциско.

– Значит, вы нашли там работу? – предположили мы.

– Работу?

Макгрант уставился на нас голубыми глазами, полными удивления.

На третий день штормило. После обеда мы в бинокль увидели Фастнет-Рок на северо-востоке. Тяжелые зеленые волны нещадно качали корабль. Пассажиры и команда рассредоточились по судну. Мы трое сидели одни за обеденным столом. Поговаривали, что даже судового врача одолела морская болезнь и что он лежит в ванне в своей каюте и смотрит, как вода поднимается и опускается в такт волнам. После обеда мы выпили кофе с коньяком в полупустом салоне.

– Нет, – сказал Макгрант. – Работать я не работал, но научился жить в Сан-Франциско. Поскольку вы мои друзья, я расскажу, как это получилось. Может, и вам пригодятся мои методы.

Мы внимательно слушали.

– Когда я приехал в Сан-Франциско, у меня не было за душой ни цента, – начал Макгрант.

– Ни цента?

Он вопросительно изогнул брови и, сверкнув голубыми глазами, спросил:

– Вы действительно не знаете, что в таких случаях делают?

– Нет, – ответили мы. И это была чистая правда.

Тогда он продолжил:

– Я приехал в Сан-Франциско без единого цента, и у меня был только один путь. Сан-Франциско – один из самых сложных городов в Штатах, да и, наверное, во всем мире.

– Вот как, – сказали мы. – И что же делают люди?

И он рассказал следующую историю:

– Я прибыл в Сан-Франциско утром. Я хотел есть. Но денег у меня не было. Я не знал город и не знал, что делать. Я вышел с вокзала, увидел очередь из такси и осознал, что не могу поднять руку и попросить отвезти меня в лучший отель города. Я стоял там с сумкой в руке и думал: «Ты здесь совсем один. Ты должен выжить». Но как? Вот в чем вопрос.

И тут я увидел его. Невысокого помятого человечка, который неровной поступью шел по тротуару напротив. Он нес плакат со словами «Ешьте во «Фрэндли» – самом дружественном ресторане». Ниже шрифтом помельче было написано: «Попробуйте нашу домашнюю кухню. Если не понравится – мы не возьмем с вас денег».

Как уже говорилось, я был голоден. Все деньги, что у меня были, я по старой привычке спустил на спиртное в вагоне-ресторане. И я решил принять вызов с плаката, будучи уверенным, что их еда мне не понравится. Оказалось, что «дружественный» ресторан находится на соседней улице. В зале оказалось полно людей, пришедших позавтракать. Я сел в дальнем углу и заказал полноценный завтрак из яиц с беконом, тостов, масла, сыра, джема, сока, кофе – всего, что пришло мне на ум. А вы, наверное, заметили, что ем я очень мало. Совсем как птичка. Так было всегда.

Мы кивнули. Он действительно ел мало, явно предпочитая еде выпивку.

– Принесли мой заказ. Я попробовал всего понемногу и быстро насытился. Позвал официантку, показал на практически нетронутый завтрак и заявил, что это была самая ужасная еда в моей жизни. Разумеется, вызвали распорядителя. Он выразил сожаления по поводу того, что я недоволен их кухней, и заверил меня, что «Фрэндли» держит слово. Затем попросил меня расписаться на счете. Я написал первое, что пришло мне в голову: «Дж. Формби»[13]. Я всегда был неравнодушен к банджо. Когда я, сытый и довольный, шел к выходу, то заметил, что гости оставляют чаевые на столе, как это обычно делают в Штатах. Было проще простого подобрать монетки по дороге к выходу.

«Неплохое начало», – подумал я. Чаевых мне хватило на то, чтобы снять комнату. И можете представить мое удивление, когда я выглянул в окно своего нового дома и первое, что увидел, – старика с плакатом, идентичным тому, что уже видел на вокзале. «Ешьте в «Фрэндли» – самом дружественном ресторане! Попробуйте нашу домашнюю кухню. Если не понравится – мы не возьмем с вас денег».

Я посетил телефонную будку и, к своему удовольствию, выяснил, что «Фрэндли» являлся большой сетью ресторанов. В одном только Сан-Франциско их было около ста. Я понял, какие невероятные возможности это мне дает. Разумеется, я стал их постоянным клиентом. Я жил на чаевые, собранные со столов в ресторанах «Фрэндли». Потихоньку у меня стал расти капитал. Однажды ко мне обратился человек за соседним столом. У меня не было никакого желания говорить с этим типом, похожим на бродягу.

– Хороший трюк. Жаль только, что проделывать его можно лишь пару раз в год. Они собирают счета с именами и проверяют их. И стоит одному имени повториться, как они заносят его в черный список.

Я смотрел на него во все глаза. Может, у него проблемы с головой? Когда я с недовольной миной расписался на счете, он вытер рот и сказал:

– Я знаю другой хороший трюк, но его можно проделывать раз в год. У «Парслиз». Там дарят торт на день рождения. Торт можно продать. Но нужно показать документ с датой рождения.

Не удостоив его взглядом, я поднялся и пошел к выходу, подбирая чаевые со столов и тем самым увеличивая мой капитал. По возвращении домой я связался с властями Макгранта и приказал им прислать сотню удостоверений личности с незаполненной датой рождения. Выдачей удостоверений в моем городке занимался шериф. Ему предстояли перевыборы через полгода, так что через три дня в руках у меня были заветные карты; их доставили экспресс-почтой. Дальше все было очень просто. Я брал торты в «Парслиз» – тоже большая сеть заведений – и продавал их ресторанам «Фрэндли», в которых уже нельзя было питаться. Здесь надо сказать, что я не люблю ходить пешком и не воспринимаю так называемый общественный транспорт, разве что за исключением этого корабля.

Макгрант прервался, чтобы обвести рукой салон «Королевы Элизабет», в котором престарелый, страдающий от холестериновых пробок и тупости пятый граф Какой-то-Там читал лекцию о лорде Нельсоне и битве при Абукире для группки матросов, от скуки ерзавших на стульях, – им приказали сюда прийти. Старика даже сильная качка не могла пронять.

– Итак, – протянул Макгрант, как бы невзначай роняя ложку на пол. – Вот что я сделал. Я позвонил во все автомобильные салоны города и сказал, что тетушка поручила мне купить ей машину. Роскошную машину. Но она требует, чтобы я сначала проверил ее сам. Я назначал встречу с продавцами в фойе дорогих отелей. Дальше я обкатывал машину, любуясь окрестностями. Когда продавец начинал нервничать и намекать, что пора бы принять решение, я сообщал ему, что эта машина моей придирчивой тетушке никак не подойдет. И потом приглашал следующего продавца. С одним автомобилем – кажется, это был «Даймлер» – после десяти дней катания мне пришлось на одиннадцатый устроить тетушке инфаркт. Так, друзья мои, я прожил год в Сан-Франциско – самом жестоком городе в мире. И если вам доведется там оказаться, вы знаете, как поступать. По истечении года я вернулся домой, и уже не с пустыми карманами, как вы можете догадаться. К сожалению, отцу не довелось стать свидетелем моего триумфального возвращения: он скончался неделей ранее.

В общении с нами Макгрант проявлял осторожность. Правда, поддавшись порыву, он показал нам свои лекарства – сотню упаковок – и наличность. Несмотря на присутствие чековой книжки и кредитной карты, а также того обстоятельства, что все путешествие было оплачено заранее, он повсюду таскал с собой бумажник с пачками купюр различной западноевропейской валюты.

– Никогда не знаешь, что может случиться, – приговаривал он.

И, конечно, был прав.

Макгрант сошел на берег в Шербуре. На набережной его уже ждал черный лимузин с шофером.

На прощание он дал нам полезный совет:

– Не давайте чистильщикам обуви чаевых, когда прибудете в Саутгемптон.

Когда Макгрант выходил из столовой, мы увидели, как он подобрал со стола чаевые, оставленные каким-то доверчивым американцем.

Помимо американца, все на корабле было обычным. Запах рыбы, качка волн, корабельные сигналы. Капитана звали Лоу.

Мы выиграли приз за самую смешную шляпку. Все участники получили такой приз. Макгрант не участвовал. Он стоял на главной палубе и ругал стюарда за то, что его багаж неправильно упаковали. Стюард, кстати, был из чужой каюты.

Пер Валё родился в 1926 году. Он начал работать журналистом в 1947 году и продолжал писать для газет и журналов до 1964 года, одновременно работая рецензентом кинофильмов и театральных пьес. Свой первый роман он опубликовал в 1959 году. Еще семь – в последующие девять лет. В них отражены его политические взгляды и озабоченность социальной несправедливостью и злоупотреблением властью. Эти темы являются центральными и в десяти детективных романах, написанных в соавторстве с Май Шеваль. Последняя родилась в 1935 году. Она работала журналистом, редактором, писателем и переводчиком. Валё и Шеваль познакомились в 1963 году и почти сразу начали встречаться. В 1965 году они выпустили первый роман «Розанна», с которого началась серия из десяти романов «История преступления». Главным героем романов стал главный инспектор Мартин Бек из отдела уголовных преступлений шведской полиции. Четвертая книга серии, «Смеющийся полицейский» (1968), в 1971 году получила премию имени Эдгара Аллана По за лучший детектив, напечатанный в США. Шеваль и Валё вместе работали над сценариями кинофильмов, рассказами и эссе. Последний роман в серии, «Террористы», вышел уже после смерти Валё в 1975 году. Валё на тот момент было сорок восемь лет. Романы перевели на множество языков и перепечатывали бесчисленное количество раз. По ним были сняты кино и телесериалы. Около двадцати фильмов было снято по мотивам книг. В Англии BBC поставила по ним радиоспектакли. Май Шеваль писала, что им с Пером Валё не удалось изменить шведское общество, несмотря на то что это являлось их целью, – но им удалось навсегда изменить шведскую детективную литературу.

Сара Стридсберг

Дневник

Сара Стридсберг опубликовала свой первый роман в 2006 году. Критики мгновенно признали ее литературный талант. Второй роман, вышедший в 2006 году, дал критикам право называть ее лучшим молодым голосом шведской литературы. С тех пор она написала еще один роман, восторженно принятый критиками, и несколько пьес, поставленных Королевским драматическим театром в Стокгольме. Роль главной героини ее пьесы «Медеяленд» («Страна Медеи», 2009) исполнила Нуми Рапас, известная по роли Лисбет Саландер в шведской киноверсии трилогии «Миллениум» Стига Ларссона. В своих романах и пьесах Стридсберг исследует личность неординарных женщин, а также внутренние и внешние конфликты, с которыми им приходится сталкиваться. На создание первого романа, «Счастливая Салли», ее вдохновила жизнь Салли Бауэр – первой скандинавской женщины, переплывшей Ла-Манш. В романе автор проводит параллели с современным поклонником Салли, желающим повторить ее рекорд. Второй роман, «Факультет снов», написан под влиянием жизни феминистки Валери Соланас, автора знаменитого «Манифеста Общества полного уничтожения мужчин», переведенного на шведский самой Стридсберг. Третий роман, «Дорогая река», – подражание культовой книге Набокова «Лолита». Эта работа предлагает читателю альтернативный взгляд на Долорес Хейз, которую в романе Набокова мы видим только глазами Гумберта Гумберта. В своей первой пьесе Стридсберг тоже обращается к Валери Соланас. Во второй мысли автора уже занимает Медея Еврипида, но в современном контексте. Главная героиня этой пьесы – брошенная мужем женщина-иммигрантка, которой отказали в праве находиться в ее новой стране. Третья пьеса, «Вскрытие снегопада», написана по мотивам истории жизни шведской королевы Кристины, от которой двор и окружающие ее мужчины ожидали, что она выйдет замуж и родит наследников престола. Но отец воспитал ее как принца, а не как принцессу. И она не желала становиться тем, чем мужчины в те времена считали женщину. В этом рассказе Стридсберг обращается к женщине, ставшей мифом двадцатого века, женщине, о которой мы знаем все – и ничего. Эта женщина была не только свидетельницей, но также жертвой и соучастницей одного из самых ужасных преступлений в истории человечества.

Шторки пропускают свет, но не картины. Пейзаж за окном – пустыня. Поезд равномерно стучит по рельсам, успокаивая и усыпляя. Он написал, чтобы ты опустила шторки, когда поезд будет проезжать места, о которых вы говорили. И ты опускаешь шторки, прислоняешься головой к оконному стеклу и разглядываешь пассажиров и их багаж. Одинокая женщина с простой сумкой смотрит в сторону коридора. Мужчина сидит с букетом из подсолнухов в бумажном пакете. Кожаные сиденья в купе, когда-то элегантные, все пообтрепались и потрескались. В трещины вылезает плеснеобразный поролон. Политика тебе смертельно скучна. Так было всегда. Выцветшая от солнца шторка отделяет тебя от мира. Ты возвращаешься в дом в Бергхофе. Непокорные лучи проникают сквозь прорехи в ткани. Отблеск голубого неба. Красота природы. Пшеница, розы.

Как мне описать тебя? Ты сладкая, как шоколадное ассорти. Сказочная красавица, дорогая безделушка. Девочка из Мюнхена, попавшаяся в сети знаменитых голубых глаз. В течение долгого времени тебя ретушировали на официальных фотографиях, потому что твой возлюбленный считал, что общественность не должна видеть его в женской компании. Вот так. Твое кроликовое манто исчезает с картинки. Твои пепельного оттенка светлые волосы, твои перламутровые ногти, твоя подобострастность… все будет заретушировано. Как будто тебя никогда там не было. Будто бы ты выдумала эту многолетнюю любовь. Порой можно различить женскую руку под его рукой, но тела, которому она принадлежит, нет. В июне 1944 года британская разведка все еще считает тебя его секретаршей. В книгах тебя описывают как нежную, наивную, мягкую, впечатлительную, мечтательную. Я внесу в протокол твое желание умереть. Потому что ты желала смерти. Тебя влекло в потусторонний мир. Несомненно.

Выписка из секретных документов:

На вид 24 года, брюнетка, привлекательная, нестандартно одевается. Часто носит баварские кожаные шорты. В свободное время выгуливает двух черных псов. За нею везде следует охрана. Не красится. Производит впечатление неприступной.

Весна пахнет пепелищем и свежей листвой. Долгие прогулки в одиночку, бессмысленные разговоры о погоде и собаках, бессонные ночи. Оберзальцберг – утопическая мечта о чистоте и невинности. По-прежнему никаких проявлений нежности на людях. Гамбург, превращенный в огненный котел. Люди, превращенные в пепел. Твой день рождения. Деньги в конверте. Ни открытки, ни доброго слова, ничего. Но твой кабинет похож на цветочный магазин. Пахнет, как в часовне на похоронах. Тебе следовало быть в бункере, но ты остаешься в доме и танцуешь перед зеркалом. Потом поднимаешься на крышу проверить, нет ли там фосфорных бомб. Деревья склонились к воде, словно в молитве. Ты пишешь: «Говорят, моя страна в огне. Все будет хорошо. Все наладится. Стрекозы появятся как раз к пикнику. У меня есть золотисто-серебристый купальник».

Ты никогда не была так счастлива. После стольких лет ожидания он наконец твой. Он сильно постарел. Стал жестче. Но сегодня он рад. Блонди поет, как Сара Леандер. Пение похоже на вой безумного волка. На дворе апрель, но идет снег. Вы пьете многообещающее шампанское всю ночь напролет. Выпиваете за его последний день рождения. Подарки от народа пришлось отослать из-за риска отравления. Ты в его любимом платье – из шелка цвета морской волны с пайетками. После твоей смерти немецкий журналист напишет о нем так: «Ее вкусы стали более зрелыми. Теперь она могла носить не только красивые молодежные наряды, но и шикарные платья». Потом пал Мюнхен. Он снова скрылся в подземельях.

Вместе с твоей глупой младшей кузиной, одевшись в купальники, вы каждый день ждете в Оберзальцберге почтальона, который отвозит вас к озеру на пляж – сказочный пляж с водопадом. Вода в голубом озере ледяная. Иногда вы купаетесь нагишом в альпийских озерах. Ты думаешь, что офицерам при виде твоего обнаженного тела лезут в голову грязные мысли. Тебя это будоражит. Неудачное покушение в Берлине омрачает вам жизнь. Дни проходят. Все эти любовные письма и почтовые голуби. «Опусти шторки, любимая, когда поезд будет проезжать места, о которых мы говорили. Опусти шторки, любимая…» Ты заказываешь новое платье на Рождество. Оно должно быть особенным. Тебе хочется всех поразить. Фрёкен Хайзе вечно ноет о счетах. Как бы тебе хотелось, чтобы они исчезли. Испарились. Тебе не хочется, чтобы кто-то впоследствии читал твою переписку с портнихой. Твои платья – это твоя тайна. Ты демонстрируешь смерти нижнее белье и бриллиантовую брошь. Снег засыпает город сахарным песком. Нет никакой надежды на будущее.

Долгожданная встреча с сестрой на улице Вассербургерштрассе. Когда вы спускаетесь в бункер, ты отдаешь Гертруде украшения – ожерелье и браслет. Говоришь: «Мне они больше не нужны. Решение принято. Мы оставляем этот мир вместе. Я хочу быть с тобой там, куда ты отправишься. Я хочу быть похороненной там же, где и ты».

Подарки от него на последний день рождения: «Мерседес», бриллиантовый браслет, подвеска с топазами. Вы устроили праздник в мраморном зале. Не знаю, какое платье ты выбрала для последней ночи, но мне кажется, экстравагантное. Я представляю тебя в вышитом платье цвета сливок с коньячным бокалом в руке. Ты выбираешь одежду и украшения в поездку из гигантского гардероба. Остальное придется раздать. Находишь дом собакам. Один последний раз примерить все, последний раз полюбоваться на свое отражение в зеркалах в ванной. Стая сорок срывается с сердца, оставляя в нем пустоту. В спальном вагоне ночного поезда чистые белые простыни. За окном пустоши. Поезд прибывает в Бергхоф. Идет снег. Поезд в подземелье отходит в 20.14. Ты не боишься смерти. Ты жаждешь ее. Единственное, что тебя пугает, это что над твоим телом могут надругаться чужие люди, когда ты уже не сможешь защищать его, одевать и украшать. Ты оставляешь шторки поднятыми, несмотря на его запрет. Все равно за окном ночь. Днем было пасмурно. Это к несчастью.

* * *

Отсутствие естественных источников света под землей сбивает тебя с толку. Этот странный искусственный свет сулит несчастье. Здесь всегда царит ночь. Тебе снятся панорамные окна. Во снах тебе являются тропические сады, населенные причудливыми животными. В твоем миниатюрном сьюте рядом с картографическим кабинетом есть гардероб, спальня, ванная комната и туалет. Блонди со щенками выделили отдельную комнатку. Сад с розами совсем недалеко, но подниматься туда нельзя из-за гранат. Избитые и израненные города брошены на произвол судьбы. Среди серых камней виднеются шток-розы и какое-то тряпье. Люди похожи на хмурые тучи.

В подземелье пахнет металлом и медью. Вы смотрите фильм, пьете игристое вино, едите фрукты и пирожные, готовитесь к смерти, пишете завещание. Черное солнце светит в окно. Ночь похожа на могилу. Птицы молчат. Ты пишешь сестре в письме: «Уничтожь всю мою частную корреспонденцию, особенно с портнихой Хайзе. И счета. Зарой мой синий кожаный блокнот. Жди до последнего с фильмами и альбомами. Телефон не работает. Надеюсь, Морель доехала до тебя с моими украшениями и всё в порядке».

Ты заказываешь «Моэт э Шандон». Торты. Кокаиновые капли для его больного глаза. Новые проблемы. Война продолжается. Бумаги, разбросанные по полу, – свидетельство поражения. Крики на ветру. Фру Г. получает брошь. Она похожа на раненую бабочку. Брошь и потом будет на ней. Все ваши мысли заняты смертью. Вы говорите только о ней. Нужно много сделать. Переодеться. Сделать маникюр. Перламутровый лак. Жизнь – это конкурс красоты. И ты его лучшая участница, хоть и проходит он под землей. Ты можешь пользоваться его роскошной ванной. А. стирает и гладит твою одежду. Ты меняешь платья несколько раз в день. На тебе всегда тонкое шелковое нижнее белье. Ты танцуешь с мертвыми. Лимонница, заблудившаясь в туннелях.

Твое боа из серебристой лисицы светится в темноте. Как же ты его любишь… Меха для кинозвезды. Меха для будущего. Меха твоей мечты. У тебя такие простые мечты. Боа ты тоже отдаешь. Тебе оно больше не нужно. Ты всучиваешь его секретарше Т. со словами: «Бери. Носи. Наслаждайся!»

Лучший способ умереть – это выстрелить себе в рот. Запись: «Мой муж не любит, чтобы его видели голым. Это было бы для него унижением. Пожалуйста, не допустите этого».

* * *

Свадьба под землей – совсем не то, о чем ты мечтала. Но все равно. На тебе элегантное платье цвета морской волны с пайетками и черные туфли от Феррагамо. Ни цветов, ни песен, ни неизлечимых болезней, но море шампанского. В подвале огромный запас целительного спиртного. Ты одета в ночь перед твоей последней ночью. Брак продлится тридцать шесть часов. Политическое завещание в четырех копиях. Невеста ночи в отравленной вуали. Твой гардероб, как твоя любовь, – замкнутый черный круг. Первая и последняя жена правителя.

«Я хочу, чтобы моя смерть была безболезненной. Все получилось не так, как я хотела. Но умереть я хочу безболезненно. Я собираюсь умереть в серебристых мехах. Я думаю то об одном, то о другом. Все проходит, все заканчивается».

Тридцать шесть часов после свадьбы. Настает время прощания. Узорчатая ткань дивана под ногтями. Любимый диван. Звук вентилятора, работающего на дизеле. Запах его пота. Он сидит, как ребенок, с задранными на диван ногами. Ты слушаешь его бессвязные речи, прижавшись ухом к его груди. Ты все еще слышишь стук его сердца. Как ты его любила… Безумно любила. Сад, огонь, любовь, подземелье…

Платье с черными розами будет твоим последним. С ним ты отправишься в вечность. Роз тридцать семь. Ты позволила ему пересчитать их в последний раз. Одна роза за каждый час брака и одна сверх того. Просто так. За то, чего никогда не будет. Розовые папильотки валяются на полу в спальне. Волосы уложены. Немного пудры и блеска – ему не нравится макияж. Побольше духов, чтобы скрыть запах пота.

Последнее яркое воспоминание. Ты едешь на велосипеде через лес. Вы должны встретиться у озера. Ты молода. Его глаза голубые, как драгоценные камни. Коробка с печеньем прикручена к багажнику. Мертвый фазан размазан по дороге. Кажется, что облака бегут за тобой. Свечение голубых камней, которое невозможно забыть.

Ваши тела сожгли в саду. Капсулы с цианистым калием похожи на помаду. Прозрачная ампула с коричневой водой, от которой пахнет миндалем. Раскусить ампулу зубами и проглотить коричневую жидкость. Советские гранаты падают на ваши горящие тела. Блонди. Доктор Стумпфеггер позаботится о ней. Твой возлюбленный не мог этого сделать. Он мог сунуть капсулу тебе в рот и даже сделать это с трогательной нежностью, но с ней он не мог этого сделать.

Сара Стридсберг родилась в 1972 году в Стокгольме. Писатель, переводчик, автор эссе, лауреат многих литературных премий, в 2004-м она выпустила первый роман «Счастливая Салли». Ее второй роман – выдуманная история жизни Валери Соланас, написанная яркими импрессионистическими мазками. За эту книгу Сара Стридсберг получила премию «Август» и премию Совета северных стран за лучшую книгу года, написанную автором из северных стран. Третий роман, «Дорогая река», также получил премию «Август». В 2006 году первая пьеса Стридсберг «Валери Соланас станет президентом Америки» была поставлена в Королевском драматическом театре в Стокгольме. Там же были поставлены и две другие ее пьесы. За сборник пьес «Медеяленд» она в третий раз получила премию «Август». В 2013 году ей вручили специальный приз Шведской академии за литературные достижения. Сара Стридсберг – самое яркое явление современной шведской литературы.

Юхан Теорин

Месть девы

Юхан Теорин – писатель и журналист. Он родился в Гётеборге, но вырос в малонаселенном шахтерском поселении Бергслаген. С детства он проводил каждое лето на Эланде – вытянутом небольшом острове в Балтийском море площадью в 1342 км², в трех милях от восточного побережья Швеции. Летний дом Теоринов располагался поблизости от древнего захоронения. Именно Эланд Теорин выбрал местом действия для большинства своих произведений, включая этот рассказ. Эланд по-шведски означает просто «земля на острове». От материка его отделяет Кальмарский пролив. Значительную часть острова занимает известняковое плато Стора Альварет, поросшее низкими кривыми деревьями, место с интересной флорой и фауной. Первые жители появились на острове 8000 лет до нашей эры. На острове очень много захоронений и могильников, а также остатков укреплений железного века и более поздних периодов. Это одинокое, открытое всем ветрам, загадочное место с любопытной историей и местными легендами. Сегодня на Эланде постоянно проживают около 25 000 человек. 3000 из них живут в единственном городе на острове – Боргхольме, названном так в честь замка, построенного в 1270 году.

В центре Кальмарского пролива возвышается скалистый островок Синяя Дева размером около полукилометра, но поднимающийся на 90 метров над уровнем моря. Частично Синяя Дева покрыта лесом.

На острове много древних пещер, каменный лабиринт и другие интересные достопримечательности. В воде вокруг острова виднеются обломки разбившихся кораблей. В шведском фольклоре именно на Синюю Деву отправляются ведьмы на шабаш, чтобы встретиться с сатаной. Существует еще одна легенда, согласно которой любой, кто заберет с острова камень, будет испытывать невзгоды, пока камень не вернется на место. Этот таинственный остров Теорин выбрал местом действия своего рассказа, в котором есть место тайне, насилию, юмору и мудрости. Первый триллер Юхана вышел в 2007 году и сразу получил премию в номинации «Лучший триллер года» от Шведской академии детективной литературы. Второй роман получил сразу две премии – «Лучший триллер года» и «Хрустальный ключ», вручаемый Скандинавской ассоциацией писателей-детективщиков. Дважды он получал призы от Британской ассоциации авторов детективов. Один из центральных персонажей в книгах Теорина – рыбак по имени Герлоф Давидссон. Есть он и в представленном в этой книге рассказе. Образ этого рыбака Теорин списал со своего деда со стороны матери, морского капитана Эллерта Герлофссона. Действие «Мести Девы» развивается в пятидесятые годы. Писатель просит читателей не забывать, что тогда люди еще не знали о вреде курения, вот почему его персонажи так много курят.

Герлоф проснулся в узком холодном домике с трясущимися стенами. Это был его собственный дом, точнее, рыбацкий сарайчик. Стены тряслись от ветра, дующего с моря и проникающего в каждую щель. Приподняв голову, Герлоф прислушался к шуму ветра и волн, бьющихся о камни. Море волновалось, обещая шторм. Не стоило бы в такой день выходить в море на лодке. Но Герлоф с Йоном Хагманом и кузенами Моссбергами вчера в проливе расставили сети, и их нужно успеть убрать до шторма – иначе прощай рыба, попавшая в них за ночь. Так что делать нечего.

Герлоф со вздохом сел на походной кровати.

– Подъем, подъем! – бормотал он себе под нос, опуская ноги на пробковый пол. Пол был ледяной. Железная печка в углу успела остыть за ночь.

– Йон?

Герлоф потянулся к соседней кровати и потряс друга за плечо. Тот неохотно открыл глаза.

– Что такое?

– Пора вставать! – объявил Герлоф. – Рыба не ждет.

Йон кашлянул, прищурил глаза и посмотрел в окно.

– А в море-то выходить можно?

– Нужно, если не хочешь лишиться сетей.

Йон покачал головой.

– Не надо было вообще с ними связываться. Эрик оказался прав насчет погоды.

– Это просто совпадение, – отрезал Герлоф.

– Будет шторм, – сообщил накануне Эрик Моссберг кузену Торстену, который вместе с Герлофом и Йоном ждали у лодок.

– По радио передали? – спросил Герлоф.

– Нет, но я видел гадюку по дороге сюда. Она лежала, свернувшись, на крыльце и даже не пошевелилась при виде меня.

– Гадюки… это они теперь погоду предсказывают? – съязвил Герлоф, покачивая головой.

Он не верил в подобную чушь. Однако позже, когда они вышли в море на двух деревянных лодках и начали собирать сети, Герлоф посмотрел на скалу Синяя Дева у горизонта и заметил, что та поменяла цвет. Из серо-синей она превратилась в совсем черную и, казалось, приподнялась над водой и парит над проливом. Погода при этом стояла прекрасная. Ярко светило солнце. Легкий майский ветерок едва трепал волосы. Но, достав последний невод, Герлоф понял, что Эрик был прав и что с минуту на минуту начнется шторм. В гадюк он не верил, но перемена цвета Синей Девы ничего хорошего не сулила. И когда он повернул к берегу, всю скалу уже заволокло туманом. В ближайшие дни будет шторм.

Спустя полчаса Йон и Герлоф спустились на берег, где их ждали Эрик и Торстен Моссберги. Несмотря на сильный ветер, Йон и кузены настояли на том, чтобы выкурить сигарету перед отплытием. Герлоф нетерпеливо посмотрел на часы, но курильщики только улыбнулись.

– Это ты такой сварливый по утрам, потому что не куришь, – сказал Эрик, пуская колечко дыма.

– Табак вреден для здоровья, – ответил Герлоф. – Рано или поздно врачи его запретят.

Все трое только рассмеялись.

– Я бы умер без сигарет, – признался Торстен Моссберг. – Это они помогают мне сохранять здоровье. Горло прочищают и так далее.

Докурив и затушив окурки, они спустились к лодкам. Герлоф с Йоном столкнули свою деревянную лодку в воду, залезли в нее и начали активно грести, огибая камни. Ветер надул хлопковый парус, и семнадцатифутовая лодка устремилась вперед по волнам. Сзади раздалось жужжание, подобное гигантскому шмелю. Это Эрик с Торстеном завели мотор, отчего их лодчонка уверенно и быстро обошла лодку Герлофа.

Герлоф предпочитал парус и весла всем моторам. Что, если кончится топливо? Нет, он предпочитал свою любимицу с длинным килем и парусом. Ею так легко было управлять! Она справлялась с течениями, хорошо держала курс и летела по волнам не хуже ладьи викингов, чем, по сути, и являлась.

Добравшись до места, Йон с Герлофом спустили парус и оставили лодку дрейфовать. Их сети были рядом с сетями кузенов; они довольно легко обнаружились по пробковым поплавкам с белыми флажками, развевающимися на сильном ветру. Герлоф начал втягивать невод в лодку, ловко перебирая руками и аккуратно укладывая на дно. Улов выдался хороший. Всего через пару метров показалась первая блестящая камбала, а за ней последовали другие. Тем временем волны усилились, и Герлоф с трудом мог устоять на ногах в лодке, одновременно втаскивая сети. Наконец все три невода были подняты и аккуратно сложены в ящики. Рыба продолжала биться о доски, жадно глотая жабрами воздух.

– Сколько у тебя? – спросил Герлоф, бросая обратно четырехрогового бычка, запутавшегося в сетях.

– Восемьдесят шесть, – ответил Йон.

– Да? А я насчитал восемьдесят четыре. Значит, наверное, восемьдесят пять.

Ветер усиливался. Волны становились все выше и выше. Разумеется, здесь, в проливе, они не достигали такой высоты, с какой Герлофу приходилось сталкиваться в Балтийском море, но все равно лодку трясло порядочно.

Больше всего ему сейчас хотелось вернуться на берег, но Йон положил ему руку на плечо и прокричал на ухо:

– Что там у Девы?

Герлоф посмотрел на север и увидел в паре миль от Синей Девы что-то темное в воде. Волны швыряли предмет из стороны в сторону.

– Это лодка, – ответил он.

– Да, – подтвердил Йон, – пустая лодка.

Герлоф покачал головой. Людей там уже явно не было, но он достаточно повидал лодок, чтобы сразу определить, есть в ней груз или нет.

– Не совсем, – возразил Герлоф. – Там что-то лежит.

Или кто-то? Бинокль остался на шхуне в Боргхольме, но и без него на дне лодки просматривалось что-то светлое. На растоянии это было похоже на тело, прикрытое брезентом. Не говоря ни слова, Герлоф развернул лодку и направил на север. Йон не протестовал. Местные жители знали, что, если кто-то попал в беду, надо ему помочь, несмотря ни на что. Пятнадцатью минутами позже они приблизились к лодке, и Герлоф, приставив руки рупором ко рту, крикнул:

– Эй, вы там!

Никто не пошевелился. Теперь Герлоф мог рассмотреть, что брезент сухой. Значит, лодка оказалась в проливе недавно.

За спиной послышался шум мотора. Это их догнали кузены Моссберги.

Эрик прибавил газу и встал ровно рядом с чужой лодкой. Герлоф с завистью проследил за его маневром. Есть все-таки польза от мотора.

Торстен перебрался через перила, прыгнул в лодку и, подняв канат, бросил его кузену. Теперь лодка была на буксире. Нагнувшись, Торстен приподнял брезент и с удивлением крикнул остальным:

– Тут только камни!

– Камни?

Герлоф тоже подошел ближе и убедился, что Торстен прав. Под брезентом лежала куча камней, причем явно набранных на пляже – круглых и продолговатых, отшлифованных волнами. Но не успел он подумать, что это может значить, как сильная волна ударила в борт, и Герлофа окатило ледяной водой. Отряхнувшись, он прищурил глаза и огляделся по сторонам. Волны уже поднимались выше лодки; шторм бушевал нешуточный. Он попытался развернуть лодку в сторону волн, но внезапно раздался треск и звук рвущейся ткани. Лодка дернулась, а парус обмяк, лишив судно сил. Герлоф поднял глаза на мачту и увидел, что парус лопнул от сильного ветра.

– Черт! – выругался Йон, хватаясь за перила. Лодку завертело на месте.

Герлоф выпустил штурвал на секунду, чтобы спустить на воду весла. Йон сел на весла, а Герлоф вернулся к штурвалу. Но лодка отказывалась слушаться.

– Нас несет по волнам! – крикнул Герлоф.

– Что? – не расслышал Йон.

Герлоф сделал руки рупором:

– Слишком поздно поворачивать. Переждем у Синей Девы!

– А с этой что делать? – крикнул Торстен.

– Берем с собой. Лодка неплохая, – ответил Герлоф.

Перед ними высилась Синяя Дева, непоколебимая даже в шторм. Видны были глубокие расщелины в скалах и черные сосны, которыми порос остров. Вид был угрожающий.

Герлофа всегда завораживала эта гранитная скала округлой формы всего в нескольких милях от известняковых берегов Эланда. Синяя Дева была на несколько миллионов лет старше Эланда.

Ведьминский остров.

У этого скалистого островка всегда была дурная репутация. Разумеется, у него имелось и другое название, намного более древнее, чем Синяя Дева, но его не стоило произносить – иначе можно накликать беду. Герлоф рисковать не собирался. То, что на суше казалось суеверием, в море часто превращалось в реальность. Герлоф повел лодку вдоль берега. Йон трудился на веслах.

– Сможем пристать к берегу? Такой ветер!

– Лучше с восточной стороны! – прокричал в ответ Герлоф.

На острове не было природных гаваней, но с восточной стороны дуло поменьше. Оставались, конечно, еще волны. Герлоф подвел лодку к берегу, и в нужный момент Йон ловко спрыгнул на камни и закрепил канат. Он даже ног не замочил. Вскоре в десяти метрах от них пришвартовалась лодка Моссбергов. Мотор замолк. Теперь слышен был только шум ветра.

Герлоф сошел на берег и обвел взглядом голые скалы, лишь вершина острова поросла лесом. Поблизости ни души. Откуда взялась брошенная лодка? Она приплыла со стороны острова – в этом у него не было никаких сомнений. Но кто в такую погоду осмелился нанести визит Синей Деве?

Вчетвером они втащили рыбацкие лодки на берег, подальше от волн, вынули сети с рыбой и развернули лодки против ветра, чтобы укрыться от него за ними. Только после этого смогли выдохнуть от облегчения. Хорошо. «До того как стемнеет, надо набрать травы, чтобы было на чем спать», – подумал Герлоф. Если, конечно, ветер не утихнет.

Йон тем временем занялся рыбой. В лодке у них были спички, соль, кофе, канистра с питьевой водой, так что, даже если им придется провести на безлюдном острове неделю, они выживут.

Моссберги уже принялись чистить рыбу. Чужую лодку они оставили в воде качаться на волнах. Из-за камней ее не удалось втащить на скалы. Герлоф испугался, что она разобьется о них, если ветер усилится.

– Что нам с ней делать? Домой взять? – спросил Герлоф.

– Пригодится, – ответил Эрик. – Но камни надо выложить.

– Видимо, их использовали как балласт.

– Да, но они означают беду. Пока камни в лодке, шторм не уляжется.

Герлоф вздохнул и произнес:

– Придется их вынуть.

Спрыгнув в лодку, он отодвинул брезент и начал вынимать камни – красивые, круглые, отполированные морем. Не было никаких сомнений в том, что они взяты с Синей Девы. Бросая их на берег, Герлоф считал, как до этого рыбу: «Один, два, три…» Камень за камнем.

Двадцать девять, тридцать, тридцать один.

Он потянулся было за камнем тридцать два, но застыл. Этот камень не был похож на другие.

– Эрик! – позвал он. – Поди сюда!

Моссберги оторвались от рыбы и подошли к воде.

– Что там?

– Посмотрите! – сказал Герлоф, поднимая предмет.

Это был не гранитный камень. Нет, это был череп. Человеческий череп светло-серого цвета с пустыми глазницами. Герлоф протянул его Эрику Моссбергу и опустил взгляд на кучу камней в лодке.

– Тут еще один, – констатировал он тихо. – И куча костей.

Кузены молчали. Эрик молча принял второй череп и положил оба на скалы, подальше от воды. Затем они с Торстеном помогли сложить рядом все кости. Получилось два полных скелета взрослых людей, как показалось Герлофу.

– Сколько они тут лежат, как думаешь? – спросил Эрик.

– Сложно сказать, – ответил Герлоф. – Но, думаю, порядочно.

Он повернулся к морю, потом бросил взгляд на сосны на вершине острова. Затем подошел к Йону Хагману и прошептал:

– Не смотри туда, Йон. Мне кажется, за нами кто-то наблюдает. Там наверху кто-то есть.

Йон кивнул.

– Ты видишь его?

Герлоф покачал головой.

– Продолжай чистить сеть, – велел он. – Я пойду пройдусь.

Герлоф неспешно двинулся вдоль берега, а потом, скрываемый скалами, начал подъем вверх. Через тридцать метров он нашел примятую траву и свежий окурок. Посмотрел на лес, и ему показалось, что между елями мелькнула грива темных волос.

Женщина? Ему вспомнилась легенда о морской Синей Деве, которая управляет ветрами и жестоко наказывает всех, кто проявил к ней неуважение. Эта легенда была куда древнее басен про ведьм, слетавшихся сюда на шабаш перед Пасхой. Разумеется, Герлоф в эти истории не верил. Морские чудища не курят сигареты. Он ускорил шаг, стараясь при этом двигаться бесшумно, и вскоре оказался в лесу среди искривленных ветром деревьев и колючих кустов, под которыми могли прятаться расщелины. Остановился и прислушался. Затем резко пошел в сторону, обогнул толстый клен и чуть не врезался в прятавшегося за ним человека. Это оказалась женщина в темной одежде. Она вскрикнула и бросилась на него с кулаками.

– Спокойно! – крикнул Герлоф, поднимая руки в знак, что не собирается отвечать на удары. – Успокойтесь! – добавил он еще громче.

Женщина опустила руки. Выдохнув, Герлоф сделал шаг назад. Оглядев женщину, он отметил, что ей лет тридцать и что одета она подходяще для поездки на остров: теплый свитер и крепкие ботинки. Взгляд ее казался тревожным.

– Что вы тут делаете? – спросил Герлоф. – Почему следите за нами?

Вместо ответа последовал вопрос:

– Кто вы?

– Рыбаки из Стенвика, – ответил Герлоф, показывая в сторону Эланда. – Мы укрылись на острове от шторма. Вам не нужно нас бояться. Меня зовут Герлоф Давидссон.

Женщина кивнула.

– Рагнхильд, – ответила она. – Рагнхильд Монссон из Оскарсхамна.

– Вот и хорошо, Рагнхильд. Хотите пойти со мной к остальным?

Она только кивнула, и Герлоф пошел вперед, показывая дорогу. Спустившись на берег, женщина, не говоря ни слова, посмотрела на Йона Хагмана, потом на кузенов, а потом на скелеты, лежавшие на скале. Плечи ее все еще были напряжены, но удивления при виде костей женщина не выказала.

– Мы их нашли только что, – пояснил Герлоф. – На дне дрейфующей лодки.

Рагнхильд молчала.

– Вы ведь уже видели их раньше, не так ли?

– Я не знаю, чьи они, – пробормотала она.

Но отрицать ничего не стала, отметил про себя Герлоф.

– А лодку, в которой они были? – он кивнул в ее направлении. – Узнаете?

Рагнхильд Монссон посмотрела на лодку, но отвечать не спешила.

– Это лодка Кристофера, – сказала она наконец. – Моего брата.

– А где он?

– Не знаю…

Женщина со вздохом опустилась на камень и начала рассказывать:

– Я его искала… Мы договорились встретиться здесь. Я приплыла на своей моторке из Оскарсхамна и оставила ее на северной стороне острова. Кристофер должен был приплыть с Эланда.

– Лодка дрейфовала в море, когда мы ее заметили, – сообщил Герлоф. – У него был спасательный жилет?

– Не думаю.

Повисла тишина.

– Может, зажжем спиртовку и сварим кофе? – предложил Герлоф.

Через четверть часа они пили горячий кофе и заедали сухарями.

Герлоф обратился к Рагнхильд:

– Вы должны нам все рассказать. Вам ведь все известно об этих скелетах в лодке брата, не так ли?

– Кое-что, – призналась женщина.

– Мы вас слушаем.

Заглянув в кружку с кофе, Рагнхильд опять вздохнула, потом тихим голосом начала рассказ:

– Мой старший брат Кристофер в юности обожал наблюдать за птицами. В тридцатые мы жили на Эланде в Бюруме… это ближе всего к Синей Деве. Кристофер плавал на остров, чтобы наблюдать за гагами и чистиками. Синяя Дева тогда уже десять лет как являлась заповедником, но люди на острове бывали только летом. Однажды утром Кристофер приплыл сюда и нашел следы людей… И что это были за следы! Разбитые и раздавленные яйца птиц на скалах. Это могли сделать только те, кто страшно ненавидит птиц.

Рагнхильд умолкла и, отпив кофе, продолжила:

– Кристофер не знал, кто эти чудовища, но решил, что должен остановить их. Он уговорил меня поплыть с ним. Мы стали охранять остров. Это было как приключение. Однажды в воскресенье на пляже оказалась чужая лодка. Рядом с нею мы поставили свою и пошли вверх. Птицы волновались. Это был плохой знак.

Рагнхильд подняла глаза на лес.

– Наверху мы увидели хулиганов. Это были молодые люди, чуть старше Кристофера. Они бросали камни и палки в чистиков. Бедные птицы в панике кружили над гнездами, не зная, что делать. Я так разозлилась, что подбежала к одному из них и крикнула, чтобы те прекратили. Это было глупо, потому что они были больше и сильнее меня. Они только рассмеялись. А один из них крепко схватил меня. При виде этого Кристофер закричал, и они отвлеклись на секунду, забыв обо мне. Я вырвалась и бросилась бежать. Кристофер тоже. Добежав до пляжа, мы столкнули в воду их лодку, а сами прыгнули в нашу и стали грести в сторону Эланда, уворачиваясь от града камней, которым нас провожали. Когда мы обернулись в последний раз, они стояли как идиоты и смотрели вслед своей лодке, уносимой прочь от острова ветром.

Рагнхильд устремила взгляд в море.

– Мы вернулись домой, и вскоре в проливе разразился шторм. Я тогда подумала, что это Синяя Дева насылает ветер, чтобы отомстить. Шторм бушевал целую неделю, а может, и дольше. Остров скрылся за пеленой дождя. Добраться до него не представлялось никакой возможности. Мы с Кристофером не отважились рассказать кому-нибудь о том, что случилось на острове, что там остались люди.

Она опустила глаза.

– Наконец шторм закончился, и мы сразу поплыли на остров. Кристофер взял с собой старое папино ружье. Но когда мы приплыли, птицы вели себя спокойно и никакой угрозы не чувствовалось.

Рагнхильд сделала паузу.

– Мы нашли парней на вершине острова. Один лежал под сосной, а другой сидел у скалы. Не знаю, умерли они от голода или холода, но оба были мертвы. Мы запаниковали, спрятали тела в расщелину и засыпали камнями. Их мы носили несколько часов. А потом вернулись домой. Неделей позже мы услышали, что два человека с материка пропали в шторм. Они вышли в море и не вернулись. Полиция подозревает, что лодка перевернулась.

Женщина вздохнула.

– Мы попытались забыть о случившемся, но, разумеется, нам это не удалось. Двадцать лет меня преследуют эти события. А теперь летом на остров приезжает все больше и больше туристов. Рано или поздно тела нашли бы. И мы с братом решили захоронить их в лодке на дне моря. Такой был план. Но я задержалась и приехала позже. Видимо, Кристофер начал без меня. Наверное, он выпал из лодки или…

Рагнхильд умолкла, с грустью глядя на лодку. Рассказ ее был окончен.

Герлоф посмотрел на лес.

– Либо он упал в воду, – произнес он, – либо твой брат сам пустил лодку одну по волнам. Я предлагаю поискать его на острове.

Рагнхильд обрадовалась.

– С удовольствием.

Йон с кузенами остались на берегу, а Герлоф с Рагнхильд пошли вверх. Герлоф шел впереди, направляясь на восток к камнеобразованию под названием Девичья, которое он обнаружил во время предыдущих визитов на остров. Девичья была похожа на часовню в скале и хорошо защищала от ветра.

Герлоф увидел свет в проходе. Он крикнул:

– Есть там кто? Привет!

После секундного молчания последовал ответ из пещеры. Усталый мужской голос сказал:

– Привет!

Рагнхильд протиснулась мимо Герлофа в проход.

– Кристофер, это ты?

Спустя пятнадцать минут Герлоф вернулся на берег. Торстен, Эрик и Йон курили сигареты.

– Ее брат спрятался от шторма в Девичьей, – сообщил рыбак. – Он сказал, что лодку унесло ветром.

– Что они делают?

– Разговаривают. Скоро поедут домой.

Герлоф бросил взгляд на скелеты на скалах.

– Думаю, нам стоит взять их с собой обратно на Эланд и рассказать полиции, что мы заметили их в расщелине на Синей Деве. А про Рагнхильд и брата говорить не будем. Согласны?

Все трое кивнули, посасывая сигареты.

– Я только не понимаю, Герлоф, как ты догадался, что на острове люди? – спросил Эрик. – Ты что, ясновидящий?

– Почувствовал запах.

– Запах? – удивился Эрик.

– Я ничего не чувствовал, – отозвался Йон, отшвыривая окурок.

– А должны были бы, – посетовал Герлоф. – Я почувствовал запах сигарет Рагнхильд, когда она следила за нами со скалы.

– Неужели?

– Конечно. И еще запах от костра, который ее брат разжег в Девичьей.

Рыбаки молча уставились на Герлофа, но тот лишь показал им на сигареты.

– Я же вам сказал бросать это дело… Табак только испортит вам нос.

Юхан Теорин родился в 1963 году в Гётеборге, втором по величине городе Швеции, городе-порте, но каждое лето проводил на острове Эланд. В студенческие годы он жил в Мичигане и Вермонте. Проработав журналистом много лет, в 2007 году он опубликовал свой первый роман «Мертвая зыбь», за который получил приз за лучший роман от Шведской детективной академии и «Золотой кинжал» от Британской ассоциации авторов-детективщиков. Его второй триллер, «Ночной шторм», стал детективом года и получил премию и еще один «Золотой кинжал». Юхан Теорин написал еще три романа, последний из которых вышел в 2013 году. Он описывает свои триллеры как смесь нуарных романов, историй с привидениями и скандинавского фольклора. Стилистически безупречные, мрачные, нуарные и глубоко личные книги Теорина подарили ему миллионы поклонников в Швеции и по всему миру. Сегодня Юхан Теорин – один из самых уважаемых писателей в Швеции.

Вероника фон Шенк

Майтрея

Вероника фон Шенк – своего рода атавизм в современном шведском детективе: ее любимый персонаж – Шерлок Холмс, а любимый автор детективов – Артур Конан Дойль. Ее зачаровывает сложность интриги. Ей нравится разбрасывать по книге ключи, с помощью которых читатели должны попытаться разгадать загадку и связать все концы воедино. К писательству она пришла не сразу. Вероника работала с компьютерными играми и редактировала специализированное издание, посвященное этой отрасли. Сейчас она продолжает работать на полставки консультантом по управлению кадрами, а в остальное время пишет книги. Живет с мужем и двумя детьми в пригороде Стокгольма. Главным героем двух ее последних книг является Алтеа Молин, наполовину шведка, наполовину кореянка. Из-под пера Вероники фон Шенк вышли также три подростковых романа. Все они основаны на реальных событиях. Вероника обожает историю. В ее подростковых романах читатель знакомится с определенным историческим периодом и расследует преступление в компании двух юных сыщиков Мило и Венделы.

В этом рассказе Вероника фон Шенк впервые представляет нам героя своей следующей книги. Стелла Роден разделяет интерес писательницы к истории, артефактам и разгадыванию загадок.

Стелла Роден пригубила шампанское и обвела взглядом выставку. Графитово-черные стены прекрасно дополняли красочные полотна современного искусства, напоминавшие лоскутное одеяло. Темные костюмы гостей-мужчин разительно контрастировали с яркими женскими нарядами, создавая потрясающий эффект. Гостей было очень много. Отец Стеллы Эммануэль Роден стоял посреди всего этого великолепия. Сегодня он просто сиял в светлом твидовом костюме и багряно-красном жилете с галстуком-бабочкой и платком в тон. Здесь он был в своей стихии – мягкой, но твердой рукой управлял самым важным вернисажем года и последующим аукционом, куда он щедростью и комплиментами заманил лучших экспертов, критиков и потенциальных покупателей с большими кошельками. Сегодня на кону была графика Уорхола. Сама Стелла ценила искусство столь же высоко, как и ее отец. Но мир искусства она ненавидела. Так было с самого детства. Стелла была в семье белой вороной. Милая, как куколка, она обладала острым умом, который с годами было все сложнее скрывать, и неутолимой жаждой знаний и правды. Большинство людей это пугало и раздражало. Стелла так и не научилась держать язык за зубами, и она не выносила лжи. Школьные годы по понятным причинам были сплошным кошмаром. Но они научили ее защищаться. Вместо того чтобы найти работу в мире лжи и лицемерия («мы делаем это из любви к искусству, деньги нас не интересуют»), она пошла работать в полицию. Экспертом по фальсификации. Это позволяло работать с искусством, которое она обожала, но в атмосфере, которая больше подходила ей по складу характера. Здесь не было театра – по крайней мере, так ей казалось. Но поскольку родители и брат, с которым она была очень близка, занимались выставочной деятельностью, ей часто приходилось посещать вернисажи. Вот и сегодня она была здесь. Стеллу попросили поработать на имидж семьи. Точнее, вынудили. Отец пошел на шантаж, чтобы заманить ее сюда. Красное винтажное платье с подчеркнутой талией, глубоким вырезом и пышной юбкой от Диор. Коллекция из пятидесятых. Отец хорошо знал дочь: перед такой взяткой Стелла не могла устоять.

Она поцеловала отца в щеку.

– Папа, еще полтора часа, хорошо?

– Куда это ты так спешишь? На свидание? – спросил он недовольно. Они уже тысячу раз заводили этот разговор. Отец критиковал выбранную ею профессию. Работа в полицейской лаборатории не могла считаться удачным выбором для дочери Эммануэля Родена.

– Да, с ванной и книгой.

Он вздохнул.

– Ты хоть понимаешь, как мне неприятно это слышать? Ты же знаешь, сколько я боролся ради всего этого? А от тебя требуется всего лишь один вечер поулыбаться гостям… Разве это тяжело?

Стелла вздохнула:

– Хорошо, я задержусь.

Через час, заполенный поцелуями в щеку и улыбками, Стелла оказалась совершенно без сил. Она была не приспособлена к таким продолжительным социальным контактам – слишком много людей в одном месте. Стелла повернулась к картинам, чтобы избежать пустых разговоров, и долго смотрела на работу Пикассо в серых тонах. Необычный, но анатомически верный портрет юной женщины Франсуазы, как гласила подпись. Будь у Стеллы триста тысяч, она бы с удовольствием ее приобрела, но с зарплатой полицейского такую сумму ей нужно было бы копить всю жизнь. Стелла поправила покосившуюся раму. Днем раньше она помогала своему брату Николасу развешивать картины. Ей нравилось помогать ему с подготовкой выставок, а он с радостью принимал помощь. Это вошло у них в традицию. Стелла всем сердцем обожала произведения искусства, не уставая поражаться тому, сколько любви вкладывали художники в свои творения и сколько времени и сосредоточенных усилий уходило на одно произведение искусства. И сколько эмоций – от грусти до радости – вызывали они у ценителей.

Подошел Николас и положил ей руку на плечо.

– С тобою хочет поговорить Карл Андреасен. Он стоит у входа. Это ведь твой начальник?

Стелла посмотрела в указанном направлении. Там действительно стоял Карл, высокий седой мужчина с морщинистым лицом. Он как раз снимал шарф. Стелла нахмурилась.

– Да, это он… Что он тут забыл?

Она пробралась к нему сквозь толпу.

– Карл, что ты тут делаешь?

– У меня для тебя работа.

Стелла поймала на себе недовольный взгляд отца с другого конца зала.

– Ладно. Пошли со мной, – сказала она, уводя начальника прочь от любопытных взглядов гостей. Карл больше походил на бывшего военного, ставшего бомжом, чем на запоздалого посетителя вернисажа.

Стелла взяла еще один бокал шампанского для начальника и затолкала его в библиотеку. Вручив ему бокал, показала на кресло. Сама присела напротив.

– Не знал, что ты у нас папина дочка по выходным, – сказал Карл голосом, полным презрения. К шампанскому он не притронулся.

– Теперь знаешь, – ответила Стелла, не поддаваясь на эту жалкую провокацию. Он способен и на большее.

Их с Карлом связывала любовь-ненависть. Она считала, что он слишком консервативен и традиционен, хоть и хороший полицейский. Карл же считал, что Стелле нужно научиться держать язык за зубами и делать то, что скажут, а не совать свой нос в чужие дела. Другими словами, он считал ее занозой, но хорошим экспертом по фальсификации.

– Рассказывай, что же такого срочного произошло, что ты заявился собственной персоной к нам на вернисаж. Не похоже, что выставки входят в сферу твоих интересов…

– Я хочу предложить тебе пойти завтра на вечеринку с коктейлями. Думаю, такая работа тебе по вкусу.

Стелла подняла брови, но ничего не сказала.

Карл вздохнул.

– Один наш коллега работал под прикрытием в банде контрабандистов. Наконец-то его пригласили на праздник. Точнее, частный неформальный аукцион. Мы предполагаем, что там будет выставляться краденое. И нам нужна фальшивая девушка.

– Звучит несложно. Разве у вас в полиции наблюдается недостаток пышногрудых ассистенток, готовых на все? Зачем вытаскивать меня из лаборатории?

– Мне нужны твои способности. Нужно будет делать то же, что ты обычно делаешь в лаборатории. Посмотришь на картины и скажешь нам потом, настоящие они или фальшивые. Задание настолько простое, что даже такая лабораторная крыса, как ты, должна справиться.

– Но что, если кто-то из гостей меня узнает? Тогда все пойдет насмарку.

– Ну, знают больше твоего папашу, а не тебя. А тот мафиозо вряд ли приобретает картины на аукционах.

Стелла сделала глоток шампанского и вопросительно посмотрела на начальника. Чувствовалось, что он сам не рад поручать ей это задание. Видимо, никого больше не нашлось. Не может быть, чтобы все было так просто, как он это представляет. Наверняка там окажутся неприятные сюрпризы. Но будет интересно поработать вне стен лаборатории ради разнообразия.

Стелла кивнула.

– А что делает тот парень под прикрытием? Если бы они занимались контрабандой антиквариата, ты пришел бы намного раньше. Разве что тот парень сам прекрасно разбирается в искусстве и до этого момента потребности в моих услугах не возникало.

Карл был явно раздражен. Откинушись на спинку стула, он подергивал ногой.

– Они главным образом занимаются наркотиками. И торговлей оружием. Антиквариат больше как хобби.

Стелла внимательно посмотрела на него. Он явно говорил неправду. Но что делать… Она пожала плечами.

– Хорошо, я согласна.

– Молодец.

Стелла проводила его до двери: не хотела рисковать, если он заговорит с гостями. Когда она открывала входную дверь, внутрь ворвался холодный ветер со снегом. Стелла поежилась, провожая начальника взглядом, пока тот не скрылся в темноте.

– Что нужно было от тебя начальству в субботу? Я думал, эксперты у них не работают по выходным, – рядом возник Николас.

– Хотел, чтобы я поиграла в настоящего полицейского под прикрытием. Частный аукцион антикварного искусства. Вот куда меня посылают, – рассеянно ответила Стелла, все еще глядя в темноту.

– Здо́рово.

Али открыл для нее дверь лимузина. Черный костюм превосходно сидел на нем. Губы расплылись в широкой улыбке. Стелла отметила, что вид у него отменно здоровый. Черные кудри, узкие бедра, широкие плечи… Эти бедра она хорошо помнила. Они прекрасно смотрелись в одних трусах. А еще лучше – без них.

– Ты прекрасна, как всегда.

– Привет, Али. Давно не виделись.

Они вместе учились в полицейской школе много лет назад и даже пару лет были парой. Потом она выбрала криминалистику, а он – следовательскую работу, и их пути разошлись. Хотя кого она обманывает? У нее никогда не было долгих отношений. И роман с Али не был исключением.

– Залезай. Расскажу все по дороге, – поклонился Али и помог ей сесть на заднее сиденье. Потом сел рядом. Вел машину полицейский в штатском.

– Прекрасно. Куда мы направляемся?

– Юрсхольм. Оплот денег и снобизма.

– А я-то думала, что в пригород, учитывая, что у тебя под смокингом пистолет.

Он сунул руку под смокинг, поправил кобуру и сказал с виноватой миной:

– Спасибо. Микрофон тоже нужно…

Она оглядела его с ног до головы, но ничего подозрительного не заметила.

– Нет, ты выглядишь очень стильно.

– Спасибо.

Небо было чернее ночи, когда они подъехали к огромному желтому особняку на холме. Стелла шла, осторожно ступая по дорожке, посыпанной песком, на высоченных каблуках, крепко вцепившись в руку Али. Она с наслаждением пила морозный ночной воздух с нотами запаха тела Али. От него пахло чистой после душа кожей и пряностями. Стелла еще крепче сжала его руку. Али улыбнулся, но язык тела говорил, что нервы у него на пределе. Стелле было известно, что Али не из пугливых. Наоборот, он был склонен переоценивать свои возможности. Как и все мужчины, впрочем. Это только усилило ее уверенность в том, что задание не столь простое, как Карл пытался представить. С двух сторон дорожки высились белоснежные сугробы, из которых торчали свечи. Их язычки посылали живые тени на сугробы. Снегопад закончился совсем недавно.

– Все будет хорошо, – попыталась успокоить своего спутника Стелла.

Али странно посмотрел на нее.

– Конечно. Но будь осторожна с Петером. Не дразни его. У него неустойчивая психика.

– Дразнить? Да я его даже не знаю.

– Главное, веди себя хорошо. Не показывай свою истинную сущность, ладно?

– Держать язык за зубами и улыбаться? – спросила Стелла, не показывая, что эти слова ее задели.

– Именно так. И грудь вперед. Она у тебя восхитительная.

– Поняла. Улыбаться. Показывать грудь. И ради этого я училась семь лет…

– Семь?

– Ну да. Полицейская школа, факультет истории искусств, пара курсов в Англии.

Он покачал головой и прижал палец к губам:

– Молчи!

Стелла ущипнула его за руку.

– Ой, больно!

Они уже достигли дома. Охранник окинул их мрачным взглядом и впустил. Пальто они вручили не менее мрачному гардеробщику. Из зала доносился шум голосов. Они направились в гостиную, пройдя мимо пьедестала с плохо сохранившейся треснувшей урной из средиземноморского бассейна. Две тысячи лет, определила она на глаз. Но нужно осмотреть поближе. Наверняка на ней есть следы песка. Очень красивая старинная урна, покрытая патиной.

– Теперь понимаю, зачем я здесь, – прошептала Стелла Али на ухо и поцеловала в шею, чтобы не вызывать шепотом подозрений. Или просто потому что ей захотелось. Он вздрогнул.

Они вошли в гостиную, где Стелле снова пришлось наблюдать спектакль. Вежливо кивать, поднимать бокал с шампанским. «Два раза за выходные – это уже чересчур», – подумала Стелла. Обмен пустыми любезностями, которые потом никто не вспомнит. Неискренний смех. Холодные улыбки. Пустота и поверхностность. Все это Стелла ненавидела. Но она была профессионалом на задании. Как только десятый улыбчивый тип с залысиной откланялся, она притянула Али к предмету на возвышении у прозрачной стеклянной стены. Сквозь стекло можно было различить свечи в снегу. За их слабым мерцанием начиналась ночь. Сердце забилось быстрее. Стелла оглядела бронзовую статуэтку на пьедестале. Она почернела от времени, но контуры были четкими и безупречными. Статуя представляла собой сидевшего по-турецки мужчину в королевской короне. Одну руку он выставил перед собой ладонью к зрителю. Левая рука с зажатым в ней кубком лежала на бедре. Узкие полузакрытые глаза были покрыты серебром. Они как будто наблюдали за Стеллой. Нос был прямым и безупречным. Статуя казалась настолько прекрасной, что у молодой женщины перехватило дыхание. Стелла подавила желание схватить ее с пьедестала и бежать прочь. Она провела пальцем по статуэтке, прослеживая безупречные контуры. Кончики пальцев ощутили песчинки. Внутри нее начала закипать злость.

– Али, позволь мне представить тебе Майтрею.

– Май… кого?

– Следующее воплощение Будды. Десятый век до нашей эры. Вероятно, выкопана где-то в Афганистане. Причем недавно.

– Откуда ты знаешь?

– Ее очищали непрофессионалы. Остались следы песка и царапины, которые нанесли ей эти идиоты, – ответила она, проводя пальцем по царапине.

Она не могла представить, как люди могут быть способны на такое кощунство. Это преступление перед страной, перед историей, перед человечеством. Стелла заметила, как Али расправил плечи и смотрит на кого-то у нее за спиной. Очевидно, тот самый Петер. Она изобразила самую тупую из своих улыбок и медленно повернулась. Перед нею стоял высокий мужчина с огромным животом, вываливавшимся из-под ремня. Видно было, что весь его организм страдает от этой невыносимой тяжести. Одет он был в дорогой серый костюм. Рука, сжимавшая бокал, унизана перстнями. Он смотрел на Стеллу, а точнее, на ее декольте, как кошка смотрит на мышку, готовясь вонзить в нее зубы. Стелла выпятила грудь еще сильнее. Ведь этого требовало задание.

– Али, я вижу, у тебя с собой лакомый кусочек…

Али рассмеялся, кладя руки ей на талию. Он очень естественно смотрелся в этой среде.

– Это Стелла, моя девушка.

– Приятно познакомиться, – Стелла протянула ему руку. Петер взял ее руку в свою, но вместо пожатия притянул женщину к себе и поцеловал в щеку. От него пахло алкоголем, дорогими духами и немного по́том.

– Вижу, вы восхищаетесь статуэткой. Готов сделать предложение, Али?

– Стелла в нее просто влюбилась. Так что у меня нет выбора.

– Она просто чудесная! Из Индии? – проворковала Стелла с видом полной идиотки.

– Можно и так сказать. Ей две тысячи лет, грубо говоря. Дорогая вещица.

– Такая старая! – изобразила удивление Стелла и нагнулась, чтобы рассмотреть статуэтку. Ну, по крайней мере, он знает, чем владеет, подумала она.

– Да, мало кто в этой стране может похвастаться такой коллекцией… Как все прошло вчера? Выяснили что-нибудь? – спросил Петер у Али.

– Похоже на то. Они хотели все закончить сегодня, если ты не против.

– Обсуждать дела в такой вечер? – посуровел Петер, но тут же расхохотался: – Почему бы и нет? Этот вечер просто создан для дел. Только не забудь оставить Стеллу под моим присмотром, когда отправишься работать.

Стелла жеманно улыбнулась и подавила желание выплеснуть шампанское ему в лицо и сказать все, что она о нем думает. Как ей повезло, что ее работа не предполагает повседневного общения с людьми! Она бы этого просто не выдержала.

– Как он заполучил эти раритеты? – спросил Али, когда Петер ушел. Они проводили его взглядом. Гости расступались перед ним, как перед единовластным правителем.

– Афганистан последние десять лет систематически разграбляли охотники за сокровищами. Они продавали предметы искусства, чтобы финансировать войну. Если он приобрел их без посредников, то цена могла быть не такой уж и заоблачной.

Али вздохнул. Стелла снова посмотрела на прекрасного Будду.

– Главная проблема заключается в том, что ничего нельзя доказать. Легальный аукционный дом не смог бы выставить статуэтку на продажу, потому что у нее нет сопроводительной документации. Но он запросто может сказать, что она принадлежала его семье три поколения, и всё. Проверить никто не сможет. Доказать ничего невозможно.

– Ужасно. Но скоро у нас будет достаточно улик, чтобы засадить его по другим статьям.

– Наркотики? – предположила она.

– Да. Об этом мы и будем говорить. Если повезет, мне предложат на них работать. Мы давно уже ходим вокруг да около. Пора ему уже принять решение, – сказал Али, выискивая глазами Петера.

«Так вот почему он нервничает», – подумала Стелла.

В этот момент к Али подошел один из официантов.

– Адам хочет с тобой поговорить. Он наверху.

– Скоро вернусь, – повернулся Али к Стелле.

– Удачи! – прошептала та, сжимая его руку. Али посмотрел на нее с нежностью и потом внезапно крепко поцеловал в губы. Удивившись, Стелла ответила на поцелуй. «Почему бы и нет?» – подумала она.

– Как насчет того, чтобы попозже вспомнить прошлое?

– Прекрасная идея.

Он кивнул. Стелла проводила его широкую спину взглядом. Али поднялся по изогнутой лестнице и исчез. Молодая женщина прошла к следующему постаменту. Она медленно осмотрела предметы, выставленные на продажу. Там были представлены все исторические периоды, стили и религии, но одно общее объединяло их всех – и в этом Стелла твердо была убеждена: тот факт, что все эти предметы были раскопаны в Афганистане в последние годы. Она также оглядела посетителей нелегального аукциона. Некоторых Стелла даже узнала: известные коллекционеры, историки искусства. Она старалась держаться от них подальше, чтобы в ней не узнали дочь знаменитого Эммануэля Родена. Такой риск существовал. Узнай они ее и сообщи об этом толстяку – операции конец. «Чертов Карл», – подумала Стелла.

Спустя час Али не вернулся, и Стелле стало скучно. Она вышла на улицу вдохнуть свежего морозного воздуха. Официант предложил ей плед, который она с благодарностью накинула на плечи. Небольшая группа людей курила в свете свечей. Уличная тишина казалась музыкой в ушах Стеллы. Она опустила плечи в попытке расслабиться. В это мгновение сумка завибрировала. Стелла отошла подальше и достала телефон. На дисплее высветилось имя Али. Вставив беспроводной наушник в ухо, она ответила на звонок:

– Али, где тебя носит?

На другом конце раздалось бульканье. Ее словно окатило ледяной водой.

– Али, что случилось? – прошептала она.

Звук какое-то время еще был слышен, но вскоре стих.

Дрожащей рукой Стелла опустила телефон в сумку, не отключая разговор. Поправила волосы, чтобы наушник стал незаметен, и вошла внутрь. Неспешно, чтобы не вызывать подозрение, пробралась через толпу. Она улыбалась, но сердце билось в груди как безумное. Стелла поднялась на второй этаж по лестнице. Никто не пытался ее остановить. Особняк оказался огромным. Она заглянула в пару комнат. В одной двое занимались любовью. Али нигде не было. За углом раздались шаги. Стелла открыла первую попавшуюся дверь и вошла внутрь. Мысленно она взмолилась, чтобы Майтрея с пьедестала внизу помог ей скрыться от их глаз. Стелла затаила дыхание. Из своего укрытия она отчетливо слышала:

– Заберите тело вместе с кухонным мусором, когда праздник закончится. А пока пусть лежит там.

Подождав две минуты, Стелла вышла в коридор. Через наушник она слышала слабое дыхание на другом конце трубки. Нужно его найти, пока не слишком поздно. Она пошла в ту сторону, откуда пришли мужчины. Увидев на полу перед одной из дверей размазанное красное пятно, резко остановилась и осторожно открыла дверь. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Проскользнув внутрь, она закрыла дверь и включила свет. На полу лежало тело. Тело Али с ужасной открытой раной в груди. На полу уже образовалась лужа крови. Стелла опустилась на колени перед ним, проглотив подступившую к горлу тошноту. Она проверила пульс, но в этом не было необходимости – в его глазах уже не было жизни. Видимо, дыхание в трубке ей только померещилось. Стелла отключила звонок, надела черные перчатки, которые были у нее с собой к платью, забрала телефон Али у него из руки и подсунула руку ему под спину. Теплая кровь намочила перчатку. Она нащупала пистолет, вытащила его и вытерла насухо перчатками. Он может ей сегодня понадобиться. Стелла подошла к окну и выглянула в ночь. Внутри у нее была пустота. Молодая женщина не могла позволить себе что-то чувствовать. Не сейчас. Позже. Стелла смотрела на свечи в снегу. Потом, набрав в грудь воздуха, достала мобильный и позвонила Карлу. Он ответил после первого сигнала.

– Али мертв. Застрелен, – сказала она без лишних прелюдий.

– Что ты сказала? Что?!

– Во что ты нас втянул? – спросила она. – Я хочу все знать. Сейчас.

– Мы выезжаем.

– Нет. У нас нет доказательств. Ты никогда не сможешь ничего доказать. Мы не сможем схватить ни убийц Али, ни тех, кто разграбил Афганистан.

– А при чем тут Афганистан?

Стелла вздохнула:

– Раритеты на этом аукционе – бесценные сокровища из Афганистана, выкопанные обычными бандитами, которым плевать на все, кроме денег, нужных им для ведения войны. Я достану тебе улики, – быстро проговорила она.

– Это опасно.

– Ты должен мне верить. Я знаю, что делать. Я хочу, чтобы в четверть двенадцатого здесь было подкрепление. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Понятно?

– Стелла…

– Понятно?

– Да… но…

В коридоре послышались шаги. Стелла немедленно прервала звонок и замерла, не дыша. Спрятаться в комнате было некуда. Шаги стихли, и она наконец выдохнула. Взвесив пистолет в руке, проверила магазин. Все патроны на месте. Хорошо. Надо его спрятать. Но куда? Грудь у нее, конечно, большая, но не настолько, чтобы уместить в лифчике пистолет калибра 9 мм. Но на ней были гигантские трусы, утягивающие живот, а у платья была широкая юбка. Так что Стелла сунула пистолет в трусы. Айфон Али она убрала в сумочку вместе с окровавленными перчатками. Затем подкрасила губы и в последний раз нагнулась к Али. Погладила по щеке. Вид у него был умиротворенный. Ей вспомнился его звонкий грудной смех. Вспомнилось, как ему нравилось накручивать пряди ее волос на пальцы и целовать ее в затылок…

– Обещаю – я найду того, кто это сделал, – прошептала Стелла. Больше того, она лично проследит за тем, чтобы подонок раскаялся в своем поступке.

Молодая женщина выпрямилась, поправила платье и вернулась вниз. Взяла новый бокал шампанского и присела на барный стул – осторожно, чтобы пистолет не вывалился. Затем достала телефон Али и послала эсэмэску на последние пять набранных номеров. «Я знаю», – написала она. Потом начала искать в толпе того, кто получит сообщение. Никто не бросался ей в глаза. Петер стоял в центре толпы. На руке у него висела хихикающая девица. Стелла разглядывала его, стараясь не выдать своего состояния. Пусть думает, что она проявляет к нему внимание. Он был первым в ее списке подозреваемых. Стелла внимательно изучала его. Большой, шумный, энергичный, явно дамский угодник. И вел он себя так, словно являлся хозяином этого места. Это не могло не вызывать подозрений. «Погоди», – подумала она. Если бы все это принадлежало Петеру, ему не пришлось бы выставлять себя напоказ. Дом, может, и его, но заправляет всем кто-то другой. Кто?

Крутя бокал, Стелла изучала людей в комнате – одного за другим, пока не обнаружила нужного человека. Худой невысокий мужчина со светлой кожей, черными волосами и темными глазами. Он был абсолютно спокоен и расслаблен. Не пытался произвести впечатление на гостей. Он напомнил Стелле ее черного кота Шерлока. Тот тоже держал себя так, словно ему принадлежал весь мир. Впрочем, в случае с этим типом подобное вполне могло оказаться правдой. Мужчина с темными глазами и седой господин, с которым он разговаривал, повернулись и посмотрели на нее. Брюнет поднял бокал в тосте. Она тоже подняла бокал и поняла, что знает седовласого собеседника. Коллекционер. Постоянный клиент отца. Она раскрыта. Черт.

Придется придумать новый план. Соскользнув со стула, Стелла пошла к мужчинам. Она тоже знала, как нести себя с таким видом, словно тебе принадлежит весь мир. Женщинам это дается даже легче. Грудь вперед, бедрами кач-кач… Она подошла прямо к мужчине с темными глазами и протянула руку:

– Стелла Роден. Я хочу участвовать в аукционе.

Он улыбнулся. Ресницы были такими черными, что казались подкрашенными. Он легко сжал ее руку.

– Маркус Фром. Разве вы уже не участвуете? У вас же есть приглашение?

– Нет. Я пришла кое с кем другим. Хотела сохранить инкогнито, но ничего не получилось. Я представляю клиента аукционного дома Роден. Мой клиент готов много заплатить за эти лоты. Например, Майтрея будет прекрасным дополнением к его коллекции.

– И как я могу быть уверен, что вы та, за кого себя выдаете?

– Думаю, в этом нет необходимости.

Он наградил ее долгим взглядом. Терпение Стеллы было на исходе.

– Вы можете позвонить в аукционный дом. Думаю, мой брат еще там.

Видно было, что этот Фром знает дом Родена – собеседник уже просветил его. Оставалось лишь надеяться, что он знает ее только как дочь Родена, а не как сотрудника полиции. Отец не любил распространяться об этом. Если бы это рассказали брюнету с бархатными глазами, она была бы уже мертва. Стелле претило даже притворяться, что она или ее семья способны купить предметы искусства, выкраденные из разоренной войной страны, но другого выбора у нее не осталось. Темноглазый мужчина с интересом изучал ее. По крайней мере, он не пытался отрицать, что все здесь решает. Стелла смело встретила его взгляд, надеясь, что он не сможет прочитать в глазах ярость, сжигавшую ее.

– Дайте номер Даниэлю, – кивнул он на мужчину, который, судя по всему, внимательно следил за их разговором все это время. – И возьмите еще бокал. Скоро мы вас позовем.

Стелла согласно кивнула, дала номер помощнику, развернулась на каблуках и вышла на улицу. Ей снова предложили подбитый мехом плед. Теперь ее жизнь и смерть зависели от того, как Николас ответит на звонок. Оставалось лишь надеяться, что он сообразит, что к чему, и соврет правдоподобно. Звонить и предупреждать было уже бессмысленно. Даниэль начал набирать номер сразу, как только она отвернулась. Стелла подумала об Али, лежащем наверху, но заставила себя прогнать эти мысли. Сейчас не время для эмоций. Сначала месть. За Али, за Майтрею, за другие краденые предметы искусства. Молодая женщина стала продумывать план. У нее было достаточно времени до приезда полиции. Вскоре Даниэль подошел к ней и сказал:

– Стелла Роден? Всё в порядке. Аукцион начнется через десять минут.

Стелла кивнула и удалилась в дамскую комнату, чувствуя огромное облегчение. Свой телефон она засунула в лифчик, предварительно включив диктофон. Потом поправила пистолет в трусах. Сотовый Али она вытерла туалетной бумагой и убрала в сумочку, вышла из дамской комнаты и присоединилась к толпе. Перед дверьми в зал, где должен был проходить аукцион, охранники собирали мобильные телефоны. Это Стелла предвидела. Им не хотелось, чтобы кто-то задокументировал нелегальный аукцион. Улыбнувшись, она положила на стол телефон Али и взяла номерок. Потом прошла в зал. Скорее всего, это была столовая. Но для сегодняшнего мероприятия там установили подиум, как в аукционном доме отца, и поставили стулья рядами. Петер поднялся на подиум и взмахнул руками:

– Дамы и господа! Добро пожаловать на наш маленький неформальный аукцион. Думаю, вы в курсе, что все лоты здесь подлинные.

На экране начался показ слайдов. Пустыни, гроты, топоры, лопаты…

– Некоторые предметы прибыли к нам из Афганистана. Все раскопаны в этом году и имеют уникальную ценность. Возраст варьируется между тысячью лет до нашей эры и пятым веком нашей эры. По вполне понятным причинам документы вы не увидите, так что придется поверить мне на слово. Здесь присутствует эксперт по данному периоду, – он показал на седого человека, которого Стелла узнала; он помогал отцу с установлением подлинности. – Можете задавать ему вопросы о ваших покупках. А теперь начнем!

Он сошел с подиума, куда тут же поднялся другой мужчина.

– Начнем с коллекции этих прекрасных серебряных динаров – пятый век нашей эры.

Интерес к лоту оказался нешуточным. Стелла сделала несколько ставок, но постаралась ничего не выиграть. Напряжение в зале, казалось, можно было пощупать. Как и на аукционах отца. Никто не смотрел на других. Все, как загипнотизированные, уставились на аукциониста и лоты. Все хотели победить. Людьми управляли страсть, счастье, злость, фрустрация, но они старались не показывать всей гаммы эмоций, которые испытывали. Когда наконец дошла очередь до волшебной бронзовой статуэтки, Стелла упрямо повышала ставки, пока статуэтка не досталась ей. Все равно она не собиралась за нее платить. Полиция с этим разберется.

Когда аукцион закончился и все договорились об оплате, Стелле вернули телефон и вручили Майтрею. Она еще раз посетила дамскую комнату, чтобы проверить запись на диктофоне. Самыми важными были слова Петера. Стелла надеялась, что для доказательства их будет достаточно. Она знала, как редко такие дела доходят до суда. Женщина послала файл Карлу. Теперь оставалось лишь одно дело: найти убийцу Али. Часы показывали половину одиннадцатого. У нее осталось сорок пять минут. Если она не найдет убийцу до прибытия полиции, значит, не найдет уже никогда. Стелла вернулась к бару. Достала телефон Али и снова отправила эсэмэску на пять последних номеров. На этот раз текст был следующим: «Я знаю. На улице в полночь».

Стелла снова начала изучать гостей. Через минуту ей пришли два ответа, которые она тут же отмела. Отправители понятия не имели, о чем речь, и вряд ли они сейчас вообще находились здесь. На часах было без четверти двенадцать. Время поджимало. Наконец Стелла увидела нужного ей человека. Один из гостей украдкой достал сотовый, положил обратно в карман и огляделся по сторонам. Стелла внимательно следила за ним глазами. Мужчина вспотел и выглядел напряженным. На аукционе он не присутствовал. Стелла медленно пошла к нему. Ей повезло. Эксперт по находкам из Афганистана стоял рядом с предполагаемым убийцей. Она заговорила с ним, вежливо спросила о приобретенной статуэтке, одновременно изучая убийцу. Он казался на удивление невзрачным. Стелла хотела сфотографировать его и отправить фото Карлу, но это вызвало бы подозрения. Дорогой костюм сидел на нем плохо. Когда он поднял руку, чтобы посмотреть на часы, Стелла заметила черные пятна крови на манжете. Хорошо. Она пошла на веранду. Плед не спасал от холода. Но Стелле нравился холод – так лучше работал мозг. Она ждала, поглаживая прохладную бронзу Майтреи. Две минуты. Мужчина вышел на веранду ровно в двенадцать. Стелла нажала кнопку звукозаписи на телефоне. Он огляделся и понял, что, кроме них, на веранде никого нет. Стелла улыбнулась, подошла ближе и, склонив голову набок, взяла его под руку.

– Почему? Это все, что я хочу знать. И потом я оставлю тебя в покое, – сказала она.

Мужчина удивленно посмотрел на нее. Он явно не знал, как реагировать. Стелла держала Майтрею прямо перед собой. Статуэтка была такой холодной, что коченели пальцы. Стелла заговорила доверительным тоном:

– Мы все в одной лодке. Я не хочу знать, кто ты. Я хочу знать, почему ты застрелил Али. И если я не узнаю ответ, то не смогу успокоиться. Я буду преследовать тебя всю жизнь. Так что лучше ответь мне, и наши пути разойдутся.

Стелла знала, что у нее осталось меньше пятнадцати минут до приезда полиции. Если она не получит ответ до этого момента, все будет кончено. И нельзя допустить, чтобы за это время он пошел к мужчине с темными глазами и рассказал о ее вопросе. Тогда ей несдобровать. Нет, надо успеть вытянуть из него правду сейчас.

Он неуверенно посмотрел на Стеллу, презрительно усмехнулся и покачал головой. Потом уставился на свои ботинки. Женщина подошла еще ближе.

– Почему? – прошептала она. – Почему?

– Он задавал слишком много вопросов. Хотел забрать мою долю. Подлизывался к Маркусу. Я вынужден был остановить его. Он….

Ночную тишину разорвал шум машин. Их было много. Вокруг дома показались тени. Снег скрипел под ботинками. Они уже прибыли. Стелла бросила взгляд на часы, осознав свою ошибку. Убийца перед нею понял все еще раньше.

– Дьявол! Ты вызвала полицейских! – крикнул он и резко притянул Стеллу к себе. Голову рвануло в сторону. Из глаз посыпались искры от боли.

– Шлюха! – прошипел он ей на ухо, зажав шею рукой.

Шею сдавило как тисками. Она не могла дышать. Перед глазами все потемнело. Стелла запаниковала. В попытке освободиться она подняла статуэтку Майтреи, которую держала в руках, и ударила ею обидчика изо всех сил. Послышался хрустящий чавкающий звук. Мужчина завопил и ослабил хватку. По щеке Стеллы потекла теплая кровь. Стелла повернулась. Левый глаз убийцы превратился в сплошное кровавое месиво; видно было белую глазницу. Мужчина с воплями упал вниз с веранды, окрашивая снег в красный цвет. Стелла смотрела на него как загипнотизированная. Что делает здесь полиция? Она достала пистолет из-под трусов. Ведь еще не время. Краем глаза она заметила движение и развернулась. Мужчина бежал по веранде с пистолетом в руках; дуло было нацелено на нее. Прежде чем Стелла успела пригнуться или поднять руку с пистолетом, раздался выстрел, и мужчина рухнул на землю лицом вперед. Человек в черной форме, шлеме и защитном жилете подбежал к ней. Полиция. Рукой в плотной перчатке он забрал у нее пистолет и всмотрелся в лицо через защитные очки.

– Стелла Роден?

Она кивнула, не в силах отвести взгляд от мужчины на снегу. Он перестал кричать и лежал неподвижно. Снег вокруг уже подтаял от крови. И единственное, что Стелла испытывала в эту секунду – к своему ужасу – это удовлетворение от того, что ей удалось отомстить.

– Вы в порядке? – спросил полицейский, четко выговаривая слова. Стелла заставила себя вернуться в реальность. Вокруг царил хаос. Полицейские в черной униформе окружили напуганных гостей.

– Да, я в порядке.

Он кивнул и побежал помогать коллегам. Стелла осталась на веранде ждать, пока закончится первая фаза операции. Она смотрела, как «Скорая» увозила тело убийцы. Тот был мертв. Она убила его. Когда крики успокоились, Стелла вошла внутрь, не снимая пледа. К ней подошел высокий полицейский в черном.

– Вы нашли тело Али? – спросила она.

– Да.

– Хорошо. Вот он у них главный, – Стелла показала на мужчину с темными глазами. – Его зовут Маркус Фром. А еще вам надо поговорить вон с тем и этими двумя, – она показала на тех, кто был замешан в преступлении. – Это мобильный Али, – она протянула мужчине телефон; рука ее дрожала. Она поняла, что больше не может сдерживаться, что сейчас с ней случится истерика и горе и скорбь вырвутся наружу.

– Я ухожу! – сказала она.

– Но…

– Остальные вопросы можете задать завтра утром. Я вам не нужна. У Карла есть все улики.

– Хорошо.

Стелла вышла в холл, забрала пальто и спустилась по песчаной дорожке маленькими осторожными шажками. Свечи погасли. Небо серело. Ее знобило. Шея болела. Перейдя дорогу, Стелла вышла на прогулочную дорожку вдоль пляжа. Посмотрела на гладкий лед в шхерах. С помощью телефона послала сообщение по электронной почте, а потом позвонила Карлу. Голос у него был нервный.

– Привет, Стелла… я…

– У тебя в ящике мое прошение об отставке.

– Какого черта? Ты не так все поняла.

– Ты солгал мне. Не сказал, насколько это опасно. Вынудил меня впутать в это дело семью. Ты не доверял мне и прислал полицию раньше времени. Это твоя вина, что мне пришлось его убить.

– Успокойся и перестань меня обвинять.

– Я абсолютно спокойна. С меня хватит тебя и всей вашей некомпетентной шведской полиции. Не хочу больше иметь с вами ничего общего.

– И что будешь делать? Вернешься к папочке? – разозлился Карл.

– Тебя это не касается.

Стелла отключилась, сунула телефон в карман куртки и двинулась дальше вдоль пляжа. В пригороде было тихо и безлюдно. Небо постепенно меняло цвет – от серого к индиго и потом к лиловому. Стелла плакала, пока мех на воротнике не заледенел от слез. Плакала, пока не кончились слезы. Ледяная Майтрея лежала в кармане, одновременно утешая и обвиняя.

Вероника фон Шенк родилась в 1971 году. Она работала главным редактором журнала о компьютерных играх, а также редактором журнала о досуге. Трудилась и продолжает трудиться на полставки консультантом по вопросам управления персоналом. Живет с мужем и двумя детьми в пригороде Стокгольма. Ее первый роман «Похож на ангела» вышел в 2008 году. Второй роман, «Круг», вышел в 2009-м и был номинирован на премию «Лучший детективный роман года». В обоих романах главное действующее лицо – Алтея Молин, детектив корейско-шведского происхождения. Сейчас готовится к изданию третий роман писательницы. Перу фон Шенк также принадлежат три подростковых романа, тепло встреченных критиками.

Катарина Веннстам

Грешник проснется с опозданием

Катарина Веннстам – журналист, писатель и лектор.

Она родилась и выросла в Гётеборге, а теперь живет в Стокгольме. Несколько лет проработала криминальным репортером на государственном телевидении, а с 2007 года полностью посвятила себя писательскому ремеслу. Веннстам, подобно многим шведским авторам детективов, выражает в книгах свои взгляды на социальное положение в стране. Она затрагивает такие социальные проблемы, как насилие над женщинами, гомофобия и нетерпимость. Первый ее роман назывался «Грязь» (2007). Второй роман, «Кукушка», по моему личному мнению, – один из лучших романов, написанных в 2008 году. Катарина является автором еще трех романов-бестселлеров. В представленном рассказе впервые появляется постоянный протагонист книг Веннстам – капитан полиции Шарлотта Лугн.

Она и адвокат Ширин Сундин – главные герои запланированной трилогии, первой книгой из которой стала «Измена» (2012). Здесь Катарина пишет на одну из своих излюбленных тем. События, описанные в рассказе, происходят на Рождество. Иностранным читателям будет любопытно познакомиться со шведскими рождественскими традициями. Во-первых, Рождество празднуют 24 декабря. Именно в этот день подают окорок, а дети ждут прихода Деда Мороза. Во-вторых, начиная с 1960 года шведское телевидение каждое Рождество показывает «От всех нас всем вам» – рождественский сборник мультфильмов компании «Уолт Дисней». Мультфильмы идут один час – с трех до четырех, и обычно их смотрит одна треть шведского населения. Это уже стало традицией. Большинство шведов знают эти мультики наизусть, особенно «Бык Фердинанд», «Любители игрушек» и «Мастерская Санта-Клауса».

До первого июля 2010 года срок давности по преследованию за убийства был 25 лет.

После пересмотра Уголовного кодекса дела об убийствах и покушениях на убийства не имеют срока давности.

– Кто звонит посреди «Дональда Дака»?

Телефон продолжает трезвонить на обеденном столе, смущая хозяйку пошлым шлягером, поставленным в качестве сигнала.

Каждый раз, когда он звонит, Шарлотта задается вопросом, почему она никак его не поменяет. Агнета кидает злобный взгляд на телефон, но тут же возвращается к экрану. Сует в рот марципановую конфетку. Откидывается на подушки. Телефон продолжает трезвонить.

– Да возьми же трубку!

– В Рождество?

– Это, наверное, с работы.

– Наверняка.

Шарлотта бросается к столу в надежде, что звонящий положит трубку, но не тут-то было. Так, скрытый номер…

Шарлотта делает глубокий вдох, готовясь выяснить, кто звонит ей в двадцать минут четвертого в канун Рождества.

– Шарлотта Лугн.

Тишина в трубке. Слышно, что на другом конце кто-то есть, но звонящий молчит. Время идет.

– Алло? Это Шарлотта Лугн. Кто звонит?

– Алло… Здравствуйте. Извините. Я… Я не хотела мешать.

– Всё в порядке. О чем речь?

Шарлотта смотрит на диван, на зажженные свечи, елку, экран телевизора, где мышки и птички кружатся в танце. Агнета сидит на диване, поджав ноги. Рядом миска с рождественскими сладостями. Она вытряхивает ириску из формы, сует в рот и подпевает Золушке.

Шарлотта закрывает глаза, и прежде чем собеседник успевает заговорить, она уже знает, что спокойным это Рождество не будет. Можно называть это женской интуицией, или двадцатишестилетним опытом полицейской работы, или острым умом. Никто не звонит в канун праздника с работы, чтобы пожелать тебе счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, кстати. Мне жаль, что приходится звонить вам в такой день. Но это важно. Я не могла не позвонить.

– Извините, я все еще ничего не понимаю. Кто вы?

Смех на другом конце повода. Смущенный, скованный.

– Разумеется. Вы не узнали мой голос. Это было вечность назад. Прошу прощения. Мне следовало… Вы же все время сталкиваетесь с новыми людьми; как вы можете меня помнить. Но я…

Женщина на другом конце провода замолкает. Кажется, что она одновременно испытывает ужасный стресс и при этом абсолютно спокойна. Кажется, она хочет сказать все и сразу, но почему-то боится.

– Понимаю. Но, может, вы напомните мне ваше имя? Это многое упростит.

– Вы правы. Сделаем так. Помните Эрика Граната? Я – его мать.

И тут Шарлотта понимает, что это Рождество запомнится ей надолго.

На цыпочках, с прижатой к уху трубкой она подходит к дивану, целует подругу в лоб и с извиняющейся миной смотрит на нее. Агнета все понимает.

Она явно не рада, но они давно уже договорились, что работа – это работа. А работа Шарлотты не заканчивается в шесть вечера. Она продолжается ночью, по праздникам и даже в дни рождения и отпуска по болезни. Сколько раз уже Шарлотте приходилось уходить с обедов, походов по магазинам и домашних посиделок.

Но именно это Рождество… Она так долго его ждала. Их первое Рождество в новом доме. Без детей. Без братьев и сестер, без мам, только они вдвоем.

Шарлотта гладит Агнету по щеке, беззвучно произносит: «Прости» – и выходит в прихожую. Там она надевает ботинки для керлинга, не напрягаясь по поводу молнии, и набрасывает пуховик.

– Уже еду. Как мне вас найти?

Шарлотта Лугн едет через город. Проезжает больницу. Чуть не врезается в дребезжащий трамвай на площади Ваврински. Видимость из-за дождя ухудшилась. Температура около нуля. Все скоро обледенеет. Водитель трамвая жмет на клаксон. Она успевает затормозить в последнюю секунду. Вечно так случается. Одинокий трамвай уносится прочь по пустынной дороге в направлении Гульдхеден. Шарлотта видит троих пассажиров в вагоне. Сидят они далеко друг от друга. Взгляды прикованы к залитым дождем окнам. Можно только надеться, что они едут туда, где их кто-то ждет. Ей было невыносимо думать о тех, кто остался совсем один на Рождество. Все должны быть окружены любовью и заботой близких в такой день. Она лучше других знает, каково это – быть одной. Шарлотта обожает Бинга Кросби, красную подарочную бумагу, булочки с шафраном, запах глёга. Но она ненавидит выпивку и последствия, к которым та приводит, когда люди напиваются на Рождество. И как бы она ни пыталась думать только об их с Агнетой семейном счастье, как бы ни украшала их новый дом, она не может не думать о темной стороне этого светлого праздника, с которой так часто сталкиваются полицейские. Все остальные дни в году она не возражает против работы, но в Рождество это уже слишком. Шарлотта вспоминает, как в первое свое Рождество на службе она, надев новые полицейские ботинки, поскользнулась в крови женщины, которую зарезал пьяный муж. Он сидел в углу на кухне и бормотал: «Она упала, чертова баба, клянусь, она упала. Она чертовски неуклюжа». На столе стоял окорок. Шарлотта отчетливо помнит, что на блюде лежали пять ломтиков ветчины. Тем же ножом он зарезал жену.

Ей также пришлось однажды на Рождество вытаскивать из петли, сделанной из телефонного шнура, самоубийцу. В широко открытых глазах застыло одиночество. Шарлотта прятала слезы, обнимая испуганную девочку, которая видела, как ее отчим, дыша перегаром, избивает мать. Год за годом ей приходится видеть то, о чем людям хочется забыть в тот момент, когда они открывают подарки и зажигают елку. Неудивительно, что комиссар полиции Шарлотта Лугн ненавидит Рождество столь же сильно, как ее гражданская ипостась его обожает.

Шарлотта уже на площади Санкт-Сигфрид. Проезжая за посольством России, она отмечает, какое у охранника, стоящего под проливным дождем, выражение лица. По нему и не скажешь, что Советского Союза давно уже нет. Шарлотта едет дальше через Якобсдаль. Паркуется у ресторана на скале, откуда открывается вид на весь центральный Гётеборг. Мгновение любуется игрой огней в парке аттракционов Лисеберг, украшенном гирляндами к Рождеству. Сильный ветер обжигает льдом голую шею. Согнувшись, она подходит к дому и набирает код.

– Входите! Я оставила дверь открытой. Я обычно сижу в гостиной и не всегда слышу звонок. Добро пожаловать!

Мать Эрика дала подробное описание, как до нее добраться, не забыв пояснить, зачем комиссару Лугн ехать к ней именно сегодня.

– Я хочу рассказать о том, что случилось. Я была бы очень благодарна, если б вы нашли возможность приехать.

Этого приглашения Шарлотта ждала начиная с 1981 года. Но, если честно признаться, она не верила, что когда-нибудь узнает правду. Шарлотта привыкла жить с тем, что ее первое серьезное дело об убийстве так и осталось нераскрытым. По рассказам старших коллег, она поняла, что у каждого полицейского в истории есть подобный «висяк». Всем им когда-то приходилось мириться с тем, что на некоторые загадки нет разгадок. В жизни не всегда все получается так, как ты того хочешь. Но звонок Ловисы Гранат сулил надежду.

– Я знаю, кто убил Эрика. Я молчала слишком долго.

Есть что-то запретное в том, чтобы вот так просто войти в чужой дом, где ты никогда не бывал. Шарлотта встречала семью Гранат во время расследования двадцать пять лет назад. Тогда они жили в другом доме, но атмосфера там была такая же гнетущая. Массивная мебель, уродливые мрачные картины с неразличимым сюжетом, дорогие безделушки, которые здесь явно считаются семейными реликвиями… С такими деньгами, как у них, можно было бы обставить дом и повеселее. Здесь же все кричит о горе и подавляемых эмоциях. Тогда Шарлотта решила, что атмосфера вызвана горем от потери ребенка, но и теперь, спустя двадцать пять лет, в доме Гранатов ничего не изменилось. Несмотря на зажженные свечи на секретере, в доме холодно. Ежась от холода, Шарлотта неохотно оставляет промокшую куртку в прихожей.

– Здравствуйте! – зовет она, хотя Ловиса Гранат говорила просто заходить. Никакого ответа.

Из столовой и комнаты за ней доносится музыка. Шарлотта проходит библиотеку – или это курительная – с обоями в клеточку и гигантскими кожаными креслами вокруг столика с пепельницей. Вдоль стен – уродливые книжные шкафы.

Шарлотта проходит в гостиную. У окна сидит Ловиса Гранат. Взгляд ее обращен к освещенному Лисебергу.

– А, вот и вы… Хорошо. Присаживайтесь!

Ловиса не встает ей навстречу, не подает руки; она неподвижно сидит в бледно-голубом полосатом кресле. Гостиная резко контрастирует с другими комнатами в доме. Светлые обои, а подвязанные по краям шторы хоть и тяжелые, но приятного нежно-зеленого оттенка.

Эркер с четырьмя окнами, на подоконниках – белые цикломены в восьмиугольных горшках в стиле принца Евгения. Ловиса Гранат поднимает руку ладонью вверх, приглашая Шарлотту присесть на диван.

– Садитесь. Я взяла на себя смелость приготовить чай. Я так поздно кофе не пью. А глёг… Будете чай? Может…

Фраза повисает в воздухе. Видимо, недоговаривать вошло у нее в привычку. Покачав головой, Шарлотта садится. Она смотрит на мать Эрика Граната, отмечает, как та постарела по прошествии двадцати пяти лет. «Что в таких случаях говорят?» – думает Шарлотта. Жизнь была к ней несправедлива. Годы берут свое. Горе старит. Шарлотте Ловиса запомнилась простоватой женщиной, не подходящей для дома представителей высшего класса. Сегодня она смотрится гораздо естественней в своем окружении, но мысли ее так же сложно угадать, как сюжет на мрачных картинах в библиотеке и столовой. Болезненная худоба, морщины вокруг глаз и губ. Горе наложило свой отпечаток. Ловиса пьет чай мелкими глотками. Встречается глазами с Шарлоттой. И вся история оживает у нее в памяти…

Декабрь 1981 года. Ночь накануне праздника Святой Люсии. Одна из центральных улиц Гётеборга. Шум и гам, пьяные драки, модная молодежь. На каждом углу кто-то блюет. Неожиданно идет снег. Может, это он завлек на улицы столько людей… Шарлотта Лугн была тогда простым инспектором, юной и неопытной, как неоперившийся птенец. Гимназиста Эрика Граната нашли мертвым на улице Гейергатан, в десятке метров от главной улицы Авеню. Там было полно народу, но никто не видел убийство. Никаких свидетелей. Никаких следов, несмотря на свежевыпавший снег. Ему было всего девятнадцать лет. Все походило на пьяную драку или ограбление. Эрик Гранат стал жертвой бессмысленного уличного насилия – этот термин тогда только входил в употребление, как будто в насилии может быть какой-то смысл. В городе куча пьяной молодежи. Поблизости много клубов. Бумажник убитого исчез. Отсутствие свидетелей удивляло, но в восьмидесятые никто не обращал внимания на парней, дравшихся в переулке. Только одно указывало, что за этой смертью могло стоять что-то другое. Эрик Гранат носил на шее золотой крест – украшение, которое ему подарили на первое причастие. Крест был сорван с цепочки и исчез. Но вскоре его нашли. Крест засунули юноше глубоко в горло. А на шее остались красные отметины от рук убийцы, который задушил нарядного молодого человека и оставил в снегу. Учитывая символизм подобного жеста, полиция выдвинула теорию убийства по религиозным мотивам. Мальчик был из верующей семьи. Они состояли во Фри Чюрка – свободной церкви. Отец был бизнесменом и уважаемым человеком, состоявшим во многих благотворительных обществах. Семья считалась весьма зажиточной. Но полиция так и не смогла найти ответ на простой вопрос: почему убили Эрика Граната? И имело ли убийство отношение к его вере? Большинство друзей Эрика тоже были верующими. Он дружил с прихожанами Пингстчюркан и детьми членов общины, в которую входили его родители. Шарлотте вспомнилось, как быстро выяснилось, что эти правильные и богобоязненные с виду детишки пили и веселились не меньше их ровесников. Но заставить их говорить о выпивке и романтических связях было сложнее, чем о том, видели они или нет, как убили Эрика Граната. Эти подростки жили в замкнутом мире, сложном для понимания. Их можно было сравнить с мафиозными группировками, с которыми Лугн не раз приходилось сталкиваться впоследствии. У Эрика на тот момент не было девушки. Не было врагов. Он ни с кем не ссорился. Послушный мальчик. Просто скука. Но несмотря на большой круг друзей, никто из них не мог утверждать, что хорошо знал Эрика. Дело не двигалось с места. Всем казалось, что у преступления был мотив, но никто не мог понять какой. К тому же оставался вариант ограбления. Возможно, убийца сунул крест в горло жертвы в приступе паники, без особой цели. Такое иногда случалось. Из-за отсутствия улик после восьми месяцев безрезультатных поисков дело попало в архив. Пару раз в последующие годы оно поднималось. Бульварные газеты писали статьи, критикуя плохую работу полиции. Но никаких новых улик так и не появилось, и убийца Эрика оставался на свободе…

Двадцать пять лет прошло – и вот в Рождество раздается звонок. Конечно, срок давности преступлений составляет двадцать пять лет. Шарлотта улыбается матери Эрика, про себя кляня чертову старуху. «Молчать все это время… Кого ты защищала? И как могла столько лет хранить тайну? Ведь это твоего сына убили. Твоего собственного сына».

Но на губах Шарлотты улыбка. Нейтральное выражение лица. Открытый взгляд, в котором читается: «Расскажи мне, верь мне». Шарлотта знает, как нужно вести допрос. Теперь знает.

– Вы хотели что-то мне сказать. Я здесь. Я слушаю.

– Я хотела сначала рассказать, почему позвонила именно вам. Внезапно мне показалось… что я наконец могу все рассказать… но только вам…

Шарлотта хмурится, но старается не показывать своих истинных мыслей. Ловиса Гранат наклоняется к столику и берет тонкую фарфоровую чашку. Она держит ее за ручку, отставив мизинец в сторону. Осторожно пьет горячий чай, вдыхает аромат, наслаждается вкусом. Шарлотту Лугн раздражают эти аристократические замашки, но она старается сдерживаться. Ловиса Гранат молчит. Шарлотта озирается по сторонам. Ее внимание привлекает фарфоровая статуэтка на столике. Обычно ей не нравятся такие декоративные безделушки, но что-то есть в этой хрупкой девочке в шляпке и широкой юбке. Неосознанно она протягивает руку и берет фигурку. Та приятно холодит руку.

– Я бы предпочла, чтобы вы ее не трогали.

– Простите, я не подумала… Она дорогая? Такая изящная…

– Не очень. Но она моя любимая. Не хочу, чтобы ее пачкали.

«Странное выражение», – думает Шарлотта. Ей не нравится намек в словах Ловисы, но она сдерживает резкий ответ. Шарлотте нужно дослушать рассказ до конца.

Ловиса Гранат отставляет чашку в сторону.

– Вообще-то я недоумеваю, почему вы еще тогда не поняли, в чем дело. Вы были… Я не забывала о вас все эти годы. Думала, что когда-нибудь все расскажу. Потому что вы единственная можете понять. Мне даже казалось временами, что вы догадываетесь, но вам не хватало опыта, вы еще не научились полагаться на интуицию…

Шарлотта ловит себя на том, что ее челюсть отвисла после этих слов. Что эта женщина имеет в виду?

– Не понимаю. Я не была ответственной за расследование. Я только…

– Знаю. Но вы почти напали на след. Вы задавали правильные вопросы, но невнимательно слушали ответы. Помните, как вы пришли в дом, где мы жили? На следующий день после смерти Эрика?

Шарлотта кивает. И вспоминает… Отец Эрика Леннарт Гранат встретил их у входа в дом. Весь двор завалило снегом. И до́ма было не теплее, чем на улице. Шарлотта помнит, что Леннарт все время откашливался, особенно когда говорила Ловиса. Это чудовищно мешало, но кто осмелился бы упрекнуть отца, который только что потерял сына? Ей тогда показалось, что он пытается проглотить слезы и не выдать своего горя, желая оставаться сильным мужчиной. Но это изрядно мешало допросу. Шарлотте и ее более опытному коллеге было сложно сконцентрироваться на разговоре из-за этого постоянного кашля. Казалось, он пытается выкашлять комок из горла. Шарлотта вздрагивает при воспоминании об этом мерзком звуке.

– А где он, кстати?

– Он?

– Ваш муж Леннарт.

– Он вышел за газетой. Скоро вернется….

Это звучит абсурдно. Особенно в такой вечер. Как будто он сейчас появится, наряженный Санта Клаусом… Неправдоподобно. Старушка что, лжет ей в глаза?

Шарлотта снова умолкает, не желая прерывать рассказ.

– Будьте добры, продолжайте. Что мне следовало понять тогда?

– Какой первый вопрос вы тогда задали?

– Тогда? Мне жаль, но я не помню. Это же было двадцать пять лет назад.

– Попытайтесь. Первый вопрос, который задали вы, а не ваш коллега. Что вы спросили?

Шарлотта закрывает глаза, и тут же на нее обрушиваются воспоминания. Как она почти перебила коллегу, как получились два вопроса в одном. «Эрик был дома в ночь накануне смерти? Где он спал?» Никто из родителей не ответил. Леннарт кашлял и сморкался. Ловиса сидела, опустив глаза. Сцена снова встает у Шарлотты перед глазами. Почему она тогда не отреагировала на отсутствие ответа? И она снова повторяет тот же вопрос:

– Где Эрик спал в ночь накануне убийства?

– Я не знаю. Но у нас были подозрения. Леннарт сказал…

Ловиса замолкает. Делает глоток чая, глубоко вздыхает.

– Я все решила год назад. Решила рассказать. Когда прочитала о вас в газетах. Я не понимала, что вы были… Что вы есть… То есть вы были такая симпатичная, совсем не похожа на ту, кто встречается с женщинами…

Шарлотта понимает, что имеет в виду Ловиса. В прошлом году газета «Гётеборг постен» напечатала статью о ней с фотографией и громким заголовком «Женщина, комиссар и лесбиянка».

Когда Шарлотту повысили в должности, все вдруг стали интересоваться ее сексуальной ориентацией. Несмотря на то что она была открытой лесбиянкой уже пятнадцать лет и что она не единственная лесбиянка в полиции. Но первая среди комиссаров. Сама она на такие вещи не обращает внимания, но и от внимания общественности не отказывается в надежде, что это поможет другим гомосексуалистам выйти из тени и перестать чувствовать себя отверженными.

Но почему Ловиса говорит об этом? Какое это имеет отношение к убийству Эрика?

– Не понимаю. Какое…

– Вы спрашивали о мотиве. Вы понимали, в чем дело. Наверное, нужно быть одной из них, чтобы понять это… Вы спрашивали о девушках Эрика, о его врагах, о ревности, о том, где он проводил ночи… Только вы могли это заподозрить.

Одной из них…

Шарлотта зажмуривается, стараясь не принимать оскорбление близко к сердцу. Она привыкла к подобным оскорблениям, но они все равно ее задевают. Тем не менее любопытство сильнее гордости. Кажется, мозаика начинает складываться. Гомосексуалист. Только другой гомосексуалист может это определить.

– Эрик был…

– Был ли он педерастом?

Последнее слово она буквально выплевывает. Тон резкий. Губы поджаты. Ловиса трясущейся рукой подливает чаю.

– Он был гомосексуалистом?

– Разумеется, был. И как вы только этого не поняли? Опрашивали друзей, рылись в его вещах… Неужели вам не показалось странным, что у него не было девушек, несмотря на такую внешность? А вы… Вы тоже копались во всем этом… задавали вопросы… Но Леннарт…

– Леннарт?

Ловиса замолкает. Взгляд скользит к окну. Вид у нее усталый и отстраненный. Взгляд устремлен куда-то вдаль. Может, на башни отеля «Готиа тауэрс», может, на струи дождя, а может, она видит в темном оконном квадрате что-то свое.

Старушка причмокивает губами – вульгарный жест для такой воспитанной аристократки. Видимо, в горле у нее пересохло от волнения. Пожилая женщина отпивает чая и снова встречается с Шарлоттой взглядом. Может, она пьяна? Взгляд мутный, глаза красные, припухшие…

Видно, что рассказ дается ей с трудом. Что ей одновременно хочется все рассказать и унести эту тайну с собой в могилу.

– Не поставите пластинку снова? Она закончилась. Под звуки музыки мне легче говорить, – Ловиса кивает в сторону граммофона на шкафчике у стены. Рождественская музыка, которая встретила Шарлотту на пороге. Она даже не заметила, что пластинка закончилась.

– Конечно. Ту же самую?

Отвыкшими пальцами берется за иглу. С появлением лазерных дисков граммофоны ушли в прошлое, но сердце тоскует по старым популярным песенкам, когда видишь эти черные виниловые пластинки. Махалия Джексон, «О, священная ночь». Старомодная рождественская музыка, но не надо забывать, что Шарлотта сейчас находится в доме Гранатов. Сперва раздается скрип, потом на секунду повисает тишина – и начинается музыка. Под звуки органа звучный голос Махалии наполняет комнату.

«Сегодня родился Иисус. Сегодня мы должны поблагодарить Бога за его дар. За то, что он даровал нам своего сына в человеческом обличье. За то, что позволил ему родиться у обычной бедной женщины. Мария прижимала его к груди, голого, новорожденного… Мы должны… Иисус с нами сегодня, он всегда с нами… Все ночи…»

– О господи, что я наделала… Прости меня, господи… Прости меня, Эрик…

Ловиса сидит, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Она бормочет что-то бессвязное. Шарлотта стоит возле граммофона и смотрит на женщину, стараясь разобрать слова.

– Я сама напросилась. Я спровоцировала его. Обратилась к Леннарту, потому что он был такой прямой в своей вере, такой принципиальный… Я ненавидела слабаков, которые считали, что могут называться христианами и при этом толковать написанное в Библии по-своему. Тех, кто думал, будто может выбирать то, что ему подходит, и отрицать остальное. Мне нужен был такой мужчина. Мне нужны были ясные сигналы. Мне нужна была опора, твердая почва под ногами. Тот, кто скажет, что мне делать. Тот, кто будет видеть во мне женщину. Настоящий мужчина. Таким и был Леннарт. Он не был слабаком. Отец воспитывал его в любви и строгости. В его доме жили по правилам. Так он хотел воспитывать и Эрика, нашего слабого, мягкого сына… Эрик был не похож на других мальчиков. Мы это знали. Он не хотел быть частью нашей семьи, нашей общины, нашей веры. Он восстал против…

Она смолкает. Зажмурившись, отпивает чай. Последние капли. Лицо ее кривится в гримасе.

У Шарлотты бешено колотится в груди сердце. Ей хочется поторопить Ловису с рассказом, но ей нужны детали. Она знает, что старушку лучше не перебивать в такой ситуации. Однако от ее бормотания Шарлотте не по себе. Видимо, она все-таки перебрала спиртного…

И тут Шарлотта понимает, что произошло. Рука с чашкой неподвижно лежит у старухи на коленях… Черт!

– Ловиса! Ловиса! Слушайте меня! Что вы приняли?

Шарлотта бросается к женщине, хватает ее за плечи. Тело обмякло. Старуха едва смотрит на нее и блаженно улыбается. Такой Шарлотта ее еще не видела.

– Слишком поздно. Ничего нельзя сделать. Я пью яд уже весь день. Вкус у него преотвратный, скажу я вам.

Рука тянется ко рту. Старуха улыбается.

– Выбирайте сама. Можете звонить в «Скорую», но они не успеют. Или можете дослушать конец истории. Я с удовольствием вам все расскажу. Я не хочу… Вы будете моим исповедником. Я не верю в отпущение грехов. Никто не спасет грешника, который… Присядьте.

Взгляд ее жесткий. Она ждет подчинения.

– Вы с ума сошли?

Шарлотта вытаскивает из джинсов мобильный и звонит в службу спасения, которая у нее сохранена в телефоне как короткий номер. Через четыре секунды там берут трубку. Она объясняет ситуацию, одновременно считая в голове секунды. Двенадцать секунд. Машина прибудет через тридцать секунд… или минуту… Сегодня Рождество. Больница Эстра – ближайшая. Успеют? Последнее, что говорит Шарлотта: «Это очень срочно».

Затем она садится рядом с пожилой женщиной и бессознательно протягивает ей руки. Ловиса Гранат слабо сжимает ее пальцы. Шарлотта держит холодные костлявые руки в своих ладонях и смотрит на старушку.

– Леннарт часто следил за Эриком. Сначала я думала, что это нормально. Что мы современные родители. Он интересуется делами сына и так далее. Мы не знали, с кем Эрик встречается, но мы замечали, что он нам лжет. После церковных собраний он не сразу шел домой. Но Леннарт словно обезумел. Иногда он прогуливал работу, чтобы следить за Эриком. Контролировал каждый его шаг. Это было похоже на болезнь. А потом я поняла причину…

Ловиса с неизвестно откуда взявшейся силой сжала руку Шарлотты и заглянула ей в глаза:

– Вы должны понять. Мы с мужем ненавидим гомосексуалистов. Это грех. Это кощунство над природой. Бог обрушит свой гнев на тех, кто живет в грехе, на тех, кто думает, что любовь возможна не только между мужчиной и женщиной. Если мужчина возляжет с мужчиной как с женщиной, оба они совершают мерзость… Наш сын… единственный сын… урод… чудовище… исчадие ада…

Шарлотту передергивает. Она пытается отдернуть руку, но Ловиса ее не выпускает:

– Я говорю это не для того, чтобы ранить вас, друг мой. Я хочу, чтобы вы поняли. Поняли, почему Леннарт не видел другого выхода. Он знал, что Эрик слаб… Что его легко сбить с пути истинного. Он встречался с плохими людьми. Они сделали его… Прости меня, Господи… как Ты простил людей, распявших Твоего единственного сына на кресте… Бог…

Ловиса тяжело дышит, как после пробежки. Она говорила слишком много и слишком быстро. Силы ее на исходе. Она облизывает сухие губы. Шарлотте ясно, что осталась всего пара минут. Она бросает взгляд на часы. Три минуты назад она вызвала «Скорую». Та уже должна была приехать. Шарлотта спрашивает свое сердце, правильно ли поступает. Может, надо сделать что-то еще, чтобы помешать этой безумице умереть, вместо того чтобы слушать ее россказни. Но что именно сделать? Нет, ей остается только слушать. Но есть еще одно…

– Леннарт?

– Он уехал. Он знает, что вы не сможете судить его. Я сказала, что расскажу правду… что настало время… что Бог хочет, чтобы на устах моих была правда, а не ложь. Он далеко… за границей… ему стыдно… все узнают… мне тоже стыдно… но я хочу к Эрику. Это единственное, чего я хочу.

– Еще вопрос.

– Да? – Ловиса не смотрит на Шарлотту, взгляд ее затуманен.

– Но почему он убил Эрика? То есть, даже если вы ненавидели его ориентацию… обязательно было его убивать?

Одна часть ее хочет нагнуться к Ловисе и закатить ей пощечину. Звонкую пощечину. Чертова старуха. Убить собственного сына… Защищать мужа-убийцу… И все из-за религии… Как же она зла! Шарлотта не верит в эту библейскую чушь. Это всего лишь слова. Но почему-то некоторые воспринимают их как законы, которым нужно подчиняться. Беспрекословно.

– Видишь… Снег… Идет снег. Ангелы больше не плачут… дождь… дождь закончился… снег… Эрик обожал снег. Это он…

– Но зачем было его убивать?

– Хм?..

– Что-то произошло в тот вечер? Накануне праздника Святой Люсии?

– Ничего особенного. Или… я не знаю… он… Леннарт столько времени был зол… Он обезумел от ненависти… Он думал, что Эрик спит со всеми… он сказал, что Эрик… грешил… с новым парнем… Леннарт следил за ним и знал, где сын спал предыдущей ночью. Эрик снова собирался туда… и…

В комнате тихо.

Проходит минута. Глаза у Ловисы закрыты. Шарлотта боится, что пожилая женщина мертва. Где носит эту «Скорую»?

На лице у Ловисы написано умиротворение. Жесткие черты смягчаются, делая ее моложе.

– Ловиса?

– Ммм…

– Вы хотите сказать что-то еще?

– Мм… Нет… Я… спасибо…

Последние слова она прошептала едва слышно. На улице раздается вой сирен. Он все ближе. Шарлотта видит, как «Скорая» на полной скорости взлетает по дороге вверх, резко тормозит у подъезда… Но уже слишком поздно.

Шарлотта чувствует, как разжимаются пальцы Ловисы Гранат, выпуская ее руку. Краем глаза Шарлотта видит в окне белые хлопья.

Идет снег.

Снег падает с неба.

Катарина Веннстам родилась в 1973 году в Гётеборге. В 1994 году она переехала в Стокгольм и с тех пор живет в пригороде с двумя детьми. Много лет она работала криминальным репортером на Шведском телевидении. В 2007 году уволилась, чтобы посвятить себя писательству. Ее первые рассказы относились к научно-популярному жанру: «Девочка и вина: книга об отношении в обществе к изнасилованию» (2002), а также книга «Настоящий насильник» (2004), состоявшая из интервью, которые Катарина взяла у осужденных насильников. За эти книги и за свою работу репортером Веннстам была номинирована на премию «Август» за лучшую научно-популярную книгу. Она также получила стипендию Вильхельма Муберга, приз Шведской ассоциации юристов и приз «Эгалия» за достижения в области равноправия. В 2007 году она выпустила свой первый роман «Грязь». За ним последовали «Кукушка» (2008) и «Альфа-самец». Во всех трех действовала прокурор Мадлейн Эдвардс. Посвящены они сложным взаимоотношениям мужчин и женщин. В 2012 году вышел ее роман «Предатель», где в роли главной героини выступает старший детектив Шарлотта Лугн. Как обычно, в фокусе романов Веннстам нетерпимость по отношению к сексуальным меньшинствам. Последний на сегодняшний день роман Веннстам называется «Каменное сердце» (2013).

Благодарности

За помощь, советы и поддержку во время работы над этой книгой я хочу поблагодарить многих людей. В особенности:

• Отто Пенцлера и Моргана Энтрекина за то, что они верили в этот проект с самого начала. Отто, мой старый друг, издатель, эксперт по детективной литературе, спасибо тебе за то, что ты есть, и за наши походы.

• Авторов, с которыми я работал над этими рассказами, особенно Оке Эдвардссона, Эву Габриэльссон, Веронику фон Шенк, Май Шеваль, Дага Эрлунда. Большое спасибо Йеркеру Эрикссону и Хокану Аксландеру Сундквисту, с кем было приятно работать и чей рассказ, по несчастливому стечению обстоятельств, не вошел в книгу.

• Тех, кто всегда готов был прийти на помощь. Астрид фон Арбин Аландер – за помощь с переводом, Магдалену Хедлунд – за поддержку и идеи. Дага Хедмана – за его бесценную помощь. Пера Олайсена и Юхана Вопенку – за то, что они щедро делились со мной опытом.

• И последней я хочу поблагодарить Эвастину, мою первую читательницу и критика, чьи взгляды, комментарии, идеи и отзывы были для меня бесценны.

Йон-Хенри Хольмберг,

Викен, июль 2013

Сноски

1

Дакота-хаус – знаменитое жилое здание в Нью-Йорке.

2

«Пошла, пошла, пошла…» (англ.).

3

Лен – единица административно-территориального деления Швеции.

4

Омбудсмен – должностное лицо, на которое возлагаются функции контроля за соблюдением прав и интересов граждан в деятельности органов исполнительной власти.

5

Название знаменитого фильма И. Бергмана.

6

Глёг – горячий рождественский напиток из красного вина с добавлением пряностей, распространенный в Финляндии, Швеции и Эстонии.

7

Сакристия – ризница при католическом или лютеранском храме.

8

Здесь и далее: речь идет о саге Дж. Р. Р. Толкиена «Властелин колец».

9

Снюс – измельченный увлажненный табак, который помещают между верхней (реже – нижней) губой и десной на длительное время.

10

Диспонент – уполномоченный по делам торгового дома или ремесленного общества.

11

Эйтор Вилла-Лобос (1887–1959) – известный бразильский композитор.

12

Стольт (шв.) – гордый.

13

Джордж Формби (1904–1961) – популярный британский актер-комик и певец; исполнял шутливые песни, аккомпанируя себе на банджо и укулеле.

Content

Темная сторона Швеции (сборник)

Вступительное слово

Туве Альстердаль Встреча одноклассников

Рольф и Силла Бёрлинд Он любил свои волосы

Оке Эдвардссон Никогда в реальной жизни

Ингер Фриманссон В нашем темном доме

Эва Габриэльссон Последнее лето поля

Анна Янссон Кольцо

Оса Ларссон Почтовая доставка

Стиг Ларссон Супермозг

Хеннинг Манкелль и Хокан Нессер Необычная встреча

Магнус Монтелиус Алиби для сеньора Банегаса

Даг Эрлунд Что-то в его взгляде

Малин Перссон Джолито Будь со мной, хранитель мой

Май Шеваль и Пер Валё Мультимиллионер

Сара Стридсберг Дневник

Юхан Теорин Месть девы

Вероника фон Шенк Майтрея

Катарина Веннстам Грешник проснется с опозданием

Благодарности

Сноски